Опекун. В постели Хозяина (Мать и сын в постели)

ГЛАВА 1. «ВЫСТРЕЛЫ В ПРИХОЖЕЙ»

Запах льняного масла и сосновой канифоли въелся в кожу пальцев так глубоко, что Аля перестала его замечать еще на первом курсе реставрационного. Но сегодня этот привычный, успокаивающий дух старого дерева не спасал. Он смешивался с липким, химическим смрадом подгоревшего лука из чужой вентиляции и тяжелой сыростью, сочившейся сквозь рассохшиеся оконные рамы.

На верстаке, под косым желтым конусом настольной лампы на струбцинах, лежала деревянная доска рубежа девятнадцатого века. Спас Нерукотворный. Лик почти ушел в черноту под тремя слоями вековой, потемневшей олифы. Аля держала скальпель с тонким лезвием номер десять так, как учил мастер: подушечкой указательного пальца контролируя нажим до микрона, чтобы не срезать левкас, не зацепить сусальное золото венца. Тонкая стружка лака снималась с сухим, еле слышным шорохом.

Шурх. Шурх.

Каждый звук отдавался в висках тупым, пульсирующим давлением.

Настенные часы над дверью — советские, в тяжелом карболитовом корпусе, с желтым циферблатом — отщелкивали секунды с методичностью гильотины.

Суббота. Двадцать три часа четырнадцать минут.

Шесть часов тишины. Шесть часов, как телефон брата выдавал механическое, мертвое: «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети».

Аля замерла. Лезвие скальпеля застыло в миллиметре от охристого блика на щеке Спасителя. Пальцы свело холодной судорогой. Она опустила инструмент на чистую марлевую салфетку, выпрямила затекшую спину и тут же судорожно перевела дыхание. Позвоночник хрустнул в районе лопаток. На ней был старый, вытянутый на локтях серый кардиган грубой вязки, надетый прямо на тонкий хлопковый топ, и хлопковые домашние шорты. Босые ступни давно закоченели от сквозняка, гулявшего по вытертому паркету старой хрущевки.

На кухне, на чугунной конфорке электроплиты, стояла маленькая эмалированная кастрюля. Куриный суп с мелкой вермишелью остыл еще к восьми вечера, подернувшись мутной, белесой пленкой жира. Женя ненавидел холодную еду. Он всегда, возвращаясь со смены из своего закрытого управления спецсвязи, первым делом с порога гремел крышкой, шумно втягивал носом пар и только потом, стягивая тяжелые форменные берцы, бросал: «Живой, мелочь. Накрывай».

Сегодня он не пришел. Не предупредил.

Аля медленно подняла правую руку к основанию шеи. Кончики пальцев коснулись холодного, тяжелого металла.

Серебряный кулон. Литой прямоугольник размером со спичечный коробок, толстый, с грубо снятыми фасками и глубокой чеканкой в виде старославянской вязи по периметру. Женя надел его на нее три дня назад.

В памяти с пугающей четкостью всплыла та ночь. Среда. Дождь со снегом так же хлестал в стекла. Брат вошел в квартиру около трех часов ночи — без стука, открыв замок своим ключом, но так тихо, что даже половицы не скрипнули. Он был в мокром камуфляже без шевронов, от него разило соляркой, гарью и чужим, незнакомым запахом стреляного железа. Под глазами залегли черные тени, а челюсти ходили желваками так, будто он перемалывал зубами речную гальку.

Он не разулся. Прошел прямо в комнату, пачкая ковер мокрой глиной, схватил ее за плечи, выдергивая из сна, и заставил встать. Пальцы у Жени были как стальные клещи — сухожилия натянуты, хватка безжалостная, до синяков.

«Слушай меня, Аля. Слушай ушами, сука, а не соплями», — его голос тогда сорвался на глухой, сиплый шепот, от которого у нее внутри все оборвалось. Он сдернул со своей шеи этот кулон на массивной панцирной цепи и резким движением набросил ей через голову. Металл обжег ключицы ледяным холодом. «Не снимать. Ни в душе, ни когда спишь. Если я не вернусь вовремя, если придут чужие, если сам приду и скажу: "Отдай, Аля, все обошлось" — не верь. Беги. Никому его не отдавай. Поняла меня?! Повтори!»

Она тогда расплакалась от страха, закивала, хватая ртом воздух, а Женя просто зажал ее рот ладонью — шершавой, пахнувшей порохом, с содранной кожей на костяшках, — и долго, тяжело дышал ей в лоб, пока ее колотило мелкой дрожью. Потом развернулся и ушел.

И вот теперь — шесть часов глухой, немой пустоты.

Аля сжала кулон в кулаке. Острые грани серебра больно врезались в кожу ладони. Боль отрезвляла, не давала панике перерасти в удушающий, слепой вой. В животе скрутилась тугая ледяная пружина. В тишине квартиры было слышно, как за фанерной стеной у соседей бубнит телевизор, а за окном, в сырой ноябрьской темноте, завывает сырой ветер, швыряя в стекло пригоршни мокрой крупы.

Внезапно звук на лестничной клетке изменился.

Это не было шарканьем соседки с третьего этажа и не пьяным топотом парней из углового подъезда.

В подъезде не хлопнула входная металлическая дверь. Не завыл трос лифта — старый лифт стоял обесточенным уже вторую неделю. Но на лестничной площадке четвертого этажа что-то сдвинулось. Едва уловимый, резиновый скрип подошвы о бетонную крошку. Пауза. Затем — сухой, металлический скрежет в замочной скважине.

Звук был коротким. Чужим. Ключ Жени всегда входил в паз с характерным глухим щелчком и проворачивался мягко, смазанный машинным маслом. Сейчас металл царапал металл иначе — тонко, воровски, нащупывая сувальды отмычкой.

Горло Али перехватило спазмом. Дыхание застряло в трахее колючим комком.

«Женя?..» — эта мысль мелькнула первой, глупая, инстинктивная, детская, цепляющаяся за надежду вопреки здравому смыслу.

Она бесшумно соскользнула со стула. Босые ноги обожгло холодом пола. Сердце заколотилось где-то под самым языком, выталкивая в кровь густой, горький адреналин. Стараясь не наступать на скрипучие половицы, Аля шагнула в темный коридор. Темнота прихожей была плотной, подсвеченной лишь слабым отсветом настольной лампы из комнаты.

Она подошла к входной двери, вытянув дрожащую руку, чтобы заглянуть в мутный глазок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Щелк.

Изнутри замочной скважины вывалился маленький металлический штифт.

Глазок был перекрыт снаружи чем-то глухим и черным. Ни света лестничной лампочки, ни ступеней. Ничего. Только черная слепота линзы.

