Неизвестный. перед мечом. Серия: Трахнули невесту перед свадьбой

Высокий уровень +18!)

I. После крови

Зима 1536 года выдалась сырой. Темза поднималась, и в покоях Гринвича пахло плесенью, которую пытались заглушить сушёными лавандовыми пучками, но тщетно. Анна лежала на постели, слишком широкой для одного человека, и смотрела в балдахин, где серебряной нитью были вышиты инициалы, теперь казавшиеся насмешкой.

Роды Елизаветы —единственного ребёнка, но... девочки — выпили из неё жизнь, как кровососы. До этого были сыновья. Мёртвые. Все, один за другим, выскользнувшие из неё красными, сморщенными, так и не закричавшими. Анна помнила каждый выкидыш с той остротой, что приходит к тем, кто слишком долго считает дни. Она лежала в лихорадке, и единственным, кто приходил к ней без приказа, был Джордж.

Брат садился у изголовья, держал её руку, менял компрессы. Его пальцы пахли чернилами и воском — он писал ей письма, хотя они были в одном дворце, потому что говорить вслух в этих стенах было опасно. Джордж читал ей вслух французские стихи. Он поправлял ей чепчик — маленький, круглый, французской моды, с лентами, вплетёнными в волосы, который она носила даже в болезни. На цепочке у её шеи, поверх сорочки, лежала буква «Б». Анна не снимала её.

— Ты должна есть, — говорил Джордж.

— Я не голодна.

— Анна.

Она поворачивала голову. В глазах брата было что-то, чего она не хотела видеть. Он был красив, как бывают красивы люди, знающие свою красоту и слишком часто ею пользовавшиеся. При дворе шептались о его женщинах, о его долгах, о его гордости. Анна знала другое: он был единственным, кто приходил.

II. Нож у горла

Советник короля был молод. Слишком молод для той власти, которой он оброс, как плющом. Его звали не так важно, как его должность. Он вошёл в камеру Джорджа, когда брат возвращался от сестры с пустой чашкой из-под бульона.

Нож был приставлен к горлу прежде, чем Джордж успел сказать слово.

— Милорд, — произнёс Советник, и голос его был мягок, как бархат на лезвии. — Вы отправитесь во Францию. С первым же кораблём. И если вы вернётесь без позволения его величества, вас ждёт топор. Не меч. Топор.

— Моя сестра больна.

— Ваша сестра — королева. Пока.

Бумага была подсунута на подпись. Джордж читал при свече, и лицо его становилось белым, как воск. Там было написано то, чего не было. Слова, которые нельзя произнести. Связь. Кровосмешение. Государственная измена.

— Это ложь.

— Это подпись, — сказал Советник. — Или нож. Выбирайте, милорд.

Джордж подписал. Рука дрогнула. Но он был тоже Болейн.

III. Джейн

Фаворитка старой королевы вышла из тени, когда тень стала достаточно длинной. Её звали Джейн, и она носила платья цвета крови и молока, и улыбалась так, будто уже примеряла корону.

Она ходила по галереям и говорила с ведьмами — теми, кто ещё помнил старые обряды и старых богов, — и называла Анну шлюхой, приворожившей короля. Это было ложью, такой же, как бумага с подписью Джорджа. Анна не привораживала. Она согласилась, потому что долги её семьи были как петля, потому что сестра ждала помощи, потому что бедность Болейнов была унизительнее любого брака. Генрих добивался её годами, и она держала его на расстоянии, пока не стало невозможно дышать под тяжестью долгов.

В постели она лежала, как лежат покойники: с закрытыми глазами, с руками по швам. Король не замечал. Или не хотел замечать.

Джейн шептала на пирах, наклоняясь к королю так, что её грудь касалась его руки. Она возвращала старые традиции одну за другой, с насмешкой, с вызовом. И однажды, когда Анна ещё могла ходить, Джейн бросила ей в лицо:

— Может, ты неполноценная женщина, раз родила одну паршивую девчонку?

Анна не ответила. Она уже знала, что слова здесь ничего не стоят.

IV. Последняя капля

Анна боролась за веру. Не за ту, что строил Генрих, — за другую, более старую, более милосердную, где женщины не были собственностью, где их души считались такими же, как мужские. Она видела, каково это — быть женщиной при дворе, где цена твоя измеряется тем, сколько сыновей ты произвела на свет. Она жалела их всех: королев, служанок, вдов, девственниц, отданных в брак как товар.

