Развод по-дагестански - 1

Глава 0

Отец всегда говорил, что Амина доведет меня до беды. Если бы он только знал, где мы сейчас, нас обеих ждал бы грандиозный скандал. А Рустаму, моему брату, пришлось бы отвечать перед всем нашим тухумом за то, что он недоглядел.

Но Рустам слеп, когда дело касалось Амины. Между ними давно тянулся странный, тягучий флирт, искрящийся при каждой встрече. Брат смотрел на нее так, словно был готов сорваться в любую секунду, а она… Амина просто играла с ним. Впрочем, как и всегда.

Я приехала домой на летние каникулы после тяжелого года в университете, и Аминка — моя испорченная, безрассудная подруга — сразу взяла меня в оборот.

— Еся, ты совсем зачахнешь со своими дурацкими книжками, — ныла она, заталкивая меня в затонированный в «бункер» черный внедорожник. — Сегодня отдыхаем, отдыхаем и еще раз отдыхаем! Никаких отговорок.

И вот мы здесь. Типа, отдыхаем…

Трехэтажный частный особняк на окраине Каспийска был скрыт за высоченным кирпичным забором с коваными воротами. Снаружи — глухая тишина и темнота, никаких признаков жизни. Но стоило переступить порог, как на нас тут же обрушились тяжелые басы, приглушенный смех молодежи и густой, сладкий дым.

Здесь текла совсем другая жизнь. Та, которую никогда не увидишь на улицах Махачкалы в открытую.

Девушки, которые днем кутались в строгие закрытые одежды или прятали волосы, сейчас щеголяли перед гостями в облегающих платьях с ярким макияжем. На столах, вопреки всем законам и традициям, стояли бутылки с дорогим импортным алкоголем, а в воздухе висел удушливо-сладкий аромат яблочного кальяна.

Я чувствовала себя не в своей тарелке. Забившись в угол огромного кожаного дивана, я нервно теребила подол скромного платья, пока Аминка, расслабленно откинувшись на спинку, выпускала изо рта кольца дыма.

— Расслабься уже, — усмехнулась она, глядя на мое перепуганное лицо. — Здесь все свои. Никто из чужих не узнает.

— Отец убьет меня, если узнает, где я. А Рустам…

— Твой Рустам сейчас спит и видит меня во снах, — она довольно улыбнулась, но тут же ее лицо стало серьезным и даже немного циничным. — Знаешь… Меня ведь сватают. За Шамиля Адаева.

У меня перехватило дыхание. В городе все знали фамилию Адаевых. Бессердечные, влиятельные люди, а сам Шамиль пользовался репутацией человека, чье имя старались лишний раз не произносить вслух. Ну, по крайней мере, без уважительной причины.

— Но… как же так? — прошептала я, округлив глаза. — Ты ведь не хочешь этого!

— Хочу, не хочу — кого это волнует? Семьи договорились, никах не за горами. — Амина пожала плечами, а затем хитро сверкнула глазами и наклонилась к моему уху. — Но знаешь что? До того, как меня запрут и сделают идеальной женой, я хочу хотя бы раз посмотреть вживую на мужское хозяйство. Не на картинке. Понимаешь?

Я поперхнулась воздухом, и краска моментально мне залила щеки.

— Ты совсем с ума сошла?!

— Я просто хочу жить, Есь, пока могу, — она рассмеялась, откидываясь назад.

Я нервно обвела взглядом зал, пытаясь прийти в себя от ее слов, и вдруг… замерла.

На противоположной стороне гостиной, прислонившись плечом к арке, стоял парень. Высокий, широкоплечий, в темной рубашке, расстегнутой на пару верхних пуговиц. В одной руке он держал стакан с янтарной жидкостью. Даже при короткой стрижке было заметно, что волосы у него вьются. Черноволосый, темноглазый, с резко очерченными скулами и спортивной фигурой, он смотрел прямо на меня. И мне хотелось сквозь землю провалиться. Буквально вчера я надерзила ему прямо в кабинете отца. И теперь по позвоночнику бежала ледяная дрожь. Вокруг парня стояли люди, пара красивых девушек откровенно вились рядом, пытаясь привлечь его внимание, но он словно не замечал их. Его глаза безотрывно изучали мое лицо, словно прицеливаясь.

Аминка проследила за моим взглядом, и ее веселость как рукой сняло.

— Опусти глаза, Еся. Немедля, — прошипела она, неожиданно хватая меня за запястье. — Это же Эмин Махачев.

— Знаю, — я послушно отвела взгляд, но все равно чувствовала кожей его тяжелое внимание.

Ох, зря я ему надерзила. Зря… Мои мысли так и бурлили вокруг вчерашнего, в то время как Аминка не унималась:

— После того как убили их отца, он и его брат подмяли под себя часть порта. Они сейчас так стремительно поднимаются, говорят, не признают никаких правил. К этому лучше вообще не приближаться. Хотя нужно признать: красив, засранец. И почему все плохиши такие няшечки? Вот скажи!

Я сглотнула, снова бросив короткий взгляд из-под ресниц в сторону арки. Эмин по-прежнему смотрел на меня. Уголок его губ едва заметно дрогнул, словно он прочитал мои мысли. Он и в самом деле был пугающе красив: дерзкие, хищные черты лица, темная щетина и аура непробиваемой уверенности в себе.

Вечер набирал обороты. Музыка стала громче, воздух — еще более душным. Я чувствовала, как напряжение сковывает мои мышцы. Взгляд Эмина преследовал меня, прожигал насквозь, но сам он куда-то ушел.

— Ты слишком зажата, — повторяла Аминка, протягивая мне бокал с апельсиновым соком. — Выпей. Обычный сок, не бойся. Хоть немного расслабишься.

Я с сомнением посмотрела на стакан, но в горле от волнения пересохло, и я сделала несколько глотков. Сок показался немного странным на вкус, с едва уловимой горчинкой, но холодная жидкость приятно освежила.

Спустя минут десять музыка вдруг начала казаться слишком громкой. Цвета неоновых ламп поплыли, сливаясь в яркие пятна. Я моргнула, пытаясь сфокусировать зрение, но комната вдруг расплылась перед глазами. Жар, неестественный и сухой, поднялся от живота к груди.

— Амина… — пробормотала я, чувствуя, как немеют губы. — Мне что-то… нехорошо…

Она недовольно цокнула языком и бесцеремонно вырвала стакан из моих дрожащих пальцев.

— С каких пор от легкого успокоительного бывает плохо? — фыркнула, смерив меня презрительным взглядом. — Вот же ты трусиха, Еся, просто позор. Женщина не должна быть такой слабой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она схватила меня за руку и, не слушая никаких возражений, потащила куда-то к лестнице. Ступеньки плыли под ногами. Головокружение накатывало волнами, с каждым шагом становясь всё сильнее, а сердце колотилось так, словно хотело пересчитать мне ребра.

— Мы в туалет?

Амина лишь закатила глаза, издав свой фирменный тяжелый вздох в стиле «за что мне это наказание», и потянула меня дальше по длинному коридору. Я плелась за ней, словно послушная собака, лишенная собственной воли, и тщетно пыталась сфокусировать зрение, пока мы не оказались у самой дальней двери на втором этаже.

— А где ванная?

— Да тише ты, не ори! — зло прошипела она, заталкивая меня в кромешную темноту чужой спальни и плотно прикрывая за нами дверь. — Потом сходишь. Ты только посмотри…

Мои глаза постепенно привыкали к густому мраку. Окна были плотно зашторены, но сквозь приоткрытую створку задувал ночной каспийский ветер. Край тяжелой портьеры гулял из стороны в сторону, впуская в комнату куцые полосы лунного света. В одну из таких вспышек я увидела это и инстинктивно шатнулась назад.

На широкой кровати лежал парень.

Реально парень.

Он лежал неподвижно, раскинув руки, и из-за глубоких теней я даже не смогла понять, кто именно это — кто-то из накачавшихся алкоголем гостей или сам хозяин дома. Я в ужасе уставилась на подругу.

Амина, до боли сжав мои пальцы, потащила нас обеих прямо к кровати.

— Что мы тут… — пискнула, упираясь ногами в ковер.

— Ш-ш-ш! Молчи, — шептала она, лихорадочно блестя глазами в темноте. — Я хочу увидеть его ч…

— Что?!

Я дернулась, как облитая кипятком, вырывая руку. Паника с кошмарным предчувствием окатила с ног до головы, на секунды проясняя ум. С ума сошла!? Если кто-то зайдет и увидит нас здесь, наедине с чужим парнем в спальне — нам конец. Такой позор, от которого не отмоется ни мой тухум, ни мой брат Рустам!

— Дикая, что ли?! Интернета нет?! Посмотри там!

Амина быстро полуобернулась ко мне, обдав запахом сладкого кальяна, и горячо зашептала прямо в ухо:

— Я вживую! Хочу-не видела. Это не одно и то же!

Он лежал поверх покрывала абсолютно неподвижно.

— Он либо спит, либо вообще в отключке, — заметила я как можно громче, надеясь, что мой голос пробьется сквозь ее безумие и хоть немного приведет в чувство.

Амина аж подпрыгнула на месте от неожиданности и едва не испепелила меня взбешённым взглядом.

— Вот же ты стерва, Еся! —прошипела она зло, до боли впиваясь наращенными ногтями в мое предплечье. — Я тебя вовек не прощу, если ты сейчас сдрыснешь!

— А ты просто дура, — выдохнула я, чувствуя, как перед глазами снова всё плывет от этого чертова сока с успокоительным.

Она упрямо дернула меня на себя, подтаскивая вплотную к краю постели. Очередной порыв ветра откинул штору, и луна ярко осветила лицо спящего. У меня внутри всё оборвалось, а сердце рухнуло куда-то в желудок. Не хватало оставить его содержание прямо в этой чертовой комнате.

Это был Эмин.

Глаза были закрыты, широкая грудь мерно вздымалась. От него исходил легкий дух крепкого дорогого алкоголя, смешанный с нотками сигаретного дыма. Даже в отключке от него веяло угрозой, словно мы подобрались к спящему волку, который мог в любую секунду проснуться и перегрызть нам глотки.

Вот о чем думает Аминка? О чем? Совсем больная!

Я судорожно сглотнула, искренне надеясь, что его вид остудит ее пыл и она наконец передумает. Но куда там! Амина же, первая шкода на всем Каспии, для которой не существовало ни тормозов, ни отцовского ремня, уже бесцеремонно забралась с коленями прямо к нему на край кровати. Нависла над спящим.

Осталось только что-то сделать эдакое! Заорать в ухо, напугать до чертиков, воткнуть…

Я обвела языком вмиг пересохшие губы. Интересно, у кого из нас двоих меньше мозгов? У нее, творящей этот харам на чужой постели, или у меня, стоящей рядом столбом?

— Пошли отсюда, — умоляюще шипела я, молясь всем известным богам о ее благоразумии.

Но Амина меня не слышала. Она завороженно скользила взглядом по его лицу, по темным густым кудрям, рассыпавшимся по подушке, затем перевела глаза ниже — на черную рубашку, обтягивающую мощный торс, и, наконец, опустила взгляд на его темные спортивные штаны.

Внезапно замерла, вскинула голову и посмотрела на меня взбудораженным, горящими от адреналина глазами.

— Смотри… — одними губами, почти в экстазе прошептала она, указывая дрожащим пальцем вниз. — У него во сне стояк.

Тут же потянулась к его поясу и аккуратно потянула за шнурки.

У меня внутри всё оборвалось от ужаса и настоящего шока. Она и в самом деле безбашенная! Просто сумасшедшая! Если он проснется… нам не конец. Нам будет фирменный пиз…

— Так, иди сюда, или мы больше не подруги, — весело прошептала она, заметив мои отчаянные попытки отползти. — Еся, я сейчас как заору на весь дом! Мало не покажется!

Я подавила отчаянный, разочарованный вздох, против воли поддаваясь вперед. Если она действительно заорет — а с нее станется, тормоза у нее давно сорвало, будет в тысячу раз хуже. Сбежится вся тусовка. Нас увидят, и тогда такого позора не оберешься, что брат меня просто придушит собственными руками. Пьяная Аминка трезвой не подружка, а мне в таком неадекватном состоянии так вообще злейший враг.

Дрожа всем телом, я тоже неуклюже залезла с коленями на кровать. Тем временем цепкие, быстрые руки подруги уже наглым движением стаскивали со спящего Эмина штаны вместе с бельем. У меня сердце заходилось от дикого страха и абсурдности происходящего. Ну просто зрелище «люкс прайм» — приватное шоу для двух беспросветных дурочек или законченных сумасшедших, которым жить надоело.

Очередной порыв ветра с залива отодвинул шторку, впуская в спальню яркий лунный свет. И перед нашими глазами предстало обнаженное мужское естество во всей своей пугающей, тяжелой готовности на фоне темных волос.

Я впала в какой-то глухой ступор. Рассматривала его секунду, чувствуя, как щеки полыхают пламенем стыда, а затем в панике перевела взгляд на Амину. Та, коза такая лыбилась во весь рот, едва ли не светясь от восторга.

— Довольна? — одними губами, в панике прошипела я. — Теперь мы можем уйти?!

— Вот еще! Щас, щас, погоди… Где телефон? — она судорожно захлопала по себе руками и недовольно ругнулась: — Черт, сотовый в кофте остался. Щас приду!

Резво соскочила с кровати и бегом кинулась вон из комнаты так, что я даже рта раскрыть не успела, чтобы остановить её. Дверь за ней захлопнулась, оставив меня в совершенном одиночестве на огромной кровати, в темной спальне с самым опасным парнем в городе.

Очень мило!

Я нервно сглотнула. Бросила еще один загнанный, судорожный взгляд на Эмина, на его обнаженное хозяйство, от которого любую бы бросило в жар, и, стараясь даже не дышать, на четвереньках двинулась назад, к краю постели.

Его рука схватила меня за волосы, так неожиданно, что я вскрикнула.

Следующая секунда показалась мне вечностью.

Взгляд Эмина прожигал, припечатывал, заставлял гореть так, что любое наказание и позор в аду показались бы мне меньшим злом. Я дернулась. Он совершенно не стесняясь того, что оставалось меж нами торчать, порывисто приподнялся, удерживая, и воздух кончился разом, я хватанула ртом воздух, но не смогла издать ни звука.

— Отпусти, - выдала жалостливо на уровни мышиного писка.

Глаза Эмина смотрели прямо в душу, и не нужен был даже лунный свет, чтобы понять, что в них. Он потянул руку к себе, в то время как я упиралась ему в живот, пытаясь и пытаясь противостоять. Бесполезно. Его губы врезались, ворвался в мой рот, а в следующую секунду он уже вдавливал меня в кровать, целуя, и трогая. Я забилась под ним, вереща в губы и сопротивляясь, но моя возня и его действия растворялись в темноте комнаты.

Он не слышал или не хотел слышать.

— Прошу… отпусти… — мой голос окончательно сел до жалкого писка, я не могла с ним справиться.

На мгновение Эмин отстранился, тяжело и шумно дыша мне прямо в лицо. Запах табака, спиртного и кавказского мускуса окончательно одурманил мою и без того плывущую от успокоительного сока голову. Он зафиксировал мои запястья над головой, придавив их одной рукой, и наклонился так близко, что его щетина оцарапала щеку.

— Слушай сюда, — прорычал он, и в его голосе прорезалось жесткое дагестанское доминирование. — Ты сама пришла на мою постель. Сама сняла штаны. За такую суету на Кавказе спрашивают по полной. Я дам тебе выбор. Компромисс, жи есть. Либо мы делаем всё до конца, прямо сейчас, и ты уходишь отсюда моей женщиной… либо ты берешь это в свой рот и отрабатываешь свою дерзость. Выбирай. Быстро.

От его циничных слов слезы брызнули из глаз с новой силой. Краска адского стыда залила лицо. Отработать? Рот?!

— Ты совсем дурак! А … с дуба рухнул! Я ничего не снимала, это не я! — зашипела я, мотая головой. — Я отказываюсь! Отпусти меня, харам это, отпусти!

— Отказываешься? — в его глазах вспыхнул опасный, темный огонь. — Гордая, значит? Намыс свой бережешь?

Эмин глухо усмехнулся, но отпускать и не подумал. Вместо этого перехватил мою правую руку, освобождая ее из своего захвата, и силой потянул вниз. Не сжать кулак, не выкрутить пальцы, я упиралась как могла, но мужская сила была непреодолима.

Он властно и крепко положил мою ладонь прямо на себя. И ее тут же обожгло пульсирующим жаром. Пальцы против воли обхватили его раскаленное, обнаженное естество, и по телу прошел мощнейший разряд тока.

— Держи, — выдохнул он мне прямо в губы, заставляя руку двигаться по его воле. — Раз любишь смотреть, люби и делать так. И не вздумай отпускать.

Дверная ручка спальни с коротким щелчком дернулась, и в коридоре слышался пьяный шаг возвращающейся Амины. Он тут же заткнул меня поцелуем и мой вой потонул в Эмине, пока шаги за дверью не затихли. Амина, со свойственным ей безрассудством, унеслась обратно в шумный зал, напрочь забыв про меня, а мне было уже не до нее.

Мои пальцы, зажатые во властной ладони Эмина, судорожно сжимали его раскаленную, пульсирующую плоть. Я отчетливо ощущала каждый сантиметр , и это осязаемое, пугающее знание приносило с собой невыносимый, выжигающий душу стыд. Я, приличная девушка из уважаемого тухума, студентка, лежу на чужой постели и сжимаю мужское хозяйство. Позор, смыть который на Кавказе невозможно ничем. Хотелось откровенно удавиться.

— Прошу тебя… умоляю, отпусти… — слезы жгли глаза, я захлебывалась собственным шепотом, чувствуя, как от страха и унижения кружится голова.

Эмин, среагировал мгновенно, по-медвежьи резко. Не выпуская моей руки, он мощным рывком перевернулся, увлекая меня за собой. Теперь он лежал спиной к двери, полностью закрывая меня широким торсом. Если бы кто-то вошел в спальню — хоть Амина, хоть хозяева особняка, — они увидели бы лишь его, лениво развалившегося на кровати. А меня за его плечами и глухой тенью нет.

— Трогай меня, — выдохнул он, наклоняясь ниже и его темные густые кудри коснулись моего лба.

Я всхлипнула, зажмурив глаза, но его хватка на моей руке стала настойчивее. Подчиняясь непреодолимой воле, моя ладонь сделала неловкое движение вдоль раскаленной кровью кожи.

— Сама начала эту суету. Делай. Или не отпущу.

Плача от бессилия и безумно-запретного харама, я продолжала сжимать его, чувствуя, как он становится жестче и требовательнее в движениях.

— Смотри на меня, — скомандовал Эмин в губы. — В глаза мне смотри.

Я разомкнула мокрые ресницы. В полумраке спальни, едва разбавленном лунным светом из окна, наши взгляды столкнулись. И в эту секунду, по мере того как во мне просыпалась загнанная в угол смелость, я заметила, как меняется его лицо.

— Я… я не умею!

Дурман все еще туманил его взор, он был пьян, но он хотел — отчаянно, до дрожи в мощных мышцах. Хищная, безжалостная маска начала сползать с его резких черт. Эмин становился мягче. Он приоткрыл губы в глубоком вздохе, а в глубине потемневших, почти черных глаз вспыхнуло то, чего там быть никак не должно — странная звенящая одержимость. Он смотрел на зареванную меня так, словно что-то перевернулось в нем всё вверх дном.

Он больше не требовал. С глухим стоном Эмин подался вперед и припал к моим губам. Этот поцелуй не был похож на прежний грубый наезд. Он бережно, почти трепетно смял мой рот, вплетая нежность в мою внезапную, шальную слабость. Большой, горячей ладонью скользнул вниз и накрыл мою руку, все еще сжимавшую его. Он переплел свои пальцы с моими, и теперь мы двигались вместе, в одном сумасшедшем ритме. Он направлял меня, ускоряя темп, пока его губы продолжали пить мои слезы в бесконечном, раздирающем душу поцелуе. Внешний мир с его правилами, намысом и грозным запретом перестал существовать — осталась только звенящая темнота, запах кожи, алкоголя и мы.

Его дыхание становилось все более порывистым, обжигающим мою шею. Ладонь, сжималась сильнее, задавая общему движению бешеный, почти остервенелый темп. Я чувствовала, как он пульсирует, напрягаясь и увеличиваясь.

Стыд стоял в горле тугим комом, но сильнее него была слепая, клокочущая обида. К Амине, которая бросила меня здесь. К себе, беспомощной и слабой из-за этого чертова успокоительного. И больше всего — к нему, к пьяному чудовищу, поймавшему меня. Эмин глухо застонал мне в губы, и в звуке было столько нечеловеческого напряжения. Каспийский ветер с залива рванул штору, бросая на его искаженное страстью лицо полосу лунного света: челюсти сжаты, на лбу проступила вена, а сам он на пике.

— Еся… — хрипло, почти беззвучно выдохнул он, отрываясь от моих губ всего на миг. Его глаза, черные, как грозовое море над морем, смотрели на меня с ошалелой, собственнической одержимостью.

— Ненавижу тебя… — прошипела я сквозь слезы, вкладывая в слова ярость, на которую была способна. Моя рука в его ладони продолжала двигаться против воли, пальцы деревенели. — Будь ты проклят.

— Ненавидь, — выдохнул он, и его голос дрогнул, жестко перехватил мои бедра, его обнаженное тело качнулось вперед, вжимаясь в руку так плотно, что я в полной мере ощутила его колоссальное, жесткое давление. Контроль рухнул, и Эмин сцепив зубы до скрипа, и с оглушительным, протяжным стоном излился прямо в зажатую руку, переступив последнюю черту.

Его мощное тело обмякло, он уткнулся лицом в изгиб моей взмокшей шеи, тяжело и прерывисто дыша. Разрядка на секунду оглушила его — глаза были открыты, а пальцы, до этого сжимавшие мои запястья, наконец ослабили хватку.

Меня затрясло от бешеного выброса адреналина. Ужас случившегося вернул мне остатки сил, выжигая действие успокоительного. Воспользовавшись его минутной слабостью, я рванулась всем телом, выдирая испачканную руку и запястья из его ладони. Эмин глухо рыкнул, попытался перехватить, я уже сползла с кровати, едва не упав на ковер, и судорожно одергивая подол платья.

Он приподнялся на локтях, и его затуманенный, но мгновенно ставший свирепым взгляд фиксировал мою фигуру в полумраке.

— Ле, стоять! Куда суету наводишь?! — прохрипел он, сбрасывая ноги с постели.

Я не стала слушать. Лихорадочно вытирая ладонь о ткань юбки, я бросилась к двери. Судорожно дернула ручку, щелчок показался грохотом. Выскочила в коридор и не оборачиваясь, помчалась прочь. Позади раздался топот чьих-то шагов и яростный мат, басы музыки снизу заглушали всё вокруг.

Я неслась мимо пьяной толпы внизу, выскочила через заднюю дверь особняка во двор и рванула к приоткрытой кованой калитке. Я бежала на темную, глухую окраину Каспийска. Ночной ветер с моря швырял в лицо пригоршни песка и пыли от бесконечных коробок новостроек, тянущихся до самой Махачкалы. Впереди, на трассе, тускло горели огни. Я бежала вперед, не разбирая дороги, содрогаясь от омерзения и слез, с одной единственной мыслью — скрыться, исчезнуть, пока позор и стыд не настигли меня на темной дороге.

Глава 1

Утро выдалось на редкость хмурым для каспийского лета. Пахло мокрым асфальтом и морем, запахом, который появляется только после ночного дождя. Я собирала вещи, когда дверь без стука распахнула Амина.

— Ты специально уехала, не дождавшись меня?

— А ты специально ушла и не вернулась.

— Я отходила на пять минут!

— По часам засекла или по секундомеру? — я не обернулась, продолжая складывать одежду.

Она замолчала. Это было на неё не похоже — обычно у неё на любой вопрос находился десяток оправданий.

— Ты расскажешь мне, что случилось?

— Нет.

— Еся...

— Я сказала. Нет! — Я наконец посмотрела на неё с болью, с обидой. — Тебе правда интересно, или ты просто хочешь убедиться, что тебе ничего за это не будет?

Она вспыхнула, и на смуглых скулах проступили красные пятна — у неё всегда так видно, когда она злится, в отличие от меня, бледной до прозрачности.

— Думаешь, одной тебе тяжело? Меня через месяц отдают человеку, которого я ни разу толком не видела, а ты устраиваешь драму из-за какой-то спальни!

Мне было её по-настоящему жаль. Но мама Амины мечтала, чтобы её дети были хорошо устроены в жизни, денег у них было не густо, так что ни её, ни её сестёр никто никогда не спрашивал.

— Это конец, — произнесла я, и она поняла, о чём. Открыла рот, пока я закрывала молнию на сумке, а потом хмыкнула.

— Ну и ладно, не сильно-то нужно было. Ты всегда была скучной дурой.

Слышать такое от неё было еще больнее. Не все мои дружбы заканчиваются так печально. Я обернулась, разглядывая, как она заправляет чёрный локон за ухо и подбоченивается. Солнце из окна падало ей прямо на волосы, и они блестели почти синим, вороньим отливом — моим, выгоревшим за лето до соломенной желтизны, такое и не снилось.

— Запомни эти слова, Амина. Запомни, что ты их сказала.

— Вали уже, — перебила она. — Твоя машина с нянькой уже у ворот. Передай Рустаму, что всё кончено.

Мне хотелось сказать: пусть сама передаёт. Я взяла сумку, посмотрела на уже бывшую подругу. Какая разница, что говорить, всё равно уеду на учёбу через неделю. А за учебный год много воды утечёт. И права была она — у меня, в отличие от неё, не было рейсовых автобусов. После моего аппендицита в двенадцать, когда я грохнулась в обморок и рассекла голову за ухом, отец прикрепил ко мне машину с охраной.

— Сука, — бросила она мне в спину. — Вали в свою Москву, подальше от всех нас.

Дверь захлопнулась раньше, чем я успела подобрать слова.

Водитель молча вёл машину вдоль побережья, и я весь путь смотрела в окно на искрящуюся воду, на чаек, сидящих рядами на волнорезе, стараясь не думать ни о чём вообще.

Случилось и случилось.

А потом была Москва. Осенняя, разноцветная с листопадом, совсем не похожая на дом — она не пахла морем, только бензином, мокрой плиткой в метро и чьим-то чужим парфюмом в переполненном вагоне. Каждый раз я привыкала к изобилию запахов всю первую неделю и так и не привыкала до конца.

Спустя два месяца телефон завибрировал в сумке посреди лекции по строительным материалам — профессор монотонно рассказывал про марки бетона, за окном падал первый неуверенный снежок, и весь поток, не отрываясь, пялился именно на кружевные хлопья, а не на доску. Номер высветился отцовский, и я, стараясь не шуметь стулом, вышла в коридор.

— Где ты? — голос у него был не обычный, спокойный, а какой-то сдавленный.

— В универе на парах.

— Я заказал билеты, ты летишь домой.

Я прямо ахнула.

— Как домой? Зачем? И надолго?

— Дома поговорим.

— Папа, скажи хотя бы что-нибудь... умер кто?

— Есения. — Он выдохнул, явно раздражаясь. Больше он злился, только если речь шла о маме. — Не умер. Но умрёт, если ты продолжишь задавать вопросы. Собирайся, я дома всё подробно расскажу.

Я уже и не знала, что спрашивать. Что ни скажи, в таком состоянии всё вызовет у него гнев.

— А на сколько, — уточнила я всё-таки, надеясь, что хоть это как-нибудь даст понять, что происходит.

— Навсегда.

Он бросил трубку. Я пару секунд так и стояла, разинув рот, рассматривая сотовый. Может, я ослышалась? Может, взять академ? Хуже не будет, если напишу заявление по семейным обстоятельствам. Мимо шли студенты в мокрых от снега куртках, кто-то смеялся, кто-то жаловался на препода — обычная жизнь, которая вдруг показалась чужой, будто я уже из неё выпала.

Я думала, будет семейный совет, как минимум ждала в аэропорту брата. Но у выхода из зала прилёта меня встречал только водитель. Всю дорогу до Махачкалы я пыталась его разговорить — бесполезно. Он только качал головой и сильнее сжимал руль, поглядывая на меня в зеркало заднего вида, и молчал.

— Отец сам вам все скажет, Есения Витальевна. Это не моё дело.

Дом встретил тишиной. Не было слышно ни голоса прислуги, ни звона посуды на кухне, ни привычного запаха — обычно в это время к нашему возвращению жарили чуду или ставили тесто на хинкал, и дом насквозь пропитывался теплом знакомых ароматов. Сейчас пахло только остывшим камином и чьей-то сигаретой — отец не курил при мне никогда.

Он сидел в кабинете, и когда я вошла, поднял на меня глаза — чужие, будто за несколько месяцев он стал совсем другим человеком. Волосы на висках у него вдруг показались мне совсем седыми, хотя раньше была видна только чёрная, смоляная густота, без единой искры серебра.

Сам кабинет всегда такой упорядоченный, показался чужим. Тяжёлые шторы приглушали дневной свет, оставляя желтоватый отблеск настольной лампы. На полу лежал табасаранский ковер, заглушающий шаги, а в воздухе висел шлейф знакомого парфюма отца с нотами кожи. Он сидел за массивным дубовым столом, его пальцы нервно постукивали по папке с документами. Я видела, как его челюсть напряглась, когда он услышал мой вопрос.

— Здравствуй. Где Рустам?

— У Адаева.

— Где?

— В плену, Еся. — Он произнёс это так, будто само слово обжигало ему рот.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я опустилась на стул напротив.

— Что?

— ...

— За что?

— Порт делят, — отец потёр лицо ладонями. — Адаевы и Махачевы который месяц воюют за причалы и за грузы. Твой брат оказался не на той стороне в неподходящий момент. И вообще всё похоронил…

У меня не было слов, я только хлопала глазами, не в состоянии переварить услышанное.

Отец назвал сумму, от которой внутри всё оборвалось. А на лбу будто высветился вопрос — КАК?! Как можно СТОЛЬКО задолжать?

— Он играл, лез в сделки, которые его не касались, брал в долг у людей. Всё втихую. У них нельзя было занимать. А когда пришло время отдавать — продал информацию Адаеву. Думал, прикроет.

Я смотрела на отца и не верила. Вот почему я тут.

— И что теперь? Мы заплатим? Мы…

— Таких денег нет ни у меня, ни у кого в этом городе.

— Тогда что? Что вообще происходит?

— Есть вариант. — Отец встал, подошёл к окну, остался стоять спиной ко мне, пока я тихо стаскивала с себя куртку, разглядывая его домашний бордовый халат и не понимая, что бросаю одежду прямо на ковер. А сама встаю на ноги, потому что он не смотрит, не оборачивается…

— Он отпустит Рустама? Закроет долг в обмен на какое-то условие. Какое?

Он не ответил, и его молчание испугало меня больше любых слов.

— Какое условие? Папа!?

Отец обернулся, и в его глазах стояло что-то, чего я никогда раньше не видела. Решение. Полное и окончательное.

— Сядь.

Я послушно опустилась обратно на стул, чувствуя, как земля уходит из-под ног ещё до того, как он произнёс хоть слово.

— Ты знаешь, какое?

Да, знаю… уже знаю… Сердце перестало качать кровь, лёгкие не пускали догадку с воздухом внутрь, сбивая дыхание на выдохе, без возможности вдохнуть.

Глава 2

— Я правильно понимаю, что ты хочешь подложить меня под старика?

— Не хочу, дочка, не хочу, — отец моментально опустил глаза в пол, пряча от меня взгляд.

Для него, главы семьи и уважаемого в республике мужчины, произнести такое сродни капитуляции перед собственным ребенком.

— Зачем ему жениться на мне? Он же старый! — я выдохнула, почти теряя сознание от внутреннего напряжения. — Разве он уже не женат? Не мог взять какую-нибудь покорную горянку из горного аула, которая будет беспрекословно слушаться его мать? И вообще... он же на Амине собирался жениться! На Амине! Семьи ведь уже обо всем договорились, никах был на носу! Что произошло, пап?!

При упоминании моей подруги отец нахмурился, дёрнулся, так что его широкие плечи слегка опустились, как будто несли невидимый, неподъемный груз ответственности перед всем нашим тухумом.

— Если бы, было бы не плохо, но Шамилю нужна не она. Он не стал оформлять с ней брак.

— Почему?

Вопрос конечно дурацкий, но все же. Я общалась с нашими в чате, говорили, что она вышла замуж, но значит не совсем замуж, значит — Никах. Но почему?

— Потому что ему нужна ты… Он всё переиграл, сказал, что если я не отдам тебя, то потеряем всё. Абсолютно все. Все к чертям собачьим!

— Только если у нее с ним не никах, — мой голос дрожал, а внутри всё сжималось от страха непонимания, от шока. Я и она - обе жены. Да, что я сделала перед Аллахом… чтобы оказаться с бывшей подругой в одной упряжке — жена илюбовница, да еще под одной крышей. А ведь, по сути, так и есть, чтобы не болтали в чате, что она законная жена.

— Что ему вообще от меня надо?

Отец тяжело вздохнул, избегая встречаться со мной взглядом. Ему было стыдно, тяжело, не знаю, что он на самом деле чувствовал. Но не ему все это нужно было переживать, а Рустаму.

—Я бы не стал просить тебя об этом, если бы не считал единственным выходом. По нашим законам слово отца закон, но я... я прошу тебя. Прошу, Есения.

Я подпрыгнула на ноги со стула так словно, кто шило воткнул, только слезы не сдержала.

— Просить? Это ты называешь просить? А как же я? Моя жизнь? Мой намыс, в конце концов?!

Он сделал шаг ко мне, и я отступила, не в силах принять его фальшивое утешение.

— Чтобы ты была в безопасности. Он человек… — голос у него стал тише, перейдя почти на шёпот. —Который сможет обеспечить, защитит и будет стабильность. Я не могу, сейчас нет. Тебе. Его огромные связи прикроют наш род от любой беды.

Я в потрясении закрыла глаза, пытаясь осознать услышанное.

— Не знаю, смогу ли я, — прошептала, чувствуя, как теряю что-то важное… может веру в отца?

Оно ведь понятно, что не смог, не справился… а в петлю мне. И все равно ничего не укладывалось в ясную картину.

Отец снова попытался заговорить, но я подняла руку, останавливая его:

— Нет.

А за ним, как обрыв в горах… только на его лице. В глазах с паутиной морщинок откатилась мягкость, выражение сменилось на самую суровую непреклонность горца. Та появлялась в нашем доме не часто, только когда были неприятности.

— Что я должна понять? Что нет выбора, что я вещь? Это ты хочешь сказать, верно? – мне хотелось крутануться и бежать… из дому, из города, из Дагестана…

— Если ты не согласишься, последствия будут катастрофическими. Не только для тебя, но и для всего нашего тухума. С нас спросят за каждый рубль долга твоего брата, Еся. Опозорят на весь Дагестан. Это я хочу сказать!

Я всхлипнула, не веря своим ушам. Как он мог так говорить? Разве я не его дочь, разве по нашим обычаям он не должен был меня защищать любой ценой, укрыв за стенами родового дома?

— Ты мне угрожаешь, — я не спрашивала, просто констатировала факт, стараясь справиться с нахлынувшими эмоциями.

Слёзы катились по моим щекам.

— Наоборот, — его холод в тоне, говорил, что я для него все-таки дурочка. — Этот брак, единственный шанс сохранить всё, что у нас есть. Без него мы можем всё потерять. Пойти по миру, остаться без чести и имени.

Внутри всё разрывалось на части, будто кто-то методично рвал страницы с будущим из книги моей жизни. Я не хотела жить в кошмаре, но такой брак это же будет он самый. А выходов не оставалось — только стены, стены, стены консервативных запретов, сжимавшиеся с каждым днём. Выбор без выбора, который я не могу, не должна была делать, и жизнь не жизнь.