Аля отшатнулась, прижав кулаки к груди. Воздух с шипением вырвался сквозь стиснутые зубы.

— Кто та... — начала она, но договорить не успела.

Удар чудовищной силы вынес дверное полотно внутрь квартиры.

Грохот разорвал тишину, как взрыв артиллерийского снаряда в замкнутом пространстве. Металлическая коробка старой советской двери выгнулась, анкерные болты с треском вырвало из трухлявой кирпичной кладки вместе с кусками штукатурки и цемента. Тяжелая створка с размаху ударила Алю в плечо, сбивая с ног, как кеглю.

Мир перевернулся. Она рухнула на спину, затылком впечатавшись в деревянный угол обувницы. В глазах брызнули белые искры, комната на секунду погасла, наполнившись гулом разорванного слуха. Легкие выбило начисто — она не могла сделать даже крошечного вдоха, лишь беспомощно разевала рот, царапая ногтями ворс пыльного ковра.

Сквозь мутную пелену в проем ворвались две массивные тени.

Никаких лиц. Черные глухие балаклавы с узкими прорезями для глаз, тактические комбинезоны из плотной не шуршащей ткани, модульные бронежилеты, увешанные подсумками. В руках — короткие автоматы с массивными банками глушителей. От них несло сыростью улицы, мокрым нейлоном, чужим едким потом и холодной оружейной сталью.

Первый — плотный, широкоплечий, двигавшийся с пугающей, звериной грацией — перешагнул обломки косяка за долю секунды. Ствол его оружия срезал сектор прихожей, проверяя проем кухни и комнаты.

Второй, более рослый, шагнул прямо к Але.

Она попыталась отползти назад, упираясь пятками в пол, но мышцы не слушались, тело было ватным от болевого шока. Из горла вырвался лишь сиплый, хриплый стон:

— Не...

Тяжелый тактический ботинок с рифленой подошвой наступил ей на правое запястье, пригвождая руку к полу. Кости хрустнули под центнером чужого веса. Аля вскрикнула, но звук тут же захлебнулся: жесткая перчатка из кевлара и грубой замши наотмашь врезалась ей в лицо, вдавливая щеку в половицы, а затем намертво перехватила горло.

Пальцы нападавшего сомкнулись на ее трахее. Давление было точным, профессиональным — не убить сразу, но полностью лишить кислорода и парализовать волю. В нос ударил резкий запах оружейного растворителя от его рукава.

Мужчина навалился сверху. Колено в бронированном наколеннике уперлось ей в ребра, выдавливая остатки воздуха. Сквозь прорезь балаклавы Аля видела только его глаза — белесые, водянистые, абсолютно пустые, лишенные даже намека на злость. В них была только тупая, механическая исполнительность скотобойни.

— Тихо, сука, — прошипел он прямо ей в ухо. Голос был искажен ларингофоном под тканью, низкий, с металлическим дребезжанием. — Рыпнешься — сломаю ключицу. Где архив Ларионова?!

Хватка на горле усилилась. Аля забилась, ногти левой руки впились в жесткую ткань его рукава, пытаясь оторвать пальцы от шеи. Перед глазами поплыли багровые круги. Она попыталась покачать головой, но чужое колено давило на грудь так, что ребра стонали, грозя лопнуть внутрь.

— Чисто! — глухо бросил первый от дверей кухни. — В хате никого.

Тот, что держал Алю, наклонился еще ниже. Ствол пистолета с глушителем, выдернутый из набедренной кобуры, с ледяным стуком уперся ей в висок. Круглый срез глушителя обжег разгоряченную кожу холодом стали.

— Я второй раз не спрашиваю, дрянь. Куда капитан сбросил копию ключа шифрования? Где контейнер?! Флешка, диск, бумага — говори, тварь, иначе я начну с твоих пальцев. По одному.

Аля хрипела. Воздуха не было совсем. В голове звенел колокол, язык распух, заполняя рот привкусом меди. Под воротом кардигана серебряный кулон Жени вдавился в ее кожу так сильно, что цепочка врезалась в шею, оставляя кровоподтек. Но она молчала. Даже если бы могла сказать — не сказала бы. Животный, инстинктивный ужас вдруг уступил место слепой, упрямой ярости: Женя был прав. Они пришли за ним. За ними.

Оперативник взвел курок пистолета. Сухой щелчок прозвучал прямо в ее черепе.

— Не понимаешь по-хорошему...

Он не договорил.

Звука шагов не было вовсе. Ни шороха, ни скрипа выбитых кирпичей на пороге. Воздух в прихожей просто резко сжался, словно в узкое пространство квартиры ворвался разреженный вакуум.

Тень за спиной стоявшего в коридоре первого нападавшего возникла бесшумно, как выросшая из стены скала.

Огромный. В мокрой, потемневшей от ноябрьского дождя тактической куртке, с капюшоном, сброшенным на широкие плечи. Иван Басаргин.

Аля увидела его сквозь сужающийся тоннель гаснущего зрения. Лицо майора было похоже на грубо обтесанный кусок гранита: хищный излом перебитой переносицы, темный, мокрый ежик коротких волос, побелевшие от запредельной концентрации скулы. И глаза — страшные, пустые, мерцающие тусклым свинцовым блеском волка, вышедшего на след.

Первый наемник среагировал на сквозняк — начал разворачивать укороченный автомат, уходя в полуприсед, но человеческая физиология не могла сравниться со скоростью Басаргина.

Иван не стал доставать оружие. В замкнутом коридоре полутораметровой ширины огневой контакт был слишком долгим.

Он шагнул вперед единым слитным движением массивного корпуса бойца. Левая рука Басаргина в жесткой беспалой перчатке метнулась вперед, перехватывая ствол автомата противника и уводя линию огня вниз, в пол. Автомат глухо кашлянул в ковер короткой очередью через ПБС — глухие хлопки, запах горелой синтетики и взбитая в пыль шерсть.

Одновременно с этим правая рука Ивана — тяжелая, с узловатыми костяшками — открытой ладонью вбилась нападавшему снизу вверх прямо под основание челюсти.

Удар был такой сокрушительной мощи, что голова наемника запрокинулась назад с жутким звуком рвущихся связок. Но Басаргин не дал ему упасть. Не теряя инерции, он закрутил корпус, его левая рука сорвалась со ствола, намертво зафиксировав затылок противника, а правая уперлась в подбородок.

Короткое, чудовищное по силе винтовое движение плеч и спины.

ХРУСТ.

Звук ломающихся шейных позвонков был сухим, громким, похожим на хруст толстой сосновой ветки под колесом грузовика. Тело наемника в ту же секунду потеряло всякую форму. Мышцы обмякли, автомат вывалился из оцепеневших пальцев на ковер. Басаргин просто отпустил его, позволяя безжизненной туше осесть на пол мешком с мокрым песком, и, не задерживая взгляд на мертвеце ни на долю секунды, уже выходил на вторую цель.