Духовенство не простило.

Обвинение в заговоре против Бога и короля было написано быстро, почти небрежно. На суде Анна говорила. Она говорила о справедливости, о милосердии, о том, что заповеди Христовы не различают пола. Судьи смотрели на неё, как смотрят на насекомое, слишком громко жужжащее.

Её отправили в Тауэр.

V. Холод

Камера была узкой. Камень стен сочился влагой. Анна спала на соломе, которую редко меняли, и ела то, что приносили, — чёрствый хлеб, жидкую похлёбку, иногда кусок сыра с плесенью. Буква «Б» на цепочке грелась о её кожу, единственное тепло.

Советник уехал во Францию по делам. Король не приходил. Джейн выходила замуж и смеялась, и говорила, что свадьба будет на рассвете, сразу после.

Генрих хотел прослыть милосердным. Он послал за палачом из Франции — молодой ремесленник, говорили, лучший в своём деле, мастер меча, а не топора, чтобы всё было быстро и почти красиво. Джейн торопила. Она не хотела ждать.

VI. Ночь перед рассветом

Он пришёл, когда свечи догорели до огарков.

Он был молод. Полумаска из чёрной кожи закрывала верхнюю половину лица, и в темноте было не разобрать, кто он. Только глаза — светлые, внимательные, слишком человечные для того, кто пришёл с мечом.

— Миледи, — сказал он.

Анна сидела на краю тюфяка. Она не встала.

— Ты пришёл слишком рано.

— Я пришёл не для того, чтобы…

Он замолчал. Меч был при нём, в ножнах, но он не коснулся его. Вместо этого он опустился на колени рядом с ней, и в его движениях не было ничего от палача.

— Я видел вас, — сказал он тихо. — На турнирах. Когда вы ещё были… Когда солнце было на вашей стороне.

— Теперь солнце на другой стороне.

— Знаю.

Он снял перчатки. Пальцы у него были длинные, с мозолями на подушечках — от рукояти меча, от работы. Он не протянул руку. Он ждал.

Анна смотрела на него долго. В Тауэре время текло иначе, и она уже не помнила, когда к ней в последний раз прикасались без приказа, без расчёта, без ненависти.

— Ты не должен, — сказала она.

— Я знаю.

Он наклонился ближе. Полумаска блеснула в свете огарка, и Анна увидела в прорези его глаза — нельзя сказать, что в них не было жалости, но и... В них было еще что-то другое. Что-то, от чего у неё перехватило дыхание

Он начал с её рук.  Взял левую, поднёс к губам, поцеловал костяшки — одну за другой, медленно, будто читал по ним молитву. Анна вздрогнула. Кожа на её пальцах была сухой, огрубевшей от холода, и его губы казались горячими, почти обжигающими.

— У тебя холодные руки, — сказал он.

— Здесь всегда холодно.

Он не ответил. Он расстегнул манжету её рукава — ветхого, с потёртой тесьмой — и обнажил запястье. Там, на бледной коже, виднелись синие прожилки, тонкие, как паутина. Он поцеловал внутреннюю сторону запястья, и Анна почувствовала, как пульс под его губами участился.

— Тише, — прошептал он. — У нас есть время. Немного, но есть.

Он поднял её с тюфяка осторожно, будто она была сделана из стекла. И прижал к стене. Его руки легли ей на талию поверх платья — простого, тёмного, шерстяного. Он не торопился. Пальцы нашли шнуровку на спине и начали распутывать узлы, один за другим, и каждый узел поддавался с тихим шорохом.

Анна стояла неподвижно. Она не помогала ему. Она не мешала. Она просто дышала — впервые за много недель глубоко, полной грудью, будто с каждым развязанным узлом с неё спадала тяжесть.

— Ты боишься? — спросил он.

— Нет.

Это было правдой.

Платье соскользнуло с плеч и упало на пол бесформенной кучей. Под ним была сорочка — тонкая, почти прозрачная, с пятнами от сырости. Он посмотрел на неё и провёл ладонями по её плечам, вниз, по рукам, и его прикосновения были такими лёгкими, что Анна почти не чувствовала их. Почти.