— Я правильно понимаю, мы говорим? — мой голос сорвался на шёпот, не справляясь с ударом. — Ведь это тот самый Шамиль Адаев, главный по теневым портам Каспия. Его ты говорил имя, по коридорам власти матерят как предупреждение? О его жестокости в Махачкале ходят легенды! Ты понимаешь, легенды. Души нет, одни интриги и миллионы теневого нала, который он через свои новостройки на побережье легализует! С ним же ни один человек в республике спорить не посмеет! Только Рустам смог! Он герой!

Отец вскинул голову, и в его строгом взгляде впервые за весь разговор вспыхнуло неодобрение. Всё, я уже четко видела, как он переобулся. От бессилия я заламывая руки, схватила себя за плечи.

— Теперь Шамиль Адаев спаситель рода!? Да?

— Замолчи, Еся. Не смей повторять бабские сплетни, — у меня сердце сжалось, потому что да я плачу и истерю, но он… он паникует. — Шамиль, человек слова и железной дисциплины. Да, он жёсткий. Время такое, слабаков Каспий быстро ломает. Только глупцы называют это жестокостью, а это дочка, просто отточенный годами ум. Он порядок держит там, где другие давно бы всё развалили.

— Порядок?! Да он же монстр ходячий! Он же не просит у тебя верно? Он выкатил цену и все. Умом или оружием?

— Хочешь смерти брата, — тихо, но с глубоким разочарованием отозвался отец, и его ладонь припечатывая опустилась на стол. — Он берёт на себя риски, о которых мелкие коммерсанты как я, даже подумать боятся. Его называют безжалостным те, кто проиграл ему в честной борьбе. Для своего тухума, для своих людей Шамиль каменная стена. И если он забирает тебя в свой дом, ты будешь в безопасности! А Рустам вернется домой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Не могла я успокоиться. Рустам вернется домой, а я? Я — нет!

— Что у тебя с ним? Может, если мы будем честны друг с другом, то сможем найти выход вместе. Уедим из Дагестана, спрятаться в Москве! Он отпустит Рустама.

— Спрятаться? — он поднял на меня взгляд, и в его глазах мелькнуло не толкьо разочарование, но и беспросветная усталость. — Ты думаешь, я не искал его? — отозвался отец глухо, будто из-под толщи лет и невысказанных слов.

Он отодвинул папку и провёл рукой по лицу, оставляя следы давнего напряжения.

— Па-па... — умолять это все равно, что есть на обед, ужин и завтрак горечь. — Он не тот, кем кажется. Почему нельзя обратиться к Темирханову, он же наш друг? Твой кунак.

При имени Руслана лицо отца вытянулось, и он разозлился.

— Может, ещё у Османовых помощи попросить, так сразу и на поклон, и в могилу! И не только брата, а всех и вся.

Будто в комнате стало холоднее. Отец встал и подошёл к окну, спиной ко мне, глядя сквозь щель в шторах на суетливую улицу Махачкалы. Его плечи, всегда такие прямые, сейчас выглядели согнувшимися под невидимым бременем.

Я подошла, думая, что может прикосновения поможет…

— Ты права… Шамиль не такой, — он вздохнул и на мгновение прикрыл глаза, как будто собирался с мыслями, а затем отдёрнул мою руку, когда я попыталась коснуться его. — Я не могу рассказать тебе всего, слишком опасно. Просто поверь, я стараюсь как лучше ради нашей семьи.

Я отшатнулась, разглядывая его сквозь пелену слез.

— Нет, не стараешься… Продаешь и Рустам ценнее меня. Ценнее нас всех.

Глаза отца сверкнули от не сдерживаемых эмоций. Он пытался держать себя в руках, но суровый темперамент уже брал верх.

— Ты думаешь, можешь всё решить?! — перешел он на крик, и его мощный голос заставил зазвенеть хрусталь в люстре. — Не та ситуация, где можно легко поговорить, выплатить отступные или просто вернуть долг! У него огромная власть, силовики на блокпостах перед ним по струнке стоят, и он не остановится ни перед чем! Оставь свою дурость и наивность.

Я ошеломлённая его внезапным гневом и безысходностью, стихла… не в силах связать прежнюю жизнь с этой будущей.

— Я же хочу помочь.

— Уже нет, — продолжил отец. Его голос неожиданно упал, растворился в штиль. — У него есть документы, которые могут полностью уничтожить наш бизнес и весь наш род. Всех нас! Я не знаю, как с этим бороться, но я должен защитить тебя. То, что его мать приняла его сторону и дала благословение на этот брак везение. Она тоже понимает, что иначе нашему тухуму конец, и поверь, она была бы только рада.

— Но он же не расторг прошлый уговор с семьей Амины, верно?

Я отчаянно цеплялась за последнюю соломинку, взяла отца за руку, стараясь получить хоть какую-то надежду. Он не мог жениться дважды. Я точно знала, что свадьбы не было.

— Он не может, — пыталась я верить в собственные слова. — Мы должны быть вместе, и тогда у нас получится. Давай попробуем ещё раз, уже вместе.

Отец посмотрел на меня снисходительно, но я увидела, как его глаза налились пренебрежением.

— Нас это не касается, и никакого выхода мы не найдём, — проговорил он с убеждением. — Иди и собирай вещи. Через три часа приедет машина, и его люди тебя заберут в Каспийск. А твой брат вернется домой.

Мир наконец рухнул. Хотела я верить в это или нет.

— Нет… Я не могу так! Это неправильно!

Я обхватила себя руками, будто пытаясь защититься от новой безумной действительности. Отец продолжал стоять на своём, его решимость казалась непреклонной, а я не была готова к ней. Совсем.

— Пап, пожалуйста, прошу… — прошептала я, всё ещё надеясь достучаться до его сердца. — Умоляю… Я не могу просто вот так уйти в чужой дом против воли.

Слёзы текли по щекам, и я больше не могла сдерживаться. Забыв о гордости, в полном отчаянии я упала на колени перед отцом, намертво обхватила его ноги, как будто они были единственным, что могло удержать меня в прежнем, безопасном мире.

Но это не помогло…

Глава 3

Рустам ведь до последнего думал, что в Махачкале можно бесследно исчезнуть. Думал, что Адаев укроет его. Тот забрал информацию, и отпустил. Не стал ничего объяснять. И Рустам будто забыл, что в этой республике у Махачевых всё схвачено. Стоило ему попытаться тайно выехать из города на машине, как сработали «шерстяные» связи Эмина среди силовиков. На первом же вооруженном блокпосту между районами автомобиль прижали к обочине суровые люди с автоматами якобы для проверки документов, а через пять минут туда с ревом подлетели тонированные в «бункер» внедорожники.

Пацаны-бойцы ММА из окружения скрутили Рустама прямо на глазах у послушных полицейских, бросили в багажник и привезли в глухой бетонный бункер под прибрежной зоной Каспийска.

И винить в случившемся Рустаму было абсолютно некого. Адаев выполнил часть своей сделки. Только вот удивительное дело не спрятал…

Тусклый свет одинокой лампочки мерцал, отбрасывая дрожащие тени на сырые, бетонные стены подвала. Эмин стоял абсолютно неподвижно. Его сшитая на заказ экипировка контрастировала с грязным, залитым кровью полом.

Он медленно снимал перчатки, пальцы в белой резине скользили по коже с почти ласковым, пугающим вниманием. Его младший брат Гамид, куда более грубый, с налитыми кровью глазами и диким горским темпераментом, нервно переминался с ноги на ногу, сжимая в кулаке насквозь пропитанную кровью тряпку.

— Ну что, сабур, дружище... — голос Эмина звучал мягко, с легким кавказским акцентом, будто он обращался к старому кунаку, а не к избитому в мясо Рустаму.

Связанный затравленно дёрнулся, когда тот провёл большим пальцем по его разбитой губе, стирая свежую каплю крови. Замер, не смея дышать, чувствуя, как знобит от ощущения холода и пот каплями стекает по спине вдоль позвоночника.

Рустам хотел бы усмехнуться, пусть горько, пусть криво, но не мог, тяжело принять мысль, что ты тот, кто всех продал…

— Ты ведь знаешь, зачем ты здесь?

Эмин наклонился ближе, его дыхание пахло дорогим выдержанным коньяком и терпкой аджикой.

— Теперь готов рассказать нам, о том как именно ты слил информацию Адаеву? — спросил Эмин, его вопрос звучал не раскатисто, низко и угрожающе, без единой капли человеческой жалости.

Рустам мелко дрожа всем телом, поднял умоляющие, полные слез глаза на абсолютно беспристрастных парней. Промолчал, стиснув в последнем жалком усилии выбитые зубы. Гамид, не вынося долгого молчания и презирая чужую слабость, сделал шаг вперёд и, с лязгом открыв коробку, достал из неё что-то, что зловеще блеснуло в тусклом свете желтой лампочки.

— Ле, брат, я думаю, этот кусок дерьма просто не понимает, в каком он оказался положении, — хмуро заметил он, рыком, как скользящее по стеклу лезвие.

Эмин кивнул, не сводя суровых, черных глаз со своей жертвы.

— Ты хоть понимаешь, что у нас нет времени на твои дешевые игры? — сказал он, и его терпение, казалось, было на самом исходе. — Говори всё как есть, и мы, возможно, проявим к тебе каплю милосердия.

Рустам отчаянно задыхался от страха, его перепуганный, затравленный взгляд метался между братьями. Наконец, он хрипло, со свистом выдохнул:

— Я... я все скажу. Только, ради Всевышнего, пожалуйста, не надо больше...

Эмин слегка оскалился, обнажив ровные белые зубы, но в его темных глазах не проявилось тепла.

— Вот и хорошо. Красавчик, — сказал он, давая короткий знак Гамиду пока отложить инструмент. — Начинай свою исповедь, и не забудь ни одной, даже самой мелкой детали.

Пленник, тяжело и сипло дыша, мучительно пытался собраться с разбегающимися мыслями, прекрасно понимая, что его никчемная жизнь висит на тончайшем волоске. Он знал, что сейчас должен говорить максимально быстро и чётко, иначе его ждёт неминуемая, кровавая расплата.

— Шамиль... Шамиль Адаев обещал мне полную защиту от вас, — начал Рустам, сорванным выдохом. — Я клянусь, я не знал, что всё так обернется... Думал, мы договорились с Османовыми, всё будет по-другому... Я просто хотел спасти свой бизнес в порту!

— Османовыми?

Эмин, словно хищный барс, замер и перестал обходить стул по кругу. Его сильные пальцы скользнули по холодному лезвию коллекционного ножа, бережно собирая багровые капли чужой крови. И в бетонном подвале внезапно стало так тихо, что отчетливо слышно было, как тяжелый пот капает с разбитого подбородка пленника прямо на серый бетон.

— «Думал»... — Эмин внезапно, с чудовищной силой вонзил свой нож в деревянный подлокотник, ровно в одном сантиметре от дрожащих пальцев пленника. — Ты вообще умеешь думать своей тупой башкой? Ты слил Адаеву информацию про наши грузы, чтобы под его крыло сбежать от Османова? Устроил замес, стравил нас, и пока мы с Адаевым, терли слил нас Османову. Я ничего не упустил?

— Давай его просто кончим, - Гамид презрительно рыкнул, зло перекладывая паяльник из одной руки в другую. Металл на конце уже угрожающе раскалился докрасна, излучая жар.

Рустам крепко зажмурился, ожидая боли, но слова вырывались из его окровавленного рта, как пули из обоймы:

— Я отдал ему всё! Адаев сказал... что у него теперь есть мощнейший компромат на тебя! На весь ваш тухум!

Эмин замер, как вкопанный. В эту секунду ему открылось понимание потрясающее в масштабе угрозы, от чего даже отмороженный Гамид предпочел отступить на шаг назад.

— Если Рустам слил инфу на нас Адаеву, - прошептал он севшим голосом. — То тому легче все слить Османову, чтобы его руками и сразу всех. Он получит контроль над портом, Османову мелочь ни к чему, а мы исчезнем.

Наступила оглушительная тишина, а потом последовал молниеносный удар пудовым кулаком прямо в живот. Рустам согнулся пополам, захлебываясь желчью и рвотой.

— Какой ещё, мать твою, компромат? — голос у Эмина больше не звучал мягко.

Пленник, захлебываясь собственным кашлем и задыхаясь, сипло выдохнул всего одно имя:

— Через… сестру... Есению... на всех.

Эмин сурово нахмурился, его железное терпение вновь стремительно начинало иссякать. Он вспомнил ночь в Каспийске. Ее слезы, ненависть и то, как ее хрупкая дрожащая ладонь сжимала его раскаленный член перед тем, как она сбежала. Не уже ли бы ее отец доверил ей что-то важное. Ей девчонке?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Да, она же кукла всего то, - отозвался Гамид, посмотрел на брата не веря Рустаму ни на секунду. — Ты тварь, прикрываешься бабой?

— Нет, нет, я не вру, - засипел Рустам. — Они договорились, отец отдаст ее ему.

— О, так вы ее слили за тухум, - иронично заметил Гамид.

Пока Эмин думал.

— Ей все равно конец, - с горечью отозвался Рустам. — Когда Адаев узнает, что она была в твоей постели, между тухумами вспыхнет новая война.

— Вы ее подставили, - произнес пораженный Эмин.

— Амина не будет молчать, - кивнул Рустам.

— Адаев всегда был крысой, всегда играет на два фронта, — зло пробормотал Гамид, стоя рядом и скалясь. — Но ты, гнида, знал, во что ввязываешься, когда пошёл на этот расклад.

Рустам судорожно кивнул, его глаза были полны абсолютного, черного отчаяния.

— Они назначили точку, — пробормотал он едва слышно, словно искренне надеясь, что если он скажет тише, признание не станет страшной правдой. — Завтра... в порту... Адаев пустит в расход всех ваших людей...

На долгое, мучительное мгновение в подвале стало слышно только сиплое, прерывистое дыхание пленника и жуткий скрежет челюстей Эмина. Когда Гамид звонко щелкнул бензиновой зажигалкой, яркое пламя на секунду осветило лицо Эмина — оно было абсолютно неподвижным, высеченным из камня, как посмертная маска, но в глубине его зрачков бушевал настоящий ад.

— Расправа? — Эмин произнёс это слово так фатально, будто горечь судьбы была ему известна на перед. Его стальные пальцы сомкнулись, жестко сжимая окровавленное горло Рустама, короткие ногти глубоко впились в кожу, перекрывая кислород. — Где она?! Отвечай!

— Кто?

— Сестра твоя блядь где?

Пленник отчаянно захрипел, его веки дико дёргались в предсмертной панике. Гамид шагнул вперед и с садистской ухмылкой придвинул раскалённый паяльник вплотную к лицу жертвы — в густой темноте подвала раскаленный металл светился зловещим, пульсирующим оранжевым светом.

— Машина... машина Адаева уже едет к нашему дому! — Рустам судорожно выдохнул, физически чувствуя, как от невыносимого жара пахнет собственной палёной кожей. — Никах переиграли! Отец отдает её Шамилю прямо сейчас, чтобы закрыть долги по моему бизнесу! Он сдал её, чтобы Шамиль меня укрыл...

Эмин с отвращением, отшвырнул его голову в сторону, брезгливо вытирая ладонь. В слабом свете подвала звонко зазвенели ключи от бронированных джипов.

Мысль о том, что девчонка окажется в руках Адаева, прошила его яростным, собственническим инстинктом. Она ведь ни чем не была виновата…

— Гамид, — голос Эмина резал пространство, как острая дагестанская шашка, — Собери наших людей. Бери только тех, кто умеет молчать. С этой падалью разберемся позже.

Братья без лишних слов понимали, что времени на раскачку осталось критически мало. Если они прямо сейчас не смогут остановить людей Адаева и перехватить людей Османова последствия для их влияния в городе будут просто катастрофическими.

— Мы должны успеть раньше, — Эмин рванул черную кожаную куртку, на ходу проверяя обойму боевого пистолета. От него шлейфом веяло «Черным Афганцем» и жаждой крови.

Глава 4

Воздух окоченел, когда посланник Шамиля переступил порог. Взгляд у мужчины был колючий. Он цинично-оценивающие скользнул по мне, по разбросанным вещам комнаты, по стенам, которые больше не были крепостью.

— Нет... — вырвалось у меня, стоило ему двинуться.

Что для них такая как я? Ведь меня они забирали с привычной властью их тухума — он прекрасно знал, что любое сопротивление здесь бессмысленно.

Я отступила, лодыжками уперлась в край кровати.

Он не стал ждать. Два быстрых, по-звериному хищных шага — и его тяжелая рука крепко сжала запястье, пальцы впились в кожу. Острая боль пронзила руку до самого локтя, я вскрикнула. И что самое плохое это доставило отморозку удовольствие.

И вот здесь задать бы вопрос, что не так? Разве так забирают невест из дома отца?

— Думаешь, у тебя есть выбор, красавица? — голос прозвучал почти ласковым шепотом, но в темных глазах незнакомца читалось что-то абсолютно животное. — Шамиль ждет, а когда он ждет, лучше не заставлять его нервничать. Для твоего же блага.

Он грубо дернул меня за руку, заставив сделать шаг вперед. Я споткнулась, едва не полетев на ковер, но он не дал упасть — бесцеремонно жестко перехватил за талию, впечатав в свое твердое тело.

Комната внезапно стала казаться слишком маленькой, стены будто сжимались вокруг меня, перекрывая кислород. Плюшевый мишка, последняя наивная ниточка к маме, впивался в мои ладони, словно умоляя не отпускать.

Отец застыл в дверном проёме — бессердечная статуя, сотканная из страха за жизнь брата и трусливого, молчаливого предательства. Он глава моей семьи. Его глаза избегали моих, и это было в тысячу раз больнее, чем впивающиеся пальцы чужака в руку.

— НЕ ПОЕДУ! — Я упёрлась босыми ногами в пол, пытаясь затормозить, но мужчина дернул сильнее, заставив двигаться.

Его дыхание пахло чем-то металлическим — кровью? Дорогим парфюмом? Он наклонился:

— Будешь выть, получишь ремнём по голой спине прямо в машине. Шамиль ненавидит нытиков. Держи свой намыс, хотя бы сейчас, и не позорься.

— Папа!

Отец сделал неуверенный шаг вперёд и я замерла, сердце ёкнуло глупой, отчаянной надеждой, но он поспешно захлопнул дверь за нами. И последнее, что я увидела, его крепко сжатые кулаки вдоль туловища. Он мог бы остановить это безобразие. Мог бы защитить дочь от неуважения, но не захотел. И я откровенно не понимала – почему?

— Пусти!

Грубо посланник толкал меня к одной из машин, его пальцы впились, н даже не замедлил шаг — элементарно тащил за собой по двору, будто я была мешком с мукой. Его дыхание и хриплый издевательский мат резал слух, как ржавая пила по металлу.

— Думаешь, слёзы помогут? — швырнул меня на заднее сиденье огромного затонированного джипа. Замер на секунду разглядывая, глаза хищно блестели в тени салона, ему откровенно нравилось насилие. — Шамиль любит, когда его девки плачут. Особенно в первую ночь, хотя для такой, как ты будет не первая…

У меня от шока просто не было слов на его слова. Что имелось ввиду, и так было понятно. Ни отец, ни он не считали меня девственницей. И что самое кошмарное, непонятно почему. Откуда?

Дверь захлопнулась с лязгом, через тонированное стекло я видела, как отец стоит на крыльце — его руки заметно дрожат, но он не сделал ни единого движения, а моя душа и жизнь рвалась в клочья.

Я бросилась к окну нажимая с болью кнопку, пока то ползло с убийственной неторопливостью.

— Я девственница, - закричала я ему, давясь слезами. — Девственница! Папа!

Тяжелая машина дёрнулась с места, и дом, мой отец, начали быстро уплывать вдаль, как тонущий корабль, который я больше никогда в жизни не увижу.

— Не смотри назад, — рявкнул водила, выворачивая руль на трассу. — Твоя новая жизнь началась.

Я же сжала кулаки с такой силой, что короткие ногти до крови впились в ладони. Слёз застилали глаза и где-то там, очень глубоко внутри — крошечный, тлеющий уголек ярости. Потому что все что происходило было дикой несправедливостью. И что самое плохое, Адаевы увозя меня таким образом из дома показывали всему миру, что для них я, моя семья и мой тухум пустое место.

И куда меня везли тоже не известно? И зачем Шамилю такая как я, не понятно? Ведь если я порченная, то…

А спустя 2 часа машина начала тормозить, и я, не теряя ни секунды, бросилась к двери. Пальцы лихорадочно вцепились в ручку, но та была заперта на детский замок. Сидящий рядом посланник грубо перехватил меня за плечи, его толстые пальцы намертво впечатались в кожу. Ему было плевать, что мне больно, что я дергаюсь и царапаюсь — он лишь цокнул и наотмашь ударил меня по лицу. А потом хрипло гакнул, будто мой животный страх и шок были для него лучшей музыкой на свете.

— Тихо, сучка, — он жестко усадил меня обратно на кожаное сиденье. Его дыхание лизнуло мне лицо чем-то кислым, пока я приходила в себя от вспышки боли. — Никто у нас не любит шумных и строптивых.

Нельзя было сдаваться. Нужно кричать! Стоило мне набрать в легкие воздуха, чтобы привлечь к себе внимание, как он отреагировал мгновенно — грубо зажал мне рот ладонью, наваливаясь сверху и удерживая всем своим тяжелым телом, перекрывая любую возможность издать хоть звук.

Водила сбросил скорость, но останавливаться полностью не собирался. У обочины в полумраке блокпоста я разглядела высокую фигуру Эмина Махачева. Он стоял, опершись на капот внедорожника, окруженный своими людьми. Их стволы были нацелены прямо на нас, но и парни Шамиля в салоне уже сняли предохранители — тяжелое, избыточное вооружение Адаевых хищно поблескивало в окнах, демонстрируя готовность превратить этот пост в кровавое месиво. Эмин явно колебался, его палец лежал на спусковом крючке, но из тени шагнул Гамид. Он перехватил Эмина за локоть, заставив опустить оружие — связываться с настолько вооруженными до зубов людей Адаева сейчас было чистым самоубийством.

Водитель коротко моргнул дальним светом. Эмин, подчинившись тяжелому взгляду брата, зло сплюнул и махнул рукой своим людям, приказывая отойти. Наши машины с ревом проскочили заграждение.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— И что суки ищут, никак мудак у них, Заур, — процедил водила, глядя в зеркало заднего вида на удаляющиеся огни. — Надо Шамиля предупредить. Раз не забрали эту, значит что-то готовится. Ебаные сучки, дают кому попало, а нам потом огребать.

— Мой брат жив? — хрипло прошептала я из-под державшей меня ладони, чувствуя, как голос срывается, будто я непрерывно кричала часами.

Но Заур только издевательски усмехнулся, убирая руку.

А спустя еще час дверь наконец открылась, и меня вытолкнули наружу, едва ли не пинком под зад. Ноги предательски подкашивались от страха. Заур протащил за собой по идеальной плитке двора к высокой чёрной двери огромного особняка, внутри которого только для виду пахло дорогими восточными благовониями и свежими розами…

Потом он грубо толкнул в спину, и я с размаху грохнулась на колени прямо перед хозяйкой роскошного дома — Хадижат Адаевой, матерью Шамиля. Её массивная деревянная трость гулко стучала по мраморному полу, и звук тяжелым эхом разносился по огромному залу, заставляя многочисленную прислугу застыть на местах в почтительном, парализующем молчании.

— Это та самая... невесть кто… — голосу нее оказался скребущим, надменный и едкий, заставляющий кожу моментально покрыться мурашками.

Жена отца Шамиля, вдова в строгом темном платье наклонилась вперед, конец её трости жестко поддел мой подбородок, заставляя поднять голову и встретиться с её страшными, черными глазами.

— Какая жалкая, бесстыжая дворняжка. Зачем ты ее притащил?

Я возмущенно дернулась, инстинктивно пытаясь отстраниться от унизительного прикосновения, но Заур мертвой хваткой сжал плечо, заставляя застыть на месте.

— Отпустите, молю, - едва слышно прошептала я, ощущай каждой клеткой своего существа, что меня здесь убьют, не иначе.

Хадижат лишь усмехнулась и её тонкие губы растянулись в улыбке, лишённой даже намека на тепло. По какой-то причине она меня ненавидела. Хотя я ее даже не знала.

— Шамиль любит... ломать своих дур, — она сделал разочарованный, обмораживающий душу знак рукой, словно отгоняя назойливую муху. А затем брезгливо осмотрела меня с головы до ног, и её старые, злые глаза были полны безразличия и презрения, как будто я была всего лишь неприятной пылью на её дорогом ковре.

— Я хочу знать, что случилось с моим братом, — сказала я, изо всех сил стараясь не дрожать. — Где Рустам? Что вы с ним сделали?

Хадижат слегка, с высокомерием приподняла бровь, её губы сжались в тонкую линию.

— Ты смеешь открывать свой грязный рот в моем доме? — прошипела она, и её черные глаза сузились от ярости. — После того, как перебрала всех Махачевых?!

Я задохнулась от шока, на мгновение забыв про страх.

— Это неправда! Ничего не было!

— Лживая дрянь! — трость с грохотом ударила по мрамору. — Есть свидетели! Сплетни о его больной одержимости тобой по всей Махачкале гуляют! Он ездил к тебе в Москву, не ты ли в чате вывешивала фотки. Ты притащила вонь нашего кровного врага в дом моего сына! Ты здесь не для того, чтобы задавать вопросы, — отрезала она, её голос звенел от негодования. — Ты здесь, чтобы понести наказание за свой позор!

Все что она произносила казалось бредом и безумием. Я в чате, фотки? Все это было чудовищной ложью, настолько нереальной, что не верилось. Кто же так меня ненавидит, чтобы все это организовать? А главное зачем?

— Покажите, - я старалась сдерживать обиду и гнев. — Покажите! Это не правда!

— Заткнись!!!

Её ледяной тон острой иглой вонзился прямо в сознание, и я внезапно с ужасом осознала — этот роскошный особняк не просто каменное здание. Оно прямое продолжение её непререкаемой воли. Каждый мраморный узор, позолоченная деталь кричала о безраздельной власти. И в моей груди вдруг вспыхнула ярость, жгучая и живая, вопреки всему давящему кошмару.

Отец говорил, что она чудом дала согласие на брак. Зная, что я якобы спала с Махачевыми, велела привести меня сюда? Уверенная, что мы любовники и у нас роман, приняла меня как будущую невестку?

Ее пальцы так яростно сжимали трость и она с таким омерзительным выражением рассматривала меня, что стало понятно, меня привезли не для брака. Ее сын вообще знает обо мне? Или сделка была уже? Мой отец отдал ей меня, за Рустама. Что-то в голове не сходилось. Пока я думала, воздух в зале стремительно загустел, наполняясь удушливым ароматом её богатых арабских духов и скрытой, смертельной угрозы.

— Я вам никто. Отпустите меня, - произнесла я, стараясь говорить достаточно смирно, но твердо, чтобы не спровоцировать гнев. Капли холодного пота скользили по моей спине, но я упрямо поднимала подбородок. Её мир ядовитая паутина, но я ещё не запуталась в ней окончательно

— Закрой свой поганый рот.

— Я уеду отсюда сегодня же… клянусь. Никто не узнает. Прошу…

Тяжелая трость с пугающей скоростью ударила мне прямо в живот, мгновенно выбивая из легких весь воздух. Я со стоном упала на колени, согнувшись пополам, глотая слезы. Хадижат наклонилась еще ниже, её полный негодования шёпот обжег ненавистью:

— Ты трофей моего сына. И ты мне не нравишься. Еще одно поганое слово и ты пожалеешь об этом…

Она властно выпрямилась, с презрением оглядывая меня и то, как я пытаюсь встать.

— Выбирай.

— Идите нахрен! — выплюнула я, задыхаясь от боли.

Трость со свистом рассекла воздух и с чудовищной, отработанной точностью второй страшный удар обрушился мне на плечо — белая ослепительная вспышка боли, заставляющая челюсти сомкнуться до громкого хруста, застелила мне глаза. Третий удар безжалостно попал по рёбрам, и я услышала свой собственный осиплый, прерывистый вдох, будто мои лёгкие до краев наполнились битым стеклом.

— Маленькая грязная тварь! Позорница! — визгливый, полный ярости голос матери Шамиля рвался сквозь оглушающий шум крови в моих ушах. — Ты думаешь, у тебя, дешёвки, есть здесь право голоса?!

Трость взмыла снова и на этот раз со всей силы ударила по спине. Мое тело само рефлекторно сложилось пополам, а я, кусая губы до крови, упрямо поднимала голову, крича:

— Я... не... ваша... Вы с ума сошли!

Кровь на губах. Горячая. Солёная. Моя. Где-то вдали у стен замерла многочисленная прислуга, боясь даже дышать под гневом хозяйки. Хадижат била и била, дыша тяжело, со свистом, её морщинистое лицо покрылось уродливыми пятнами, но в глазах горел не просто гнев, в них читалось извращенное, фанатичное удовольствие.

— «

Тот, кто обидел беззащитную, уже проклят Всевышним»...

Эту фразу произнес лакей, я не видела его лица, но его послание слова остановили ее.

- Замолчи Гасан, - рявкнула она, а в зале повисает звенящая тишина. А потом — раздался её каркающий рык.

Трость снова беспощадно захлестала по спине — глухой хруст, очередная белая вспышка невыносимой боли. Кровь на губах, слезы сами собой катились из глаз, смывая её с подбородка. Я инстинктивно прикрываю голову руками, пытаясь защититься, но она продолжала снова и снова, целясь в беззащитные рёбра.

— Гнида! Харамная дешёвка! — чужая брызжущая слюна долетала до моего лица. — Ты думаешь, мой Шамиль захочет такую бракованную, грязную жену?! Да ты позоришь весь наш род!

И где-то внутри меня что-то хрустнуло на ее очередной, самый сильный удар. Я сдвинулась на бок, свернулась беспомощным клубком у ног посторонних, равнодушных людей. Кожа горела огнем, в ушах грохотал непрерывный звон. Она дышала трудно, с хрипом, но не останавливалась ни на секунду. Трость снова наносила удары по рукам, по бёдрам, везде, где еще осталась целая, неповрежденная кожа.

— Ты... мусор... — шипела она, нависая надо мной. — Не жена. Не человек. Ты грязь.

Мир окончательно расплылся перед глазами. Испуганные голоса прислуги звучали где-то очень далеко, как сквозь толщу воды. Последнее, что я видела перед тем, как спасительная темнота накрыла с головой — дорогие, начищенные туфли, в пятнах моей крови.

— Выбросите её на нашу помойку, левая территория. Ей тут не место. Пусть гниет на радость уличным псам.

А потом уже был грохот железного мусорного бака и тошнотворная вонь гниющих отбросов. Меня безжалостно швырнули прямо на осенний асфальт, лицом в грязную лужу с бензиновой радугой. Колени скользнули по битым осколкам наледи, но боль уже не важна — я была свободна.

СВОБОДНА.

— Не сдохнешь тут, как последняя сука, уползай, — охранник с презрением плюнул мне вслед, и его тяжелый сапог пихнул меня по сломанным ребрам для верности.

Я лежала на асфальте, не разбирая смешанного аромата помойки и абсолютной свободы, зато слышала, как где-то далеко, во дворе роскошного дома Адаевых, истерично кричала на слуг мать Шамиля Адаева. Последнее, что я слышала угасающим сознанием — как её трость с треском ломает что-то очень дорогое.

Пусть ломает.

Смешно. Ох, как же это смешно…

Глава 5

Всё, что можно было спасти из происходящей катастрофы, Шамиль пытался удержать в своих руках. Чёртов шестерка Махачевых прямо сейчас сидел в сыром подвале их каспийского офиса, намертво привязанный к железному стулу. Есения, по его строгому приказу, должна была быть уже доставлена личной охраной в безопасное место — за высокие кирпичные заборы его особняка. Оставались только её никчемный отец и их дальняя родня, до которых Махачевы, а то кто и по хуже, могли дотянуться.

Шамиль ничего не мог поделать с чужими ошибками. Вечером или глубокой ночью в их дом придут люди, и будет кровавая расправа. Никакого шариатского суда или светского расследования. Ничего, кроме безжалостной разборки. Таковы негласные законы в его теневом мире, где всё решается правом сильного, и никто не прощает промахов. Кровь за кровь, жизнь за жизнь. Адат, который невозможно отменить. Он спас её жизнь и жизнь её никчемного брата, и значит, теперь девчонка у него в неоплатном долгу.

Так он думал, возвращаясь поздно вечером домой, разрезая ночную трассу Махачкала-Каспийск на затонированном внедорожнике. И все же, все же… совершенно неожиданно для себя Шамиль чувствовал, как тело охватывает не предвиденное, пульсирующее нетерпение. Сексуальное вожделение к ней буквально глушило его изнутри, перекрывая голос разума. Он физически ощущал, как необузданное напряжение растет в мышцах, и требует безотлагательной разрядки. Мысли в первые за много лет заняты только одним: как именно он будет утолять этот голод. Он пробовал решить этот вопрос иначе, но к его не облегчению, все другие кандидатки приносили лишь временное удовольствие.

В голове крутились яркие, навязчивые образы того, как девчонка будет ему принадлежать. Как нежные, сдавленные стоны заполнят звенящую ширину его постели. Фантазии об их неизбежной близости захватили его рассудок целиком. Шамиль в красках представлял, как прекрасное, идеальное тело отзывается на его несдержанные прикосновения. Как она постепенно, шаг за шагом, сломается и под натиском его горячей, кавказской страсти порочные стоны, до краев наполненные гремучей смесью жажды и удовольствия, будут звучать не только в его мыслях. Все это многократно усиливало его и без того накаленное эго.

Шамиль представлял, как нависает над ней, как его ладони с силой давят в шёлковые простыни по бокам её головы. Четко видел, как её зрачки расширяются в полумраке, а припухшие губы мелко дрожат при судорожных глотках воздуха. И это будет не страх. Нет. Далеко не только он, к сожалению, потому что он у нее будет не первым...

— Ты... не посмеешь... — будет шипеть она, пока ее тело, грудь будут вздымается все быстрее, а бёдра непроизвольно сжиматься в ожидании. Потому что, она наверняка будет разыгрывать скромность и невинность. Но всё её нутро влажное и пульсирующее выдаст ее. Он безжалостно сорвет тела сорочку, будет пальцами сжимать ей грудь — то слишком нежно, то слишком грубо, пока девчонка не начнет стонать и не кончит, не в силах противиться.

Шамиль чувствовал это так остро, будто всё происходило наяву.

Массивная входная дверь особняка захлопнулась за его спиной, сотрясая толстые стены. Шамиль ворвался в просторный мраморный холл, оставив за собой шлейф сырого ночного воздуха и неконтролируемой прыти. Его пальцы жали деревянные перила лестницы с такой силой, что дуб угрожающе трещал под напором. Взгляд — горящий, голодный — скользнул по собравшейся прислуге, заставив людей инстинктивно съёжиться и опустить глаза в пол.

— Где девушка? Её комната, — это был вопрос тигра знающий что добыча уже ждет. Слова падали тяжело, куски льда в нагретую до кипения воду и мгновенно растворялись в страхе персонала.

Потому что что-то было не так. Он это кожей ощутил, остановился, разглядывая как молодая горничная вздрогнула и уронила серебряный поднос с армудами. Звон разбитого изысканного набора разнёсся по всему холлу, заставив остальных вздрогнуть. Старший охранник заметно побледнел, его пальцы судорожно сжались на рации.

— В-в восточной гостевой спальне, хозяин... Но она...

Шамиль уже мчался по широкой лестнице, на ходу срывая с шеи галстук. Его невозможно было остановить. В голове пульсировало только одно: запах, мягкая кожа под грубыми пальцами, и предательский, сладкий стон, который должен был вырваться из груди, когда он...