Второй — тот, что давил Алю к полу, — успел среагировать. Он отшвырнул девушку в сторону, впечатывая ее плечом в стену, и попытался развернуть пистолет в сторону Басаргина.

Но Аля увидела, как двигается Иван в реальном бою. Это не было киношной дракой. Это была чистая, безостановочная механика уничтожения.

Басаргин сократил разделявшие их два метра в один взрывной выпад. Его тяжелый армейский ботинок врезался в запястье стрелка раньше, чем тот успел нажать на спуск. Пальцы наемника брызнули в стороны от перелома, пистолет с грохотом отлетел под тумбочку.

Нападающий попытался достать нож с разгрузки, дернулся вверх, но Иван уже перехватил инициативу. Удар коленом в грудную клетку выбил из наемника хриплый, захлебывающийся стон. Противник ударился спиной о дверной косяк, и в эту же секунду правая рука Басаргина нырнула под распахнутую полу его собственной куртки.

Черный матовый «Глок-17» с накрученным цилиндром глушителя появился на линии огня без единого лишнего взмаха.

Иван не стал делать предупредительных жестов. Не стал заламывать руки или требовать сдачи.

Он просто приставил срез глушителя в упор — туда, где между пластинами тяжелого бронежилета наемника оставался уязвимый зазор под ключицей, у самого горла.

— Жди команду, падаль, — глухо, на одной низкой ноте уронил Басаргин.

Пф-фт. Пф-фт.

Два спаренных выстрела прозвучали почти слитно. Глушитель съел звук порохового взрыва, оставив лишь сытое шипение раскаленных газов и звонкий металлический лязг затвора.

Тело нападавшего дернулось. Сквозь плотную черную ткань комбинезона брызнула темная, почти черная артериальная кровь, густо заляпав обои в мелкий цветочек и лицо мертвого напарника на полу. Глаза наемника закатились, голова безвольно упала на грудь, и он медленно, скребя плечами по стене, сполз вниз, оставляя за собой широкий кровавый след.

Тишина рухнула на квартиру, как бетонная плита.

Единственными звуками остались шипение мокрого снега за разбитым окном прихожей, прерывистый, свистящий хрип Али и тяжелое, мерное дыхание стоящего посреди коридора мужчины.

Запах изменился мгновенно. Льняное масло и лак исчезли. В тесном пространстве повисла густая, тошнотворная вонь свежевыпущенной крови, разорванного пороха, горелой синтетики и паленой плоти.

Аля сидела на полу, вжавшись лопатками в угол между стеной и обувницей. Ноги не держали. Ее трясло крупной, неконтролируемой дрожью — зубы стучали с сухим дробным звуком, пальцы судорожно скребли вытертый ворс ковра. Горло горело огнем, каждый вдох давался с хрипом, раздирая бронхи, словно туда насыпали битого стекла. На бледной коже шеи уже наливались багровые отпечатки чужих пальцев.

Басаргин медленно опустил ствол. Затворная задержка не сработала — в магазине оставались патроны.

Он не убрал пистолет сразу. Замер на две секунды, прислушиваясь к темноте подъезда. Голова слегка наклонена, хищный профиль вырезан желтым светом лампы из комнаты. Ни звука снаружи. Только капли крови мерно капали с рукава мертвого наемника на линолеум: кап... кап... кап...

Только убедившись, что третьей волны нет, Иван плавно сбросил взвод, поставил оружие на предохранитель и резким, отработанным движением вогнал ствол в пластиковую кобуру скрытого ношения на поясе.

Он повернулся к ней.

Аля невольно сжалась еще сильнее, втягивая голову в плечи. Он был огромным. В этой крошечной прихожей панельного дома Басаргин казался стихийным бедствием, сжатым в человеческую форму. Мокрая тактическая куртка обтягивала широченную спину и бугры трапеций, капли талой воды стекали с короткого темного ежика волос на тяжелый лоб, задерживаясь в глубоком шраме над левой бровью. Перебитый нос делал его лицо пугающе хищным, а челюсть была сжата так, что бугрились желваки.

Он сделал шаг к ней, переступая через растекающуюся лужу крови мертвого боевика. Подошва его ботинка чавкнула по липкому полу.

— Не надо... — выдохнула Аля, и собственный голос показался ей чужим, сорванным, похожим на птичий писк. — Не трогайте...

Басаргин ничего не ответил. Он подошел вплотную, присел перед ней на одно колено.

Расстояние между ними сократилось до полуметра. От него волной ударило жаром разогретого боем тела, резким запахом морозной тайги, крепкого табака, горького кофе и оружейной смазки «Беркут». Этот запах Аля знала с детства — так пахло от Жени, когда тот возвращался с полигонов, но у Басаргина этот дух был втрое гуще, тяжелее, давящее.

Его руки в жестких тактических перчатках легли ей на плечи. Пальцы сжали ключицы сквозь ткань вязаного кардигана — не больно, но с такой неодолимой, непоколебимой силой, что всякое сопротивление потеряло смысл.

— Тихо, — приказал он. Голос Ивана был низким, глухим, как рокот дизельного двигателя на холостых оборотах. В нем не было ни сочувствия, ни паники. Только давящий, вибрирующий свинец. — Смотри на меня. В глаза смотреть, Алевтина.

Она попыталась отвести взгляд, но его рука переместилась — широкая, жесткая ладонь обхватила ее подбородок, заставляя поднять лицо. Мозоли на его пальцах царапали нежную кожу. Аля заглянула в его глаза и задохнулась: зрачки у Басаргина были сужены в ледяные точки, серые, цвета замерзшей болотной воды, без единой трещины сомнения.

— Цела? — коротко спросил он, и его взгляд скользнул по ее шее, фиксируя синяки, затем по разорванному вороту кардигана. — Кости целы? Руки, ноги?

— Це... целы, — выдавила она, судорожно сглатывая горькую слюну. — Кто... кто они, Иван?.. Где Женя?.. Где мой брат?!

Басаргин не ответил сразу. Его челюсти сжались еще сильнее, на щеке дернулась тугая жила. Ладонь майора соскользнула с ее подбородка на шею — туда, где под тонкой кожей бешено, как пойманная птица, кололся частый пульс. Кончиками пальцев он нащупал край массивного серебряного кулона, прижатого к ее груди. Увидев металл, Иван едва заметно выдохнул через нос.

— На месте, — пробормотал он себе под нос, словно проверял опись снаряжения. Затем снова посмотрел ей прямо в зрачки.

Его взгляд стал еще тяжелее. Воздух между ними словно налился чугуном.