Он опустился перед ней на колени. Поцеловал её живот — плоский, с растяжками от беременности, которые она ненавидела. Поцеловал шрам, оставшийся от неудачных родов. Анна закрыла глаза.

— Не надо, — прошептала она.

Он поцеловал её бёдра через ткань сорочки, и она почувствовала, как что-то внутри неё, сжавшееся в комок ещё в тот день, когда она узнала о Джейн, начало медленно разжиматься.

Он стянул сорочку с её плеч, и она осталась обнажённой до пояса. Полумаска всё ещё была на нём. Он не снял её. Анна не просила.

— Скажи мне, если будет больно, — сказал он.

Он коснулся её груди. Осторожно, кончиками пальцев, будто пробовал на ощупь что-то хрупкое. Анна выгнулась под его рукой, и звук, который вырвался из её горла, был почти удивлённым. Она забыла, что это может быть так.

Он наклонился и взял сосок в рот. Медленно. Тепло. Языком. Анна вцепилась в солому под собой, и её дыхание сбилось. Он сосал нежно, почти благоговейно, и его рука нашла другую её грудь и начала ласкать её в том же ритме. Анна закрыла глаза и позволила себе просто чувствовать.

Он двигался ниже. Целовал её рёбра, впадину между ними, живот. Его язык оставлял влажный след на её коже, и каждый поцелуй был как маленькое прощение. Когда он добрался до пояса, он задрал ей юбки и он остановился.

— Можно? — спросил он.

Анна открыла глаза. В полумраке камеры его полумаска казалась частью его лица, и это было правильно. Она не хотела знать, кто он. Она хотела знать только это.

— Да, — сказала она.

Он раздвинул её ноги. Медленно. Его пальцы скользнули по внутренней стороне её бедра, и Анна вздрогнула. Он наклонился и поцеловал её там — сначала снаружи, потом глубже, языком, и Анна вскрикнула, коротко и остро, и прижала ладонь ко рту.

Он не остановился. Он лизал её медленно, ритмично, и его язык находил те места, о существовании которых она забыла. Анна стонала в ладонь, и её бёдра дрожали, и когда он ввёл в неё палец — один, потом второй, — она почувствовала, как что-то внутри неё сжимается и разжимается, как кулак, который слишком долго был сжат.

— Ещё, — прошептала она.

Он послушался.

Когда она кончила, это было тихо. Волна прошла через неё от низа живота до горла, и она выгнулась у стены, и её глаза наполнились слезами. Не от горя. От чего-то другого. От того, что она снова была живой, хотя бы на мгновение.

Он обнимал её, тяжело дыша, не снимая полумаски. Его рука покоилась на её животе, и Анна накрыла её своей.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Полно, это все, чем мог я облегчить твою участь, но... имя моё ты возненавидишь, если узнаешь... обойдёмся без него,   в такой-то час... — сказал он.  

Анна кивнула. Она понимала.

Она повернулась к нему и коснулась губами его подбородка — единственного места, открытого под полумаской. Он вздрогнул.

— Спасибо, — сказала она.

Он ничего не ответил. Он просто держал её, пока свеча не догорела окончательно, и в темноте они стояли вместе, как два человека, которым больше нечего терять.

X. Рассвет

Меч был острым. Один удар. Анна не почувствовала боли.

Палач не взял плату. Он смотрел, как её тело уносят, и в его глазах не было ничего, кроме пустоты и горечи. Потом он ушёл — через ворота, вниз, к реке, и никто не остановил его.

Говорили, что он бросил меч в болото, что он вошёл в воду следом, что нашли только полумаску, плавающую на поверхности, как чёрный лепесток.

Джейн вышла замуж через несколько дней. Она смеялась на пиру, и её смех был громче, чем следовало.

Анну похоронили в Тауэре, под плитой без имени. Букву «Б» на цепочке никто не снял. Она осталась с ней.  

Приписка на полях, рукой неизвестного:

Она не была святой. Она не была ведьмой. Она была женщиной, просто женщиной, которая слишком долго жила в мире, где женщинам не положено жить свободными, будь они хоть королевами. И если кто-то спросит, почему она умерла, не говорите о короле. Не говорите о Джейн. И о палаче. Скажите: потому что она дышала.