Тишина в спальне задавила его, как рухнувший тяжёлый занавес. Дорогие простыни на широкой кровати были абсолютно не смяты, серебряная цепочка для игр разомкнутая, не тронута. К ней не притрагивались.

Шамиль замер в дверном проёме, его пальцы фатально сжались в кулаки, пока сбитые белые костяшки не побелели до синевы. Воздух в комнате сгустился до такой степени, что стало трудно дышать, как перед страшной грозой в горах.

— Где? — голос прозвучал утробно, почти рыком, и от этого стало в тысячу раз страшнее. Он вернулся на первый этаж к прибежавшей следом прислуге, и его глаза — чёрные, абсолютно бездонные — заставили даже самого смелого и опытного бойца из охраны отступить немного назад.

Где-то в коридоре что-то с грохотом упало. И этот звук, резкий, будто пистолетный выстрел, разорвал напряжённое, звенящее безмолвие . Старший охранник практически рухнул на колени, его голос задрожал, как сухой лист на ветру.

Шамиль сурово нахмурился, и в холле стало ещё тише, как будто все присутствующие разом затаили дыхание, боясь навлечь на себя его гнев.

— Она не в своей комнате, — тон Шамиля стал ещё более жестким, пронизывающим до самых костей. — Почему вы все так нервничаете? Что твориться в моем доме?

Один из людей, с трудом собравшись с духом, попытался объясниться:

— Мы просто… не уверены, Шамиль Магомедович. Мы не видели, чтобы её кто-то выводил за ворота.

Шамиль, сохраняя пугающее, неестественное полное самообладание, взглянул на них с таким выражением, что казалось, он мог видеть их жалкие души насквозь. Его стальное терпение находилось на самом исходе.

Что значит не видели? Или что значит не уверена? Она ушла, как на своих ногах, просто взяла и вышла за стены особняка, напичканного камерами, охраной, заборами…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На хрена тогда он всех их содержит?

Жгучая немота повисла на одну долгую секунду — ровно до того момента, как Шамиль перегретым, гневливым движением смахнул хрустальную вазу со стола. Осколки с грохотом разлетелись по мраморному полу, заставив одну из служанок тонко вздрогнуть.

— БЛЯДЬ! — животный рёв сотряс прочные стены особняка.

Его огромный кулак сокрушительно врезался в дверной косяк, оставляя на дорогом дереве кровавые следы от содранных костяшек. Он бешёнными глаза метался по комнате, выхватывая страшные детали: явные сдвиг ковра, смазанные капли крови на плитке у двери… В висках оглушительно за пульсировало, дыхание у Шамиля стало частым, прерывистым. Он уже понял, что это все значит.

— Вы... Вы все... — он задыхался от клокочущей ярости, его пальцы судорожно сжимали виски от страха, что она не сбежала, а хуже, — ПРОЕБАЛИ МОЮ СОБСТВЕННОСТЬ! Достаточно, — он разрезал воздух рукой, как ножом. — Мне нужна правда. Кто последний видел её? Немедленно выясните, где она, или я вас всех здесь зарою.

Охранники поспешно закивали и бросились врассыпную, четко осознавая, что любое промедление сейчас равносильно самоубийству.

В зал вошла мать. Хадижат двигалась, как надвигающаяся буря, скрытая в строгих темных одеждах. Тёмный шелковый платок на её голове едва шевельнулся, а надменный и оценивающий взгляд, презрительно скользнул по дрожавшей прислуге, по осколками вазы и по сыну. Комната замерла и казалось даже воздух, перестал двигаться под гнетом её непререкаемого авторитета.

— Она сбежала, как трусливая крыса, — властный материнский голос бряцал металлом, лизал острым лезвием ему сознание.

Шамиль не шелохнулся.

Не могла! Все его нутро и инстинкты вопили, что не могла. Только не спокойная дочь Романова. Он точно знал, что не могла.

Крупные пальцы Шамиля сжали край деревянного столика так, что тот угрожающе затрещал. В саду за панорамным окном качались на ветру розы — такие же алые, как та кровь, которую он прямо сейчас жаждал пролить.

— Ты позволил этому позору случиться, — мать сделала наступающий шаг вперёд, её грузная тень легла на сына. — Притащил в наш дом сучку, путающуюся с Махачевым. И теперь вся честь нашего тухума...

Шамиль хлестко обернулся. Его глаза превратились в два раскаленных угля на совершенно пепельном в искажении лице. Прислуга замерла, боясь даже вздохнуть. На Кавказе не принято повышать голос на мать. Харам. Немыслимое табу. Но прямо сейчас перед ней стоял не покорный сын, а взбешенный хозяин империи.

— Моя честь, — он шипел с такой смертоносной интонацией, что у присутствующих волосы вставали дыбом на коже. — Моя женщина. Моя месть. Где она, мама?

Хадижат с вызовом скрестила руки на груди и посмотрела ему прямо в глаза, не желая уступать ни пяди своей власти в доме. Тень Шамиля накрыла ее целиком, как черное, траурное знамя. Дыхание сына стало пугающе сдержанным, предрекающим нечто страшное и фатальное. Где-то за спиной у кого-то из слуг от нервного напряжения выпал из рук поднос, предметы разбились вдребезги, но никто в комнате даже не вздрогнул.

— Ты забыла, кто в этом доме хозяин? — он подошел к ней так близко, что её густые арабские духи смешались с его тяжелым запахом гнева и не пролитой крови.

Она не отступила ни на шаг, ее лицо оставалось непроницаемой высокомерной маской.

— Я воспитала тебя. И дала жизнь. И могу...

Шамиль перебил её не терпящим возражений движением — его широкая ладонь с глухим ударом врезалась в стену. Дорогая итальянская штукатурка осыпалась прямо за воротник её строгого платья.

— Ты можешь только одно, сказать, где она? Или я клянусь Всевышним, я начну ломать этот дом по кирпичику. Начиная с твоих драгоценных расписных ваз.

— Ты не посмеешь... Я твоя мать, и я не обязана перед тобой отчитываться за каждую подстилку.

Шамиль уже знал, что это значит. Она не ушла. Девчонка была либо спрятана, либо где-то здесь. И его мать не собиралась сдавать позиции.

— Ты прекрасно знаешь, насколько это важно, — произнёс он, его голос угрожающе затих, но каждая фраза звучала как неоспоримый, железобетонный факт. — Мы оба понимаем, что я не остановлюсь, пока не найду её. И если с ней что-то случилось по твоей вине...

Она не отводя суженного взгляда, ответила с той же непреклонной невозмутимостью старшей женщины в роду.

— Есть вещи, Шамиль, которые требуют моего прямого вмешательства, — слова прозвучали как вызов. — Я очищаю этот дом от грязи.

Шамилю хотелось что-нибудь сломать. Стереть высокомерное выражение с лица матери, но он выдержал тяжелую, удушающую паузу, испепеляюще разглядывая её, то как ее взгляд остается пугающе бесстрастным.

Тишина повисла между ними, как дым после перестрелки и не предвещала ничего хорошего. Шамиль провел языком по передним зубам, ощущая солоноватый вкус крови — в приступе ярости он прокусил себе щеку изнутри. Его мать стояла неподвижно, но в её глазах, таких же черных и властных, как у него самого, на долю секунды мелькнуло что-то... страх? Нет. Что-то гораздо хуже, это был холодный расчет. Она явно давно задумала избавиться от девчонки, только ему не сказала. Вероятно, с момента как узнала, что он готовит сделку с отцом Есении.

— Хорошо, — он знал, что все равно победит в этой войне. — Я уважаю твоё мнение, но знай одно: я найду её. Живой или мертвой.

— Нашему славному роду она ни к чему. Ей здесь не место, — процедила Хадижат. – Она испорченный товар.

— Товар? — он рассмеялся, едко, откровенно, заставив молодую горничную у дверей вздрогнуть и прикрыть рот рукой. — Ты правда думаешь, мама, что после всего, что я сделал для нашего тухума, после всей крови, в которой я вымазал руки, ты можешь диктовать мне, кого мне брать в постель и что мне делать со своей собственностью?!

Он сделал опасный шаг к матери, намеренно и с хрустом раздавив крупный хрустальный осколок под каблуком дорогого ботинка. Звук хрустнул, как переломанный позвоночник.

— Я не спрашивал твоего разрешения, когда мой отец творил беспредел. Не спрашивал, когда я своими руками палил дома конкурентов. Ты помнишь, как я на руках выносил тебя оттуда? И уж точно я не спрошу твоего мнения, когда эта девушка родит моего наследника. Моего.

— Или Махачевых? – она слабо ухмыльнулась, без тени смешинки и не дрогнула под его наседающим взглядом, но в её глазах отчетливо читалось последнее предупреждение. Слуги и охрана старались держаться как можно дальше, чувствуя, что психологическое напряжение в комнате достигло абсолютного предела.

Шамиль сделал еще один шаг вперёд, остановился в смертельно опасной близости от матери, и его присутствие выдавило ее тяжким, ощутимым физически взглядом, так что она добавила:

— Ты играешь с огнём, Шамиль. Я защищаю тебя же. Наш намыс. Наш род. А она порченная и конченная.

— Если ты продолжишь мне мешать, последствия не заставят себя ждать, — пообещал он, став совсем не добрым сыном. — Я не позволю никому, даже родной матери, встать у меня на пути.

Он не шутил. Она знала, что он держитслово. Их взгляды смешались — её высокомерное и злое, его — горячее, с привкусом власти и слепой ярости. Где-то за спиной у горничной вырвался сдавленный стон — девушка просто не выдержала напряжения и упала в обморок, но к ней никто не посмел подойти.

— Мой дом, — произнёс Шамиль, специально проводя пальцем по материнской дорогой жемчужной нитке на шее. — Мои правила. И моя война.

Он дернул силой.

Жемчужины с сухим треском порвались и градом рассыпались по мраморному полу, как крупный град. Хадижат не дрогнула, но её левое веко нервно дёрнулось — единственная, красноречивая предательская деталь, заставившего Шамиля фыркнуть.

— Забыл, кто вырастил тебя, кто сделал из тебя мужчину! — голос впервые дал трещину.

Шамиль криво ухмыльнулся. Краем глаза он заметил, как один из старых охранников незаметно шепчет молитву, обращаясь к Аллаху. Смешно. Будто Всевышний когда-либо заглядывал в их проклятый дом.

— И теперь ты умрёшь, как старая, упрямая женщина, которая осмелилась рычать на хозяина стаи? Или… всё же поступишь по-моему?

Мать, несмотря на его жесткие слова, не отступила, но её лицо стало ещё более бледным, почти меловым. Она прекрасно знала: обещание роковое, но он может его выполнить. Ее сын не простой рядовой человек и умение держать ту власть, что была в его руках, дарило не только силу, но и право быть палачом. Между ними разгоралась жестокая битва, в которой никто не хотел уступать. Дом принадлежал сыну, а не ей. И он ей открыто угрожал…

— Ее ЗДЕСЬ нет, — прорычала она, наконец сдаваясь, словно на глазах становясь меньше в размерах.

— Найдите девушку! Сейчас же! Переверните весь район! — приказал он тут же своим людям, заполняя собой, напором и яростью всё пространство огромного дома.

Слуги и охрана, мгновенно ощутив убийственную серьёзность его намерений, сломя голову бросились выполнять приказ. В их расширенных глазах читалась смесь исступленного трепета и животного страха — они знали, что промедление сейчас недопустимо.

Хадижат же, молча наблюдавшая за происходящим хаосом, осталась стоять на месте. Её взгляд полнился не скрываемым недовольством, больше не волновал ни сына, ни слуг. Она как никто другой понимала: если Шамиль ставит перед собой цель, то не успокоится и сожжет весь мир, пока не добьется своего.

Через несколько томительных, бесконечных минут один из охранников, тяжело запыхавшись, вбежал обратно в зал. В его глазах читалось странное облегчение, смешанное с откровенным ужасом.

— Мы нашли её, Шамиль Магомедович, — доложил он, изо всех сил стараясь держать голос бодрым, но в глазах читалось замешательство. — Она за воротами. На улице, у мусорных баков.

Шамиль замер на месте, будто его ударили током в грудь. Его сбитые в кровь пальцы непроизвольно сжались в кулаки. В черных глазах вспыхнула неконтролируемая ярость, но голос, когда он наконец заговорил, был тише шелеста сухих листьев.

— У... помойки?

Боец затрясся, мелко кивнув. Где-то за спиной Хадижат повернулась, её темный подол взметнулся, как крылья испуганной птицы.

Шамиль тут же поднял голову. Его взгляд, горящий, как раскалённый уголь в горне, впился в нее. В огромной комнате стало совсем напряженно, было слышно только, как дышит в окна осенний ветер, и как под ботинками хрустит разбитое стекло.

— Доброта в этом доме не живет? И милосердие тоже?

Хадижат открыла рот, чтобы что-то ответить, но он уже мрачный повернулся к своим людям, и его голос гремел, как раскат грома:

— Принести её сюда. Сейчас же. И немедленно подготовить восточную спальню. Вызвать моего личного врача. И удвоить охрану по всему периметру.

Когда он снова посмотрел на мать, в его глазах уже не осталось абсолютно ничего человеческого. Охранник судорожно кивнул и поспешил бегом выполнять приказ, прекрасно понимая, что счет идет на секунды. Шамиль знал, что должен разобраться в ситуации лично.

Хадижат, наблюдая за его пугающей реакцией, не смогла удержаться:

— Она сама выбрала своё место. Её место там, — прохладно заметила она со сквозившим презрением.

— За что, — Шамиль медленно обернулся к ней. — За то, что кто-то ебал её во все дыры? А может за слухи и сплетни? И даже если это правда, ты ей стала судьей? Так?

— Она не чистая дрянь! Она враг!

— Может поэтому Аллах не дает тебе внуков, - рявкнул он.

— Раскрой глаза, Шамиль! Что ты такое несешь?

Он не стал слушать.

В высоких дверях холла появились двое крепких охранников, без особого рвения волоча за собой девчонку. Избитая, она едва держалась на ногах, на её бледном лице виднелись страшные синяки и кровоподтеки, и каждый вздох давался ей с мучительным трудом. Одежда перемазана в уличной грязи, русые волосы спутаны и слиплись от крови, но её глаза... О, эти глаза, когда она подняла взгляд на Шамиля, горели чистой, неразбавленной страстью к смерти. Практически безумием.

Хадижат брезгливо фыркнула и повернулась к выходу, всем своим видом показывая отвращение. Шамиль перехватил её за руку. Тонкий шёлк рукава матери порвался с неприличным звуком. Он приблизился к ней, суровое лицо человека повидавшего многое, исказилось от гнева и понимания. Он на секунду поддержал её, чтобы та не упала.

— Теперь я знаю, в кого я пошел такой, — его голос звучал яростно, и он тут же с отвращением отпустил руку матери. — Жестокость у нас в крови мама. Но еще раз ты тронешь мое…

Девчонка побледнела как полотно, её глаза закатились, и она легко осела на холодный мраморный пол. Шамиль молниеносно, забыв обо всем на свете, рванулся к ней и подхватил на руки, ощутив, как её хрупкое, изломанное тело стало безжизненным и пугающе холодным. На секунду его собственное дыхание перехватило — неожиданный, острый укол настоящей человеческой тревоги пронзил его бронированную грудь.

— Чёрт! — сорвался он, полностью теряя привычную жесткость.

Пару секунд хватило, пока он бережно поддерживал её окровавленную голову, другой лихорадочно нащупывал слабый пульс на тонкой шее, чтобы понять она умирает. Ее сердце билось слишком слабо, с перебоями. Кожа была влажной от холодного, предсмертного пота, губы посинели…

— ВРАЧА! СЮДА, СЕЙЧАС ЖЕ! — животный рёв потряс стены особняка, заставив оставшихся слуг в панике броситься в разные стороны.

Хадижат замерла в дверях, лицо исказилось от глубокого потрясения — она никогда в жизни не видела своего жесткого, непоколебимого сына таким смятенным. Он как будто терял что-то важное. Что-то что для него представляло величайшую ценность. Всё его внимание было приковано только к избитой ею суки на его руках. Руки привыкшие держать оружие, крупно дрожали, когда он торопливо снял с себя пиджак и накрыл им девчонку, и отчаянно пытался её согреть.

— Будь ты проклята, — сквозь зубы прорычала Хадижат, покидая холл, понимая, что сегодня она навсегда проиграла сына этой проклятой девке. Но она все еще не теряла надежды, что может быть та сдохнет.

Глава 6

Первыми вернулись пальцы. Они вцепились в наволочку так, будто она была последним, что у меня осталось, и разжимать их пришлось по одному, с усилием, как чужие. Наволочка, к слову, была шёлковая. Меня отходили тростью, а потом уложили на шёлк. Любопытная у некоторых семей педагогика.

Тело ныло, словно по мне проехал гружёный КамАЗ, причём не по ровной дороге, а на горном серпантине, на самом неудачном повороте. Я моргнула, пытаясь собрать мысли в кучу, но те разбегались, как тараканы. Воспоминания накатывали рваными, болезненными кусками: чёрные глаза Хадижат, свист трости, моё падение, мокрый асфальт под щекой, вкус собственной крови, железный и тёплый. А потом глухая темнота, будто кто-то выдернул шнур из розетки.

Я осторожно потрогала лицо. Кто-то обработал ссадины, и кожа пощипывала от мази. Под пижамой, чужой, огромной, пахнущей свежестью и чем-то неуловимо древесным, мужским, рёбра стягивали тугие бинты, наложенные рукой человека, который делал это далеко не в первый раз.

— Почему...

Слёзы подступили предательски быстро. Я провела по лицу ладонью, стирая влагу, пока она не успела стать слезами. Нет. Слабости я себе не позволю. Не перед ними. Ни за что. Мысли метались: Хадижат, её каркающий голос, удары, а потом спасительная темнота, которая теперь обернулась вот этим. Я здесь. Все еще в доме Шамиля Адаева. В его постели, под его люстрой, в его рубашке.

Разум лихорадочно перебирал детали, как перебирают вещи после ограбления. Раньше я видела Шамиля только издалека. На закрытых раутах в Махачкале Адаев стоял в тени, но всё равно взгляды в зале, словно железные опилки к магниту, почему-то сползались к нему. В лучших ресторанах побережья его впускали без очереди и без лишних вопросов. Между нами всегда была толпа, десятки охранников, тонированное стекло внедорожника, и можно было спокойно делать вид, что этот человек существует в другой реальности.

Видимо всё закончилось в тот день, когда я без стука открыла дверь отцовского кабинета.

Мне нужно было передать отцу срочное сообщение из университета, ерунду, на две минуты. Они сидели у окна: отец, красный и суетливый, и незнакомец в кожаном кресле, наполовину скрытый тенью. Обсуждали что-то важное, и я уже собиралась беззвучно закрыть дверь, когда он поднял глаза.

Время в кабинете будто остановилось.

Я потом долго пыталась объяснить себе, что именно меня приковало к месту. Плечи, будто грубо высеченные топором из цельной скалы? Руки с выступающими венами и длинным белым шрамом, который пересекал смуглую кожу наискось, как трещина на камне, след от ножа? Нет. Глаза. Не просто тёмные, а глубокие, как ночь над Каспием, когда небо на горизонте сливается с чёрной водой и не поймёшь, где кончается одно и начинается другое. В них не читалось ни праздного любопытства, ни светской вежливости, ни капли притворства. Был только интерес, хищный и абсолютно собственнический. Он смотрел очень пристально. Буквально пожирал. Так смотрят на последний глоток воды в пустыне. Так курильщик после долгого, мучительного отказа смотрит на единственную сигарету. Ни капли стыда, одна голая жажда.

Горячая волна поднялась от низа живота к груди, и мне потребовалась пара секунд, чтобы понять, что это вовсе не страх. А что-то опасное и запретное, по шее скользнул жар, остановился в солнечном сплетении, где бешено бился пульс, замер. А по спине в ту же минуту побежал холодок предчувствия.

Кто этот человек?

Отец продолжал говорить, поглощённый беседой: очередные откаты, портовые схемы, долги. В кабинете стояла такая атмосфера какая бывает только перед горной лавиной, несмотря на мужские голоса, я поняла, что совершила фатальную ошибку, и сердце сделало странный рваный кульбит.

Шамиль оглядел меня от растрепанных волос до туфель, неторопливо, оценивающе. Я не побежала. Сначала сделала один неверный шаг, потом ещё один, как пятятся от удава, и только когда дверь закрылась, ноги сами понесли меня прочь по коридору.

Я запомнила не его, а лицо отца. Человека, который учил меня складывать цифры раньше, чем буквы, который каждое утро проверял цены на своих складах и рынках, перед которым весь наш район снимал шапки, он сидел ссутулившись, и на лице у него было что-то почти жалкое, покорное, чего я прежде не видела никогда. Какой страшный обман скрывался за тем образом, который он столько лет для меня создавал? Я закрыла глаза в этой чужой постели, и лицо отца встало передо мной вновь, и вместе с ним пришло четкое понимание: отец не просто знал Шамиля. Он до дрожи в коленях его боялся.

Во рту стало горько, как от степной полыни. Я сглотнула и заметила, что у меня дрожат пальцы. А ещё была его мать. Достаточно одного воспоминания о её студёной, жестокой улыбке над поднятой тростью, чтобы по спине снова пополз мертвенный холод.

Медсестра вошла без стука. Высокая, местная, в строгом белом халате, с подносом, на котором ровными рядами лежали бинты, мази и что-то блестящее и металлическое, о чём мне не хотелось думать.

— Раздевайтесь.

Она произнесла команду сухо, почти без эмоций, будто просила передать соль за ужином.

Я потянулась к пуговицам. Пижама Шамиля, слишком большая, насквозь пропитанная его запахом, зачем она на мне. Я сняла ее, оставшись полуголой.

«Не показывай им страха, — твердила я себе. — Ты из гордого тухума». Только внутри всё уже стянулось в тугой узел и гордиться отказывалось. Медсестра молча ждала, глядя в стену за моей спиной и соблюдая субординацию, и от этой тактичности стало только хуже. Лучше бы она была грубой. Я для неё была неодушевлённым предметом: сломанная кукла, которую нужно быстро починить, прежде чем вернуть хозяину. Я бросила рубашку, прикусив губу до крови, чтобы не застонать, когда ткань задела огромный сливовый синяк на плече.

— На живот, — приказала она, даже не взглянув на меня.

Руки у неё были ловкие, сухие, совершенно равнодушные. Антисептик жёг открытую ссадину на боку, я сжимала зубы до скрипа, а она бросила «держитесь» таким тоном, каким зачитывают инструкцию к стиральной машине: ни поддержки, ни жалости, только регламент. Я отстранённо смотрела в подушку, по которой плясали радужные блики от хрустальной люстры, красивые и совершенно неуместные, как смех на похоронах. «Какого чёрта я здесь делаю?» Ответ пришёл мгновенно и безжалостно: потому что отец так захотел.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А за этим вернулись и остальные воспоминания.

И пока медсестра затягивала бинты всё туже, мне вдруг стало ясно, что со мной происходит. Меня не лечили, перевязывали так, как перевязывают сломанный стул перед тем, как выставить его на продажу: чтобы не падал и хоть как-то держал форму. «Я вещь», — подумала я, и мысль ударила больнее любой трости. Внутри что-то хрустнуло, негромко и окончательно. Не рёбра, а гордость.

Когда медсестра ушла, я села на самый край кровати, огромной, как футбольное поле, плотно прижав руки к груди. Солнце пробивалось сквозь тяжёлые шёлковые шторы и золотило мои босые, замёрзшие ступни. Тонкая ткань пижамы натирала чувствительную кожу.

Дверь открылась без единого звука. Шамиль вошёл так, как входит океанский прилив: мгновенно заполняя собой всё свободное место. Воздух сразу стал гуще, пахнуло дорогим парфюмом, кожей и чем-то тёплым.

— Тебе лучше?

Его низкий голос задел во мне какую-то струну, о существовании которой я не подозревала. Я не ответила. В горле не нашлось ни одного слова. Вообще, нормально ли это? Я перед ним в одним штанах, обнажена, в синяках и ссадинах… А он спрашивает, лучше ли мне?

Нет, мне не лучше! Мне хреново! Мне сдохнуть хочется.

Адаев сделал шаг, и солнечный свет выхватил из полумрака детали, от которых у меня перехватило дыхание: распахнутый ворот чёрной рубашки, толстая серебряная цепь на смуглой коже, тонкие белые шрамы на сильных руках, словно отметины от когтей какой-то неведомой твари. И глаза. Боже, эти глаза. Чёрные, бездонные и всё такие же голодные. Медсестра, видимо, растворилась по его негласному знаку, потому что её в комнате уже не было, а дверь так и не скрипнула.

Мы остались одни.

Комната вдруг сжалась, стала теснее, как будто его присутствие сужало всё вокруг, словно стальные тиски.

Шамиль наклонился и взял моё запястье. Пальцы у него были очень тёплые и шершавые от мозолей, а пульс под ними бился так громко, что, казалось, слышно на весь дом. Я упорно смотрела в расстёгнутый ворот и не позволяла себе поднять глаза выше, а его взгляд ходил по мне, по телу, по груди с лиловым синяком в форме пальцев Хадижат, та поднималась слишком часто и слишком рвано. Я прикрыла ее руками. Кожа и так горела, но под его взглядом вспыхнула так, словно к ней подносили раскалённый металл.

— Какая неаккуратность, — прошептал Шамиль, глядя на синяки, и по моей спине побежал целый табун мурашек.

Его пальцы, неожиданно, пугающе нежные, вплелись в спутанные волосы и аккуратно откинули их мне за плечо. Обнажили. Открыли…харам… заставили затаить дыхание, боясь пошевелиться.

— Боишься?

Голос Шамиля прокатился по моей коже, как раскат далёкого грома. Я молчала.

— Ты не должна меня бояться.

Низкий, с хрипотцой голос обволакивал, как тёплое тяжёлое одеяло, и именно поэтому я ему не верила. Шамиль наклонился, и между нами осталась пара жалких сантиметров. Я чувствовала жар, исходящий от его тела, чувствовала запах дорогого парфюма, смешанный с чем-то диким, мужским, и свой собственный пульс, бешеный и испуганный, стучавший в висках. Рука его плавно поднялась, и я инстинктивно зажмурилась, ожидая удара. Но он лишь бережно отвел мои волосы за плечо.

— Посмотри на меня.

Я посмотрела. Ненависть, подумала я, вот что должно сейчас гореть у меня в груди, чистым яростным пламенем, которое сожжёт и самого Шамиля, и этот проклятый дом дотла. Но почему же тогда, когда его пальцы коснулись моей кожи, я не вырвалась?

— Я здесь не для того, чтобы причинить тебе вред, — сказал он.

Я заметила, как он слегка нахмурился, видя мою реакцию, и на долю секунды будто поколебался, прежде чем заговорить снова.

— Понимаю, ты злишься. Я пришёл извиниться. Я не хотел, чтобы всё так получилось с Хадижат.

«Лжёшь, — подумала я. — Вы все здесь лжёте».

Слово обжигало язык, я проглотила его, как проглатывала слёзы. Его извинения, такие красивые, сладкие, такие отточенные, падали между нами, как роскошный бисер перед бесправной невольницей. Я чувствовала, потемневший взгляд скользит по моим босым ногам, по дрожащим пальцам, намертво вцепившимся в тело. Он видел всё: каждый сжатый мускул, каждую искру страха в моих глазах. Голос звучал мягко, , но я-то знала, что где-то под этими правильными словами спрятана безжалостная сталь.

Скрестила руки на груди ещё плотнее. Внутри боролись противоречивые чувства. Его извинения что-то значили, но я точно знала, что не должна была оказаться там, где чувствую себя под полным контролем чудовищ.

— Извинения приняты, — отозвалась я сухо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Но я не хочу быть в отношениях, где чувствую себя в рабстве. Я привыкла к свободе и независимости. Теперь выйди.

Он выглядел задумчивым, словно решал сложную задачу.

— Понимаю, — сказал он наконец, не сводя с меня глаз. — Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя под давлением. Давай начнём с чистого листа, если ты согласна.

Он двинулся ещё ближе, и я явственно почувствовала запах: одеколон и что-то тёплое, почти обволакивающее. Это одновременно успокаивало и смертельно настораживало, и я искала в его словах двойной смысл, подвох, сама не зная какой.

— Как это, с чистого листа? — вырвалось у меня. И по тому, как дёрнулся уголок его рта, я поняла, что спросила зря.

Всё произошло молниеносно. Пальцы Шамиля сомкнулись у меня на затылке и жёстко потянули назад, я тонко вскрикнула, руки взлетели вверх защитным жестом, и в то же мгновение я оказалась перед ним совершенно беззащитной. Открытой. Его жадный потемневший взгляд скользнул по мне, дыхание стало тяжёлым, хриплым. Свет очертил хищный профиль, когда он склонился ко мне, держа мои волосы в железной хватке, а я застыла, обнажённая телом, в постыдном, предательском смятении.

«Ненавижу. Ненавижу. Нена...»

Мысль оборвалась, когда его горячее дыхание коснулось моей шеи.

— Чистый лист, — прохрипел Шамиль, пропитанным очевидным нетерпением, — это когда ты перестаёшь врать самой себе. Ты теперь моя невеста. Твой тухум отдал тебя мне. Это факт. И твои шашни с остальными мне не интересны.

Он отпустил волосы, но прежде чем я успела отпрянуть, его широкая ладонь обхватила шею. Не сдавила, а именно обхватила, как берут в руку свое, принадлежащее по праву. В каждом его прикосновении, в каждом пальце передавалось клеймо, невидимое и раскалённое. Он изучал меня, как редкую дорогую вещь, которую только что выгодно приобрёл, и голос его был низким, как шум прибоя перед штормом:

— Твоё тело честнее тебя. И мы оба это знаем.

Я плюнула ему в лицо. Плюнула, потому что все их грязные намеки не имели ко мне никакого отношения.

Слюна попала на жёсткую скулу и неспешно поползла вниз, как серебряный след. Я мгновенно поняла, что совершила самоубийство: на Кавказе за такое убивают на месте. Но парадокс был в том, что именно в эту секунду мне впервые за все эти адские сутки стало не страшно. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот вырвется и упадёт к его ногам. «Ну давай, — подумала я. — Хоть увижу, как у тебя в глазах гаснет эта проклятая, самоуверенная власть».

Шамиль не ударил. Он поднял большой палец, мучительно для меня, не отрывая от меня чёрных глаз, стёр плевок со скулы, поднёс палец к губам и облизал его.

У меня от шока приоткрылись губы.

В комнате повисла такая гробовая тишина что, даже дыхание замерло. Рука на моей шее окаменела, но хватки не ослабила. Глаза Адаева, ещё минуту назад тёмные от желания, теперь почернели совсем.

— Вот она, — произнёс он, и голос его скрежетнул. — Настоящая ты.

Хватка усилилась… Было больно, я не издала ни звука. Губы Шамиля искривились в улыбке, от которой кровь стыла в жилах.

— Наконец-то борьба.

Где-то внизу живота полыхнула приятная, предательская вспышка. Я ненавидела себя за неё сильнее, чем Шамиля.

— Пошёл вон! — выплюнула я.

Он замер. В чёрных глазах полыхнуло пламя, и наступило то мгновение, когда слова излишни и всё говорит само за себя.

— Ах вот как.

Комната сузилась ещё больше. Шамиль притянул меня к себе, и его губы нашли сосок, прямо поверх синяка, обжигающе горячие, неожиданно осторожные, они втянули его в себя и мир на мгновение перевернулся. Он сжал меня, начав сосать его. Я вцепилась пальцами в его волосы, сама не понимая, зачем: оттолкнуть или прижать ближе. В груди разгорелось пламя и растеклось по всему телу, смешав ярость с чем-то невыносимо, запретно сладким. «Нет... нет... нет...» Его зубы слегка задели кожу, и вырывая невольный стон, звучащий как приговор. Моё тело: спина выгнулась, подалась ему навстречу, глупо, отчаянно, остро.

Шамиль всё это чувствовал. Конечно, чувствовал. Он чувствовал всё.

— Видишь? — прошептал он прямо мне в кожу, отпуская и обжигая дыханием. — Ты хочешь этого.

Глава 7

— Не больше, чем кусок дерьма. Мне больно, но разве для тебя это имеет значение?

Шамиль замер, и это мгновенное оцепенение хищника было страшнее его ярости. Его пальцы всё ещё ощущали пульсирующее, живое тепло её кожи, но теперь в них появилась совершенно несвойственная этому человеку осторожность. Он своими глазами, привыкшими к зрелищу боли и покорности, увидел, как её густые брови мучительно напряглись, а искусанные, припухшие губы болезненно дрогнули — и это было не предвкушением удовольствия. Простая реакция на пронзительную физическую боль, которую он, в своем ослеплении, причинил ей. Всё её хрупкое, изломанное тело на мгновение превратилось в натянутую струну, готовую лопнуть с кровавым звоном.

Шамиль тут же ослабил свою хватку, отстранившись на дюйм, но не выпуская её из кольца своих рук, будто боялся, что она рассыплется, исчезнет, если он её отпустит.

С внезапной, почти человеческой тревогой, которая прозвучала в его низком голосе как нечто чужеродное, он прошептал:

— Прости... забыл.

Его грубые, покрытые мозолями пальцы, почти невесомо коснулись её избитого плеча, проверяя реакцию, словно он прикасался к открытой ране. Есения не отстранилась, не вскрикнула, но её глаза стали глубже и темнее, превратившись в два омута, в которых мелькнуло что-то неуловимое. Это не был примитивный страх или былая, открытая злость. В её взгляде застыла горькая, удушающая досада. На кого? На саму себя? На него, ставшего её тюремщиком? Или на то, что её собственное предательское тело в этот постыдный момент вероломно отозвалось на его близость?

Она попыталась выдавить из себя подобие улыбки, но в этом жесте не осталось и следа прежней дерзкой легкости:

— Не страшно...

Шамиль не был тем, кого можно обмануть фальшивой покорностью. Его чутьё прирожденного охотника кричало об обратном. Он отчетливо видел, как её тонкие, дрожащие пальцы непроизвольно напряглись — именно там, где скрывались уродливые, багровые синяки. Вчерашние метки, оставленные тяжелой тростью его матери. Его массивная челюсть угрожающе напряглась, скулы заострились. Он осторожно, но неумолимо притянул её к себе. Большие руки — тёплые, тяжелые, надежные — обвились вокруг её хрупких плеч, не сдавливая, но лишая всякой возможности отстраниться. Он всем телом ощущал, как её фигурка мелко, лихорадочно дрожит, и как её сердце, словно пойманная птица, бешено колотится где-то совсем рядом с его собственной грудью. Его губы почти коснулись её виска, обжигая дыханием, когда он прошептал:

— Я не хотел причинить тебе боль...

Есения не ответила сразу. Дыхание у девчонки стало рваным, прерывистым, щёки пылали огнем стыда и лихорадки, а в синих глазах бушевала настоящая стихия — смесь гнева, унижения и животного желания мести, которое она не могла подавить. Её маленькие кулаки с силой впивались в его рубашку, но не отталкивала его. Она намертво застряла в страшном промежутке между криком «отпусти» и отчаянным, позорным «ненавижу».

— Это... это и есть твой чистый лист?! — наконец, она сорвалась. Голос, под конец провалившись в хрип, дал истерическую ноту, обнажая всю бездну её отчаяния. — Вы твари, убийцы, не способные ни на что кроме насилия. Ты, твоя мать, весь ваш выводок… Отпусти!

Шамиль сурово нахмурился. Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть её бледное лицо, на котором каждая вена казалась нарисованной тушью. Его горячие пальцы с силой разжали её сведенные судорогой кулаки, властно вплетаясь между её пальцами, лишая последней опоры. Он не собирался извиняться снова — в его мире крови и стали, извинения считались признаком смертельной слабости.