— Дыши глубже, Аля. Животом дыши.

— Где Женя?! — сорвалась она на крик, и из глаз брызнули первые, злые, обжигающие слезы. Она попыталась ударить его кулаком в грудь, но кулак лишь глухо стукнулся о титановую пластину под курткой, причинив боль только ей самой. — Скажи мне! Почему ты здесь, а его нет?! Где он?!

Басаргин перехватил ее запястья одной рукой. Легко, словно сомкнул на ее тонких костях стальной браслет наручников. Зафиксировал, не давая шелохнуться.

— Женя погиб, — сказал он.

Фраза упала между ними, как выстрел в упор. Без подготовки. Без жалости. Без смягчающих слов, которые говорят гражданским врачи или психологи.

— Нет... — мотнула головой Аля. Воздух застрял в легких. — Нет, ты врешь... Ты врешь, Басаргин!

— Погиб два часа назад, — отчеканил он, и каждое слово вбивалось ей в сознание с механической жестокостью. — На объездной, поворот на Северный полигон. Засада карателей генерала Чумакова. Машину сожгли из двух реактивных гранатометов в упор. Спасти никого было нельзя. От машины остался только каркас.

— Замолчи! — закричала она, забившись в его хватке, выгибаясь всем телом. Слезы застилали лицо, превращая его суровое, залитое кровью и дождем лицо в мутное серое пятно. — Замолчи, не смей, он жив, он обещал приехать, он суп просил подогреть!.. Пусти меня! Пусти!

Она рванулась с отчаянием загнанного зверька, попыталась достать его зубами, впиться ногтями в открытую шею. Горе и отрицание взорвались внутри черной, слепящей волной, смывающей всякий рассудок.

Иван среагировал мгновенно и беспощадно.

Он не стал уговаривать ее. Не стал обнимать или утешать.

Его вторая рука метнулась вперед, тяжелая ладонь в перчатке накрыла ее лицо от подбородка до носа, намертво глуша крик. Пальцы сжались на щеках, лишая возможности пошевелить челюстью. Одновременно Басаргин навалился вперед, прижимая девушку спиной к полу, перекрывая ей всякую возможность двигаться своей тяжелой массой натренированного тела.

— Заткнись, — прорычал он прямо ей в лицо, и в его голосе впервые прорезалась глухая, вибрирующая ярость командира. — Заткнись и слушай, дура! Во дворе уже работает вторая группа. Две машины. Шесть стволов с тепловизорами. Если ты сейчас начнешь выть — я не успею тебя вытащить. Я обещал Ларионову, что ты останешься жива. И ты будешь жить, даже если мне придется тащить тебя за волосы через полстраны. Поняла меня?!

Аля задыхалась под его ладонью. Запах пороха и мокрой замши забивал ноздри. Она чувствовала, как сквозь мокрую ткань его куртки проступает жар его мускулов, слышала, как глухо, тяжело бьется его собственное сердце — ровно, мощно, без сбоев. В его хватке не было жестокости ради жестокости, но была абсолютная, давящая власть силы, против которой у нее не было никакого оружия.

Она замерла, мелко вздрагивая всем телом, чувствуя, как горячие слезы текут по его пальцам.

— Моргни два раза, если поняла приказ, — потребовал Иван, не ослабляя давления.

Аля судорожно зажмурилась, затем открыла глаза. Снова зажмурилась.

Басаргин медленно, контролируя каждое движение, убрал руку от ее рта, но пальцев с ее запястий не снял.

В этот момент снизу, со стороны темного двора, донесся резкий, сухой визг автомобильных покрышек по мокрому асфальту.

Звук был тяжелым — не легковые машины. Тяжелые рамные внедорожники. Затем послышался глухой хлопок закрывающейся двери и короткий свист радиостанции.

Взгляд Басаргина мгновенно метнулся к разбитому окну кухни, выходившему во двор.

— Началось, — выдохнул он.

Вся его фигура подобралась, превращаясь в сжатую до предела боевую пружину. Он рывком поднял Алю на ноги, словно она весила не больше пустого вещмешка. Ее ноги подкосились, голова закружилась, пол под босыми ступнями качнулся, но Иван удержал ее за талию железной хваткой, буквально прижав ее спину к своему боку.

— Стоять, — скомандовал он ей на ухо. — Обувь. Где ботинки?!

— Там... в углу... — прошептала она, указывая дрожащей рукой на старые замшевые ботинки с мехом.

Басаргин не стал тратить секунды на шнурки. Он сгреб обувь левой рукой, сорвал с крючка в прихожей ее длинный черный пуховик и бросил ей на плечи.

— Руки в рукава. Быстро!

Аля, повинуясь какому-то животному автомату выживания, всунула руки в пуховик. Замок заело, но Иван одним резким движением рванул молнию вверх до самого горла, на ходу подхватил с полки шерстяной шарф и в два оборота замотал ее шею, закрывая синяки и серебряный кулон.

— Держись за меня. Ногами перебирай, сама!

Он не пошел к выбитой двери подъезда. Там, на лестнице, их бы срезали в первые две секунды — узкий пролет простреливался насквозь.

Вместо этого Басаргин втолкнул ее в темную кухню.

Снизу, из-под арки дома, уже били мощные лучи тактических фонарей, разрезая косые струи дождя и снега. Белый ксеноновый свет скользнул по потолку кухни, выхватывая очертания холодильника и остывшей кастрюли на плите.

Во дворе раздался резкий металлический щелчок досылаемого патрона и короткая команда:

— Первый и третий — перекрыть подъезд! Второй — под окна кухни! Огонь на поражение всех, кроме девки!

Времени не оставалось даже на вдох.

Басаргин шагнул к кухонному окну. Старая деревянная рама была заперта на ржавый шпингалет. Он не стал пытаться открыть его — просто поднял правую ногу и тяжелым ударом подошвы выбил оконный блок наружу.

Звон разбитого стекла и треск сухого дерева потонули в шуме ливня. Ледяной порыв ноябрьского ветра вместе с мокрой снежной крупой хлынул в кухню, сбивая занавески, пахнув сырой землей и близкой смертью.

За окном, прямо по кирпичной стене дома, шла старая пожарная лестница — ржавая, чугунная, ведущая с крыши в глухой тупиковый палисадник за домом, заросший диким кленом.

— Пошла! — крикнул Басаргин, перехватывая ее поперек живота.

— Высоко... — в ужасе ахнула Аля, глядя в черную бездну четвертого этажа.

— Я держу!

Он выставил ее в оконный проем первым движением, заставляя ступнями нащупать мокрую, скользкую чугунную перекладину площадки. Металл под ее ногами обжигал сквозь тонкие подошвы ботинок, которые она успела натянуть прямо на босу ногу. Дождь мгновенно залепил лицо, ледяные капли смешались со слезами, застилая обзор.

Внизу, в палисаднике, хрустнули кусты.

Кто-то из карателей обходил дом.

Басаргин перемахнул через подоконник с пугающей легкостью для человека его комплекции. Ржавая конструкция лестницы застонала под его весом, заскрипели старые анкеры в кирпиче.

Он не стал спускаться по ступеням.

Одной рукой Иван прижал Алю к своей груди, вдавливая ее лицо в плотную ткань тактической куртки, чтобы она не закричала, а второй рукой перехватил вертикальный швеллер периметра.

— Держись за шею, — глухо выдохнул он ей в макушку. — Зубы сожми!

Аля судорожно обхватила его за шею обеими руками. Ее пальцы впились в жесткий воротник, щека прижалась к мокрой щетине на его щеке. От него пахло холодом, металлом и запредельной уверенностью, которая казалась единственной твердой точкой в рушащемся мире.

Басаргин перевалил свое тело через ограждение и скользнул вниз, используя опорную трубу лестницы как направляющую.

Спуск длился секунды. Металл перчатки дымился от трения о ржавую сталь. Они пролетели пролет третьего этажа, второго — и за три метра до земли Иван разжал руку, амортизируя падение ногами прямо в раскисшую, мокрую грязь палисадника.

Удар отозвался в коленях тупой болью, но Басаргин даже не покачнулся.

Он мгновенно ушел в перекат, прикрывая Алю своим телом от кустов. Ветки дикого клена хлестнули по лицу, срывая капли ледяной воды.

Сверху, в разбитом окне их квартиры, вспыхнул ослепительный луч прожектора.

— Они ушли через пожарку! — заорали сверху. — Чибис, прием! Они внизу, в зеленке!

Тут же из-за угла дома вынырнул силуэт боевика с автоматом на изготовку. Фонарь под стволом полоснул по веткам в трех метрах от них.

Басаргин не стал укрываться.

Его «Глок» снова оказался в руке. Иван даже не встал во весь рост — стрелял с колена, навскидку, сквозь мокрую листву.

Пф-фт. Пф-фт.

Фигура на углу дернулась, выронила оружие и рухнула лицом в раскисшую траву, зажимая пробитое горло.

Иван вскочил, подхватил Алю на руки, как ребенка — ее голова безвольно запрокинулась на его плечо, мокрые пряди волос прилипли к бледным щекам. Она не чувствовала холода, не чувствовала дождя. В голове пульсировало только одно, черное, выжигающее изнутри осознание: Женечки больше нет. Брата больше нет. Ничего больше нет.

— Молчать и дышать, — бросил Басаргин сквозь зубы, не сбавляя шага.

Он нес ее сквозь ночной бурелом задворков, перемахивая через разрушенные бетонные бордюры гаражного кооператива с чудовищной скоростью. Тяжелые армейские ботинки месили жидкую глину. Позади, у подъезда пятиэтажки, уже завыли сирены, раздались крики, щелкали выстрелы в воздух, но Иван уходил все дальше — в глухую, промозглую тьму промышленной зоны, где в тупике стоял заранее приготовленный, темный бронированный внедорожник без номеров.

Мир Али Ларионовой сгорел за пятнадцать минут.

И единственным, что отделяло ее от могилы, были стальные руки человека, которого она знала лишь как чудовище с перебитым носом — майора, у которого больше не осталось ничего, кроме приказа ее мертвого брата.

ГЛАВА 2. «ТРАССА СКВОЗЬ ПРИЦЕЛ»

Ночь с субботы на воскресенье, ноль часов сорок минут. Двухсотсильный дизельный V8 под бронированным капотом «Тойоты» ревел глухим, вибрирующим басом, отдаваясь дрожью в ребрах через жесткую набивку кожаного сиденья. Стрелка тахометра дергалась у красной зоны.

Машину швырнуло вправо. Тяжелый трехтонный внедорожник на мгновение сорвался всеми четырьмя колесами в занос на раскисшей ледяной каше, но Басаргин даже не шелохнулся. Его руки в обрезанных штурмовых перчатках не сжимали руль судорожно — пальцы держали обод с обманчивой, вкрадчивой легкостью, короткими скупыми движениями компенсируя снос задней оси.

Визг шипованной резины по щербатому асфальту разорвал темноту пустой складской улицы. За широким бронированным стеклом мелькнули облупленные бетонные заборы с натянутой поверху колючей проволокой «Егоза», ржавые портальные краны, штабеля гниющих поддонов и слепые глазницы закрытых цехов промзоны.

Сзади, метрах в ста пятидесяти, сквозь летящие из-под колес фонтаны черной грязи и мокрого снега, пробивались четыре жестких ксеноновых луча.

Два тяжелых внедорожника. Шли клином, без габаритов, с одними только мощными светодиодными балками на решетках радиаторов. Профессионалы Чумакова не отставали — держали дистанцию, выдавливая «двухсотку» к тупиковым веткам железнодорожных тупиков.

Аля сидела на пассажирском кресле, поджав ледяные ноги под себя, вжавшись в спинку сиденья так, словно пыталась раствориться в черной коже. Руки, засунутые в карманы чужого мокрого пуховика, ходили ходуном. Пальцы до белизны суставов сжимали подкладку, впиваясь ногтями в ладони, но физической боли она не чувствовала. Внутри все онемело, выгорело дотла.

Только щеки горели от замерзших слез. Ветер из разбитого при побеге кухонного окна все еще стоял в ушах, смешиваясь с рокотом чудовищного мотора.

— Пристегнись, — не поворачивая головы, бросил Басаргин. Голос резанул слух сухим металлом.

Аля не пошевелилась. Она смотрела прямо перед собой — туда, где широкие щетки стеклоочистителей с тяжелым резиновым скрипом смахивали с бронестекла липкие, серые ошметки мокрого ноябрьского снега.

— Я сказал: ремень защелкни, — повторил он, и в его тоне не было вопроса.

Иван оторвал правую руку от руля, перегнулся через центральный тоннель, где между сиденьями лежал его автомат с пристегнутым спаренным магазином, и наотмашь дернул лямку безопасности со стойки. Его плечо — мокрое, пахнущее порохом, чужой запекшейся кровью и холодной ноябрьской гарью — на секунду навалилось на ее грудь.

Аля инстинктивно дернулась назад, вжимая голову в плечи. Басаргин с силой вогнал язычок ремня в замок. Раздался резкий щелчок. Лямка натянулась поперек ее груди, жестко зафиксировав тонкое тело между валиками боковой поддержки, придавив тяжелый серебряный кулон под тканью кардигана прямо к ребрам.