Есения была готова кричать, выплеснуть наружу всё то черное отчаяние, что копилось в ней с момента похищения, но что-то в его тяжелом, давящем взгляде заставило её задохнуться. В его взгляде не было издевки, было лишь жесткое, непреклонное желание заставить её понять правила игры.

Он сделал ещё один властный жест, заполняя собой всё её пространство, и его голос прозвучал с холодной, абсолютной уверенностью палача:

— Ты моя собственность. И будешь делать всё, что я велю, — произнёс он, не отводя своего темного, гипнотизирующего взгляда от её лица. — Если хочешь, чтобы твой брат Рустам остался жив...

Она судорожно дернулась, попыталась найти в его глазах хоть крупицу человеческого сомнения, но там было только циничное, расчетливое спокойствие человека, привыкшего жонглировать жизнями.

— Что ты имеешь в виду?

Он чуть склонился к ней, и его следующие слова прозвучали как окончательный, не подлежащий обжалованию приговор:

— Это не угроза, а голый факт. У тебя из всей семьи остался только брат. И если тебе дорога его никчемная жизнь, ты будешь выполнять абсолютно всё, что я скажу. Я не прощаю предательства, Есения. Тем более от таких, как ты.

В роскошной спальне стало оглушительно молчаливо, будто сам воздух превратился в бетон. Даже дорогие часы на стене, казалось, захлебнулись собственным тиканьем. Его глаза, холодные и бездонные, не дрогнули ни на секунду, выдерживая её белеющий от ужаса взгляд. Она словно таяла, исчезала, в каждом сказанным им и понятым ею слове: «Из всей семьи остался только брат», «никчемная жизнь», «таких, как ты».

— Каждое твое слово, каждый твой вздох — теперь моя личная квота, поняла? И если ты когда-нибудь захочешь услышать от меня слово «пощада»... ты перестанешь дрожать и начнёшь беспрекословно слушаться своего хозяина.

Есения не осознавала, как её ноги подкосились, а сама она оседает на кровать. В ушах протяжно звенело, в груди колотилось что-то горячее и острое. Он стоял так близко, что она чувствовала запах его парфюма, смешанный с тем самым крепким душком крови, который всегда тянулся шлейфом за фамилией Адаевых. Шок пронзил её, будто раскаленный вертел прошел сквозь грудную клетку. Мир, который она знала, рухнул, оставив после себя только пепел.

— Ты... ты лжёшь, — прошептала она, в голосе не было и тени уверенности.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Можешь не верить, это не изменит реальности, — отозвался он с пугающим хладнокровием. — Твой отец мертв. А Рустам, следующий на очереди , если ты не поумнеешь.

— Кто это сделал? Это был ты?! — крик сорвался с её губ, переходя в рыдание.

Шамиль разжал пальцы, отступив на шаг. Его лицо, обычно не возмутимое, на мгновение исказилось от какой-то глубинной, опасной боли. Он провёл ладонью по лицу, стирая случайную слабость.

— Нет, не я. Но я знаю, чьи это руки, — отозвался он сквозь сжатые зубы. — И если бы я не вырвал тебя из того дома позавчера... ты бы сейчас уже не дышала.

Он отвернулся, не желая видеть её чувства. То ка кона сходит с ума от новостей.

— Твоя задача сейчас жить. Слушаться. Быть там, где я прикажу, — он сделал паузу, и вдруг выдал хриплый шёпот. — А если захочешь их крови, ты получишь её. Из моих рук. Но не сейчас. Теперь ты понимаешь, почему я не могу позволить тебе уйти?

Шамиль стоял, напряжённый, как натянутый трос, его плечи вздымались.

— Значит... я теперь твоя игрушка? Любовная подстилка для мести? — её голос сорвался на истерический визг. — Какая же ты мразь! Ничтожество. Вы оба одинаковые, ты твоя и мамаша!

Он круто развернулся и в его глазах вспыхнуло безумие. Шагнул вперёд, наотмашь схватил её за подбородок, заставляя смотреть в свои полыхающие яростью глаза.

— Считаешь, мне нужна просто подстилка? Очнись! В Махачкале их сотни! Но ни одна не стоит того, чтобы я рисковал головой! — его пальцы дрогнули. — Я вытащил тебя из ада. Теперь ты моя. И ты строишь из себя невинную жертву?!

— То что вы делаете бесчеловечно, - она никак не могла вынырнуть из глушащего чувства ваты, окутывающей ее с ног до головы. — Разве я игрушка?

Лицо Шамиля исказилось от ревности, сжигавшей его как кислота.

— Весь город шепчется о том, как ты раздвигала ноги перед Махачевым! Ты путалась с моим врагом! И после этого ты спрашиваешь, игрушка ли ты?! Если бы я хотел просто трахаться — ты бы уже лежала подо мной и стонала, а не задавала вопросы!

Он чувствовал, как она не слышит его, лишь хлопает глазами в странной задумчивой усмешке. Ревность к Эмину ослепляла его.

— Ты позволила ему трогать тебя. Стонала под ним. Но теперь ты здесь. И я заберу то, что он трогал. Я выжгу его из тебя. Ты забудешь его имя.

— Нет, я буду помнить его. Как он меня, трахал, ебал во все дыры и я стонала под ним, - все равно ведь никто не верил, на ее лице появилась ироничная усмешка. Девчонка больше не смотрела ему в глаза. Он притянул её лицо вплотную, обжигая дыханием:

— Твой отец сдох. Брат следующий. Учись открывать рот по моему приказу, Есения.

— Какой же ты стервятник! Брать женщину врага…

Его рука больной хваткой вцепилась в её волосы, задирая голову назад. Она вскрикнула от боли. Шамиль улыбнулся, как дьявол.

— Видишь? Ты уже дрожишь... от осознания неизбежности.

Он отпустил её, как сломанную вещь, и она рухнула на колени.

— Ты тоже... — выдохнула сквозь слезы.

— Открой рот, — приказал он.

Есения взглянула на него с ужасом. А в ответ увидела, как его большая рука тянется к молнии на штанах. Звяканье металла прозвучало как финальный приговор.

— Ты монстр...

— Ты даже не представляешь, на что способен настоящий монстр, — бросил он, снова сжимая её волосы. — Но сегодня ты будешь благодарна даже мне, потому что кроме меня у тебя никого не осталось.

Глава 8

Есения попыталась отпрянуть, инстинктивно вжимаясь в ворс дорогого ковра, но его тяжелое, обтянутое дорогой тканью колено уже жестко и непоколебимо упёрлось в пол прямо между её ног, намертво блокируя любые пути к отступлению. В её глазах, расширенных до предела, мелькнула паника — чистая, инстинктивная, загнанная. Это была паника жертвы, осознавшей, что хищник не просто играет, он пришел за своей добычей. Именно то, что Шамиль хотел видеть, чтобы подпитать свою темную, властную натуру.

— Ненавижу... — выплюнула она, и в этом слове была вся горечь её разрушенного мира.

Шамиль издевательски цокнул языком — звук прозвучал пошло, грязно и бесконечно безжалостно в тишине комнаты. Не терпя возражений, он с силой прижал её лицо к своей выпуклости, скрытой за темными боксерами.

Горячая, влажная от его собственного внутреннего жара ткань плотно прилипла к его паху, становясь почти прозрачной преградой. Есения щекой отчетливо чувствовала, как под этой тонкой материей бешено, ритмично пульсирует его член — тяжелый, набухший от ярости и желания, агрессивно требовательный.

Дыхание Шамиля участилось, становясь свистящим, его мощная грудная клетка ходила ходуном, борясь с накатывающим вожделением, но голос, когда он заговорил, остался морозным и острым, как дагестанская сталь. Он никуда не торопился, наслаждаясь моментом её полного подчинения, и с издевательской усмешкой начал медленно натягивать ткань боксеров на головку, демонстрируя свою власть:

— Ненависть — это хорошо, красавица. Значит, в тебе ещё теплится жизнь, — его властные пальцы до боли, до хруста впились в её затылок, заставляя голову запрокинуться. — Но сейчас... твоя ненависть будет гореть и плавиться прямо в твоём горле. Открывай.

Он давил, заставляя её задыхаться под напором своего тела и ткани:

— С-стой... я не...! — её голос захлебнулся, превратившись в невнятное мычание.

Шамиль не слушал. В его мире он давно разучился воспринимать отказы, особенно от тех, кого считал своей законной добычей. Холодный пот ледяной змейкой скользнул по её спине, когда она в последнем, отчаянном порыве рванулась назад. Глаза расширились до невозможных пределов — в них плескался животный, неконтролируемый шок перед надвигающейся неизбежностью. Голос у Есении жалко дрогнул:

— Нет... прошу...

Он замер. Всего на одну томительную, звенящую секунду, давая ей прочувствовать всю глубину неизбежного. Затем пальцы его свободной руки решительным, привычным движением дёрнули ткань вниз — и перед лицом Есении внезапно возникла реальность его плоти. Тяжёлый. Горячий. Невероятно, пугающе реальный. Воздух в спальне мгновенно стал густым и тяжелым, его стало невозможно вдыхать. Она моргнула, надеясь, что это морок, но картинка не исчезла — только чётче проступили вены под кожей и капельки влаги, блеснувшие в свете ламп. Живот свело болезненной судорогой.

— Открывай рот, — скомандовал он.

Шамиль не ждал согласия. Он не умел спрашивать. Он просто, с силой надавливая на затылок, наклонил её голову вперёд, направляя её. Первый солоноватый вкус чужой кожи, пропитанной мускусом и агрессией, ударил в нёбо, вызывая тошноту и головокружение. В ушах застучало, как будто где-то рядом работал огромный молот.

— Я не... не могу... — её сердце захлебнулось, пропуская удары.

Все, кого она любила, были мертвы или в плену. Только она одна осталась в этом аду. В голове выл ветер: "Держись, или исчезни". Она сжала кулаки с такой силой, что ногти до крови впились в нежную кожу коленей. Ткань его брюк — единственное, за что она могла цепляться, подняла на него взгляд, полный слез и немого вопроса.

— Ты думаешь, можешь сопротивляться? — Шамиль смотрел на неё сверху вниз, как бог на проклятую душу. — Ты кукла. Всего лишь кукла, нитки которой теперь в моих руках. Каждое твоё движение, моя воля.

Его пальцы, не знающие пощады, впились в её подбородок, фиксируя лицо. Дыхание у него стало горячим и прерывистым, обжигающим её кожу. Воздух в комнате был перегрет от её сопротивления и его торжествующей ярости. Есения, собрав остатки сил, попыталась толкнуться от него, шипя сквозь стиснутые зубы:

— Ты не удержишь меня... Слышишь? Я найду выход! Жалкое ничтожество!

Шамиль рассмеялся.

— Попробуй, — он рванул её за волосы назад, заставляя тело выгнуться дугой. Боль прошила позвоночник. Ярость смешалась с осознанием полной безвыходности. Он стоял напротив неё, возвышаясь темной громадой, совершенно не замечая, как волны отчаяния накатывают на неё, сшибая с ног. Он снова усмехнулся, и его голос прозвучал фатально:

— Ты лишь марионетка, сценарий которого написан не тобой. Каждый твой шаг, каждое слово, девочка лишь иллюзия выбора. Ты всегда будешь следовать моей воле. Запомни это.

Шамиль придвинулся ещё ближе, его темные глаза блеснули холодным, инфернальным светом победителя.

— У тебя нет выбора, красавица, — произнёс он, вновь прижимаясь своей тяжелой паховой областью к её лицу, почти касаясь её губ, — и чем раньше твой гордый ум это осознает, тем легче будет твоему телу. Ты создана, чтобы подчиняться сильному. И ты моя, так решил твой отец.

— А у тебя нет сердца... и душа насильника, — огрызнулась она, вкладывая в эти слова всю свою выжигающую изнутри ненависть.

Мужчина замер. Его глаза зло сузились, превратившись в две черные, непроницаемые щели. На мгновение в комнате повисла едкая, невыносимая напряженность. Казалось, он совершенно не ожидал такого отпора от избитой, сломленной девчонки, и теперь мучительно обдумывал, как раздавить её окончательно.

— Ты не понимаешь, с кем связалась, — произнёс он вкрадчиво, переходя на зловещий шепот. — Сопротивление лишь усложнит твою и без того жалкую жизнь. Ты хочешь страдать? Я обеспечу тебе это.

Есения встретила его нависший взгляд, чувствуя, как внутри закипает холодная решимость не отступать, даже сидя перед ним на коленях, даже будучи растоптанной.

— Если заткнуть женщине рот членом ты называешь властью, то она не велика у тебя!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глаза Шамиля заледенели, но в самой их бездонной глубине плясало безумное пламя ярости. Его дыхание стало тяжелым, звериным.

— Бери в рот, «сильная». Пока моё терпение не лопнуло и я не выебал тебя прямо здесь, на этом холодном полу, — прошипел он, и его пальцы с хрустом сжали её челюсти, вынуждая подчиниться. — И, клянусь Всевышним, ты будешь делать это сейчас намного лучше, чем старалась для этого ублюдка Махачева! Я выжгу каждое воспоминание о нём из твоей глотки!

— Не надейся!

Его плоть грубо, требовательно упёрлась ей прямо в губы. Твёрдая. Горячая. Пульсирующая. Первый вкус его кожи — смесь дорогого одеколона, соли и чистой агрессии заполнил её чувства. В горле встал непреодолимый ком. На глаза вновь навернулись слёзы, но она не отвела взгляда.

Он подался бёдрами вперёд, с силой вдавливая пальцы в её челюсти, заставляя её рот открыться против воли. Головка вошла внутрь. Есения в ужасе зажмурилась, но Шамиль уже толкнулся глубже, с хриплым, низким стоном, целиком заполняя её пространство, лишая её воздуха и воли.

Его пальцы, словно когти, впились в её затылок, проталкивая себя еще дальше. Мир для неё сузился до пульсирующей боли, солёного привкуса и его тяжелого, торжествующего дыхания прямо над её макушкой. Горло спазматически сжалось, пытаясь отторгнуть чужое присутствие. В глазах потемнело, вспыхнули искры. Слезы бессильного унижения капали прямо на его напряженные, как камень, бедра, смешиваясь с его потом и запахом.

— Глубже. Я сказал глубже!

Широкая ладонь Шамиля намертво прижала затылок девчонки, не давая ни шанса на вдох. Она давилась, слёзы текли неиссякаемыми ручьями по пылающим щекам, но он не ослаблял хватки. Только его ритмичные, грубые толчки, только его тяжёлое, утробное дыхание. Внутри неё всё кричало от невыносимого позора, душа рвалась на части, но тело, измученное и слабое, повиновалось этой сокрушительной, несправедливой силе.

Он кончил внезапно, с глухим, звериным рыком, вгоняя себя до самого предела, до боли в её горле. Горячее, густое семя стремительно заполнило её рот, обжигая. Есения захлёбывалась, пыталась кашлять, но он жестко держал её голову, пока последняя капля не была поглощена. Только тогда его пальцы медленно разжались, оставляя на её коже багровые следы. И лишенная сил она беззвучно, словно тряпичная кукла с перерезанными нитками, осела на пол.

— Бляяядь... — выдохнул он, запрокинув голову и тяжело, жадно хватая ртом воздух. — Умеешь ты выебать мозг.

Тело Есении окончательно онемело, мускулы отказывались слушаться.

Шамиль выпрямился, с достоинством победителя встал надо ней, поправляя ремень. Смотрел вниз с тем самым холодным, абсолютным удовлетворением высшего хищника, который только что пометил свою территорию. Комната замерла в тяжёлой, неприличной атмосфере его триумфа. Она сидела на ковре, опустошенная до самого дна, чувствуя, как его семя ещё пощипывая стекает по подбородку. Он наклонился, и его рука — почти ласково, что было еще страшнее — прихватила её за лицо, заставляя встретиться с ним взглядом. Его глаза были довольными.

— Вот что бывает, когда споришь с мужиками, ну думаю ты и так все знала. Через два дня похороны твоего отца. Сразу после мы ликвидируем всё его имущество, продадим бизнес до последнего кирпича. После окончания траура наша свадьба. И больше, чтобы я не видел этого нытья. Привыкай к своей новой жизни.

Он отпустил её лицо, поправил одежду с металлическим щелчком ширинки и вышел из спальни, оглушительно хлопнув дверью.

В ту же секунду в комнату бесшумно, словно тень, вошла его медсестра. Белый накрахмаленный халат, лишенное всяких признаков жизни лицо. В её тонких пальцах холодно блеснул шприц.

— Продолжим процедуры, — произнесла она бесцветным голосом.

Есения даже не шелохнулась, не попыталась сопротивляться, когда острая игла вошла в её вену. Было уже всё равно. Теперь уже абсолютно всё равно. Больше ничего не имело значения. Мир окончательно погрузился во мрак.

Глава 9

Кабинет тонул в вечерних сумерках. Тяжёлые бархатные шторы приглушали звуки ночного Каспийска, создавая ощущение полной изоляции от внешнего мира. В камине плясало пламя, отбрасывая на стены из тёмного дерева багровые отблески, которые превращали обычную картину в мистическую симфонию света и тени.

В центре комнаты, в массивном кресле с сафьяновой обивкой, сидел хозяин кабинета. Его внушительная фигура в колеблющемся свете казалась ещё более монументальной, а тень на стене словно вырастала до исполинских размеров. В руке он держал бокал с иранским контрабандным виски, но напиток, обычно согревающий душу, сегодня оставлял во рту лишь горечь.

Шамиль провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть следы собственной победы. Она была не рядом — в восточном крыле, сломленная, залитая слезами, и не принадлежала ему. Сила, которой он привык повелевать, снова доказала своё превосходство.

Но почему же тогда вместо ожидаемого триумфа в груди тлел лишь пепел разочарования? Почему момент, который должен был стать апофеозом его власти, не приносил удовлетворения?

Откинувшись на спинку кресла, он встретился взглядом с портретом отца над камином. Строгие глаза предка, сурового аварского патриарха, казалось, пронизывали его насквозь, читая самые сокровенные мысли и вынося молчаливый приговор.

«Не первая», — повторял он про себя привычную мантру. История знала множество таких, как она — гордых, непокорных, считающих себя особенными. Всех их судьба учила одному и тому же уроку. Через месяц она будет такой же, как и все остальные — цепляющейся за его руку, моля о внимании.

Мысль о поступке матери не давала ему покоя. В мире, где всё имело свою цену, где каждый шаг был просчитан, это действие казалось диким нарушением не только негласного адата, но и его личных границ. Словно кто-то нарушил фундаментальные законы его вселенной, заставив сомневаться в собственной непогрешимости.

И в этой неопределённости таилась новая, неизведанная угроза — угроза сомнения в собственных убеждениях. В адекватности Хадижат. Мать ослепла от своей жалости к Амине? Поверила в эту наглую, грязную ложь бывшей подруги о том, что Эмин Махачев взял её силой, что Есения стояла, смотрела и добровольно путалась с их врагом. Из-за этого Хадижат ненавидела девчонку лютой ненавистью. Шамиль не выкинул «порченую» Амину, но и в ЗАГС с ней не пошел — они прочитали никах перед муллой, оставив её в доме на правах бесправной тени. А теперь он привёл Есению. И именно с ней он собирался заключить официальный светский брак, именно она должна была родить ему законного наследника. Для матери это стало ударом, ударом, который она попыталась выместить на хрупких рёбрах девчонки. Не перебор ли?

Шамиль в раздражении поднялся. Его тень метнулась по стене, а ладони упёрлись в холодное стекло окна. В чёрной бездне неба мерцали равнодушные звёзды — такими же должен был быть и он, но в груди клокотала ярость.

Эмин Махачев осмелился использовать доверчивого отца Есении как пешку. Эта мысль заставляла сжимать зубы до боли.

Взгляд упал на окна спальни. Внизу живота возникло новое, горячее напряжение — не просто злость, а жажда обладания.

«Любимая доченька», — усмехнулся он про себя. Она была мягкой, тёплой, наивной — и теперь принадлежала ему и вполне себе огрызалась.

Шамиль прошёлся по кабинету, проводя пальцами по столу. В памяти вспыхнули её удивленный вдох, когда он схватил запястья; расширенные зрачки со смесью страха и ярости; хруст ткани, когда прижал к себе…

"Сопротивлялась", — губы его искривились в полуулыбке, но не так, как другие. Не с той покорной дрожью, что быстро переходила в томный трепет. Нет — она ненавидела. И это... настораживало.

Он в напряжении сжал кулак, ощущая, как мышцы предплечья напряглись. Внизу живота дёрнулось что-то тёплое и колючее одновременно.

— Ты думаешь, слезы что-то изменят? — его голос прозвучал в тишине, хотя он знал: она не слышит.

Камин потрескивал, освещая профиль Шамиля сейчас себе напоминал скорее хищника, принюхивающегося к крови, чем хозяина, размышляющего о новой игрушке.

"Надо сломать. Быстро. Но..."

Он сел в кресло, его пальцы нервно барабанили по столешнице. Каждая капля янтарного напитка, оставшаяся на дне бокала, отражала огонь камина, словно крошечные кровавые звёзды.

— Выдержит ли? — он внезапно прервал собственные мысли, почувствовав, как голос может выдать внутреннее напряжение, потому что ему оказалось… оказалось было не все равно.

Дверь бесшумно открылась, и в кабинет вошёл Гасан — управляющий домом и доверенный человек, служивший еще покойному отцу Шамиля. Его высокий силуэт, прямой и невозмутимый, казалось, впитал в себя всю жесткую дисциплину, которой так не хватало сейчас самому хозяину.

— Сегодняшний день гостья провела в восточном крыле, — Гасан сложил руки за спиной, его голос был сдержанным, но в глазах читалась тень не понимания. — Отказалась от завтрака. Обед оставила нетронутым. Но... — он слегка наклонил голову, — вечером попросила книги.

Шамиль поднял удивленный взгляд. В его глазах мелькнуло что-то — неожиданное, почти живое.

— Плакала, значит.

Что ж, это было ожидаемо. Ей нужно время, чтобы адаптироваться к своему новому положению.

Гасан выдержал паузу, прежде чем ответить. В его голосе звучало безмятежность, но внутри он чувствовал, как несправедливость ситуации давит на его старое сердце.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Да, Шамиль. Её горе искреннее. Она очень переживает за своего брата.

— Я понимаю, — коротко кивнул Шамиль. — Но она должна научиться уважению и принимать новую реальность: то, что есть, а не то, что было. Ты говорил с ней?

Пламя отражалось в его тёмных глазах, делая взгляд ещё более пронзительным.

— Говорил? — повторил он, и в голосе прозвучала странная нота — не просто приказ, а что-то глубже.

Управляющий слегка опустил веки, скрывая мимолётную жалость. Он видел, как дрожали её плечи, когда она отвернулась к стене. Слышал, как она шептала имя брата в подушку.

— Она не отвечала на мои вопросы. Лишь... просила узнать о судьбе Рустама.

Шамиль круто повернулся, его пальцы сжались. В груди что-то ёкнуло — не злость, не раздражение, а что-то неуловимое. Почему только брат? Могла бы спросить и о нем другом..

— Скажи ей... — он запнулся, внезапно осознав абсурдность ситуации. Что он вообще хочет ей передать? Утешение? Угрозу?

Тень скользнула по его лицу, Гасан задумался на мгновение. Он знал, что Хадижат строго запретила кому-либо из прислуги и охраны говорить с девчонкой, но не мог оставаться равнодушным.

— Я подумал, что ей лучше побыть одной, — осторожно ответил старый помощник, стараясь не выдать истинных мыслей. — Но, если позволишь мне сказать... её положение в этом доме очень тяжелое. Мне кажется, она нуждается в поддержке.

Шамиль посмотрел на Гасана пристально, будто пытаясь прочитать его мысли.

— Ты знаешь, что моя мать не одобряет, когда люди из охраны или прислуги вмешиваются в дела семьи?

— Но старая госпожа весьма строга с ней.

Гасан понимал, что зашёл на опасную территорию. По двору до сих пор шептались об избиении девушки и жестокой ссоре Хадижат с молодым хозяином из-за грядущего официального брака.

Шамиль поднял голову, его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по лицу доверенного человека. Пламя камина отразилось в зрачках, превратив их на мгновение в раскалённые угли.

— Ты забываешься, Гасан, — при всем уважении к возрасту мужчины, голос Шамиля прозвучал тихо, но в нём явственно звякнула жесть. Пальцы сжали бокал так, что костяшки побелели.

"Мать уже отдала приказ. И он, глава семьи, установил правила. Разве может кто-то оспаривать это в его доме?"

Где-то в глубине, под слоями ярости, шевельнулось что-то ещё — словно тень той самой "поддержки", о которой говорил старик. Мысль была отвратительна. И... тревожно притягательна.

— Если я ещё раз услышу, что ты проявляешь к ней излишнюю заботу в обход моих слов... — он не договорил, поставив бокал с таким звоном, что хрусталь застонал. – Слабые в тухуме Адаевых не выживают, а мне она нужна живой.

Гасан опустил глаза, но не из страха, а из уважения к иерархии. И, возможно, жалости — но уже не к девушке, а к самому Шамилю. Хозяин был прав, в их жестоком мире слабые не выживали, но не для всех этот мир подходил.

— Как скажешь. Я просто хотел донести: если девочке понадобится помощь, я готов оказать её. Только если ты сам это разрешишь, разумеется.

Шамиль задумался на мгновение, прежде чем ответить.

— Хорошо. Я ценю твою преданность. Следи за ней, но будь осторожен. Наша семья не может позволить себе лишние слухи и скандалы.

Дверь кабинета закрылась за управляющим с глухим стуком. Шамиль остался один в полумраке, где только треск камина нарушал уединение. Его пальцы непроизвольно сжали ручки кресла, оставляя вмятины на дорогой коже. В голове роились мысли, каждая — как удар молота по наковальне.

На столе бокал с недопитым вином, отражающий свет лампы. В углу потрескивает камин, но тепло не доходит до его пальцев.

Плакала…

Пальцы непроизвольно сжали подлокотники. Вспомнилось, как её слёзы капали ему на брюки, как её горло сжалось вокруг него. Как её ненависть обжигала сильнее, чем любая страсть покорных женщин. За что его проклял Аллах подарив безумие любви? Ведь все что ему хотелось сказать ей: «Ты станешь моей... И каждое утро будешь глотать меня, как святое причастие».

Он встал и снова подошел к окну. Где-то в восточном крыле, за этими стенами, она сейчас дрожит под одеялом. Его Есения. Его будущая законная жена.

Мать сожжёт за это половину их тухума... Но он вложит в эту девчонку семя глубже, чем страх перед Хадижат. Рука самовольно тянется к ширинке. Он поймал себя на этом и впервые поймал на сожалении, что он мог бы пойти к ней и взять ее. Но и того, что случилось сегодня хватит с лихвой, чтобы она никогда не простила. Что ж…

«Даже если весь мир и все адаты будут против, я отведу её в ЗАГС».

Но правда в том, что есть еще Амина.

Это имя всплыло в сознании, как гнилое яблоко в чистом горном источнике. Удобная, предсказуемая, пустая. Бывшая подруга. Та, что прибежала к его матери в слезах, разыграв спектакль, как Эмин Махачев взял её силой, а Есения якобы смотрела на это с улыбкой, а после добровольно раздвигала ноги перед их врагом. Верилось с трудом, но после сегодняшних ее слов…

Амина грела его постель уже пару месяцев, прикрываясь их религиозным никахом, не оставляя ни единой царапины на его душе. И теперь её нужно выбросить, как старую перчатку, изношенную до дыр.

Он отвернулся от окна, решил, что разберётся с этим… Завтра. С утра. Кинул в пламя документ о неразглашении и завещании, подписанный отцом Есении. Пламя жадно пожирало бумагу, вспыхивая синим. Так же и он сожжёт все мосты с Аминой. Мать завопит, будет давить на совесть, на шариат, на то, что «несчастную девочку» нельзя выгонять, но...

Есения стоит того.

За тремя поворотами коридоров она уже наверняка спала, но ее слёзы на его члене сегодня жгли сильнее всех его прошлых оргазмов. И ради этого чувства — этого странного бешенства тоже стоило… Чтобы наконец чувствовать.

Жить.

Он вдруг осознал: её ненависть, слёзы, даже её дрожь — всё это в тысячу раз живее, чем все наигранные стоны Амины, пытающейся удержать статус «почти жены». В этом есть правда, которую он искал, сам того не зная.

Девчонка сегодня давилась. Пальцы впивались в его бёдра не чтобы приблизить, а чтобы оттолкнуть и даже это сводило его с ума.

Шамиль сжал себя через ткань брюк, чувствуя, как снова набухает. В голове сплошные картинки: её слёзы, смешивающиеся с его спермой на опухших губах. Как она кашляла, и не смогла выплюнуть — он зажал ей нос, заставив проглотить. И мысли к ней:

«Ты глотала, как последняя шлюха... А глаза горели, как у затравленной волчицы».

Оргазм сегодня был не таким как всегда, не просто физиологическая разрядка, а триумфом. Когда её ненависть встретилась с его животной жаждой обладания, и на секунду он увидел в её взгляде не только отвращение, но и... что-то ещё.

Хадижат назовёт это слабостью. А он назовет... Губы растягиваются в оскале, нечто среднее между улыбкой и гримасой боли. Он хмыкнул…

«...перерождением».

Амина была частью прежней жизни, которая уже не имела для него значения. Их никах без штампа в паспорте создаст массу неудобств, и он знал, что с ней нужно расстаться как можно быстрее.

Шамиль шумно выдохнул, осознавая, что этот шаг будет лишь началом масштабной войны в его собственном доме, которую он готов принести в свою жизнь.

Точнее уже привел.

Глава 10

Аромат насыщенных, восточных духов ударил в ноздри, заполняя пространство коридора еще до того, как передо мной возникла Амина. В закрытом, живущем по своим суровым законам доме Адаевых она чувствовала себя настолько уверенно, что позволяла себе расхаживать в до неприличия обтягивающем фигуру дизайнерском платье. Эта ткань стоила, пожалуй, больше, чем средняя зарплата в республике за несколько лет. Её тонкие каблуки цокали по мраморному паркету с сухим, хищным звуком, напоминающим когти зверя. Мы должны были с ней рано или поздно столкнуться, и через несколько дней моего пребывания в этом доме это случилось.

Она прищурилась, глядя на меня так, будто разглядывала какое-то странное, нелогичное явление:

— Ну как ты? – спросила она сладко, и этот голос был подобен патоке, за которой скрывается острый крючок.

Я почувствовала, как внутри всё напрягается, как тонкая струна, готовая лопнуть, намеренно опустила глаза, надеясь проскочить мимо, не вступая в диалог:

— Никак. Отвали.

Её идеально выщипанные брови взлетели вверх. Губы растянулись в торжествующей улыбке, но глаза остались холодными и расчетливыми — она всё поняла.

Амина рассмеялась так, будто я только что выдала лучшую шутку в её жизни:

— Ах, так ты у нас теперь гордая святоша? — её тон стал едким. — Видимо, мало тебе досталось от мамы Шамиля...

Взгляд бесцеремонно скользнул по моим рукам, шее, ключицам, жадно выискивая шрамы или следы недавних ударов. Убедившись, что под одеждой кожа чиста, она разочарованно фыркнула:

— Жаль, что даже отметин не осталось. Быстро же ты поправилась.

В груди вспыхнула такая острая обида, что на мгновение перехватило дыхание. Мы ведь были подругами! Мы делили секреты, смеялись, строили планы... Голос прозвучал сам собой, прежде чем я успела призвать на помощь благоразумие:

— Зато в твоём сердце, видимо, слишком много темноты. Аллах тебе судья. Надеюсь, Шамиль никогда не сделает тебя законной женой официально.

Её зрачки расширились, лицо на мгновение превратилось в маску. За те секунды, пока она переваривала мои слова, я успела юркнуть мимо, кожей чувствуя, как её взгляд буквально прожигает мне спину. Но на этом она не остановилась. Моя комната мгновенно наполнилась её яростью, когда она ворвалась следом, как вихрь. Одним резким движением она смахнула со стола книги и мелкие безделушки, которые с грохотом посыпались на пол. Её пальцы судорожно сжимались и разжимались, будто она в мыслях уже вцепилась мне в волосы, но что-то — возможно, остатки страха перед Шамилем — всё ещё удерживало её на месте.

— Ты, ты, сучка! Как ты посмела так со мной говорить?

Амина остановилась в центре комнаты, скрестив руки на груди, и начала медленно обходить меня, оглядывая с откровенной издевкой.

— Ну надо же. Какая встреча, — её тон внезапно сменился на вкрадчиво-сладкий. — Не ожидала, что у тебя хватит наглости так себя вести после всего, что ты «сделала».

Я почувствовала, как руки начинают мелко дрожать, но заставила себя выпрямиться. Я встретила её взгляд такой же холодной улыбкой.

— После того, что я сделала? — усмехнулась я. — Или после той сказки, которую ты в слезах нашептала Хадижат, чтобы выгородить себя?

Амина театрально ахнула, приложив ладонь к груди, но в глазах плясал неприкрытый азарт. Ей больше не нужно было играть роль жертвы, когда мы оставались наедине.

— Какая разница, Еся? — она рассмеялась, и этот звук резал воздух. — Главное, что это сработало. Хадижат поверила каждому моему слову. Для неё я — бедная, растоптанная девушка, которую обидел Махачев. А ты — та, кто стояла рядом и поощряла это позорище.

— Мы обе знаем правду, Амина, — я больше не скрывала своего презрения. — Мы обе знаем, с каким нескрываемым интересом ты разглядывала Эмина в тот вечер. Мне вот интересно, ты с ним только в мечтах была или уже успела с кем-то в реальности? Ты просто испугалась, что слухи пойдут по городу и твой отец призовет тебя к ответу. Куда легче сочинить историю про нападение, сделав меня виноватой, чем отвечать перед своим родом. Удобно, да?

Её алые губы растянулись в торжествующей, хищной ухмылке. — Очень удобно, дорогая. Моя ложь обеспечила мне место под этой крышей. У нас был никах! Я — его жена перед небом! А ты здесь кто? Инструмент в сделке, который Шамиль притащил просто чтобы позлить мать? Я не смогла сдержать смешок. Её уверенность была такой шаткой и напускной.

Я замерла, уловив это слово.

— Инструментом? Для кого, Амина? Для тебя? Для него? Вместо ответа она метнулась ко мне. Её движение было таким быстрым и неожиданным, что я не успела среагировать. Амина схватила меня за плечи и с силой впечатала в стену. Удар выбил воздух из легких, я вскрикнула от шока, а она навалилась сверху, вжимаясь своим телом и блокируя мне выход. Её лицо было совсем близко, глаза горели торжествующим безумием.

— Для Шамиля, дура! — выдохнула она мне прямо в губы. — Ты думаешь, он привез тебя сюда из благородства? Я слышала их разговоры с Хадижат. После исчезновения твоего отца никто не может найти его завещание. Всё ваше имущество, все активы, все счета — всё зависло в воздухе. И Шамиль заключил сделку: он забирает тебя в обмен на полный контроль над всем, чем владел твой род. Ты — просто залог, дешевка, способ укрепить его власть над портом и городом. Пока ты у него, никто не посмеет оспаривать его право на ваши земли.

Я стояла, парализованная этой правдой. Мир зашатался. Так вот почему я здесь… не из-за мести, не из-за долгов брата, а из-за бумаг, которых нет.

— Ты врешь…

— Ни капли! — Амина сильнее надавила на мои плечи, её голос звенел от злобы. — Ты всего лишь инструмент. Удобная вещь для его бизнеса. А когда он получит подписи, ты станешь не нужна. Поэтому не смей даже смотреть в его сторону! Твой статус — иллюзия. А я здесь — та, кому он по-настоящему обязан.

— Если я «всего лишь инструмент», Амина, то почему ты стоишь здесь и буквально задыхаешься от злости? — я склонила голову набок, наблюдая, как у неё дергается веко. — Что, статус «жены» не дает того покоя, о котором ты мечтала? Шамиль обходит твою комнату стороной? Обидно, наверное: у тебя есть бумаги, а он всё равно не сводит глаз с той, которую ты так старательно пыталась убрать с пути?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Её лицо побелело, маска слетела, обнажив истинное нутро. Ярость вышла из-под контроля. Она метнулась к столу, снося всё, что там еще оставалось.