— Иван... — ее голос сорвался на сиплый, едва различимый шепот. Горло саднило после хватки боевика в прихожей, каждый глоток воздуха отдавался вкусом железа. — Иван, куда мы?.. Зачем?.. Он же... Женя...

— Заткнись, Ларионова, — отрезал он, резко крутя руль влево.

Машину снова повело. Внедорожник снес угол полусгнившего деревянного навеса, осыпав капот градом мокрых щепок, и вылетел на старую соединительную ветку бетонки, ведущую прочь из города. — Не скули. У меня зеркала слепые.

Он бросил быстрый, хищный взгляд в зеркало заднего вида.

Преследователи сокращали дистанцию. Головной черный внедорожник — тяжелый рамный «Шевроле Тахо» с силовым кенгурятником из толстостенных труб — шел на сближение по встречной полосе разбитой дороги, поднимая за собой стену водяной пыли.

В темноте замигал оранжевый проблеск: нападавшие не собирались брать их живыми в черте города. Из правого переднего окна «Тахо» высунулся силуэт стрелка.

Сухой, частый треск автоматической очереди докатился даже сквозь рев мотора.

Щелк! Дзынь! Хрясь!

Пули калибра 5.45 ударили в заднюю дверь и крыло «Тойоты». Бронекапсула класса B6 держала попадания, но звук от ударов стали о легированную бронеплиту был оглушающим — словно по кузову со всего размаха били тяжелыми кузнечными кувалдами. На бронированном заднем стекле мгновенно расцвели два белесых, матовых «паука» сколов, закрыв обзор назад.

Аля вскрикнула, зажмурившись и инстинктивно закрывая голову руками. Ее затрясло с новой силой.

— Башку вниз! — гаркнул Басаргин.

Его левая рука легла ей на затылок, тяжелая, железная, и одним коротким движением вдавила ее лицо вниз, к самым коленям. Пальцы майора вплелись в русые мокрые волосы, удерживая намертво.

— Сидеть так. Не дергаться, пока не скажу!

— Иван, пожалуйста!.. — задыхаясь в подоле собственного пуховика, взмолилась она.

— Молчать!

Впереди, сквозь пелену летящего мокрого снега, показались массивные серые контуры старого моста через таежную реку Быстрянку.

Двухполосный железобетонный пролет постройки шестидесятых годов, узкий, без освещения, с полуразрушенными чугунными перилами по бокам. Под ним — тридцать метров отвесного скального обрыва и черная, незамерзающая даже в лютые морозы стремнины ледяной горной воды, забитой острыми валунами и битым торосом.

«Тахо» преследователей пошел на обгон, прижимаясь к левому борту «Тойоты».

Водитель головной машины Чумакова шел на классический полицейский разворот — собирался зацепить заднее крыло «двухсотки» своим тяжелым кенгурятником, сорвать машину Басаргина в неконтролируемый занос на обледенелом бетоне моста и впечатать в скальную стену или выбросить за ограждение.

Басаргин видел этот маневр. Мышцы на его скулах окаменели, превратив лицо в застывшую маску палача.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Решил потолкаться, падаль?.. — проскрежетал он сквозь зубы.

Он не стал вилять. Не стал уходить вправо, подставляя борт. Вместо этого Иван ударил по педали тормоза — ровно на четверть секунды, обманывая инерцию.

Тяжелый «Ленд Крузер» клюнул носом, сбрасывая ход. «Тахо», летевший на скорости под сто сорок километров в час, проскочил вперед на полкорпуса, подставив свое правое заднее крыло и незащищенное колесо.

В ту же секунду Басаргин выкрутил руль в сторону вражеской машины и нажал на газ до упора.

УДАР.

Звук сминаемого металла и треск лопающихся лонжеронов оглушил салон. «Тойота» своим бронированным носом, усиленным скрытым швеллером под штатным пластиковым бампером, врезалась в корму «Тахо». Удар пришелся точно под углом сорок пять градусов. В бронированной боевой машине подушки безопасности были заблаговременно отключены тумблером тактического режима, а мощный силовой подрамник принял вектор кинетического удара прямо на раму, не дав деформироваться рулевой колонке.

Американский внедорожник вильнул, его заднюю ось сорвало на мокрой наледи. Машину преследователей закрутило волчком. Водитель попытался выровнять тяжелый кузов, но на узком мосту не было места для маневра.

«Тахо» боком вынесло на встречную полосу, развернуло поперек движения и с чудовищной силой впечатало в чугунное ограждение моста.

Раздался металлический визг рвущихся болтов. Секция перил лопнула, как сухая ветка. Машина преследователей на секунду зависла над черной бездной, задрав капот в темное небо, колеса бешено крутились в пустоте, а затем, под собственным весом, внедорожник рухнул вниз.

Никакого взрыва. Только далекий, глухой всплеск ледяной воды где-то на дне ущелья, утонувший в шуме реки.

Второй джип карателей, шедший следом, не успел среагировать.

Его водитель ударил по тормозам, пытаясь избежать столкновения с обломками перил и торчащей арматурой. Машину занесло, развернуло юзом поперек моста, и она с размаху врезалась в бетонную тумбу опоры, смяв радиатор и выбросив облако белого пара из пробитой системы охлаждения.

Басаргин не стал сбавлять скорость.

Он переключил передачу, бросил «Тойоту» в узкий просвет между искореженным металлом и бетонным блоком, чиркнув бронированным бортом по ограждению со снопом ярких оранжевых искр, и вылетел на противоположный берег реки.

Асфальт кончился сразу за мостом. Началась старая, заброшенная лесовозная грунтовка — две глубокие колеи, засыпанные мокрым гравием и покрытые свежим слоем липкого снега, уходящие прямо в непроглядную, вековую стену таежного массива.

Иван выключил фары.

В салоне наступила почти полная, гнетущая темнота, разрезаемая лишь тусклым изумрудным свечением приборной панели. Внедорожник перешел на тактический режим: под передним бампером бесшумно зажглись две инфракрасные фары подсветки, невидимые человеческому глазу. На центральном мониторе мультимедиа ожил черно-белый экран тепловизора, высвечивая петляющую среди вековых сосен колею, завалы валежника и глубокие ямы.

Он сбавил скорость до сорока километров в час. Подвеска глухо отрабатывала неровности мерзлого грунта. Ветки лиственниц с резким, хлестким звуком скребли по бронированной крыше и стеклам, словно когти диких зверей, пытающихся пробиться внутрь.

Иван убрал руку с затылка Али.

— Все. Отсекли, — бросил он глухо.

Она не поднялась сразу. Лежала, уткнувшись лицом в колени, сжавшись в комок. Ее тело под тяжелым пуховиком мелко, непрерывно вибрировало, как натянутая до предела струна.