— Ты, сучка! — зашипела она. — Думаешь, сможешь заменить меня? Сможешь диктовать здесь правила?

— Разве ты не поняла? Мы обе здесь ничего не контролируем, — спокойно ответила я, глядя на погром в комнате. — Твоя власть — это иллюзия, построенная на песке. И мы обе знаем, как легко такие замки рушатся.

Губы Амины задрожали от бешенства.

— Не смей даже смотреть в его сторону, поняла? Если ты разрушишь моё положение, я сотру тебя. Хадижат мне поможет. Я здесь — та, кому сочувствуют. А ты — враг. И тебе здесь никто не поверит. Никогда!

— Я не собираюсь никому ничего доказывать, — бросила я холодно. — Просто держись от меня подальше. Твой яд на меня больше не действует.

Она сжала кулаки, её тяжелые духи смешались с атмосферой жгучей враждебности. Она не собиралась уступать территорию, и я понимала, что передо мной теперь опасный противник, которому нечего терять.

В те дни я старалась больше времени проводить вне дома. Несмотря на статус, Шамиль не ограничивал мои прогулки, хотя охрана всегда следовала в отдалении. Я гуляла по Каспийску, смотрела на бушующее серое море и пыталась найти в себе силы не сломаться. Иногда я заходила в магазины, меняла маршруты, петляла по узким улочкам, чтобы запутать следы.

Однажды в центре Махачкалы, в тишине галереи искусств, я долго стояла перед картинами, погруженная в свои мысли. Мое чёрное платье сливалось с сумраком залов. Я оплакивала свою прежнюю жизнь, понимая, что возврата нет. Накануне важного дня за моей спиной раздался знакомый звук. Не оборачиваясь, я почувствовала, как в мою ладонь вложили тяжелый, толстый конверт. Частный детектив прошептал мне на ухо:

— Три недели слежки. Всё здесь. Обязательно посмотри страницу четырнадцать. Это изменит твой взгляд на вещи.

Мои пальцы дрожали, когда позже, в уединении, я открыла конверт. Среди обычных снимков я нашла то, что искала. Одна фотография заставила мое сердце пропустить удар: Амина в компании людей, которые были замешаны в делах моего отца незадолго до того, как всё рухнуло.

Но следующий снимок был еще серьезнее. Амина «верная и праведная» — тайно встречалась с младшим братом Шамиля, Ильясом. Они выбирали тихие, незаметные места, но всё же попались. Сплетение их рук, их взгляды на фото говорили сами за себя. Это было не просто предательство Шамиля, это был вызов всем устоям их семьи. Я прикрыла глаза, представляя последствия. Ильяс, вечно отмороженный, младший брат, полная противоположность Шамиля. И Амина, играющая роль святоши перед Хадижат. На этих снимках она выглядела живой, настоящей в своей порочности. В моих руках теперь был ключ к этому дому.

Глава 11

Шамиль Адаев стоял у окна в спальне Амины, и стакан в его руке оставался нетронутым — лёд таял незаметно, просто цеплялся за грани стекла с коротким, раздражающим звоном при каждом движении. За окном лежал Каспий, чёрный, без единого огонька на воде, и где-то на середине этой черноты его взгляд проскальзывал и не мог найти точку опоры. Мысли, которые обычно укладывались в голове с той же дисциплиной, что и построение личной охраны у ворот, сегодня расходились в разные стороны, и он не мог собрать их обратно.

За спиной, в глубине комнаты, слышалось дыхание Амины — размеренное, слишком тихое для того, кто действительно спит. Она ждала, когда он обернётся, и это ожидание висело в воздухе почти так же навязчиво, как духи с нотами мускуса и чего-то приторного поверх. Запах оседал на языке, забивался в горло, и Шамиль поймал себя на желании распахнуть окно настежь и впустить в комнату весь холод, какой есть снаружи, лишь бы перебить невыносимую слащавость.

Он затянулся сигаретой, позволяя горечи табака на секунду вытеснить всё остальное. В голове крутилось одно и то же, по третьему, по пятому разу за вечер: Виталий Романов убит, не оставил после себя порядка — только путаницу, в которой увязли его собственные юристы. Портовые активы, офшорные счета, земля вдоль побережья — всё это зависло между наследниками и кредиторами, потому что завещание не могли найти уже третью неделю.

Люди Шамиля перевернули кабинет Романова, перетряхнули его дачу, вскрыли банковскую ячейку — везде пусто, ни единой бумаги, которая закрыла бы вопрос раз и навсегда.

Есения оставалась единственной связью между ним и этим наследством — живым залогом, который нельзя ни продать, ни отпустить, ни заменить никем другим. Он повторял себе, что держит её в доме только ради документов. С каждым вечером эта фраза звучала в его голове всё более неубедительно, и это раздражало его сильнее, чем всё остальное, вместе взятое.

— Шамиль, — голос Амины был капризным, растянутым, будто она пробовала каждое слово на вкус, прежде чем произнести.

Он не повернул головы. Смотрел на воду, а думал совсем о другом — о тяжести, которая собиралась внизу живота каждый раз, когда он вспоминал бледное лицо Есении и то, как девченка смотрела на него в последний раз: без страха, с одной только ненавистью, которая не собиралась гаснуть сама по себе.

— Ты весь день пропадал на объектах, вернулся поздно, а сейчас стоишь здесь и молчишь, будто меня вообще нет в комнате, — Амина приподнялась на локте, шёлк простыни соскользнул с плеча, и шорох ткани в тишине спальни прозвучал неожиданно громко.

Он обернулся. Лицо оставалось спокойным, непроницаемым — годами выработанная привычка, на скулах дрогнули желваки, и это было единственное, что выдавало работу, которая шла внутри.

— Дел много, Амина. Не сейчас, — голос низким, с хрипотцой, она проявлялась у него, когда он сдерживал раздражение, не давал ему выхода.

Она встала с кровати, не заботясь о том, что прозрачная сорочка почти ничего не скрывает, подошла вплотную, положила ладонь на грудь, ища привычный отклик в его теле. Отклика не было. Ни учащённого пульса, ни напряжения в мышцах — ничего из того, что раньше срабатывало у него само собой, без усилий с её стороны. Перед глазами стоял другой образ, и избавиться от него не получалось, сколько он ни пытался сосредоточиться на другой, которая стояла перед ним сейчас, живая и настойчивая.

— Не хочешь меня или просто не можешь? — Амина вскинула подбородок, и в её глазах мелькнуло что-то боязное, расчётливое. — Ты не прикасался ко мне ни вчера, ни три дня назад. О ней думаешь? О подстилке Махачева? Думаешь, сломленная девка заменит тебе меня?

Шамиль перехватил её руку у своей груди — без грубости, но так, что вырваться она при всём желании не смогла бы. Посмотрел в лицо, и Амина невольно отступила на полшага: в его взгляде не было ни привычного раздражения, ни усталого равнодушия, к которым она давно привыкла и которыми научилась управлять. Что-то другое, что ей никогда не принадлежало и не будет принадлежать, сколько бы она ни пыталась это вернуть.

— У нас никах! — выдавила она, цепляясь за последний рычаг, который у неё оставался. — Перед Всевышним и перед людьми я твоя жена! Хадижат узнает, что её сын перестал быть мужчиной в собственной спальне из-за дочери предателя!

Он хмыкнул — коротко, без тени веселья, отпустил её руку так, что она качнулась назад, не ожидав этого.

— Будешь меня учить правилам, Амина? — он сделал движение к ней, и она вжалась плечами в стойку кровати. — Про твои козни за моей спиной я знаю достаточно, хочу чтобы ты сидела тихо и не поминала мою мать в своих истериках.

Он начал одеваться, застёгивал рубашку через пуговицу, не глядя, изорванными приостановками, в них читалось желание как можно быстрее оказаться вне этой комнаты. Шёлк простыней, запах духов, голос — всё душило его сильнее, чем он готов был признать вслух даже самому себе.

— Пойдёшь к ней? — голос Амины дрожал от злости, она больше не пыталась скрывать. — Разрушишь всё, что мы строили — авторитет, мнение тухума, спокойствие матери? Ради чего, Шамиль? Ради инструмента, который ты сам же и собирался использовать?

Он остановился у двери, плечи напряглись так, что шов на спине рубашки натянулся до предела.

— Я сам решаю, что мне разрушать и когда, — процедил сквозь зубы. — И запомни раз и навсегда: ещё раз услышу от тебя оскорбление в её адрес пожалеешь, что вообще умеешь говорить.

Дверь хлопнула так, что звук прошёл по всем галереям дома, долетев, кажется, до самой людской, где завозилась разбуженная прислуга. Ему было всё равно. Шаги по мрамору отдавались в висках тяжёлым стуком. В голове крутилось одно слово — «подстилка». Амина произнесла его, зная заранее, куда бить, и знание злило его едва ли не больше самого слова.

Ревность, в существовании которой он не признавался даже себе наедине, поднималась откуда-то из глубины, из того места, которое он предпочитал не трогать лишний раз. Он представлял особняк на окраине Каспийска, представлял руки ублюдка Махачева на плечах Есении, на тонкой шее, представлял, что поганец мог касаться её раньше, чем он сам успел хотя бы подумать о подобном праве. От одной этой мысли сводило челюсть, и он поймал себя на том, что идёт быстрее, чем шёл минуту назад, почти не разбирая дороги.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Свернул в восточное крыло. Охрана у дверей Есении вытянулась, стоило ему показаться в конце коридора. Шамиль пронесся мимо, не глядя на бойцов, по его лицу оба поняли, что сегодня лучше не попадаться под руку и не задавать вопросов.

Стучать не стал. Дверь распахнулась от удара ногой и с грохотом впечаталась в ограничитель, отозвавшись где-то в глубине комнаты коротким эхом.

Есения сидела на подоконнике, обхватив колени руками. Лунный свет падал на неё сбоку, делая кожу почти серой, а черты лица острее обычного. При виде него она вскочила на ноги — книга, которую держала, выскользнула из пальцев и упала на ковёр корешком вверх. В том, как она развернулась к нему лицом, не было ни капли робости — только злость, спрятанная за выпрямленной спиной и вздёрнутым подбородком.

— Загостилась ты у меня, невестушка.

Он пошёл к ней через комнату, и каждый его шаг она отслеживала глазами, отступая назад, пока лопатками не упёрлась в стену. Грудь под тонкой тканью ночной сорочки поднималась чаще, чем мгновение назад. Весь месяц, в течение которого он убеждал себя, что она только залог, только инструмент и ничего сверх того, обрушился за несколько секунд, и ему было уже всё равно, что осталось от этого убеждения.

— Я тебе никто! — выкрикнула она, дрожа от ярости, которую она не собиралась прятать.

Он подошёл вплотную. От неё пахло лавандой и сном, и запах перебивал в памяти всё, что осталось от спальни другой, стер за секунду. На виске у неё блестела капля пота, губы подрагивали — Есения старалась, чтобы было незаметно, и не справлялась с этой попыткой.

— Отстань! Иди к своей Амине! Ты сам не свой! — она попыталась оттолкнуть его обеими руками, но с тем же успехом могла бы толкать стену позади себя.

Шамиль взял её за запястья и прижал их к стене над её головой. Рядом с ним она казалась совсем небольшой, почти хрупкой, но в глазах горело достаточно огня, чтобы он не отступил, а, наоборот, принял как вызов, брошенный ему лично. Он накрыл её рот своим без церемоний, с явным намерением подчинить, стереть из памяти всё, что было в её жизни до него.

Девчонка рванулась, зубы сомкнулись на его губе до крови. Он не отстранился — наоборот, придавил её своим весом посильнее, почувствовал вкус собственной крови на языке и не разжал хватку ни на секунду.

— Тише, — выдохнул, оторвавшись от желанных губ лишь затем, чтобы вдохнуть воздух, пропитанный запретным пороком. — Можешь врать себе сколько угодно, Еся, но тело тебя выдаёт каждой секундой. Дрожишь не от отвращения, и мы оба это знаем.

Он провёл ладонью по её шее, и пальцы, привыкшие к оружию, а не к такой коже, на мгновение замерли у подбородка, заставляя её смотреть ему прямо в глаза, не отворачиваясь.

— Мне плевать, что шепчутся в городе. Плевать на всё, что было у тебя с Махачевым, слышишь меня? — голос сел, зазвучал ниже обычного. — Я сотру из твоей головы любое воспоминание о том, что кто-то другой смел к тебе прикасаться раньше меня.

— Между нами ничего не было! Ничего! — в глазах блеснули слёзы от унижения, не от слабости, и она сама это понимала. — Я не такая, как твоя Амина. Я не та, кем ты меня вообразил в своей голове.

Он замер. Пальцы на её запястьях ослабли, но не разжались до конца. Он вглядывался в её лицо, ища хоть намёк на ложь — привычка, выработанная годами общения с людьми, которые врали ему чаще, чем говорили правду, с теми, кому он платил именно за умение лгать убедительно. Лжи в её лице не было. Была только злость и обида, настолько откровенная, что сыграть её было бы попросту невозможно.

— Чистая? — он усмехнулся, и усмешка вышла кривой, без тени веселья. — Думаешь, я поверю в сказку? Мне всё расписали в деталях, Есения. Как ты перед ним на коленях, как умоляла его. Зачем врать сейчас? Цену себе набиваешь перед свадьбой? Или, — он придвинулся так, что между ними не осталось зазора, — предлагаешь проверить прямо здесь и сейчас?

— Сходи к врачу, если такой недоверчивый идиот! — её голос сорвался на крик, слеза всё-таки скатилась по щеке, оставляя влажную полосу.

Упоминание врача — чужого мужчины, который будет её осматривать, трогать, видеть то, что принадлежит только ему, — подействовало хуже любой другой провокации, какую она могла бы придумать. Собственническое чувство, которое он давно перестал скрывать даже от самого себя, взяло верх над остатками того, что ещё можно было назвать здравым смыслом.

— Ни один врач в белом халате к тебе и близко не подойдёт, — он прижал ладонь к её горлу, не сдавливая, только фиксируя голову так, чтобы она не могла отвернуться и спрятать глаза. — Ты назвала меня идиотом в моём собственном доме. Но если ты не врёшь… если Амина действительно кормила меня ложью все эти недели…

Он наклонился к её уху, и дыхание сбивалось, горячее на её коже.

— Я проверю сам. Лично. В нашу первую брачную ночь, которая наступит очень скоро. И если на простыне не окажется того, что ты сейчас утверждаешь, я с тебя спрошу за этот обман так, что ты пожалеешь о каждом сказанном сегодня слове.

Он отпустил её так же внезапно, как схватил. Она осталась стоять у стены, дыша часто и ритмично, глядя на него со смесью ужаса и презрения, которые она даже не пыталась смешать во что-то более приемлемое.

Внутри всё ещё клокотало. Если она действительно была чиста — значит, Амина сознательно играла на его самом уязвимом месте, и это открытие требовало отдельного, совсем другого разговора, не того, что он только что устроил Есении. Он сжал кулак так, что хрустнули суставы. Разборка не приносила никакого облегчения, как он на это ни рассчитывал.

Он знал одно: эта девушка, этот «залог», которым он сам её называл в разговорах с людьми, перестала быть просто инструментом в расчётах. Избавиться от неё теперь было невозможно и дело давно вышло за рамки отцовских активов, сколько бы он ни убеждал себя в обратном.

— Тогда я буду замужем за идиотом, — выдохнула Есения, и ей и в самом деле стало всё равно, куда катится эта безумная ночь. Дышать под его тяжелым, удушающим давлением было совершенно нечем. — Ты уже взял одну жену нечистую, не проверяя, а теперь меня равняешь с ней. Я клянусь именем отца, только тронь меня, и Аллах покарает тебя за этот грех. Моя чистота не для идиота-мужа!

Слова девчонки, подкрепленные священной клятвой горца и поминанием Всевышнего, заставили Шамиля на секунду остолбенеть. Его челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки, а в глазах промелькнула опасная, зловещая тень. Упрек в сторону Амины, которая так грязно солгала ему, чтобы отомстить подруге, попал в самую цель.

В комнате повисла оглушительная, звенящая тишина, готовая вот-вот взорваться кровавым беспределом. Шамиль смотрел на неё, и в его мозгу рушилась вся та картина, которую так старательно выстроила его мать и её любимица Амина.

Клятва отцом...

Значит, она не лгала.

Глава 12

Я едва успела перевести дух, всё ещё прижатая к стене, когда дверь спальни вновь с грохотом распахнулась.

Трость Хадижат сверкнула в воздухе, заставляя инстинктивно вжаться в стену, поднять руки, главное защититься, но боль не пришла. Только глухой звук удара по плоти, и Шамиль меж нами. Его широкая спина, напряжённые плечи, запах кожи и гнева и глаза… черные, глубокие…

— Зачем? — рыкнул он.

Его мать замерла, глаза два раскалённых прожектора. Я видела, как дрожит её подбородок. И вовсе не от страха, он дрожал у нее от ненависти.

— Как ты посмела! — она смотрела на меня из-за его плеча, и прежде, чем я успела произнести хоть слово, она снова замахнулась тростью.

Подсознательно я подняла руки опять, будто физических не было, но в этот момент Шамиль хватко перехватил её удар, встав между нами возвышенной горой. В этой семье просто все ненормальные, а насилие видимо в порядке вещей. Но я никогда не слышала и не видела, чтобы у кого-то вокруг такое было нормой.

— Оставь её! — голос звучал с пугающим предостережением сквозь стиснутые зубы, в нём чувствовалась непреклонная, жесткая повелительность. — Ты не имеешь права так обращаться с ней в моем доме. Убью.

Хадижат отшатнулась, содрогаясь от озлобления, морщинистое лицо исказилось от неприязни и праведного негодования. Она замерла, трость мелко тряслась в воздухе. Сын осмелился перечить ей вот так, защищая чужую. В глазах шок, потом бешеная ярость.

— Ты выбираешь … ничтожную предательницу?! — задохнулась она.

Шамиль не двинулся вперёд, лишь заслонил собой. Его тень накрыла, гора горой, — его мать в ней тонула, а я сгорала. Глухо прорычал, так, что стёкла в окнах задрожали:

— Следующий удар, я верну. И учти, я бью сильнее.

— Ты защищаешь эту... эту?! Она позорит наш дом, она путалась с этим, она разрушит всё, что твой отец строил годами! Разве ты не понимаешь?

Он не дрогнул. Одно лишь эхо моей клятвы всё ещё билось в его разуме.

— Ты сейчас позоришь нас своим поведением, веря в чужую ложь. Если ты не прекратишь, я вынужден буду переселить тебя. Отправлю в родовое село.

— Куда? — она отшатнулась, чуть побелела. Для дагестанской матери быть высланной из дома старшего сына несмываемый позор. — В дом престарелых меня сдашь, как русский?! Ты хочешь опозорить память твоего отца и погубить всё, что он создал? И всё из-за неё?!

Комната у меня плавно поплыла перед глазами. Её голос невыносимый отточенный визг вонзился в виски, и внезапно... всё стало слишком ярким. Чересчур громким. Почти невыносимым.

Их молчание повисло в комнате, насыщенное и давящее.

Шамиль шумно вздохнул, вид становился на глазах остылым, свирепым. Паркет у меня под ногами превратился в мокрый асфальт у помойки, где Хадижат оставила меня недавно с разбитыми рёбрами в крови.

— Мама, я хочу, чтобы ты оставила нас в покое. Ты не видишь, как твоя гордость разрушает всё вокруг.

Её лицо стало пунцовым от негодования, и я чувствовала, как её презрение направляется на меня. Мои ладони сами собой впились в живот, будто я снова защищалась от ударов трости. Дыхание перехватило.

«

Не сейчас. Только не сейчас

».

Тело больше меня не слушалось. Губы задрожали, в горле встал ком. Я видела, как Шамиль поворачивается ко мне — выражение из свирепого стало... другим. Встревоженным. Я же уже падала в чёрную дыру, где слова Хадижат "ты никто" эхом бились о череп.

— Ты пожалеешь об этом, Шамиль, — прошипела его мать, бросив последний враждебный взгляд в мою сторону, прежде чем удалиться, оглушительно хлопнув дверью.

Я слышала почему-то голос, который даже не мой — сдавленный, детский:

— Она... она снова...

Пальцы вцепились в его рубашку, чтобы оттолкнуть, чтобы не утонуть. Где-то далеко Шамиль что-то говорил, но звучал только звон в ушах и страшный хруст, с которым ломалась душа. Я уплывала в кошмар.

— Прости ее. Я не позволю никому причинить тебе боль, даже если это моя собственная мать.

Простить? Мир сузился до белого шума в висках.

Внутри все взорвалось, в один миг рассыпалось снопами искр. В мгновение, когда его губы почти коснулись моих, пытаясь успокоить, моя рука, движимая инстинктом, взлетела в воздух и с силой опустилась на его щёку. Звук пощечины эхом разнёсся по комнате.

Ладонь горела от удара, от его жесткой щетины, от чего-то ещё. Шамиль отпрянул, как обиженный, как зверь, которого только что ткнули палкой в клетке. Глаза чёрные, бездонные вспыхнули чем-то буйным.

«Беги», — шептал инстинкт где-то в глубине.

Ноги приросли к полу.

Он вспыхнув провёл языком по уголку рта там, куда пришёлся удар. Рассмотрел что-что на пальцах, потом поднял на меня взгляд. И я поняла — я разбудила другого Шамиля. Того, что прячется под кожей бизнесмена. Того, кто не просит, а берёт.

— Хочешь по-плохому?

Его рука впилась мне в волосы, откинув голову назад. Дыхание обожгло шею. Я зажмурилась от жутчайшего предвкушения насилия, потому что где-то в хаосе... я тоже сорвалась с цепи, но в бездну.

Я пыталась сопротивляться, движения выходили словно в замедленной съёмке, а он нависал огромный, пытался заставить силой подчиниться беспредельной воле. Силы покинули, и вместо борьбы во мне образовалась пылевидная холодящая пустота. Я перестала отвечать, перестала биться, погрузилась в состояние оцепенения.

Замерла оледенев, едва бездыханно.

Комната внезапно стала слишком тихой.

Тело обмякло под ним, как тряпичная кукла, брошенная в углу. Где-то вдали его дыхание горячее, жаркое жгло шею, но я уже не чувствовала. Только пустоту. Белую, густую, как вата. Она заполняла всё, даже зрачки, которые он так бешено изучал, пытаясь найти хоть искру.

"

Смотри. Смотри, как ты меня сломал.

"

Пальцами Шамиль впился в мои плечи сначала грубо, потом слабее. Он тряхнул меня, но голова просто безвольно качнулась. Где-то на краю сознания доносилось, как он хрипит, будто ему тоже не хватает воздуха:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Есения... черт возьми, ответь!..

Мне нечего было сказать. Только смотреть сквозь него, сквозь стены, сквозь время туда, где от трости уже не больно, где его руки не оставляют синяков, где я... просто не существую.

Он отпрянул, впервые кажется… испуганный. И в образовавшемся вакууме, между его руганью и грохотом двери, навис надо мной, как утёс, накрыл опаляющим телом, а в глазах читалась ярость, смешанная с недоумением. И хриплое дыхание над моим лицом. Слова — рык сквозь зубы:

— Аж готова умереть?

Я смотрела сквозь него, тело моё было уже не моим — холодным, чужим.

— Да, блядь, быть такого не может! – взорвался он.

Рванул меня к себе, чтобы увидеть. Увидеть хоть что-то в стеклянных глазах, но там было только отражение его собственного бешенства.

Он швырнул меня на кровать, чтобы хоть что-то во мне сломалось, заплакало, закричало. Я беззвучно отскочила от матраса, как летний мячик. И в его последнем рыке уже не было гнева, только отчаяние.

Он рвал на мне ткань с безумной яростью, словно в каждом клочке видел преграду между нами. Оголив моё тело, он замер, грудь тяжело вздымалась, капли пота стекали по рельефным мышцам.

— Чёрт! – выдохнул хрипло.

Скользнул ладонями по моим бёдрам, оставляя горячие полосы. Я лежала неподвижно, слабо дыша. Глаза пустые, смотрящие сквозь него, насквозь. Было ив самом деле уже все равно.

Шамиль с силой прижал мою руку к матрасу, впиваясь взглядом в лицо – искал хоть что-то. Любой отклик. Находил только стылое безразличие.

— Ты... где...

Голос сорвался, уверенность дала трещину. И в безмолвии между нами рухнуло что-то... Я видела все будто за стеклом, со стороны, с нами… Хвала богу, не со мной.

Он подхватил меня на руки. Нёс, как трофей, в ванную… Его шаги гулко отдавались в комнате, а я, безвольная, лишь наблюдала, как потолок плывёт над головой. Вода хлынула одуряющим потоком, смывая следы борьбы, но не пустоту внутри. Он встряхнул меня, как пустой мешок, требуя реакции — любой. Получил лишь тихий стон и стеклянный взгляд. И в этот момент в его глазах мелькнуло поражение.

Глава 13

Шамиль стиснул зубы, глядя на её неподвижную фигурку под теплыми струями. Его мускулы напрягались в первый раз с Есенией не от желания, а от бессилия. Вода стекала по её светлым волосам, превращая их в тёмные нити, прилипшие к бледной мраморной коже. Он шагнул вперёд, срывая с себя последнюю одежду, чтобы достучаться. Негромко позвал ее, с хрустом сжимая челюсти:

— Есения...

Но глаза у девчонки оставались пустыми, как разбитое зеркало. Его пальцы дрогнули и за долгие годы этот жесткий, непробиваемый человек не знал, что делать. Вода смешала слёзы, пот и эту проклятую пустоту между ними.

— Еся, ты меня слышишь? Тебе ничего не угрожает. Ты в безопасности, даю тебе слово.

Она не реагировала. Сидела истуканом и молчала, уставившись в одну точку.

— Есения, — настойчиво повторил он, садясь рядом, ближе, чтобы быть на одном уровне с её взглядом. — Я здесь с тобой. Я не уйду и не оставлю тебя одну. Всё будет хорошо, обещаю.

Он понимал, что ей нужно время, чтобы осознать и поверить. Приятная вода продолжала ласково стекать, оглаживать их, успокаивать, создавая вокруг них уютный кокон, защищающий от внешнего, жестокого мира. Шамиль надеялся, что она поможет ей расслабиться хотя бы немного, осторожно взял её за руку, чувствуя, как пальцы остаются вялыми и неподвижными.

Сам он не чувствовал ни тепла, ни холода, только гнетущую тяжесть в груди. Его пальцы осторожно сомкнулись вокруг ее запястья, и он осознал всю хрупкость их связи. Она была как горный песок — чем сильнее сжимаешь, тем быстрее ускользает сквозь пальцы.

— Ты не одна...

Слова повисли в воздухе, бессильные. Он видел, как ее ресницы дрогнули, но это не было ответом, просто рефлекс. А что, если он ошибается? Что, если его упрямство и грубость только глубже загоняют ее в эту скорлупу?

Он разжал пальцы, отпуская. Больше похоже на поражение, чем на осознанное решение. Мысленный шаг назад. Еще один. Вода продолжала литься, стирая границы между ними, но пропасть казалась все шире.

— Или... может, я лишний здесь...

Голос у него сорвался. Он допустил мысль, что лучший способ помочь — исчезнуть, но от этой мысли сердце сжалось в тисках.

Вода продолжала литься, обволакивая их теплой пеленой, когда Шамиль осторожно притянул Есению к себе. Ее тело, такое хрупкое и податливое, мягко устроилось у него на коленях, спина к его груди. Он чувствовал каждый ее вдох, каждое дрожание, будто держал в руках раненую птицу, которая вот-вот могла умереть. Прошептал, едва шевеля губами у ее уха:

— Дыши... просто дыши...

И она задышала. Сначала рвано, слабо, как будто глотая воздух после долгого удушья. Его руки непроизвольно сжали ее чуть сильнее — от несказанного облегчения. Она здесь. Она возвращалась.

Но затем поворот головы. Взгляды столкнулись. В ее синих глазах мелькнуло что-то дикое, испуганное, и он понял. Осмыслил, что секунда покоя может рассыпаться в прах. У него голос треснул от страха.

— Не уходи...

Осторожно скользнул пальцами по ее мокрой коже, не сковывая, а просто... напоминая. Я здесь. Я с тобой.

Но она уплывала, он видел…

«Нет-нет-нет! Только не так, красавица,» — запаниковал он, понимая, что нельзя позволить ей снова закрыться в себе и исчезнуть в темноте.

Вода сменила ритм, превратившись в пульсирующие струи, когда Шамиль резко направил душ между её ног. Первый же контакт с клитором заставил девчонку выгнуться — не отстраняясь, она впилась пальцами в его бёдра. Губы у нее приоткрылись в беззвучном стоне, который тут же потонул в шуме воды.

— Вот так... Чувствуешь? Ты здесь... – шептал он приглушенно, в такт ударам струи.

Свободная мужская рука скользнула вниз, пальцы с упоением раздвинули её влажные губы, обнажая розовую плоть. Она снова застонала уже громче, уже для него. Он и сам чуть не застонал от звука, перехватило дыхание. Он чувствовал, как её тело оживает под его прикосновениями: мурашки по животу, дрожь в бёдрах, учащённое дыхание у своего плеча.

— Шамиль...

Собственное имя прозвучало в ее исполнении прерывисто, почти молящее, на её губах стало лучшей наградой. Он ускорил движения, водя душ кругами, одновременно поглаживая пальцами внутрь. Тело пульсировало вокруг них.

Водная струя мощно била по её нежности, мягко оказывая давление и приятно лаская самую чувствительную точку. Она ахала, сладостно стонала и сочно выдохнула, содрогнувшись от нахлынувшего удовольствия. Сдавленно, почти рыдая, дыша в а-а-ах…

Вцепилась в него сильнее. Уголки мужских губ дрогнули в полуулыбке, от того, как она обмякла на его груди, изгибаясь, замирая от кружащих приятных касаний, как же хотелось ее потрогать.

— Да, вот так... Ты чувствуешь это?

Его пальцы сильнее раздвинули её половые губы, обнажая розовую плоть. Она выгнулась больше, её стон стал громче, музыкальнее. Он не мог оторваться от этого звука. Шепча к ее прерывистым, в такт его движениям стоном:

— Не... останавливайся...

Торопливо ускорил напор воды, одновременно вводя два пальца внутрь. Она сомкнулась вокруг них, горячая и влажная.

Шамиль чувствовал, как напряжение в её теле мало-помалу исчезает, заменяясь растущим чувственным навалом. Не просто физическая близость, а возможность создать что-то новое между ними, основанное на взаимопонимании и ощущении безопасности.

Он удерживал ее, и Есения неистово дышала, стоило его другой руке осторожно заскользить по её спине, даря тепло и ощущение поддержки. Плечи у нее окончательно расслабились, и она слегка наклонилась вперёд от взвинченности, дрожа от острого наслаждения, трепеща перед взрывом.

Вода продолжала свой неумолимый ритм, а пальцы Шамиля глубже входили в её влажную плоть, находя самый чувствительный уголок внутри. Есения закинула голову назад, её губы дрожали между стоном и мольбой, срывались в стыдливом шёпотом:

— Там... ещё...

Он знал, что она близка. Её внутренние мышцы сжимались вокруг его пальцев, а клитор пульсировал под напором воды. Его собственное тело горело — член, будто раскалённый металл, впивался в её спину, требуя большего. Но сейчас это было только о ней.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Давай...

И она взорвалась. Тело выгнулось, её стон смешался с шумом воды, а пальцы впились в его бёдра так, что останутся царапины. Он не останавливался, продлевая её оргазм, пока нежные стоны не перешли в прерывистое дыхание.

Только тогда он позволил себе прижать её к себе полностью, чувствуя, как её спина прилипает к его груди. Его губы нашли её плечо отмечая. Потому что нахлынувшее желание превратилось в тугой нервный ком возбужденной пульсирующей плоти.

Пальцами он сжал ей сосок с внезапной жёсткостью, выкручивая, доводя до грани боли так, что Есения взвыла, тело вздрогнуло, и это стало последней каплей. Шамиль чувствовал, как её внутренности судорожно сжались вокруг его пальцев еще раз, а его собственный оргазм накрыл волной, стирая всё вокруг, пока она срывалась выдохами, в новом витке наслаждения:

— А-а-а-ах!

Он кончил, прижимаясь к неё, горячее семя смешивалось с водой. Мир сузился до мгновения — до дрожи, до крика, до того, как она осела в его руках. Никогда так. Ни с кем так.

Когда сознание вернулось, они всё ещё сидели под водой, дыша в унисон. Губами Шамиль нашел её мокрые волосы, чмокнул. Потому что в хаосе случившегося они нашли что-то новое. Что-то их. Хрипло рассмеялся:

— Ну что, воскресла?..

Она отстранилась от него, приходя в себя неторопливо и верно. Замерла, сгорая от неловкости, полуобернулась, вглядываясь в его расслабленное лицо. Не зная, что ему сказать. Шамиль, заметив её колебания, почувствовал, как внутри напряглось. Он не хотел её отпускать, не хотел, чтобы момент, который казался бесконечно значимым, закончился.

Девчонка прищурившись, продолжала изучать его лицо, ища признаки неискренности.

— Ты сдержишь слово? — спросила наконец, пытаясь уловить за его словами истинное намерение. — Не тронешь?

Тишина между ними внезапно стала плотнее, её тело всё ещё дрожало от недавнего экстаза, но глаза уже стали осторожными, изучающими. Шамиль чувствовал, как сердце сжалось — он же знал этот взгляд. Взгляд человека, который слишком часто обжигался, чтобы доверять.

— Да.

Одно слово. Без колебаний. Без намёка на ту хриплую страсть, что была в его голосе минуту назад. Он видел, как её брови слегка сдвинулись — она искала подвох, ложь, любой подлог в его обещании.

И тогда он сделал то, чего не делал никогда, отстранился сам. Руки опустил. Шаг назад. Вода хлынула между ними, словно физическая граница.

— Я сказал — не трону.

Есения замерла. В глазах мелькнуло что-то неуловимое может, удивление, может, стыд. Шамиль не стал ждать ответа, прикрыл глаза, старался скрыть борьбу, что происходила в его душе. Он знал, что её вопрос — это не столько просьба, сколько проверка на искренность.

Куда там!?

Стоит голая с самой медовой киской между ног, обольстительная как все гурии рая вместе взятые, и спрашивает, будет ли он настаивать на близости. Конечно, будет! Ну, кто откажется от секса с такой сладкой малышкой.

Она поспешно покинула душ. Ретировалась с поля воскрешения.

Тень пробежала по его лицу, когда он стоял под струями, пытаясь смыть с себя не только пот, но и гнетущие мысли. В голове всплывали обрывки прошлого — грязные сделки, вынужденные убийства, ложь, которая становилась второй кожей. Мир криминала и власти требовал крови, а он научился её давать.

— Сука...

Есения с её детской верой в простые истины, с её карамельными мечтами. Она была как солнечный зайчик в его тёмном мире. И ради этого света он готов был снова и снова пачкать руки.

Он грубо выключил воду. Капли стекали по шрамам, каждый со своей историей. Но сейчас важно было только одно, чтобы она поверила.

— Буду твоим монстром, малышка, - прошипел он, глядя на закрытую дверь душа. - Лишь бы ты оставалась такой... чистой...

Последнее слово застряло в горле, потому что он знал — рано или поздно жестокий мир доберётся и до неё.

И это будет день, когда он окончательно потеряет себя.

Глава 14

Шамиль вышел из душа с полотенцем, небрежно обернутым вокруг бедер, мокрый, пугающе довольный и снова злой. Высокий, смуглый, с рубцами от ножевых ранений, которые были красноречивее любых слов.

Я уже успела переодеться, собрала влажные волосы в тюрбан из полотенца, когда он приблизился к кровати и, не сказав ни слова, в наглую лег на меня, лежащую на животе. Прижал всем своим немалым весом, так что я жалобно пискнула.

Огромная грудь прилипла к моей спине, тяжелые пальцы легли на бёдра, оставляя тепло. Губы скользнули по мокрому затылку, сдвигая ткань, не поцелуй, а собственническая печать.

— Ты же обещал.

— Я солгал.

— Нет!

— Ты кончила, как последняя шлюха, а теперь краснеешь? — его смешок утонул в шуме моего стыда. Ладонью он шлёпнул по ягодице, все еще розовой от душа. — Хадижат уже заказала тебе самое правильное, самое «целомудренное» белое платье... Интересно, оно будет в пятнах к концу церемонии?

Я стиснула зубы, но бёдра сами предательски дернулись, когда его пальцы снова нашли мой клитор. Надавили прямо через ткань.

— Что ты творишь... — прошипела я, пытаясь отбиться, понимая, что он не будет держать слово.

Я лежала под ним, тонкая ткань пижамы задралась до живота, обнажая разогретую кожу. Его рука скользнула под резинку штанов, пальцы бесстыдно, почти лениво сдвинули ее совсем, пока рука не начала входить и выходить, касаясь самой сути. Член опять твёрдый, горячий надавил на ягодицу сквозь ткань, оставляя влажный след.

— Ты вся сжалась... — его губы коснулись шеи, он слегка зажал кожу зубами. — Как будто не кончала у меня на пальцах пять минут назад. Ты же понимаешь, что теперь так будет всегда.

Я старалась отодвинуться, но Шамиль коленом раздвинул мои ноги шире. Пижамные штаны сползли, цепляясь за лодыжку. Его палец сделал один точный круг по клитору — и мое тело дернулось, предательски подставляясь под ладонь.

— Я не выйду за тебя, — выдохнула я, как будто специально ему навстречу.

— Знаю, сама нет, — Шамиль ухмыляется, прижимаясь сильнее. — Но… поживем увидим.

Его глухой смешок, вызывал перебои сердца в грудной клетке. Что он мог знать, чего не знаю я… детей без секса не бывает. А получить он его сможет только силой. Его палец снова нырнул в меня, заставляя закрыть глаза.

— А кто-то говорит обратное. Есь, ты мокрая... слышишь хлюпает.

Конечно, хлюпает. После всего что случилось, у меня уже не только там хлюпало, вся нервная система … билась в истерике.

Рывок в сторону, попытка вырваться, но другой рукой Шамиль перехватил за волосы, оттягивая голову назад.

— Скажи да, - прошептал он, в то время как его член твёрдый, как камень, сильнее вдавился в ягодицу, оставляя еще более влажный след. Он не останавливается, его пальцы двигались быстрее, глубже, выбивая из меня выдох за выдохом.

— Скажи… Хадижат уже купила тебе закрытую фату... Думаешь, она догадается, что она тебе не нужна? Что под ней ты сгораешь от похоти?

И вот этого больше всего убивало. В одном его стремлении, все, и желание, и мать и свадьба и похоть…

— Я не надену ее, — огрызнулась, пока его пальцы еще глубже проникли в лоно, находя там не только приют, но и сокровенную глубину.

Шамиль рассмеялся. Он уже тяжело дышал, но пока кроме ласки ничего больше не делал. Влажный звук его пальцев внутри нарушал тишину комнаты. Его рука держала меня так крепко, что каждое точное, безжалостное движение заставляло тело вздрагивать, предательски отвечать, несмотря на ярость в глазах. В конце концов, я же не каменная…

— Наденешь всё, что я скажу, — его губы обжигают кожу затылка, оставляя поцелуи на коже. — И закрытое платье, и фату, и ошейник под него, если захочу.

Головка члена, горячая и пульсирующая, надавила яростнее. Он ускорил движения, добавляя второй палец, растягивая, наполняя так, что дыхание кончилось. Я кусала губы, но стон всё равно вырывался наружу.

— Я... не... твоя...

Как еще можно было донести до него яснее? Как? Пока тело срывалось от острых ощущений, таз уже сам движется навстречу его руке. Мой разум отказывался принять это… Я не буду, не буду в плену его рук, не буду кончать, не буду желать, ничего не буду!

Шамиль внезапно останавливается, заставляя замерзнуть от неожиданности. Его смех тёплый и опасный обжег шею. Пальцы, всё ещё глубоко внутри, слегка изогнулись, находя ту самую точку, от которой темнеет в глазах. Он прижался ко мне плотнее, так что его дыхание смешалось в конец с моими беспорядочными вздохами.

— Еще немного и ты кончаешь, признай это.

А внутри такой жар, как от раскаленной печи, опасный, готовый спалить дотла.

Может, уйдет наконец? Но прежде, чем я успела перевести дух, его ладонь шлепнула по внешней стороне бедра — так больно и жгуче, что я вскрикнула.

— Скажи, чья ты.

Мне хотелось проклясть его. Что у него за игры? Нельзя со мной так. Я кусала губы, тело уже предательски течет, навстречу унижению, к этой боли.

— Будь проклят, — прошептала словно признала его власть.

Потому что он усмехнулся, довольный, как хищник, сорвавший добычу.

Замер, просто шумно дыша мне в затылок.

В то время как я под ним, штаны сползли, а его пальцы внутри — уверенные, будто им здесь самое место. Голова кружиться, сердце колотится так, что кажется, он слышит его стук. Член раскалённый, готовый вдавился в самую середину между ягодицами, и я чувствовала. Не могла не чувствовать каждую раскаленную пульсацию. Стыдно, но куда денешься.

— Слезь. Я... не могу думать, когда ты... Шамиль!

Его палец сделал всего один плавный завиток вокруг воспалённого лепестка между губ и я выгибаюсь, кусая подушку. Он рассмеялся, будто уже знал, что я уже на краю.

— Опять врешь. Ты можешь думать только о том, как кончить. — Его зубы впиваются в мое плечо, а свободная рука за ломала мои запястья над головой. — Признай. Скажи, что хочешь.

— Да, чёрт возьми, хочу, доволен?! Хочу, чтобы ты забыл меня до потери пульса, чтобы я ненавидела тебя, но если не сдержишь слово, чтобы твоя мать слышала, как я ору и кончаю! Доволен, сволочь?!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он замер на секунду, а затем его смех разливается по моей коже, горячий и опасный, как рев тигра.

— Наконец-то честность, — поцеловал шею так, будто метил, а его свободная рука сорвала пижаму на груди. — Пусть знает, как её будущая невестка умоляет мой член.

Мне ив самом деле хотелось и зарыдать, и кончить. Потому что все это было не честно. Все, включая его пальцы выписывающие круги внутри меня, трогающие так, что влага текла между ними, выбивая стоны из горла. Почему он не понимал, что это тоже насилие, что я так не могу и не хочу… И сил нет для защиты ни душевных, ни физических. Я не нашла ничего лучше, чем сделать ему больно в ответ.

— Эмин, — протянула я в стоне, так что он замер.

А затем пронзительно вынул из меня пальца, оставляя пустоту и холод. Я едва успела хмыкнуть от неожиданности, как он сильнее прижал меня лицом к подушке. Рыкнул до оглушения прямо в ухо — басовитым тоном с надрывом:

— Я обещал не трахать тебя до официальной свадьбы, — ладонь с силой ударила по моей заднице, заставляя зажмуриться от боли. — Но я не говорил, что не заставлю тебя умолять.

Пальцы Шамиля снова скользнули между моих ног, но теперь жестче, быстрее, с какой-то безжалостной точностью. Он знал, где нажать, как изогнуть, чтобы я выгнула спину и застонала, пока его раскаленный член трется о мою кожу, оставляя клейкие следы, как метки собственности. И вот что странно, сказав чужое имя… я лицо представила не Шамиля. Пока он рычал, я видела Эмина.

— Будешь кончать снова и снова. До тех пор, пока не забудешь, как дышать без моего прикосновения, — я чувствовала, как его голос рвется от напряжения, от ревности, от желания взять.

Губы Шамиля скользнули по моей шее, горячее дыхание клеймило кожу, пока его пальцы играли со мной, доводя до исступления. А я ощущала иное. Через лицо, через образ… если нельзя уйти в себя, если меня можно вырвать из пустоты душем, если телу своему я не хозяйка… то хотя бы так.

— А потом… на свадьбе, когда все в ресторане будут смотреть, как ты идешь в белом закрытом платье, только я буду знать, что под ним никакого белья. Считай это твое наказание… Будешь мокрая с самого утра, потому что я разбудил тебя пальцами и заставил кончить перед зеркалом.

Он крепко сжимал рукой мое бедро, пока второй… а потом его член грубо уперся в мою щель, не входя, но обжигая. Обещая мучение. Он терся… как это делают животные. Смаковал. Я же помнила другие прикосновение, в руке и поцелуй сквозь слезы, сплетение пальцев…

— И когда нас объявят мужем и женой, ты вспомнишь, как дрожала подо мной сегодня… и скажешь «да» голосом, который все примут за девичье смущение. — Шамиль снова вонзил два пальца, выгибая их внутри, так что у меня икры посыпались из глаз. Каждый звук, вырывающийся из моих губ, лишь подливал масла в огонь его удовольствия. — Но мы-то будем знать правду, да, Есения? Что это не стыд… а отчаяние девочки, которую ещё не трахнули как следует.

Это правда, никто не трахал, зато обвинили уже во всем. Он ловил мой стон губами, заглушая его властным поцелуем, и я чувствовала, как растёт его ухмылка, когда я сорвалась на высокие ноты.

— Стонешь сладко… — движение пальцев ускорилось, доводя до той грани, где тело перестаёт слушаться. — Но это ещё ничего. Подожди, пока на свадьбе я буду водить тебя за талию, а под фатой, — его зубы сомкнулись на мочке уха. Я цеплялась за простыни, а он прижал меня ещё сильнее, не оставляя шанса вырваться. — Мои пальцы будут везде. Прямо перед тем, как надеть кольцо.

Каждый стон, каждый вздох — его победа.

— Ты настоящий извращенец, — я не в силах была отдышаться от накатывающего разрыва, от того, как все пульсирует внутри. И вот-вот взорвется…

— Еще какой…

Он изогнул губы в опасной ухмылке, поднес пальцы к моему рту, заставляя облизать собственную смазку. Вкус горько-сладкий, как и всё, что связано с ним.

— И ты полюбишь это, невестушка, — а затем передавая вкус обратно, поцеловал меня, властно вторгаясь языком в рот. — Потому что никто другой не заставит тебя кончить так, чтобы ты ненавидела себя за каждый стон.

— Ненавижу тебя…

Шамиль лишь легонько провел пальцами по перевозбуждённому клитору, заставляя дёргаться в искушении. И остановился…

— На сегодня хватит. Запомни это, — его пальцы сжили моё бедро, оставляя отпечаток. — До свадьбы.

И когда он ушел, я осталась лежать, мокрая, дрожащая, в лихорадке. Потому что он прав — я не могу контролировать себя в его руках. И ненавижу себя за это. И его… ненавижу. И Эмина тоже ненавижу.

Глава 15

Мы встретились с детективом на привычной скамейке в парке у озера Ак-Гёль, той самой, что за последний месяц стала нашим негласным местом. Он подошёл с усталым видом, озираясь по сторонам, и протянул флешку, будто передавал не улику, а гранату без чеки.

— Это всё, что удалось найти, — по како то причине он избегал смотреть мне в глаза. — Люди Махачевых и Адаевых вычистили из компании твоего отца почти всё, но это... я смог вытащить.

Мои пальцы сжали холодный металл, а в груди поднялось нехорошее волнение — будто я держала не просто данные, а последний кусочек правды о папе. Детектив стоял, сгорбившись, и в его взгляде читалось что-то большее, чем просто усталость. Кажется, животный страх.

— Спасибо, — ответила я, уже доставая телефон, чтобы перевести ему остаток суммы.

Мужчина только нервно кивнул.

Флешка лежала передо мной на ладони — крошечный кусок пластика, хранящий в себе больше вопросов, чем ответов. Парк был безлюдным, только пронизывающий ветер нарушал гнетущее безмолвие.

Шамиль отмахивался от моих вопросов об отце. «Не забивай свою красивую голову, Есения», — говорил он, целуя меня в лоб, как ребёнка. «У меня дела». Но его «дела» всегда заканчивались тем, что его руки оказывались под моей одеждой, а губы затыкали любые попытки говорить.

Я вставила флешку в ноутбук. Экран осветил лицо холодным синим светом. Папки с файлами выстроились аккуратными рядами: отрывочные записи, сканы документов, деловая переписка. Ничего необычного. До того момента, пока курсор не наткнулся на скрытую папку без названия.

Сердце ёкнуло, когда я открыла первую фотографию.

Амина.

Опять!

Только в этот раз совершенно обнажённая, в вызывающей позе, раскинувшаяся на шелковых простынях чужой, роскошной спальни. Никаких закрытых платьев. Никакой скромности «религиозной жены», которую она так искусно разыгрывала перед Хадижат.

Правда шок был не от наготы, а от того, кто лежал рядом с ней.

Эмин Махачев.

Я не могла справиться отвисшей челюстью…

Человек, который, по словам Амины, якобы жестоко изнасиловал её в тот вечер. Но на этих чертовых фотографиях не было и тени принуждения. Эмин держал её за горло, его лицо выражало холодную, безжалостную власть, а Амина смотрела на него с покорным, животным обожанием.

По спине пробежали мурашки. В ушах застучала кровь. Пальцы сами собой потянулись к губам, зажимая их, чтобы сдержать крик.

Фотографии были сделаны с разницей в несколько месяцев. Даты в углу кричали о том, что их связь началась ещё при жизни моего отца. Эмин Махачев использовал её, это точно. Я просто не сомневалась… Амина была его кротом, шлюхой, способом выведать тайны тухума Адаевых и разрушить их изнутри.

Я даже не знала, что лучше или хуже. Адаевым я не желала добра, Амине тоже… выдать ее сейчас сделать для Шамиля добро. Ну, что за чертов парадокс.

Мой взгляд снова и снова возвращался к лицу Эмина на снимках. Резкие, хищные черты лица, темные глаза. У него были действительно умные глаза, проницательный взгляд. Он выглядел как дьявол во плоти, абсолютное зло, человек, чьи руки по локоть в крови. А не к дело … внизу живота предательски потянуло. Что же со мной творилось… с чего вдруг горячая, тяжелая волна скользнула по венам.

Я зажмурилась, отшатываясь от экрана.

Боже, что со мной не так?

Стыд обжёг щёки, как пощёчина. Он безжалостный убийца, сломал жизнь моему отцу, использует людей как мусор. А я, глядя на его фотографию, на эту грубую, доминирующую мужскую силу, чувствую… притяжение? Меня затошнило от самой себя. Неужели Шамиль со своими жесткими ласками настолько сломал мне психику, что я начинаю реагировать на хищников?

Я захлопнула ноутбук, пытаясь запереть внутри позорный импульс, заодно грязные снимки. Ладони стали влажными, в горле ком. Я должна во всём разобраться. Обязана выжить.

— Ты её... не просто знаешь, — прошептала я в пространство парка.

Осенний ветер рвал пожелтевшие листья с деревьев, швыряя их нам под ноги. Детектив, сгорбившись, курил дешёвую сигарету.

— А насчёт брата? — голос сорвался на полуслове, я сглотнула чертов ком, чувствуя, как сердце бешено колотится. — О Рустаме вам ничего не известно?

Детектив поднял на меня усталые, полные безысходности глаза.

— Поиски ведутся, но пока... — пожал плечами. — Много людей пропадает без вести. Это не значит, что его нет в живых, но такие дела решаются не в полиции. Твой брат много дров наломал.

Он бросил окурок под ноги, раздавил его ботинком.

— Но я не сдаюсь. Я реалист, Есения. И не понимаешь... Адаевы и Махачевы — это же не просто бандиты. Такие как они все знают, да они делят город, но закон до них не дотягивается. А те, кто пытается...

Его взгляд скользнул по синяку на моем запястье (Шамиль всё-таки оставил следы прошлой ночью), и он не договорил.

— А если я сама пойду к ним? С этим? — я похлопала по сумке с ноутбуком.

Его пальцы впились в моё запястье с неожиданной силой. В глазах вспыхнуло что-то предостерегающее похожее на страх за себя. Как будто мой шаг в сторону Махачева уже тянул за собой кровавый шлейф к нему.

— Не рискуй, — прошипел он. Не приказ. Мольба. — Ты же видела, что они сделали с твоим отцом. И с братом. Не лезь в их войну, девочка. Тебя раздавят. Ты и так выглядишь не очень… ну смысле.

— Я в курсе, как я выгляжу.

Он кивнул, больше нес казал ни слова, натянул воротник куртки повыше и быстро зашагал прочь по аллее.

Я же осталась одна на скамейке. Ощущение было таким, будто холодный ветер с моря облизывал шею, предупреждая:

«Ты в центре минного поля».

Что случилось на самом деле? Мой отец вел дела с Шамилем честно. Значит, конфликт был спровоцирован извне. Эмин Махачев внедрил Амину к Адаевым. Амина столкнула всех лбами, прикрываясь религией. А мой брат Рустам оказался слабым звеном, через которое ударили по отцу.

Вопросы не давали покоя. Я сжала кулаки, чувствуя, как внутри разгорается упрямая, злая решимость. Я больше не буду просто трофеем в их разборках, но мне хотелось знать правду.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я возвращалась из парка, практически не замечая ничего вокруг. Переулок был узким, как щель между мирами. Стены домов сжимались вокруг, а под ногами хрустели осколки бутылок и опавшие листья. Шла, уткнувшись взглядом в тротуар, пока периферийным зрением не заметила неестественный изгиб — человеческие ноги, торчащие из-за мусорных баков. Знакомые ботинки. Точнее, бывшие знакомые…

Сердце ударило так, что в глазах потемнело. Из-за баков доносились голоса:

— Клянусь, она ничего не узнает! — детектив хрипел, словно дышал через тряпку. — Я... я же предупредил её, как вы велели! Я все ей дал.

Эмин Махачев стоял, расставив ноги, как монумент. Его тень на стене была огромной, с плечами, похожими на скалы. Он смачно затягивался сигаретой, затем бросил её и раздавил — прямо на руке детектива. Хруст костей заглушил стон.

— Предупреждаю, если проболтаешься, — кажется, он его пнул. — Знаешь, что будет?

Я застыла, как кролик перед удавом. Пятеро мужчин развернулись ко мне синхронно будто стая волков, учуявших кровь. Эмин стоял в центре, его улыбка была шире, чем лезвие бритвы. В глазах холодный расчёт, но голос звучал почти дружелюбно, словно он действительно был рад случайной встрече.

— Какие люди в нашем районе, — усмехнулся он, разглядывая меня. — Ты же не будешь убегать, как этот трус?

Детектив уже исчезал в конце переулка, спотыкаясь о собственные ноги. Его пиджак развевался, как флаг капитуляции, но бойцы Эмина его прихватили. А Эмин... Эмин шагнул ко мне, и я почувствовала запах дорогого, с нотками можжевельника и табака одеколона, окунаясь в детали наши последней встречи.

Он сократил расстояние, и теперь между нами оставалось меньше метра. Его глаза чёрные, как бездна, изучали меня с неприкрытым интересом. Если у Шамиля всегда читалась ярость и жажда контроля, то у Махачева плескалось что-то куда более опасное: расчётливый, кошачий азарт. Вживую он подавлял сильнее, чем на тех грязных снимках с Аминой. От него исходила такая густая, животная мужская энергетика, что у меня предательски сбилось дыхание. Стыд мгновенно обжёг щёки, как я смею реагировать на врага? На убийцу? Но тело реагировало помимо воли.

— Я смотрю, ты заблудилась, красавица? — он наклонил голову, и солнечный вечерний луч скользнул по его скуле, подчеркнув высокие скулы, длинные густые ресницы, кудри.

Я непроизвольно отступила, чувствуя, как пятки натыкаются на разбитую бутылку. Голос дрогнул, когда я пробормотала:

— Что тут происходит?

Его смех можно было бы назвать тёплым, если бы не глаза. Они у него не смеялись совсем.

— Это я у тебя должен спросить, — он поймал прядь моих волос, накрутил на палец. — Странный маршрут выбрала для прогулки, невеста Адаева.

Я сделала шаг в сторону. Бежать! Главное убежать… Его рука молниеносно сомкнулась вокруг моего запястья, как ловушка. Эмин крепко сжал пальцы, притянул к себе, так что я не смогла вдохнуть. И все на глазах свидетели… Наклонился ближе, дыхание горячее, с примесью мяты и чего-то карамельного. Его глаза с тенью неуловимого сканировали мое лицо.

— Почему ты без охраны? Адаеву совсем плевать на тебя?

Я попыталась вырваться, но его хватка только усилилась. В углу переулка детектив хрипел, пытаясь подняться, его лицо было маской из крови и грязи.

— Почему вы кого-то избиваете?

Эмин замер на секунду, губы дрогнули, будто он колебался между яростью и... чем-то еще. Усмешка вернулась, но уже без прежней расслабленности.

— Это не твоё дело, красавица. Ты ведь знаешь, кто я, правда?

— Отпусти.

Махачев не отпускал, его пальцы все еще держали меня в плену. Взгляд изменился стал темнее, в глазах отражалась внутренняя борьба. Он наклонился, его дыхание, горячее и неровное, коснулось моей кожи. Во взгляде читалось неожиданное — не просто вражда, а почти... интерес.

— Почему ты с ним?

Голос у него дрогнул, выдавая странную уязвимость.

Он знал правила игры, знал, что я принадлежу Шамилю, и эта грань в Дагестане была для него вызовом. В глазах горел огонь, который говорил о том, что он готов переступить через любые границы.

— Так решил отец. Он ему доверял.

Я сказала это с вызовом, глядя ему прямо в глаза, надеясь, что слова станут щитом. Но Эмин лишь усмехнулся, и его усмешка вышла горькой, почти снисходительной.

— Твой отец никому не доверял.

Я сглотнула, понимая, что пора бы уже уйти отсюда, но он преградил дорогу, снова притянул к себе так, что наши лица оказались очень близко друг к другу. Меня затопило волной его запаха, и я прикусила губу до боли, ненавидя себя за то, как колотится сердце. И по какой то не известной мне причине, я хотела, чтобы он меня поцеловал. И это после всего… Кажется я сходила с ума.

— А ты хитрая лиса, — его слова шелестели лаской, пока он сверлил меня взглядом. — Почему за тобой следит детектив?

— Да откуда я знаю! — вспылила я, перепугавшись.

— Не верю. Ты что-то замышляешь, и именно поэтому за тобой присматривают.

— Ты больной! Я не знала, что за мной следят!

Паника, ложь, паника… и снова ложь… наша синусоида отношений.

Его хватка осталось крепкой, я сразу поняла — вырваться без борьбы будет невозможно. Парень притянул еще ближе, почти коснувшись виска губами. А потом взял и обнял. Без какой-либо логики, без каких-либо объяснении, так что по спине побежали мурашки, словно укрыл от всего мира. На секунду даже стало легче. Не логично, не объяснимо, но легче…

— Эмин, ты мне не брат, — ошарашенно выдала я, ощущая его тепло и поглаживания.

— Поэтому столько с тобой проблем, - он сказал это почти неслышно, пока его дружки окружили нас плотным кольцом, стволы пистолетов блестели в тусклом свете фонарей, как зубы голодных псов.

— Ты женщина моего врага, и только поэтому я позволяю тебе такую дерзость.

Его голос стал хрипловатым, почти животным. Он прижался плотнее. В нем не было ни капли сомнения — только власть, жестокая и безграничная.

— Но впредь будь чуть-чуть поласковее.

Я рванулась прочь, его рука снова сомкнулась на запястье, на этот раз не сильно. Его дружки засмеялись, их смех звучал, как лай гиен. Один из них намеренно щелкнул затвором, и звук ударил по нервам, как ток. Страх и отчаяние накрыли волной, боже мой они все психи. Ничто не делает человека большим зверем, чем безнаказанность…

— Вот теперь тебе страшно, и ты готова разговаривать вежливее, — снова пошутил он, будто это все было просто игрой.

Я не ответила, растерянная и не в силах определить, кто передо мной — расчётливый бизнесмен или безжалостный головорез. Одет как с обложки журнала, дьявольски хорош собой, но внутри я не понимала.

— Скоро, красавица, я стану владельцем наследия твоего отца. И буду заправлять всем в этом порту, — выговорил он, словно это было уже решено. — Завещание рано или поздно найдётся.

— У меня его нет, - честно призналась я и все-таки кровь отхлынула от лица. Мой отец в могиле! Брат неизвестно где! Как он смеет говорить подобные вещи мне? Я задохнулась от унижения и бешенства. — Вы все просто сумасшедшие.

Эмин рассмеялся, отпустил мою руку, но не отошёл, продолжая стоять так близко, как мог. Его пальцы потянулись к лицу, как будто он хотел провести по щеке, но остановились в сантиметре. В нем что-то ясно внутри происходило.

— Нет тухума нет оскорбления, — щёлкнул он языком. И как бы это не звучало кошмарно, он сказал правду. — Хочешь ударить меня? Давай, попробуй. Мне интересно, как далеко зайдёт невеста Адаева.

— Я не его невеста!

За его спиной дружки переглянулись. Один из них нервно почесал ствол пистолета — даже им было не по себе от этой игры. Но Эмин? Он наслаждался каждым моментом. Его глаза блестели, как у волка, прижавшего лапой добычу и он не верил мне.

— Сеть твоего отца начало, — наклонился к самому уху, чтобы следующие слова прозвучали только для меня: — Знаешь, что ещё будет моим? Ты, когда Шамиль получит пулю за свою бедовую башку.

Он исследовал мой профиль, пытаясь найти в нем страх или ужас, но не нашел. Он буквально прочел все по моему лицу, по глазам, вскинул в изумлении брови от увиденного и прошептал:

— Хочет ли дочь Романова выйти замуж за Адаева, или она желает отомстить?

Его слова острые, как бритвы, вонзились прямо в самое сердце. Я замерла, чувствуя, как жажда мести кровавыми пальцами сжимает горло. Он знал. Не догадывался, не предполагал — знал.

Его глаза два зеркала, отражали моё потрясение. Уголки губ дрогнули в едва уловимой усмешке. Он поймал меня. Поймал, потому что сам проходил через подобное…

— Ты не ответила, — провёл пальцем по моей щеке, оставляя за собой горящий след. Мое тело предательски отозвалось, и я мысленно прокляла себя. — Но мне и не нужно твоё признание. Я вижу правду в твоих глазах. И еще я думаю, что ты меня хочешь.

— Не правда, - боже только не краснота по лицу, только не стыд, не румянец.

— Я тоже этого хочу.

Я перестала вырывается. Ошалело замерла в его руках, пытаясь понять ему Амины мало? В чем дел? Или потому что я невеста Шамиля? Или все таки правда хочет? Мы смотрели друг другу в глаза, так словно от этого зависела чья-то жизнь.

— Что передать Амине? Ты же сам мне эти фотки дал, я слышала…

Эмин развел руками, будто отпуская птицу, которую уже подстрелил. Его дружки замерли, ожидая команды.

— Дал. Но одно не отменяет другое, - отозвался он. — И все что я хочу, это поцеловать тебя.

Я стояла, чувствуя, как почва уходит из-под ног, как по лицу ползет краснота… И мне невыносимо стыдно, потому что он знает слишком многое.

Эмин протянул руку ладонью вверх в сторону, и один из его людей вложил в нее пять пачек долларов, пока сам он не отрывал взгляда от моих глаз.

— Это для тебя. На билет в один конец.

Мое сердце бешено заколотилось, и казалось, что я стою на распутье. Эмин взял мою руку и вложил пачки денег в ладонь.

— Забирай и уходи! На первое время тебе этого хватит с лихвой. Выйди из игры, Есения. И на этом мы с тобой сочтёмся.

Я не могла взять себя в руки. Он пытался купить меня, подкупить своей "щедростью", предлагая побег, выход из западни. И за этим предложением скрывались его собственные жестокие интересы — лишить Шамиля рычага давления.

— Этого, — мои пальцы сжались вокруг купюр, так что стопки разъехались, грозя развалиться. — Не хватит!

Эмин не моргнув наблюдал. Купюры хрустели, их острые края впивались в ладонь. Его взгляд логичный, с искрой азарта скользнул по лицу, выискивая слабину. Он знал, что я загнана в угол. И играл с этим… они все в этом проклятом городе были больны властью.

— Не хватит? — рассмеялся, и опять в смехе не было веселья. — Ты хочешь сказать, твоя месть стоит дороже? Или ты уже так привыкла к роскоши Адаевых, что даже бегство измеряешь в миллионах?

Я чувствовала, как его пальцы удивительно нежные обвивают моё запястье. Деньги между нами стали грязным символом сделки.

— Назови цифру, и счет, — прошептал он. — Но помни: каждая лишняя тысяча сделает твой долг... интереснее. Хотя можешь и не называть, я сам выясню.

— Заплати своей любовнице, - огрызнулась я. – Пусть она свалит, очень мешает жить! Заебала твоя Амина просто сил нет!

Его дружки за спиной переглянулись. Деньги шлёпнулись об асфальт с глухим звуком, купюры разлетелись, как опавшие листья. Я разжала пальцы. Эмин даже не пошевелился, глаза сузились, превратившись в две узкие щели. В них читалось нечто среднее между яростью и... восхищением.

— Ты первая, - прорычал он, затем показал мне пальцы латинской буквой В и лизнул между ними воздух, усмехнулся. – Кажется я тебе должен.

Его люди замерли, словно не веря, что кто-то посмел так открыто бросить вызов их боссу и тот кокетничает в ответ, пока мой красный превращался в малиновый.

— Дурак!?

Я развернулась и пошла прочь, спиной чувствуя их взгляды тяжёлые, прилипчивые, полные невысказанного вопроса: «Отпустить или нет?». Но шаги за мной не раздались. Только тишина, прерываемая моими собственными шагами, которые звенели в ушах, как удары колокола.

Холодный морской ветер больше не трогал меня, вместо этого я ощущала прикосновения Эмина. Его фантомные ощущения будто предупреждали: «Ты не ушла. Ты всего лишь получила отсрочку».

Глава 16

Шамиль затянулся сигаретой и выпустил дым не одной ровной струёй, а короткими толчками — так он делал, когда не знал, куда девать раздражение. Что дальше? Есения вздрагивает от каждого его прикосновения и смотрит так, будто он вот-вот её ударит. Доживут ли они вообще до того момента, когда между ними не будет этой постоянной войны? Или только к старости, когда уже ни ему, ни ей ничего не будет нужно друг от друга?

Он ехал домой, рассчитывая на тишину. Вместо этого дом встретил его криком ещё с порога.

Амина стояла на коленях перед Хадижат, всхлипывала, причитала, а мать гладила её по голове и бормотала что-то про то, что «Аллах всё видит и всё наладится». У кого наладится — Шамиль не понимал. Уж точно не у него.

— Что здесь происходит? — голос прозвучал без всякой мягкости.

Амина подняла лицо — под глазом уже наливался свежий синяк.

— Твоя Есения на меня напала! — выкрикнула она, тыча пальцем в сторону лестницы. — Смотри, что она со мной сделала!

Гостиная была перевёрнута: ваза разбита, одна штора сорвана с карниза и валялась на полу. Шамиль стоял в дверях, сжимая кулаки так, что заболели костяшки.

— Харам развёл под собственной крышей, — бросила мать, не глядя на него, и в этом было больше упрёка, чем в самих словах.

Амина продолжала всхлипывать на публику:

— Она меня покалечила! Видишь?!

Хадижат держала её за плечо так, будто перед ней действительно пострадавшая, а не участница драки с обеих сторон.

— Ты должен с этим разобраться, — сказала мать жёстко. — Так больше продолжаться не может. Тухум такого не потерпит.

Шамиль провёл ладонью по лицу. Эти две женщины вытягивали из него силы быстрее, чем любые переговоры с конкурентами. Он посмотрел на Амину — губы дрожали, глаза блестели от слёз, но за этим отчётливо читалось торжество. Она выставила Есению неуправляемой, и, судя по лицу матери, расчёт сработал.

— Амина, успокойся, — сказал он устало. — Где она сейчас?

— У себя. Заперлась и не отвечает, — ответила мать, поджав губы.

Он поднялся наверх и закрыл за собой дверь спальни Есении — щелчок замка прозвучал как точка в разговоре, который он ещё не начинал. В комнате было темно, свет из-за штор ложился полосой на её плечо. Она лежала на боку, одна рука под щекой, другая свисала с края кровати. На скуле ссадина от Амины, под глазами тени от усталости, слишком тёмные для того, кто просто уснул после ссоры.

— Чёрт, — выдохнул он, чувствуя, как сводит челюсть.

Руки, которые привыкли ломать и приказывать, двигались сейчас почти бережно. Пальцы прошлись вдоль ключицы, тронули тонкую кожу. Она вздрогнула во сне, но не проснулась. Он задержал дыхание и почувствовал, как по коже побежали мурашки — не от холода.

— Что мне с тобой делать, — проговорил он почти беззвучно, понимая, насколько сильно его к ней тянет, настолько, что это уже не поддавалось объяснению.

Пальцы замерли у кромки белья, ощутив сквозь ткань явную влажность. Есения, не просыпаясь, качнула бёдрами навстречу его руке. Он стиснул зубы — ему было ненавистно то, какую власть она над ним имела, и в этом была не только злость, но и что-то похожее на азарт.

— Даже не понимаешь, что делаешь, — голос сел, когда он отдёрнул руку, будто обжёгшись.

Тело не слушалось приказов. Он сжал себя через ткань брюк, пытаясь унять то, что уже не получалось контролировать. В памяти всплыла картина из душа как она стонала, прижатая к нему, и это воспоминание окончательно выбило его из равновесия.

Он отступил, но было поздно: Есения уже сидела на кровати, вжавшись спиной в стену. Глаза широкие, растерянные, грудь поднималась часто. В тишине повис только её сдавленный голос:

— Ты... что ты тут делаешь?

Она была готова защищаться — кулаки сжаты, колени подтянуты. Взгляд скользнул вниз, к его явному возбуждению, и губы дрогнули от отвращения. Он поднял руки — ладонями к ней, пустыми, — но напряжение в комнате не спало. За дверью уже слышались шаги: Амина или мать, разбуженные её криком.

— Успокойся, — голос прозвучал хрипло. — Я не сделал ничего, чего бы ты не хотела.

Она фыркнула, впившись пальцами в простыню. Взгляд говорил яснее любых слов: «Лжец».

— Хотел убедиться, что с тобой всё в порядке после драки.

— Ты же обещал!

Он выпрямился, и лицо исказила злость. Шагнул к кровати, заставив её вжаться в стену ещё сильнее, но не коснулся — просто навис, заполнив собой всё пространство между ней и остальной комнатой.

— Обещание? — он усмехнулся без тепла. — Ты права. Я обещал не трогать тебя без согласия. Но...

Его ладонь опустилась на изголовье кровати рядом с её головой с тяжёлым стуком дерева о дерево. Есения вздрогнула, но не отвела глаз.

— Ты кое-что забываешь.

Он наклонился так, что его дыхание смешалось с её — горячее, с привкусом табака.

— Я — Шамиль Адаев. А ты, — губы искривились в усмешке, — просто девчонка, которая решила, что может ставить мне условия.

Он отступил на шаг.

— Ты никто! А раз так — свободна!

— Да иди ты, знаешь куда!

Он отпрянул, будто её слова и правда задели сильнее, чем он готов был показать. Руки, секунду назад сжимавшие воздух у её головы, разжались, он отступил так резко, что сам едва не потерял равновесие. Дверь распахнулась от толчка и ударилась о стену. В коридоре застыли лица — Амина, мать, двое охранников. Все смотрели на эту сцену, но Шамиль уже никого из них не видел.