А потом плотину прорвало.

Шок отступил. Дикий, парализующий ужас первых минут сменился другой, куда более страшной волной — осознанием. Реальностью, которая обрушилась на девятнадцатилетнюю девчонку с тяжестью падающей бетонной плиты.

Женя.

Ее Жени больше нет. Его сожгли. Он не вернется. Никогда больше не войдет в квартиру, не бросит на пол тяжелые берцы, не скажет сквозь зубы: «Живой, мелочь». Его тело — обгоревший остов в чужой солярке на обочине чужой дороги.

А рядом с ней сидит этот человек.

Человек, из-за которого все началось. Друг брата, командир, палач, от которого разит свежим порохом и чужой кровью.

Аля резко выпрямилась. В темноте салона ее глаза казались огромными, черными провалами на белом, как бумага, лице. Дыхание вырывалось из груди хриплыми, свистящими толчками.

— Ты... — выдохнула она, и в этом звуке не было страха. Была только слепая, животная, обезумевшая боль. — Ты... это ты!

Басаргин даже бровью не повел. Его взгляд был прикован к экрану тепловизора, пальцы плавно вели руль по колее.

— Успокойся, Ларионова.

— Это ты его убил! — закричала она, срывая голос, переходя на визг, от которого зазвенели бронестекла. — Ты втянул его в это! Ты притащил в наш дом этих тварей! Ты стоял там, в коридоре, и смотрел, как они умирают... Почему ты жив?! Почему ты здесь, а он там сгорел?! Почему не ты, сука?! Почему не ты?!

Она сорвалась с катушек окончательно. Рассудок отключился, уступив место чистому истерическому аффекту.

Аля вцепилась руками в ремень безопасности, дернула его изо всех сил, пытаясь вырваться, но автоматический преднатяжитель намертво заблокировал ленту. Тогда она замахнулась кулаком и с размаху ударила по пластиковой панели торпеды. Раздался глухой треск. Костяшки обожгло болью, но она не остановилась.

Она развернулась к Басаргину, ее тонкие пальцы с обломанными ногтями метнулись к его лицу, пытаясь расцарапать кожу, выбить глаза, дотянуться до ненавистного, каменного профиля.

— Тварь! Ненавижу тебя! Ненавижу! Пусти меня!

Иван левой рукой перехватил ее запястье на подлете. Сжал так, что кости тонко хрустнули в суставе. Он не отводил глаз от дороги.

— Угомонись, дура. Мы на ходу.

— Пусти! — забилась она, извиваясь всем телом, пытаясь дотянуться до замка двери левой рукой. Пальцы нащупали клавишу центрального замка, настойчиво щелкнули ей, затем дернули массивную хромированную ручку открывания.

Дверь заблокировало наглухо — в машине стояла тактическая блокировка от несанкционированного выхода, которую мог снять только водитель с мастер-панели. Но Аля не соображала. Она навалилась плечом на стекло, барабаня кулаками по обшивке, царапая кожу сидений, захлебываясь собственными слезами и слюной.

— Выпусти меня! Я не поеду с тобой! Я к нему пойду... Я найду его! Пусти, я спрыгну, слышишь?! Выпусти меня в лес!

Она рванулась с такой отчаянной, безумной силой, что тонкая ткань хлопкового топа под распахнутым пуховиком с треском лопнула по шву на плече, обнажая бледную ключицу и наливающийся багровый след от чужого пальца ликвидатора.

Басаргин шумно, тяжело выдохнул через нос.

Внедорожник резко вильнул вправо. Иван свернул с лесовозной дороги в глухой, вековой ельник — туда, где густые мохнатые лапы старых елей смыкались над головой сплошным шатром, полностью скрывая машину от возможного наблюдения с воздуха.

Он нажал на тормоз.

«Тойота» замерла, уткнувшись бампером в сугроб. Дизель заглох — Иван повернул тумблер зажигания, обрывая тяжелое гудение мотора.

Тишина, рухнувшая на салон, была абсолютной. Черной, могильной тишиной глухой сибирской тайги, где на сотню километров вокруг не было ни одного живого человека. Только за окном выл ветер в кронах сосен, да тихо потрескивал остывающий выпускной коллектор под днищем.

Аля на секунду осеклась от неожиданной остановки, но тут же снова дернулась к замку.

— Я уйду... Я все равно уй...

Договорить она не успела.

Басаргин отстегнул свой ремень безопасности одним резким щелчком.

В тесном пространстве заблокированного броневика его тяжелое, тренированное тело двигалось с быстротой атакующего леопарда. Он не стал церемониться. Перевалившись через широкий центральный тоннель, он навалился на нее сверху всей массой литых мышц, бронежилета и мокрой тактической ткани.

Кожаное сиденье под Алей жалобно заскрипело. Ее буквально расплющило между спинкой кресла и его тяжелой грудью.

Воздух с коротким хрипом вышибло из ее легких.

Его правая рука железным обручем перехватила оба ее тонких запястья, свела их вместе и с силой завела ей за голову, прижав к подголовнику. Она даже пискнуть не смогла — левая рука Басаргина легла ей на челюсть, жестко зафиксировав лицо, не давая повернуть голову ни на миллиметр.

— Рыпаться вздумала? — прорычал он.

Голос майора вибрировал у самого ее уха. Горячий, влажный воздух из его рта обжигал мокрую от слез щеку. От него пахло морозным озоном, оружейным растворителем, горьким табаком и тяжелым, концентрированным мужским потом — запахом хищника, который загнал добычу в угол и не намерен выпускать ее живой.

Аля попыталась ударить его коленом снизу, но Иван мгновенно вбил свое бедро между ее ног, намертво блокируя любое движение таза. Она оказалась полностью спеленута, пригвождена к креслу его весом, чувствуя каждую пластину его броника, врезающуюся ей в ребра, чувствуя чудовищную, давящую силу его плеч.

— Пус... ти... — прохрипела она в темноту. — Задушишь...

— Не сдохнешь, — процедил он, и его пальцы на ее запястьях сжались еще сильнее, до белизны ее кожи. — А вот если не заткнешься — я достану армированный скотч из бардачка и замотаю тебя от пяток до макушки. Будешь в багажнике лежать рядом с запаской до самого бункера. Уяснила?!

Она забилась снова, мелкой, бессильной дрожью протеста, слезы градом катились по щекам, затекая в уголки губ, соленые и горячие.

— За что... — всхлипнула она, и этот всхлип разорвал тишину, как треснувшее стекло. — За что ты так со мной?.. Он же любил тебя... Женя тебе верил!

Басаргин замер.