— Вон, — произнёс он устало, но в этом тихом слове было больше ярости, чем в крике, и охранники невольно отступили на шаг.

Есения не двигалась. Губы дрожали, глаза блестели от непролитых слёз. Она смотрела на него так, будто видела впервые. И от этого взгляда у него свело кулаки.

— Я сказал — ВОН! — голос сорвался на крик, который разнёсся по всему дому.

Она вздрогнула и наконец сдвинулась с места.

— Ты свободна, — сказал он уже спокойно, почти равнодушно, будто речь шла о погоде. — Можешь ехать куда хочешь. К своему Эмину, на трассу, куда угодно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Есения замерла, глаза расширились. Она не ожидала этого — не ожидала, что он и правда отпустит. Губы дрогнули, но слова застряли в горле. Шамиль уже отвернулся, делая вид, что смотрит в телефон, будто эта сцена для него ничего не значила. Но пальцы сжимали экран так, что казалось — вот-вот треснет стекло.

Снизу доносились голоса: Амина посмеивалась, мать что-то возмущённо выговаривала. Но здесь, в этой комнате, стояла тишина. И в этой тишине до Есении дошло: оказаться сейчас за воротами дома — значит остаться один на один с врагами, долгами брата и всем, что за этим стояло.

— Прошу тебя, — выговорила она, голос надломился. — Не надо.

Глава 17

Он замер спиной к ней, не отпуская дверную ручку — пальцы на металле побелели от того, как сильно он их сжимал.

— Ты передумал насчёт свадьбы? — её голос дрожал, выдавая панику, которую она не успела спрятать.

Шамиль обернулся не сразу. Взгляд был тёмным, тяжёлым, таким, что хотелось отвести глаза, но она не отвела.

— Мне не нужна в постели жена, которая лежит бревном, Есения.

Её ресницы дрогнули — он заметил это сразу. Она лгала себе, и он чувствовал это так же отчётливо, как чувствовал её страх, который был настоящим, не наигранным. И, пожалуй, именно эта смесь — страх вперемешку с чем-то ещё — заводила его сильнее всего остального.

— Я не знала, что ты так обо мне думаешь, — пробормотала она с запинкой. — Я хочу, чтобы ты понимал, как много ты для меня значишь и как я стараюсь всё исправить.

Он слушал, и внутри что-то холодело от этих слов. Чутьё на ложь никогда его не подводило, а сейчас оно кричало в полный голос: это слова человека, загнанного в угол и ищущего любую лазейку. Он сдержался, хотя хотелось встряхнуть её за плечи. Губы растянулись в улыбке без тепла — только голод.

— Много значу? — он коротко рассмеялся. — Ты дрожишь, даже когда я просто стою рядом. Какое уж там «исправлю».

Он шагнул вперёд, заставив её отступить, пока лопатки не упёрлись в стену.

— Знаешь, что я думаю? — он наклонился, его тело перекрывало весь свет из коридора. — Ты боишься не меня. Ты боишься того, что будет, когда я устану от этого спектакля и выставлю тебя за ворота.

Есения замерла, зрачки расширились настолько, что поглотили радужку.

Он скрестил руки на груди, не отводя взгляда.

— Готова меняться? — усмехнулся он без тени юмора. — Ты даже признаться себе не можешь, что боишься меня до дрожи. Какое уж там «работать над собой».

Он придвинулся ближе, не оставляя ей пространства для манёвра. От него пахло табаком и чем-то разгорячённым — запах, который заполнял собой весь воздух между ними.

— Ты хочешь сказку. Чтобы я носил тебя на руках, шептал глупости и терпел капризы, — голос стал тише, но каждое слово било точно. — Но я не мальчик, Есения. И не нянька. Я взрослый мужчина. И если ты правда хочешь остаться со мной...

Он приподнял её подбородок пальцами, заставляя смотреть прямо в глаза.

— То перестань врать. Себе и мне.

Шамиль ждал. Истинные причины её поведения он узнает позже — сейчас важнее было другое: он нашёл рычаг. Она колебалась, не зная, как принять его условия, поджимая губы.

— Я не хочу быть твоей шлюхой.

Он чуть не рассмеялся. Может, с этого и нужно было начинать — сломать сопротивление сразу, не тратить время на уговоры. Но почему-то он медлил с самого начала. Ждал. И к чему это привело?

— Моя шлюха? — усмехнулся он. — Детка, ты даже близко не дотягиваешь. Шлюха знает, зачем пришла в постель. А ты...

Его ладонь легла на её бедро, сжала не грубо, но так, чтобы она почувствовала: сейчас он не собирается быть мягким.

— Ты даже не понимаешь, чего хочешь. Только ноешь и боишься.

Он отступил, разжав хватку. Есения качнулась, но устояла. Губы дрожали, но в глазах теперь было не только испуг — злость. Вот это ему и было нужно.

— Мы всё обсудили? — он рассмеялся коротко, почти грубо. — И очевидно ты не начнешь говорить правду. Ну ладно. Раз уж ты так боишься всё испортить...

Она смотрела на него с обидой, как ребёнок, которого отчитали незаслуженно. Этот взгляд вызвал у него короткий смешок.

— Я не хочу спать с тобой до свадьбы.

Он закатил глаза, шагнул обратно, наклонился ближе.

— А я не хочу играть в кошки-мышки. Не затягивай, девочка. Ты не представляешь, сколько женщин прошло через мои руки.

— Почему тебя не волнует, что я тебя не люблю? — выпалила она, явно рассчитывая задеть его.

Его лицо оказалось в сантиметре от её. Взгляд стал тяжёлым, не отпускающим, заставлял её сбиваться с дыхания от одной близости.

— Не любишь? — он усмехнулся. — Милая, мне всё равно. Любовь — для тех, кто верит в сказки. Я предпочитаю вещи, которые можно потрогать.

Его рука скользнула ниже, легла на бедро, притягивая её к себе так, что она всем телом ощутила его возбуждение сквозь ткань.

— Думаешь, тебе нужно меня любить, чтобы дрожать подо мной? — голос стал ниже. — Ошибаешься. Скоро ты будешь выкрикивать моё имя — и это единственное «признание», которое меня интересует.

Он отпустил её, отступив на шаг. Усмешка стала шире, когда он увидел, как часто поднимается её грудь.

— Я прошу всего месяц, — взмолилась она. — Один.

Этого было достаточно, чтобы его лицо, обычно сдержанное, исказила злость — настоящая, не наигранная.

— Месяц? — рассмеялся он коротко, почти лающе. — Ты думаешь, мы на базаре торгуемся? Что у тебя есть право ставить условия?

Кулак опустился на стену рядом с её головой, отрезая путь назад. Он наклонился так близко, что их лица почти соприкоснулись.

— Я дал тебе шанс. Держал себя в руках. Ждал, пока ты придёшь в себя после всей этой истории с долгами брата, — голос стал тише, но каждое слово падало как удар. — А ты продолжаешь тянуть резину. Хватит.

Он выпрямился и указал на дверь.

— Вещи. Дверь. Сейчас.

— Ты же сам сказал, что тебе не нужно бревно, — напомнила она с вызовом, за которым пряталась паника.

— Верно.

— А я не умею быть шлюхой! — её голос дрожал от смеси отчаяния и злости. — И замуж за тебя я тоже не хочу. Ты предлагаешь отдать тебе девственность за крышу над головой вместо того, чтобы подарить это мужу. Это нечестно!

Он шагнул вперёд, заставив её снова упереться спиной в стену.

— Не умеешь быть шлюхой? — он провёл пальцами по её подбородку, заставляя смотреть на себя. — Научу. И к концу ночи ты даже не вспомнишь, зачем тебе мифическая скромность.

Она дышала часто, сбивчиво.

— Справедливость? — фыркнул он. — Это не детская площадка, где делят игрушки. Хочешь защиту от меня — плати. Или уходи к Махачеву. Я больше не даю тебе выбора: либо уходишь сейчас, либо замуж и со мной в постель. Что выбираешь?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Будь ты проклят, — прошептала она, закрывая глаза, не видя, как на его губах мелькнула улыбка — не победная, скорее облегчённая.

Шамиль провёл большим пальцем по её нижней губе, чувствуя, как она мелко дрожит под его рукой.

— Проклят? — он усмехнулся, голос стал тише. — Возможно. Но теперь ты моя. И это единственное проклятие, которое для меня что-то значит.

Его руки легли на её талию, притягивая ближе, достаточно, чтобы она ощутила его прерывистое дыхание у виска. Есения зажмурилась, но не оттолкнула. Для него этого было достаточно.

— Ты будешь моей женой, — проговорил он у самой её шеи. — Моей. Во всём.

Он чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, сбивчиво. Она ненавидела его в эту секунду — и, возможно, себя тоже, за то, что не смогла уйти. Но его это не остановило.

Он снял рубашку, позволив ей соскользнуть с плеч. На груди и руках виднелись старые шрамы — следы жизни, в которой слабость не прощалась. Он заметил, как её взгляд скользнул по его груди, как сбилось дыхание, но ничего не сказал. Просто шагнул ближе, вынуждая её опуститься на кровать.

— Ты всё ещё боишься, — он стер пальцем слезу с её щеки. — Но уже не от страха. Интересно, от чего же.

Он взял её запястье и прижал её ладонь к своей груди — туда, где колотилось сердце, которое он предпочёл бы не показывать никому. Пусть чувствует. Пусть знает, что даже он не остаётся равнодушным.

— Ты решилась, — он наклонился, остановившись в сантиметре от её губ. — Теперь дай мне показать, что значит быть моей. Полностью.

Он поднял её с кровати, поставил перед собой. Почувствовал, как её тело напряглось, но не отстранилось. Шаг за шагом он вёл её к тому, что должно было случиться. И во взгляде читалось одно: теперь она принадлежит ему.

Глава 18

Я сидела на краю большой кровати, чувствуя, как дорогой матрас слегка прогнулся. Мои колени были разведены, а его твердые, обжигающие ладони легли на мои бедра, словно раскаленные клейма, заявляющие свои права.

Шамиль опустился между моих ног — могущественный, опасный мужчина, перед которым в страхе склоняли головы люди, теперь стоял передо мной на коленях. От этого немыслимого контраста в висках застучало еще сильнее.

Скользнул ладонями по моим бёдрам, властно раздвигая их шире. Твёрдые, уверенные пальцы оставляли на коже горячие следы, будто выжигая невидимые узоры принадлежности. Он не торопился, наслаждаясь тем, как я мелко вздрагивала от каждого его прикосновения.

Его дыхание обжигало внутреннюю поверхность моих бедер, а я уже не могла думать ни о чем, кроме того, как его губы коснутся меня там, где я пульсировала от невыносимого, постыдного волнения.

— Ты видишь это? Посмотри на меня, — его голос прозвучал как приказ, но в нем слышалась необычная, темная мягкость.

Я подняла глаза и увидела свое отражение в его черных зрачках — испуганное, раскрасневшееся, но... почему-то не сопротивляющееся. Шамиль взял мою руку и прижал мою ладонь к своей широкой груди, туда, где его сердце билось с бешеной, животной силой.

— Это из-за тебя. Только из-за тебя.

Пальцы сжали мои бедра, когда он наклонился вперед, и я почувствовала, как горячее дыхание коснулось самой интимной части меня.

— Не говори «нет». Не сейчас, — он усмехнулся, и это прозвучало почти что нежно. Его большой палец медленно провел по внутренней стороне бедра, заставив меня вздрогнуть до самых кончиков волос.

Я чувствовала, как прохладный воздух комнаты ласкал мою кожу, смешиваясь с жаром его дыхания. Губы Шамиля — как опавшие листья, невесомо скользили по бедрам, оставляя за собой след из мурашек. Я цеплялась дрожащими пальцами за покрывало, когда его язык провел по самой сокровенной части меня — задумчиво, словно художник, выписывающий каждую деталь своего шедевра.

Ласка обжигала, а язык выписывал сложные узоры, заставляя тело выгибаться в немой тишине. Пальцы так крепко впились в ткань, что суставы побелели от напряжения.

— Шамиль... я... — слова застряли в горле, превращаясь в прерывистый вздох.

Он ответил без слов — глубоким, утробным гулом одобрения прямо в мою кожу, от которого во мне вспыхнула новая волна расплавленного тепла.

Я чувствовала, как мир сузился до одной пульсирующей точки — до жаркого, влажного прикосновения его языка, до неконтролируемой дрожи в бедрах, до бешеного стука сердца, которое вот-вот готово было вырваться из груди. Вся моя прежняя жизнь за окном перестала существовать — теперь оставался только он: его дыхание на моей коже, его пальцы, впивающиеся в мои ягодицы, его низкий стон, когда я непроизвольно сводила бедра, пытаясь усилить контакт.

Он прижал меня к кровати всей тяжестью своего крупного тела, лишая малейшей возможности пошевелиться. Его язык выписывал по мне иероглифы наслаждения — то нежные, как шёлковая кисть, то резкие, как удар плети. Внутри закручивалась горячая спираль, сжимая низ живота в тугой узел.

— Шамиль... я... — слова застревали в горле, превращаясь в прерывистый вздох.

Шамиль не ответил. Просто впился зубами во внутреннюю поверхность бедра, заставив меня вскрикнуть, а затем снова погрузился в меня — уже быстрее, жестче. Его язык — то нежный, как шепот, то резкий, как удар хлыста — сводил с ума. Я чувствовала, как внутри закручивалась тугая пружина, как мышцы напряглись в предвкушении...

И тогда он сделал это — слегка пососал самый чувствительный лепесток, и мир перед закрытыми глазами взорвался золотыми искрами. Я застонала, но звук потонул в подушке, в которую я впилась зубами. Тело выгнулось дугой, ноги задрожали, пальцы намертво вцепились в простыни.

Он замер, безжалостно оставив меня на самом краю, его губы зависли в миллиметре от моего пульсирующего тела. Горячее дыхание обжигало кожу, а пальцы впивались в бёдра ещё сильнее — властно, неоспоримо. Намеренно. Мучительно. Каждая секунда растягивалась в вечность, пока я лежала, дрожа от неутолённого желания, полностью в его власти.

— Ты уверена? — прошептал он, почти посмеиваясь, его голос вибрировал от осознания собственной силы. — Потому что если я продолжу... ты уже не сможешь сказать «нет». Никогда.

Моя рука в его густых темных волосах дрожала. Я пыталась притянуть его ближе, но он не шелохнулся — сила его шеи, упрямое напряжение мышц заставляли меня понять: контроль всё ещё у него. И это... возбуждало ещё больше.

— Я... я не хочу останавливаться, — вырвалось у меня, голос сорвался на умоляющий шёпот.

Он низко и глубоко рассмеялся, и его смешок прошел по мне как мощный электрический разряд. И тогда... тогда он вернулся. Безжалостный язык нашел ту самую точку, и я вскрикнула. Пальцы впились в матрас, спина выгнулась навстречу его лицу.

Разум настолько помутился от накатывающего безумия, мысли спутались в такой тугой комок, что въевшееся в подкорку имя с тех проклятых фотографий предательски сорвалось с языка.

— Эмин... — выдохнула я, и мой голос прозвучал прерывисто, беспомощно.

Шамиль мгновенно замер. Все его мускулы в одну секунду окаменели, словно он налетел на невидимую бетонную стену. Воздух в спальне стал обжигающе ледяным. Ложь Амины в его голове в этот миг, казалось, обрела плоть.

Он быстро поднялся, его пальцы грубо, до боли впились в мой подбородок, не давая отвернуться.

— Смотри на меня, — приказал он хрипло, с убийственной угрозой, это был абсолютный приказ, не терпящий неповиновения.

Я едва смогла опустить взгляд, встретившись с его горящими, черными глазами. В них читалось всё безграничная ревность, дикая, сжигающая всё на своём пути и что-то до пугающего жестокое.

— Чье имя ты сейчас назвала? — прорычал он прямо мне в губы, его глаза потемнели до состояния бездны. — Чье?!

Я задохнулась от ужаса, осознав, что натворила. Стыд и паника накрыли меня с головой, но тело уже билось в конвульсиях преддверия оргазма. Шамиль не дал мне ответить. Ярость, смешанная с животной, собственнической похотью, сорвала ему все тормоза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я выбью его из твоей головы, — прошипел он с такой ненавистью, от которой заложило уши. — Забудешь каждого, кто смел на тебя смотреть.

Шамиль снова обрушился на меня, и теперь в его ласках не было ни капли нежности или игры только абсолютное, властное доминирование. Он не останавливался — жадно пил каждую мою судорогу, каждый вздох, доводя меня до исступления, пока я не рухнула на кровать, дрожащая, обессиленная и опустошённая.

Только тогда он поднялся, неспешно вытирая губы тыльной стороной ладони. Его ухмылка говорила обо всём — он знал, что только что заставил меня испытать то, чего я никогда в жизни не испытывала. И он стер любое чужое имя с моих губ.

— Теперь ты действительно моя.

И тут реальность обрушилась на меня ледяным водопадом. Стыд, осознание того, что я только что отдалась человеку, державшему меня в плену, и собственная оплошность ударили по рассудку. Преодолевая слабость в теле, я сжала простыню и взмолилась:

— Я передумала. Я готова уйти.

Он на мгновение замер, как будто пораженный ударом молнии. Губы, только что такие горячие на моей коже, сжались в белую, безжалостную линию. Поднял голову, и в его глазах я увидела страшное — ярость, разочарование, оскорбленную гордость и что-то почти похожее на боль. Его пальцы всё ещё впивались в мои бёдра, но теперь это прикосновение было не страстным, а... смертельно опасным.

— Передумала? — в рыке билась смерть. — Слишком поздно, Есения. Ты уже сказала «да». Ты уже кончаешь подо мной. Ты уже стонала для меня. И уже подписалась.

Он жестко встал, его силуэт на фоне окна казался огромным, непреодолимым. Осенний ветер ворвался в приоткрытую фрамугу, обжигая разгорячённую кожу. Шамиль смотрел на меня сверху вниз, не сводя тяжелого, давящего взгляда.

— Прости. Это просто случайность, - вырвалось у меня малодушно.

— Хорошо, — он медленно поднял руку и указал на дверь. — Но запомни, если ты сейчас переступишь этот порог, назад дороги не будет. Никогда.

Я чувствовала, что это не правда. Что стоит шагнуть за дверь, он не отпустит. А может быть и что-то будет пострашнее… может это будет конец.

Глава 19

Спустя пятнадцать минут Шамиль вернулся, распахнул дверь так, что та с грохотом ударилась о стену. В его руке было черное платье, обтягивающее, с возмутительным разрезом до самого бедра, с вырезом, который заставил бы любого кавказского мужчину забыть свое имя и схватиться за ствол. Он швырнул его на кровать, и шелк змеей скользнул по простыням.

— Надевай, — велел он прожигая меня тяжелым, темным взглядом насквозь. — Мы идем туда, где ты научишься быть моей.

Я взяла ткань дрожащими пальцами — холодную, скользкую, как сама судьба. Окинув взглядом откровенный фасон, вскинула голову.

— Настоящий мужчина никогда не выставил бы свою женщину напоказ в таком виде, — выплюнула я, до боли сжимая ткань.

Его губы скривились в едкой, злой усмешке. В глазах всё ещё полыхало эхо того чужого имени, которое я выкрикнула в постели.

— Свою нет, — прорычал он. — Но после того, что ты второй раз назвала его имя... после стонов подо мной... я хочу тебя...

— Унизить? — перебила я, задыхаясь от обиды. — Ты этого хочешь?

— Наказать, — жестко припечатал Шамиль. — И если не хочешь, чтобы я прямо сейчас принес полностью прозрачное платье, одевай то, что даю.

Слова ударили наотмашь. Я поняла, что это осознанное, методичное унижение. Он хотел публично заклеймить меня, показать всем, что я принадлежу ему, стереть любую память об Эмине. И я согласилась, стягивая халат, потому что выбора не было.

Под его потемневшим взглядом кожа вспыхнула мурашками. Раздевалась с опаской, чувствуя, как прохладный воздух касается обнаженных участков тела. Его дыхание участилось, когда я натянула платье, и шелк обволок меня, как вторая кожа.

Он подошел. Руки — горячие, грубые — скользнули по бокам, проверяя посадку. Один палец зацепил тонкую бретельку, оттянул, щелкнул по коже. Больно. Сладко. Порывисто прижал к себе. Я тут же почувствовала его возбуждение через тонкую ткань — твердое, неумолимое. Губы коснулись моего уха, он прошептал:

— Каждый кто увидит его, будет хотеть тебя, — грубый, рокочущий смешок. — И все увидят, кто твой хозяин и чья ты.

Круто развернул меня к зеркалу, одной рукой властно закрутив мои волосы в кулак, заставив запрокинуть голову. В отражении я увидела себя — раскрасневшуюся, с расширенными зрачками, в черном порочном шелке, облегающем, как вторая кожа. И его — хищного, пугающего в своей безграничной власти, с глазами, полными обещания наказать.

— Если хоть один мудак посмотрит на тебя слишком долго, — его свободная рука скользнула вниз, грубо сжав меня между ног через ткань. — Я разложу тебя на столе для мартини и трахну так, что весь клуб услышит, как ты кричишь.

Отпустил он меня так же неожиданно, как и схватил.

— А теперь снимай трусики, — велел он безапелляционным тоном.

Я застыла, в шоке, от его действий. От того, что он творил.

— Знаешь, это все что угодно, но не любовь, - прошептала, надеясь, что он услышит меня.

В его черных глазах плясал такой огонь, смесь желания и пожираемой, подавляющей власти. Губы искривились в шероховатой ухмылке, когда он провел большим пальцем по резинке моих трусиков, заставив кожу под ними покрыться мурашками.

— Я сказал, снимай, — прорычал едва слышно. — Или хочешь, чтобы я порвал их зубами?

Я замерла, чувствуя, как его палец зацепил тонкую ткань, угрожающе натянул. В воздухе повисло напряжение — он откровенно наслаждался моим шоком, тем, как капли пота нервно скользят по спине. Внизу живота туго сжалось от понимания, от иррационального желания возразить, я уже не понимала.

Грубым, собственническим движением он рванул вниз, и шелк с треском разорвался. Холодный воздух коснулся обнаженной кожи, а его пальцы тут же заняли место ткани дерзко, без предупреждения.

— Так-то лучше, — прошептал он, прижимаясь ко мне всем своим огромным телом, чтобы я почувствовала его полную готовность. — Теперь идеально.

Я прикрыла на секунду глаза, буквально проклиная его в душе. Молиться уже вообще не было смысла.

***

Вокруг закрытого элитного клуба звучала пульсирующая музыка и весёлый смех, неоновый свет мерцал, создавая завораживающую, дурманящую атмосферу ночной жизни, скрытой от посторонних глаз за тонированными дверями.

— Ты готова к приключению, смелая моя?

У Шамиля на губах гуляла игривая, но ехидная усмешка, а глаза блестели от хищного возбуждения.

Я не могла ответить, только скупо кивнула, когда его широкая ладонь крепко сжимала мою руку.

— Это только добавляет острых ощущений, не так ли? Ты знаешь, что мы станем делать этой ночью на полную катушку.

Я с холодом посмотрела ему в лицо, мне нестерпимо хотелось бросить колкость, выругаться и предложить ему пойти куда подальше, но вряд ли бы этого бронебойного горца это расстроило.

— Ну что, принцесса, передумала? — он приподнял густую бровь, уловив мой гнев, его губы растянулись в самодовольной ухмылке. — Или всё-таки признаешь, что тебе нравится эта игра?

Нет мне не нравилось. Больше того, я находила это унизительным. Меня в жизни никто так не унижал.

— Может, тебе самому стоит снять свои чёртовы джинсы и пойти внутрь с голой жопой? — выпалила я, сверкая глазами. — Или ты боишься, что кто-то оценит твою скромную «достопримечательность»?

Шамиль низко хохотнул, шагнул ко мне вплотную, так что дыхание перехватило.

— Ох, Еся, — прошептал он с легким акцентом, — если бы ты знала, как меня заводит, когда ты злишься.

Его глаза вспыхнули тем знакомым огнём, предвещая опасность без правил, что я тут же прикусила язык. Шершавая щетина царапнула мою щёку, когда он провёл губами по коже, сжав мои бёдра так, чтобы я физически почувствовала — сопротивляться этой горе мышц бесполезно.

— Чёрт возьми, ты специально это делаешь? — муркнул он прямо в ухо, пропитанный неудовлетворенной мужской горечью. — Ходишь вся мокрая, дрожишь при каждом моём взгляде, но знаешь, что я не дам тебе кончить, пока сам не решу. Ты пахнешь грехом, и каждый мудак в этом клубе сегодня унюхает тебя, но трогать буду только я.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его мозолистая ладонь скользнула под подол, пальцы впились в голую кожу, но не там, где я ждала — он просто по-хозяйски сжал мою ягодицу.

— И да, дорогая, ты вся дрожишь. Как последняя шлюха. Моя шлюха.

Я лишь раздраженно закатила глаза.

В клубе было шумно и многолюдно. Световые эффекты создавали атмосферу экстаза и полной потерянности. Он вел меня через толпу, его обжигающая рука крепко сжимала мою талию, демонстрируя всем окружающим, что я — его личная, неприкосновенная собственность. Сели в VIP-зону, отгороженную от основного зала, и Шамиль сразу же начал заказывать коктейли.

— Расслабься, — велел он, и его голос не был мягким, он откровенно командовал. — Сегодня вечером ты моя шлюшка без трусиков.

Я попыталась расслабиться, но мысли бились в раскаленном хаосе. Я не могла понять, что именно чувствую к нему: ненависть, страх, грязную похоть или что-то другое, что трудно было определить словами. Шамиль был настоящим монстром, его руки были по локоть в чужой крови, и он не знал жалости. Но в то же время, когда он был рядом, когда его тяжелый взгляд придавливал меня к месту, я чувствовала себя парадоксально живой, полной энергии и безумной.

Танцпол, залитый разноцветными лучами прожекторов, гудел от громкой музыки и приглушенных басов. Его пальцы впились в мою талию, как железные клещи.

— Танцуй со мной.

Я сжала его руку, желая раздавить. Но ноги сами понесли меня за ним на танцпол, предательски подстраиваясь под пульсирующий ритм. Его огромное тело прижалось ко мне, горячее и влажное, руки по-свойски скользили по моей спине, будто проверяя свои владения...

Он повернул меня так круто, что перед глазами закружилась голова. Ладонь бесстыдно съехала ниже, сжав ягодицу через тонкую ткань платья на глазах у всех.

— Ты такая красивая и после танца мы это сделаем…

Шёпот обжёг ухо, звуча бешено возбужденно. Я чувствовала, как его член мощно давит мне в бедро. Он действительно хотел меня прямо здесь, на глазах у всей толпы.

Я зажмурилась, позволив громкой музыке затопить сознание. Хотя бы на минуту. Хотя бы до конца этого проклятого трека. А когда открыла глаза… Сердце бешено заколотилось, но я не собиралась сдаваться на его милость, даже если всё тело предательски дрожало от возбуждения.

— Мне нужно в туалет, — выпалила я первое, что пришло в голову, стараясь звучать максимально убедительно.

Он замер на секунду, пальцы непроизвольно сжались, будто хотел схватить меня снова и никуда не пускать. Потом вынужденно кивнул, но черные глаза не отпускали – холодные, оценивающие, сканирующие каждое мое движение.

— Проводи её, — бросил он через плечо своему охраннику, тому самому здоровяку-«торпеде», что втащил меня в кошмарную жизнь. Тот шагнул вперёд, безразличный и непробиваемый, как бетонная стена.

Шамиль развернулся и направился обратно в VIP-зону. Плюхнулся в кожаное кресло, вальяжно раскинув ноги; его взгляд недовольно скользил по танцующей толпе, но я знала точно – он всё ещё чувствовал меня на расстоянии.

Тёмный коридор клуба казался спасением, но я даже не добежала до дверей с табличками. Ноги почти не держали. Свернула в слабо освещенную подсобку, крошечный закуток для уборщиц, прижалась к прохладной стене и заплакала.

Все происходящее было слишком.

Слишком жестоко, слишком унизительно, слишком болезненным.

Не было сил сопротивляться, уйти я не могла, а принять происходящее в голове не укладывалось…

На моё вздрагивающее плечо легла тяжелая мужская рука.

Я вскинула заплаканные глаза и замерла, забыв, как дышать.

Эмин.

За его спиной бесшумно встали двое охранников, закрыв проход так, что нас никто не мог увидеть, даже если бы искал специально.

Мы просто смотрели друг на друга несколько секунд, и за эти секунды уместилось слишком многое — всё, что было между нами до Шамиля, до этой войны кланов, до того, как наши имена стали оружием в чужих руках. Я не ненавидела его так, как должна была. Никогда по-настоящему не ненавидела, сколько бы себе ни внушала обратное после всего, что случилось с отцом.

— Что он опять с тобой сделал, — произнёс Эмин, и это не было вопросом.

Я не ответила, не было сил облекать это в слова, да и не было нужды: по моему лицу, по тому, как я вжималась в стену, он уже всё прочитал сам.

— Это платье, — он кивнул на разрез, на вырез, на всё, что Шамиль заставил меня надеть, — не твой выбор.

Я замотала головой, и движение разом сорвало что-то внутри — слёзы потекли снова, уже без всякого контроля.

Он подошёл ближе, не спрашивая разрешения, но и не вынуждая — просто сократил расстояние настолько, чтобы я могла отстраниться, если бы захотела. Я не отстранилась.

Его пальцы коснулись моего лица, стирая влагу со щёк — нежно, будто он заново учился, как это делается, когда рядом не стоит задача получить что-то взамен.

— Я видел, как он на тебя смотрит, — прошептал он. — Как держит, будто ты вещь, которую можно сломать и выбросить, если надоест чинить. Ты заслуживаешь не этого. Прости меня.

Я подняла на него глаза, и в груди шевельнулось то, чему я столько месяцев не давала названия. Между нами была своя история — незаконченная, непростая, отравленная смертью отца и подозрениями, я сама не знала, во что верить. Но прямо сейчас, в этой каморке, все свелось к одному: он был первым за долгое время, кто коснулся меня не для того, чтобы подчинить.

Эмин наклонился, и в этот раз поцелуй не был осторожной проверкой — в нём было то, что мы оба слишком долго прятали друг от друга.

Я ответила, потому что хотела сама, впервые за много недель чувствуя, что реально хочу чего-то.

— Есь, — выдохнул он мне в губы, будто само моё имя давалось ему с трудом. — Скажи мне остановиться, и я остановлюсь.

Он смотрел прямо мне в лицо, отслеживая каждый мой вдох, каждую реакцию, пока его пальцы брали на себя контроль над моим телом.

Я не сказала.

Обняла его за шею и притянула ближе. Не из благодарности и не назло Шамилю. Просто потому, что хотела почувствовать губы Эмина на своих и сама решала, когда отстраниться.

— Если это жалость, — выдохнула я, — не надо.

— Это не жалость.

— Тогда не смотри на меня так, будто я сейчас умру.

В уголке его рта появилась знакомая усмешка.

— Ты знаешь, что это не так.

Слова вернули мне часть самообладания. Я положила ладонь ему на грудь, чувствуя под пальцами его не ровное дыхание, и сама повела его руку к своему боку. Он не торопился. Его ладонь легла на бедро поверх ткани и замерла, пока я не прижалась к нему ближе.

Эмин поцеловал меня снова. Его рука скользнула под подол и остановилась у внутренней стороны бедра. Заставляя вздрогнуть, но не отодвинуться; напротив, крепче сжать его плечо. Он посмотрел мне в лицо, проверяя, не передумала ли я. Я накрыла его запястье своей ладонью и сама направила ниже.

На этот раз я не старалась угадать, что он от меня ждёт. Не пыталась выглядеть послушной или убедить его, что со мной всё в порядке. Просто следила за тем, как отзывается тело, и позволяла себе показывать это. Когда я задерживала дыхание, Эмин не подгонял меня. Когда я придвигалась к его руке, он продолжал, не отводя от меня взгляда.

Уткнулась лбом ему в плечо. За углом по-прежнему гремела музыка, в коридоре могли пройти люди, Шамиль мог в любую минуту прислать за мной охранника. Но в эту короткую передышку я думала только о собственном желании.

Эмин, вполголоса прошептал почти в самое ухо: "

Скажи мне. Скажи, чего хочешь. Не угадывай — скажи

."

Я не ответила словами, развела бёдра шире, чуть подалась навстречу, и он понял. Два пальца скользнули между складок — порочно, изучающе, будто читали меня наощупь. Большой палец лёг на клитор, не давя, нежно накрыв, и начал двигаться кругами — то быстрее, то почти останавливаясь, пока я сама не начала подаваться ему навстречу в такт. Влажно. Слышно. Дыхание сбилось на короткий всхлип, я закусила губу, чтобы не застонать в голос. Парень наклонил голову, провёл губами по моей шее — не целуя, просто дыша. Музыка сменилась на что-то тягучее, бас отдаёт в стену, к которой он меня прижимал. Средний палец оказался внутри — не глубоко, на одну фалангу, дразня, а большой не сбавлял ритм на клиторе. Ноги едва держали, пока он шептал губами у самого виска:

— Тише. Тише, слышишь? Я не хочу, чтобы ты сдерживалась. Если кто-то выйдет, мои люди его не пропустят. Отпусти себя…

Я мотнула головой — не отказываясь, а от того, что говорить уже не могла. Эмин добавил второй палец, чуть согнул их внутри, и его движение — короткое, точное, повторяющееся — выбило из меня первый настоящий стон. Я вцепилась в его рубашку, дёрнула ткань, притянула его ближе. Он не ускорился, наоборот замедлил, будто специально растягивал, заставлял меня почувствовать каждую секунду. Мокро, жарко…

— Вот так. Не прячься. Я хочу слышать тебя.

Темп плавно нарастал, будто подстраивался под то, как я сама начинаю подаваться ему навстречу. Запястье — моё, я сама держала его, задала ритм, и он это чувствовал. Внутри всё сжалось туже, волной, от живота к коленям. Я закусила губу до боли, чтобы не закричать.

И в какой-то миг он просто ворвался в рот, накрыл губы поцелуем, придал собой к стене. И по телу разлилось удовольствие. Волна накрыта с головой, даря секунды блаженства.

Эмин вынул руку, отпустил не сразу: лбом уперся в моё плечо, выравнивая дыхание вместе со мной. Через секунду от стены доносится чей-то смех, шаги…

Напряжение наконец отпустило и меня, я сжала пальцы его на плече и выдохнула его имя. Несколько секунд не могла произнести ничего другого. Он не стал шутить и не потребовал от меня объяснений. Просто обнял, пока я приходила в себя, и дал мне самой решить, когда отстраниться. Его взгляд уже изменился, он произнёс то, чего я не ждала услышать:

— Я не убивал твоего отца.

Слова упали в полумрак подсобки. Я отстранилась, вглядываясь в его лицо в поисках лжи — и не находила её.

— Тогда кто?

Он не ответил, только коснулся моей щеки в последний раз и отступил в темноту коридора, забрав с собой охрану так же бесшумно, как появился.

— Иди, — сказал напоследок. — Пока он не начал тебя искать.

Я осталась одна с этим вопросом, повисшим в воздухе, и с ощущением, что сегодня вечером что-то внутри меня необратимо сдвинулось с места.

Эмин растворился в темноте коридора так же бесшумно, как появился, забрав с собой своих цепных псов. Я, потрясенная до глубины души, с горящими от поцелуя губами и пульсирующим лоно, на ватных ногах шагнула обратно в коридор.

Когда я вернулась, улыбка Шамиля изменилась — губы растянулись, но глаза остались холодными, как дагестанская сталь. Он сидел, развалившись, как полноправный король на троне. Бокал в его руке медленно вращался, ледяные кубики звенели, будто отсчитывая время моего непозволительного опоздания.

— Ах, вот ты где, — тон был обманчиво сладким, как патока.

Он похлопал себя по бедру, и это не было вежливым приглашением. Это был жесткий приказ.

— Я ждал тебя.

Я растерянно мотнула головой, отступая на шаг, но его охранник оказался быстрее. Грубая ладонь толкнула меня между лопаток, и я рухнула прямо на колени Шамиля.

Его руки мгновенно сомкнулись на моих бедрах, пальцы безжалостно впились в плоть, пригвоздив к нему. Другая рука обвила талию, прижимая так близко-близко, что между нами не осталось даже воздуха.

— Где ты была так долго? – голос звучал уже с опасным намерением, и сам он выглядел слишком расслабленным и странным, пугая меня до чертиков. — Ты знаешь, что я не люблю, когда ты бродишь без моего присмотра.

Его большой палец выводил круги на моей обнаженной ноге, заставляя предательские мурашки страха бежать вверх по спине. Шамиль наклонился ближе, втягивая мой запах.

— И даже не думай бежать. Ты знаешь, что ты моя. Где тебя носило?

Я прямо встретила его взгляд, намеренно пошло облизнув пересохшие губы.

— Кувыркалась в подсобке с твоим охранником, — Бросила вызывающий взгляд на того самого «упыря», что конвоировал меня. Пусть теперь объясняет своему бешеному боссу, почему сам отлучился к бару.

Пальцы у Шамиля тут же замерли, впиваясь в мою кожу почти до синяков. В его черных глазах вспыхнула такая слепая, убийственная ярость, словно я только что перерезала ему горло, но голос остался пугающим.

— Дразнишь? — наклонился так близко, что его губы почти касались моего уха. — Трахнулась с кем-то в подсобке, как интересно… За такие шутки, девочка, у нас языки с корнем вырывают. Еще слово, и я пущу ему пулю в лоб прямо здесь, а потом займусь тобой.

Шум клуба внезапно стал приглушенным, будто мы оказались в глухом вакууме. Жаркие, жесткие пальцы сомкнулись на моём подбородке стальной петлёй.

— Ты знаешь, я мог бы наказать тебя прямо здесь и сейчас. — Голос превратился в опасное, утробное рычание, глаза блестели неестественно, заставляя меня гадать, что он успел принять в этой проклятой VIP-ложе. — Но я не думаю, что тебе понравилось бы, верно?

Его острый взгляд выхватывал из моего лица все признаки тщательно скрываемого волнения, каждую предательскую реакцию. И, возможно, он все еще искал на мне следы чужих прикосновений — прикосновений Эмина, которые мерещились ему в каждом его параноидальном приступе ревности.

— Ты играешь с огнём, малышка. — Уголки его губ дрогнули в чём-то, что должно было быть улыбкой, но больше походило на оскал. — Но знаешь что? Мне это нравится.

Он приблизился так близко, что я почувствовала на своих губах вкус его дыхания — дорогой виски.

— Лучше так, чем твой сопливый страх.

Шум клуба внезапно оборвался, будто кто-то выдернул штекер из сети. Его огромная ладонь, прижимающая меня через ткань, стала единственной реальностью.

Блики неона скользили по суровому лицу Шамиля, подчеркивая жесткие скулы и опасный блеск в глазах.

Внутри все сжалось в тугой узел. Эти люди вокруг — просто декорации. Никто мне не поможет. Никто даже не посмеет посмотреть в нашу сторону, зная, кто он такой.

— Найди Рустама, лучше накажи того, кто навредил нам, — бросила я, глядя ему прямо в черные глаза. Мой голос не дрогнул, хотя пальцы непроизвольно вцепились в его рубашку.

Как сталь, доставаемая из ножен, его усмешка растягивала губы. Глаза превратились в щёлки, готовые к безжалостной атаке.

— О да, я буду наказывать, — наклонился так близко, так давяще. — Я определенно буду. Но не так, как ты ожидаешь, — прошептал он, и в шепоте было что-то такое, от чего стало не по себе. Откровенно тошно. Неужели так всю жизнь? Навсегда?

Его рука скользнула к моей шее, большой палец нежно, почти благоговейно погладил мою кожу, вызывая толпы мурашек и дикий страх. Непонимание, как он будет наказывать? Он отпустит моего брата или нет?

— Буду лишать тебя всего, что ты ценишь, пока ты не попросишь меня остановиться.

Он прищелкнул пальцами, вызывая мгновенное внимание одного из барменов.

— Бокал шампанского для юной девушки. Все только начинается, детка.

— Хм, а знаешь, я потерплю и пить не буду. Ты же понимаешь, что я тебя не боюсь, — мне хотелось хоть как-то ему ответить, урезонить шальной напор. Ухмылка Шамиля стала еще шире, а непроницаемый блеск в темных глазах заставлял меня внутренне ежиться.

Я не могла понять, почему он вдруг перестал себя сдерживать, отчего отпустил вожжи? Устал? Или просто передумал? Или это была его новая, изощренная стратегия сломать меня?

— О, знаю, что ты не будешь пить его, дорогая. Но это не главное, верно?

Он вальяжно откинулся назад, его хищный взгляд не оставлял меня ни на секунду.

— Главное то, что ты будешь смотреть, пока я буду делать все, что захочу. И ты получишь от этого удовольствие.

Он провел пальцем вдоль моей ключицы, заставив вздрогнуть, на долю секунды потерять самообладание, кожей ощутить, насколько он опасен. Крайне опасен.

— Смотри внимательно, детка. Потому что шоу вот-вот начнется, — он повернулся к ближайшей перепуганной официантке и приказал тоном, не терпящим возражений: — Шампанское. Для всех.

Потом снова повернулся ко мне.

— Начнём ночь.

Я вздрогнула. Нарочито медленно, с открытым вызовом поднялась с его колен, чувствуя, как его сильные пальцы на мгновение сжались на моих бедрах, но затем всё же отпустили.

— Как скажешь, — бросила глухо, глядя, как в его почти черных глазах вспыхивает злой огонь.

Его лицо искривилось в оскале, обнажив белоснежные зубы. С небрежной грацией он развалился в кресле, но в его обманчивой позе читалась готовность к мгновенному прыжку.

— Это твой притон, а я пошла.

Я развернулась, даже не взглянув на его быка-охранника, и зашагала прочь.

Глава 20

Шамиль тут же встал, подавляюще возвышаясь надо мной, — в черных глазах светилось неприкрытое раздражение. Сегодняшнее происшествие в моей комнате что-то окончательно изменило в наших отношениях. Сломало прежний стиль; больше мы не хотели оставаться прежними. И не могли.

— Знаешь, — сказал он с едва уловимым хриплым смешком, — ты в этом новом амплуа… мне чертовски нравишься.

В его глазах плескалось не просто раздражение, а что-то гораздо глубже. Опаснее.

— Люблю, когда сучки огрызаются. Но, малышка… — Он рывком притянул меня так близко, что наши губы почти соприкоснулись. — Без меня ты не сделаешь ни шага.

Моя ладонь скользнула вниз, намеренно дерзко, нагло нарушая все мыслимые запреты, пока не коснулась его паха через плотную ткань брюк. Он оказался тверд, как камень и так же невыносимо горяч.

— Ох… — дыхание у Шамиля оборвалось.

В нашем маленьком пространстве повисла оглушительная тишина. Казалось, даже клубную музыку больше не было слышно.

— Я свободный человек, — прошипела я, бросая ему прямой вызов. Ну реально, не будет же он делать что-то незаконное или опасное при десятках свидетелей, если не делал этого без них.

Глаза Шамиля потемнели, явно выражая крайнее недовольство моей дерзостью, голос превратился в глухой, угрожающий хрип.

— Ты не понимаешь, Есения, — он сжал меня крепче, притягивая еще ближе к своему мощному телу. — Но ты меня не знаешь. К тому же, ты не свободна. Ты принадлежишь мне, помнишь? — Он наклонился, его жесткие губы коснулись моего уха. — И я всегда получаю то, что хочу.

От его низких слов у меня что-то ухнуло вниз живота, щекочущей, предательской волной заиграло в дыхании.

— Докажи! Или отстань, — ответила я дерзко, но его болезненная хватка лишь усилилась, и в глазах Шамиля вспыхнул тяжелый, хищный блик.

— «Докажи?» — рассмеялся.— будто я и в самом деле сказала что-то несусветно смешное. — О, я заставлю тебя разбиться об меня, как волну о каспийскую скалу.

Его широкая ладонь рванула подол платья вверх, бесстыдно обнажая кожу. Губы жестко прижались к пульсу на моей шее — это был не поцелуй.

— Десять минут, малышка. И ты кончишь.

Его грубые пальцы скользнули вдоль внутренней поверхности бедра, намеренно, нагло, точно зная, где моя кожа особенно чувствительна. Голос упал до рокочущего шёпота, губы обжигали ухо:

— Ты проиграешь. И знаешь почему?

Внезапный укус в плечо — боль острая, неожиданно сладкая. Рука между ног даже не касалась меня напрямую, лишь чувствовала влажный жар через тонкую ткань.

— Потому что твоё тело... уже мое.

— Но сначала, давай заключим маленькую сделку. — Он ухмыльнулся злой, циничной усмешкой. — Если я заставлю тебя кончить в течение следующих десяти минут, ты будешь делать всё, что я скажу. Беспрекословно. Но если сможешь устоять, я уйду. Навсегда.

Всё внутри меня сжалось в тугой комок — от безумного вызова, от его властного напора, от этого чертового возбуждения, которое уже пульсировало где-то слишком глубоко.

— Идёт.

Мой голос прозвучал решительнее, чем я ожидала. Но сердце колотилось так, будто хотело проломить ребра и вырваться из груди. Десять минут. Всего десять минут — и я либо окончательно сломлюсь, либо выиграю свою долгожданную свободу.

Шамиль усмехнулся, его темные глаза сверкнули охотничьим азартом. Он точно знал, что я проиграю. И где-то на самом дне души я тоже это понимала. Но сдаваться без боя было не в моих правилах.

Его огромная рука скользнула выше, пальцы едва коснулись моего напряженного живота, и я с трудом подавила стон. Нет, чёрт возьми, я не сдамся так легко.

— Начинай.

Ухмылка Шамиля стала еще шире, он ласково, почти нежно коснулся другой рукой моей пылающей щеки.

— Отлично, Есения. Оставайся такой же, — Он наклонился интимнее и властно захватил мои губы страстным, подавляющим поцелуем с нарастающей силой. — Я действительно люблю вызовы.

Его рука на моей щеке скользнула назад, пальцы жестко запутались в волосах, властно удерживая мою голову на месте, пока его ненасытный, горячий язык бесцеремонно исследовал мой рот.

Поцелуй Шамиля был захватывающим, сокрушающим. Он впивался мне в губы, полностью отдаваясь во власть своих диких инстинктов. Я пыталась вырваться и удрать, потому что прекрасно знала, чем всё это закончится, но его рука на затылке лишь безжалостно усилила хватку, пресекая любую попытку к бегству.

— Ты ли это, — прошептал он разгорячённо, обжигая мои губы; его дыхание вырывалось запальчиво, в сбивчивом, рваном тоне. — Ты ведь хотела этого, помнишь? Теперь будь хорошей девочкой и прими меня. — Его рука покинула мои волосы и тяжело, по-собственнически обвила талию, непристойно притягивая к своему каменному торсу. — Чувствуешь меня, детка? Это то, что ты делаешь со мной.

Я отчетливо чувствовала его выпирающий твердый бугор, плотная ткань штанов была единственной преградой, но жар от его члена казался всепоглощающим и обжигающим. Он ненасытно хотел гораздо большего. И я беспомощно сжала бёдра, панически понимая, что нужно срочно бежать.

Глаза Шамиля сузились, мгновенно заметив мою инстинктивную реакцию.

— Бегство не поможет, Есения, — он наклонился ближе, его взвинченный голос осел соблазнительным, чувственным шепотком.

— Чувствуешь? — Он намеренно провёл собой вдоль моего бедра, заставляя меня ощутить каждый сантиметр его пульсирующего возбуждения. — Это ты сделала. Только ты.

Его пальцы впились в мою талию, когда моя ладонь снова скользнула по выпуклости в его брюках. Он замер, его веки дрогнули, но взгляд не потерял своей хищной, темной сосредоточенности. В комнате повисло густое напряжение, плотное, как пороховой дым после выстрела.

— Хочешь, я расскажу, каким ты кажешься мне? — мой голос звучал сладко, как отравленный мёд, а пальцы намеренно медленно обводили контур его члена через плотную ткань.

Шамиль остро вдохнул через стиснутые зубы, но кривая усмешка не сошла с его губ. Глаза, однако, почернели — я задела его за живое, и он это ненавидел.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ох, малышка, — он наклонился так близко, что его губы едва не коснулись моих, — твои наивные сказки меня не интересуют. Но если хочешь поиграть...

Его рука внезапно рванула мою ногу выше, обвив её вокруг своей узкой талии, а пальцы другой руки жестко впились в бедро, прижимая так, что между нами не осталось ни единого миллиметра свободного пространства.

— Говори. Раз считаешь, что можешь так просто меня отвлечь, детка? — усмехнулся он, его стальная рука всё ещё удерживала меня рядом. — Давай. Что я значу для тебя? — Его большой палец крючком подцепил мой подбородок, поднимая голову, чтобы я посмотрела прямо в его темные глаза. — Сделай это хорошо, Есения, ведь, может быть, это твоя единственная возможность.

— Думаю, не стоит. Ты не можешь доставить мне удовольствие, — ответила я, отчаянно вырывая руку и дергаясь от столиков в сторону спасительного выхода.

Ухмылка Шамиля мгновенно исчезла, а прикосновение стало болезненно крепким.

— Зря ты мне бросаешь вызов, потому что я всегда отвечаю на них.

Он крутанул меня вокруг своей оси, грубо прижав к ближайшему столу, и его широкие, мощные бёдра плотно прижались к моим. Через тонкий шелк платья, через слой его джинсовой ткани, я ощущала его стояк, как проклятие, как кол и как неизбежное предсказание…

— Ты никуда не уйдёшь, пока я не заставлю тебя расплатиться, — Его рука обжигающе скользнула по моей спине, обхватила талию и легко, словно пушинку, подняла меня, подсадив на край столика. — А теперь, откройся для меня пошире, детка. Давай ножки в сторону.

У меня от паники и возмущения сперло дыхание. Он что, совсем не в себе? Клуб забит людьми, и я надеялась, что вряд ли Шамиль станет настаивать на чём-то большем при свидетелях, поэтому, отклонившись, уверенно бросила:

— Нет! Ты больной?

— Думаешь, меня волнуют они? Они просто пешки в моем городе, — Он схватил меня за бёдра, властно развел их и врезался в меня всем корпусом, так что я задохнулась. — Давай, Есения, только попробуй сказать мне «нет». — Его глаза горели дикой одержимостью, он сам казался совершенно безрассудным.

Сила действительно была на его стороне. Собрав всю свою оставшуюся решимость, я дернулась, чудом вывернувшись из захвата, и бросилась вперед, успев выбежать в темный коридор. Я знала, что Шамиль позволил мне улизнуть, и его голодный, хищный блеск в глазах ясно говорил о том, что он наслаждается тем, что происходит.

Темный коридор клуба казался бесконечным, его стены сжимались вокруг меня, как ловушка. Мои быстрые шаги глухо отдавались по полу, смешиваясь с бешеным стуком сердца. Но прямо за спиной — они. Те самые, размеренные, тяжелые, неспешные шаги, словно удары неизбежной судьбы. Он не бежал. Он откровенно наслаждался охотой.

Я рванула вперед, мои пальцы уже почти касались холодной металлической ручки аварийного выхода, когда сильная мужская рука обхватила меня за талию, волнуя кровь и беспощадно прижимая к твёрдому, как скала, телу.

Темный коридор внезапно стал катастрофически тесным, его руки превратились в клетку, а горячее дыхание — в обжигающий ветер на моей шее. Он прижал меня к стене так сильно, что весь воздух со стоном вырвался из легких.

— Ты так легко не отделаешься, — глухой рык зверя перед решающим прыжком.

Глаза Шамиля пылали — не просто мужским голодом, а чем-то первобытным, пугающим, не оставляющим места для малейших сомнений: я была его добычей. И он не собирался меня отпускать.

— Ты не можешь спрятаться от меня. Не можешь обойти. Ты. Моя.

Я судорожно сглотнула, изо всех сил стараясь не дрожать, но голос предательски сорвался в жалкий шёпот:

— Пожалуйста... не здесь. Не так.

Его жесткие губы растянулись в улыбке, но в ней не было ни капли тепла — только холодная, безжалостная, абсолютная уверенность.

— О, малышка... — он властно провёл большим пальцем по моей нижней губе, — но именно так всё и должно быть.

И прежде чем я успела вдохнуть, его рот накрыл мой — жестко, грубо, без малейшего права на отказ. Он захватил мой рот в обжигающем, сокрушительном поцелуе, буквально выворачивая мне шею. Его язык требовательно проникал внутрь, трахал мой рот, а тяжелые руки блуждали по всему телу с такой пугающей настойчивостью, что у меня перехватывало дыхание. Я чувствовала, как его каменная твердость прижимается ко мне, делая микродвижения вперед наотмашь, и, несмотря на всю свою предыдущую решимость, я ощутила, как между ног предательски разливается знакомое, тягучее тепло.

— Ты моя, — пробормотал он мне в шею, хрипло, с диким надрывом от сдерживаемого напряжения. — Ты всегда была моей. А я всегда получаю то, что хочу.

Его губы оторвались от моих на долю секунды, сильные руки продолжали держать меня. В глазах Шамиля горело что-то по-настоящему опасное — обещание сломать. Обещание заставить подчиниться.

— Дыши, детка, — прошептал он прямо в мои губы, силой заставляя смотреть на него.

Я пыталась вырваться, но мое тело уже предательски отзывалось на каждый его жест. Ноги жалко дрожали, дыхание сбивалось, а в груди бушевала страшная война — между ненавистью и чем-то куда более опасным.

— Я не возьму тебя здесь... пока.

Было четкое ощущение, что он едва сдерживался. Но в этом коротком «пока» звучала т угроза. Он прекрасно помнил о ситуации в душе.

— Но обещаю, — он наклонился ближе, о горячие губы скользнули по моей шее, оставляя след, — я заставлю тебя умолять об этом.

Он скользил властными поцелуями по моей шее, сладко прикусывая нежную кожу, а затем резким, безапелляционным движением развернул меня лицом к стене, сильно прижав всем корпусом.

— У нас впереди вся жизнь, и я могу быть очень терпеливым. Могу и подождать, но ты всё равно будешь моей.

Я могла физически чувствовать, как его сердце бешено колотится у меня за спиной, как он прерывисто, тяжело дышит. Шамиль был так же взволнован, как и я, может быть, даже сильнее. Для него это было не просто физическое желание, это был абсолютный контроль. Тотальное обладание.

На секунду я закрыла глаза и мысленно согласилась с тем, что этот раунд безнадежно проигран. И, казалось, стоило мне только кивнуть, и мы вернулись бы в зал, но его рука бесцеремонно проскользнула ко мне под платье. Настойчивые, грубые пальцы тут же нашли то, что искали, — влажный жар, и удовлетворенное, животное ворчание вырвалось из его широкой груди.

— Хмм, уже такая влажная. Ты не сможешь скрывать это, — он начал гладить там, его прикосновения были пугающе опытными, умелыми, нежащими, а мне хотелось лишь кричать, что вовсе не для него. — Ты можешь сопротивляться, Есения, но твое тело прекрасно знает, кому оно принадлежит. Скажи, что ты моя.

Его бас звучал очень требовательно, я могла чувствовать его вибрацию на своей шее. Другой рукой Шамиль жестко схватил меня за бедро, притягивая плотно к себе, с глухим рыком зажимая между собой и холодной стеной. Я чувствовала, как его эрекция мощно прижимается к моим ягодицам, и мне потребовалась вся оставшаяся сила воли, чтобы попытаться хотя бы оттолкнуть его, не сдаться ему на милость прямо в этом грязном коридоре.

Пальцами он вырисовывал сводящие с ума восьмерки на моем клиторе, вкрадывался глубоко внутрь, в то время как другая рука властно держала меня за горло. Хотелось крикнуть «нет», но он был абсолютно прав: я уже вся была непристойно мокрой. Только не для него.

С горячим дыханием на моей коже он прошептал:

— Давай… почувствуй, как сильно ты этого хочешь. Как я тебе нужен. — Он проник пальцами еще глубже, большим пальцем ласково потирая круги на моем самом чувственном месте. — Я чувствую твой пульс. Чувствую, как твое тело отзывается на меня. Ты не можешь сопротивляться, ты не можешь с этим бороться, Есения.

Его рука сомкнулась на моём горле, перекрывая дыхание полностью, достаточно крепко, чтобы я остро ощутила его безоговорочную власть. Огромное, разгорячённое мужское тело прижало меня к себе, заключая в ловушку непробиваемых объятий. Я чувствовала, как внизу нарастает нестерпимый жар, как растёт давление — знала, что уже близка к пику.

Я отчаянно пыталась сопротивляться его сладкой пытке, бороться с нахлынувшими волнами ощущений, но его тело, его прикосновения и хриплый голос Шамиля были настолько опьяняющими, что я просто не могла противостоять. Падала в бездну темного наслаждения, не в силах остановиться.

Сколько прошло минут? Движения его пальцев становились всё жарче, ритмичнее, настойчивее. Заставляли жадно хватать воздух широко раскрытым ртом. И никуда не деться, пока не представила лицо Эмина… С моих губ тут же сорвался едва слышный, жалкий стон, по телу разлились мощные волны неконтролируемого, восхитительного наслаждения. Я выгнулась дугой от пронзительного удовольствия.

Мрачный и глубоко удовлетворённый смешок Шамиля прозвучал в ответ на эти звуки, и его пальцы замедлились, едва уловив их затухающую пульсацию.

— Прекрасно, — пробормотал он, ослабляя жесткую хватку на моем горле. — Ты чертовски красива, когда кончаешь, любимая.

Он убрал свои влажные пальцы, поднес их к своему рту и облизал дочиста, совершенно бесстыдно глядя на меня.

— А теперь мы можем продолжить... танцевать.

Он развернул меня, снова захватывая мой рот в обжигающем поцелуе; этот поцелуй имел вкус меня, моего собственного желания. Руками Шамиль крепко обхватил мою задницу, приподнимая, так что мне пришлось прижаться к его жесткому торсу, развести бедра, почувствовать, как его ультимативный, каменный член прижимается ко мне, и признать, как он сам далек от завершения. Он нес меня по коридору уверенными, властными шагами, готовый продолжить, не останавливаться ни перед чем…

— Ненавижу! Ненавижу тебя! – в отчаянии кричала я, ощущая сильные мужские руки на себе и полную беспомощность перед его темным могуществом и абсолютной властью.

Глава 21

В полумраке VIP-зоны ночного клуба, где пульсировали неоновые огни и грохотала музыка, Шамиль замер. Его усмешка стала хищнее при виде моего сопротивления.

— Ты ненавидишь не меня, — прорычал он низким голосом, от которого по спине пробежал холодок. — Ты ненавидишь своё желание ко мне, Есения. И это правда. Я дам тебе всё, чего ты хочешь.

Его хватка на моём запястье стала стальной, пальцы впились в кожу, оставляя красные следы.

— Но помни: игра с огнём опасна.

Грубым движением он повернулся к столику, смахнул бокалы в сторону и усадил меня на гладкую поверхность. Музыка вокруг будто усилилась, ударила по вискам тяжелыми басами. В его глазах пылал опасный огонь, готовность разрушить все границы, забыть о людях, о правилах, о том, что у любой женщины есть право сказать ему «нет».

— Даже если так! — выкрикнула я, задыхаясь от унизительной правды его слов.

Горькая истина резала не хуже ножа. Шамиль был моим проклятием, моим наваждением, моим кошмаром, который почему-то отзывался в крови жаром.

— Возьми мои деньги! Отпусти Рустама! Отпусти меня!

Но я знала — он не отступит. Не здесь. Не тогда, когда решил, что имеет на меня право.

В густом полумраке клуба, где ритмичные вспышки света выхватывали из темноты его резкие скулы, я застыла.

— Ах, так вот оно что, — голос Шамиля был низким, ровным, но в нём слышалась стальная нота. — Моя невеста, а ведёшь себя как чужая.

Его ладони с гулким стуком опустились на стол по бокам от моих бёдер, корпус навис слишком близко. От него пахло виски, дорогим табаком и опасностью.

— Ты мой маленький заложник чужих долгов, — прошептал он, и в этих словах звучал не просто приговор. В них слышалось то, как он понимал долг. По-мужски. По своим законам. Как клеймо, которое нельзя снять, пока хозяин сам не решит.

Губы искривились в холодной усмешке, когда он медленно провёл взглядом вниз.

— Твоя оплата собой, и никто этого не отменит. Даже наш брак.

Слово ударило сильнее, чем я ожидала.

Наш брак.

Не тот тайный никях, которым его мать прикрыла позор Амины. Не чужая ложь, обернутая в религиозные слова и выгодное молчание. Шамиль говорил о настоящем браке — о том, который будет записан в документах, объявлен перед семьями, закреплён фамилией Адаевых. И от этой мысли внутри всё сжалось.

Внезапно его пальцы впились в мои бёдра сквозь тонкую ткань платья.

— Должен сказать… — горячее дыхание обожгло шею, — никогда не получал такой интересной оплаты.

Его зубы слегка сжали мочку уха, прежде чем он отстранился, оставляя мурашки на коже.

— Но я всегда забираю своё. Полностью.

Тяжёлый и тёмный взгляд скользнул к моим губам, а пальцы уже поползли вверх по внутренней стороне бедра, словно проверяя, насколько далеко сможет зайти его безнаказанность.

— А ты, моя дорогая, по уши увязла. Так глубоко, что вполне можешь извлечь из этого максимум пользы. Сдавайся, — Голос Шамиля гудел, как раскалённый металл, обжигая тишиной вокруг. — Отдайся мне, и, может быть... мы оба насладимся этим.

Его пальцы впились в столик по бокам от моих бёдер, превратившись в стальные прутья ловушки.

Я задыхалась. Сердце билось бешеным молотом в грудной клетке.

Он поймал мой взгляд, и в его глазах застыл холодный расчёт, смешанный с бешеным, болезненным желанием.

— Есения? — губы растянулись в ухмылке. — Тебе следовало бы уже знать...

Внезапно он отстранился, скрестил руки на груди — поза победителя.

— Я всегда выигрываю.

Тишина. Только наше тяжёлое дыхание между нами.

Наклон головы, приподнятая бровь — последний вызов.

— Что это будет?

Я сжала кулаки. Голос дрожал, но всё-таки прозвучал:

— Ты мог бы просто мне помочь. Разве это не гуманно? — почти умоляла я его, на миг забыв, с кем имею дело.

Шамиль наклонился вперед, его глаза блеснули интересом.

— Умная девочка, — пробормотал он, одобрительно кивнув. — Я уважаю твою борьбу, но я не из тех, кто протягивает руку помощи просто так. Итак, что ты предлагаешь, дорогая? Каковы твои условия?

Дверь VIP-зоны с грохотом распахнулась, впустив поток яркого света и оглушительный шум из основного зала. Амина застыла на пороге — её каблуки впились в ковёр, а идеально ухоженные пальцы сжались в кулаки до побелевших костяшек.

— Шамиль?! — её голос разрезал воздух, словно тонкое лезвие. — Как ты мог?!

Её глаза обежали сцену: его растрёпанные волосы, моё порванное платье, его руку, всё ещё лежавшую слишком близко к моим бёдрам. Шамиль резко отстранился, но момент уже был упущен.

Амина сделала шаг вперёд — её шёлковое платье зашелестело, словно чешуя разъярённой змеи.

— Ты совсем с ума сошёл?! — завизжала она, швыряя в его сторону бокал, который он машинально поймал одной рукой.

Её взгляд тут же перенаправился на меня холодный, презрительный. Губы искривились в ядовитой усмешке, между бровей залегла глубокая складка. И я уже догадывалась, кто мог ей сообщить где мы…

— Почему именно она! — прокричала Амина, и её голос зазвенел от ярости и слёз. — Думаешь, я не знаю, что ты делаешь?!

Шамиль стремительно схватил её за запястье, его глаза потемнели от гнева. Но Амина продолжала вырываться, её голос становился всё более истеричным.

— Меня не волнует, как это выглядит, Шамиль, — прорычала она; глаза стали холодными, обжигающе ледяными. — Я знаю, что это! И я не потерплю, чтобы какая-то шлюха пыталась забрать то, что принадлежит мне.

Она повернулась ко мне, её губы скривились в злобной усмешке.

— Ты думаешь, что сможешь заменить меня? Сможешь заполучить его? Только через мой труп.

Мы застыли тремя напряжёнными фигурами: Амина, замершая в шаге от меня; Шамиль, наблюдавший с холодным любопытством; и я, съёжившаяся под их взглядами.

Я наконец увидела то что не видела прежде: Амина не боялась выглядеть жалкой. Не боялась унижаться. Она вцепилась в Шамиля так, как цепляются за последний шанс выбраться из грязи. И всё потому, что однажды рассказала Хадижат чудовищную ложь — о том, как Эмин Махачев якобы надругался над ней, а я будто бы смотрела и потом добровольно легла с ним.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она построила себе место в доме Адаевых на моей уничтоженной репутации.

И теперь боялась, что я отберу у неё всё.

— Шамиль требует уплату долга! — мой голос дрожал, но звучал громко, почти истерично. — Заплати за меня, и я исчезну навсегда! Мне не нужен он, ни капли, ни грамма!

Амина застыла. Её брови взлетели вверх, губы приоткрылись. Гнев в глазах смешался с недоумением.

— О чём ты говоришь? — теперь её голос прозвучал растерянно. Она повернулась к Шамилю, и взгляд её стал острым. — Какое отношение я имею к её долгу?

Шамиль скрестил руки на груди, губы искривились в усмешке. Он наслаждался моментом.

— Да, любимая, расскажи, — его голос звучал мягко, почти ласково, но в нём слышалась сталь. — Мне любопытно твоё объяснение.

Он даже сел, негодяй, откинулся на спинку кресла, словно был зрителем в первом ряду и заранее купил билет на этот спектакль. Он был готов слушать мою историю, готовый увидеть, к чему приведёт столкновение двух женщин.

— А что тут неясного? — я спрыгнула со стола, оправила подол и нарочито направилась к двери. — Ему нужно только одно, использовать меня против Махачева. А тебя беспокоит, что он постоянно называет меня «любимой»? Как такая, как ты, относится к этому? Не сошла еще с ума? Например, от воздержания?

Глаза Амины сначала расширились от шока, потом сузились от ярости.

— Как ты посмела так говорить со мной, дрянь? — прошипела она, бросившись ко мне.

Шамиль оказался проворнее. Он мгновенно встал между нами, обхватил Амину за талию и оттащил назад.

— Тихо! — прорычал он властным, непреклонным голосом. — Вы обе. Этот милый спектакль окончен. Ты, Амина, иди домой. С тобой я разберусь позже.

Она замерла, потому что прекрасно знала этот тон. Так он говорил перед тем, как закрывались двери и начинался разговор, после которого никто не оставался прежним.

Шамиль повернулся ко мне, и в его глазах полыхнуло предупреждение.

— Ты заигралась, Есения. Осторожнее с желаниями, — его голос звучал низко и угрожающе.

Он отпустил Амину — та выбежала из комнаты, громко хлопнув дверью. Её рыдания эхом отразились от стен. Когда дверь закрылась, Шамиль снова обратил всё внимание на меня, и его лицо превратилось в непроницаемую маску.

— Так, на чём мы остановились? Кажется, ты собиралась сделать мне предложение, — в его словах звучала откровенная насмешка.

— Да, и полцарства в придачу! — я с вызовом вздёрнула подбородок. — Нет уж! Я отработаю долг семьи, но не так, как ты задумал. Пойми, я просто не хочу тебя! Не хо-чу!

Выражение лица Шамиля потемнело. Кажется, чьё-то терпение окончательно лопнуло.

— Я слышал сегодня достаточно. Думаешь, у тебя есть выбор? Ты не в том положении, чтобы вести переговоры.

Он подошёл ближе, и его голос стал откровенно глухим, но в то же время опасно чувственным:

— Я восхищаюсь твоим духом, но помни свое место.

Шамиль наклонился, отчего по моей спине пробежали мурашки, и он заметил это. Понял, как влияет на меня. Как ненавистно моему телу было выдавать меня перед ним.

— Вот что я тебе скажу. Я заключу с тобой новую сделку. Будешь работать на меня, помогать управлять тем, что осталось от бизнеса твоего отца, и будем считать, что долг твоей семьи оплачен. Но ты будешь моей и родишь мне сына. Во всех отношениях, которые имеют значение.

Он выдержал короткую паузу, наклонил голову.

— И перед людьми — тоже. Я не собираюсь прятать тебя, как чужой грех. Ты станешь моей женой по закону. Не тайной женщиной с никяхом за закрытой дверью. Моей законной женой. Поняла?

Сердце пропустило удар.

Он говорил о браке так, словно это было ещё одним способом завладеть мной. Но я видела: за словами стояло нечто большее. Наследство отца. Его мать. Амина. Их дом, в котором все давно жили по правилам, выгодным Хадижат. И упрямая, почти бешеная решимость Шамиля разрушить эти правила, даже если после этого семья пойдет трещинами.

Затем он отстранился, его темные глаза встретились с моими, ожидая ответа.

— Что скажешь, невестушка? Готова заключить сделку.

Как будто у меня был выбор.

Но чем дольше шли «переговоры», тем интереснее становилась сделка. Мне вспомнились слова Эмина в злополучном переулке. И я всё чаще спрашивала себя: кто из них лгал? Кто на самом деле держал меня в ловушке иллюзий?

— Потому что умная женщина, — голос Шамиля рассекал нашу вип-зону , словно обнажённая шашка, — знает, когда нужно уйти.

Короткая пауза повисла между нами. Его пристальный взгляд заставил меня с трудом сглотнуть.

— Амина… понимает правила, но не ты, — уголок его рта едва заметно дёрнулся в подобии улыбки, но глаза остались ледяными. — А теперь довольно о ней.

Он сделал шаг вперёд, нарочито неторопливо.

— Договорились, — не вопрос — утверждение. — Ты моя. Долг погашен.

Последние слова прозвучали как печать на договоре — окончательно, бесповоротно, без права обжалования. Он ждал ответа с непроницаемым выражением лица, без эмоций.

Тень от его внушительной фигуры нависла надо мной, когда он замер, словно хищник, учуявший запах бегства. В его глазах вспыхнула ярость, но мгновенно сменилась холодной, расчётливой усмешкой.

— Подумай, Есения, — голос прозвучал низко, почти нежно. — Даю тебе ночь на раздумья. Но запомни…

Шамиль стремительно сократил расстояние между нами, его тело прижалось ко мне, лишив малейшего пространства для манёвра. Горячее дыхание обожгло кожу.

— Моё терпение не безгранично, — прошептал он, его рука сжала мою челюсть, заставляя смотреть в тёмные, бездонные глаза. — И оно закончилось.

Палец скользнул по моей шее, вызвав волну мурашек.

— Если ты попытаешься исчезнуть… — его губы коснулись моего уха, зубы слегка прикусили мочку — больно и одновременно сладко. Моё тело предательски отозвалось на эту боль. — Я найду тебя. И тогда условия будут совсем другими.

Он отстранился, небрежно поправляя одежду.

— Такси будет через десять минут, — его голос снова стал деловым. — Выбирай с умом. У тебя есть только одна попытка.

В воздухе повисла тяжёлая пауза, наполненная невысказанными угрозами и обещаниями. Я чувствовала, как его слова впиваются в сознание, оставляя после себя след неизбежности.

Казалось, Шамиль уже что-то решил.

И от этого стало страшно, хуже, чем от всех его прикосновений.

Конец части 1

Конец