Его дыхание сбилось всего на долю секунды, но Аля почувствовала, как под ее щекой напряглась шея мужчины — жилы натянулись, как стальные тросы. Лицо Ивана опустилось еще ниже, почти коснувшись ее виска. Короткая жесткая щетина на его щеке оцарапала ее нежную кожу.

— Он закрыл меня, дура, — сказал он.

Слова были негромкими. Без крика. Но в них было столько выжженной, черной, первобытной тяжести, что у Али внутри все оборвалось.

— Что?.. — прошептала она, перестав бороться.

— Пулеметная засада на повороте к полигону, — каждое слово падало, как свинец в воду. — Огонь вели с трех точек, в упор, бронебойно-зажигательными. Нас зажали в узком секторе между отбойником и скалой. Первой очередью перебило рулевую тягу и бак. Мы вывалились в кювет. Сверху лупил крупнокалиберный «Корд». Женя пошел первым, чтобы отсечь правый фланг и дать мне подойти к пулеметному гнезду с гранатой.

Иван замолчал. В темноте было слышно только, как тяжело и шумно раздуваются его ноздри.

— Ему оторвало левую руку выше локтя. Вторая очередь прошила бронежилет насквозь. Семь дыр в грудной клетке, Ларионова. Легкие в лохмотья. Он умер у меня на руках, пока я вытаскивал его за воротник в воронку от фугаса.

Аля замерла. Сердце в груди словно остановилось, пропуская удары, кровь отхлынула от лица, оставив лишь липкий, ледяной ужас. Перед глазами стоял брат — живой, улыбающийся, с кружкой чая на их маленькой кухне. И эти семь пуль в упор.

— Он хрипел кровью мне в ухо, — продолжал Басаргин, и его хватка на ее запястьях стала почти невыносимой, он словно сам не замечал, как сжимает ее кости, возвращаясь памятью в тот ад. — Он не скулил. Не звал маму. Он сунул мне в руку цепочку от твоего кулона и сказал: «Забери ее, Бас. Чумаков выпотрошит ее за ключ. Забери, женись, спрячь под землю... но не отдавай им. Если отдашь — с того света достану».

Иван замолчал.

Он наклонился так близко, что его губы почти касались мочки ее уха. Его голос упал до низкого, утробного рокота:

— Я дал ему слово офицера. Слово командира разведгруппы. Я сжег там четверых ублюдков Чумакова, но Женю вернуть не мог. А тебя — заберу. Твоя жизнь больше тебе не принадлежит, Алевтина. Забудь про свой институт, про свои старые доски и кисточки. Ты теперь под моей опекой. И пока я дышу — ни одна блядь до тебя пальцем не дотронется. Даже если ты сама этого захочешь. Поняла меня?!

Аля не ответила.

Силы оставили ее разом, словно из нее выдернули внутренний стержень. Она обмякла в его руках, голова запрокинулась на подголовник. Рыдания — беззвучные, страшные, выворачивающие внутренности наизнанку — сотрясали ее худое тело. Она больше не пыталась его ударить.

Вместо этого ее пальцы, онемевшие от боли в его железном захвате, судорожно вцепились в ткань его рукава. Она уткнулась мокрым лицом в жесткую кордуру его плеча, прямо в холодную титановую пластину бронежилета, и зарыдала в голос, захлебываясь слезами, вдыхая его тяжелый, страшный мужской запах.

Басаргин не оттолкнул ее.

Медленно, с едва заметной неохотой, он ослабил хватку на ее запястьях, но рук не убрал. Его широкая, мозолистая ладонь легла ей на затылок, прижимая ее голову к своему плечу еще крепче, закрывая ее от всего мира, от холода, от смерти, от черной тайги за окном.

— Дыши, — скомандовал он уже тише, но так же непререкаемо. — Дыши в меня. Животом дыши, я сказал. Выплачься сейчас. В бункере соплей не потерплю. Там другой устав.

Она плакала долго. Десять минут, пятнадцать. Пока слезы не кончились, сменившись сухими, глухими всхлипами, от которых подрагивали тонкие плечи. Басаргин сидел неподвижно, как гранитная глыба, не шевелясь, позволяя ей вымачивать его форму своими слезами, лишь изредка бросая тяжелый взгляд сквозь боковое стекло на темный лес.

Наконец он плавно отстранился.

Его пальцы на секунду задержались на ее подбородке, приподняли ее заплаканное, опухшее лицо. В тусклом свете приборной панели он оглядел ее с ног до головы — растрепанную, с разбитой губой, в разорванном топе, с горящими ненавистью и болью глазами.

— Живая, — констатировал он сухо.

Он вернулся на свое сиденье, повернул тумблер зажигания. Дизель снова отозвался глухим рокотом.

Внедорожник сдал назад, ломая под колесами сухие еловые ветки, выбрался на колею и двинулся дальше вглубь таежного массива.

Они ехали еще около часа.

Дорога окончательно исчезла, превратившись в едва заметное направление среди вековых кедров и скальных выходов. Снег здесь был глубже, нетронутый, чистый, он налипал на решетку радиатора толстой шубой. «Тойота» ползла на пониженной передаче, преодолевая валуны и замерзшие ручьи, пока лес впереди внезапно не расступился.

Перед ними выросла отвесная скальная стена.

Огромный массив серого, слоистого гранита высотой с пятиэтажный дом казался абсолютно монолитным. Вековые сосны цеплялись кривыми корнями за расселины на вершине, внизу темнели осыпи битого камня и сугробы, заметенные метелью. Тупик. Дальше дороги не было — только глухая, непроходимая тайга.

Басаргин остановил машину в двадцати метрах от каменной гряды.

— Сиди тихо, — бросил он, открывая водительскую дверь.

В салон ворвался ледяной, обжигающий воздух таежной ночи. Мороз здесь был куда крепче, чем в городе — градусов под двадцать пять. Снег под тяжелыми ботинками майора захрустел сухо и звонко, как битое стекло.

Иван подошел к скале справа, туда, где из трещины в граните торчал ствол полувековой засохшей лиственницы.

Аля сквозь лобовое стекло видела, как он огляделся по сторонам, оценивая периметр, затем подошел к незаметной расщелине в камне. Его рука нырнула вглубь расселины. Раздался глухой металлический щелчок — Басаргин откинул тяжелую фальшивую крышку из композитного материала, замаскированную под фактуру гранита.

Внутри ниши вспыхнул тусклый синий огонек.

Иван снял перчатку с правой руки. Приложил широкую, мозолистую ладонь к сапфировому стеклу емкостного сканера отпечатков пальцев.

Пик.

Звук был коротким, электронным. Затем майор наклонился ближе, приставив правый глаз к узкому оптическому окуляру. Тонкий, невидимый в темноте инфракрасный луч полоснул по его сетчатке, считывая уникальный капиллярный рисунок.

Система опознавания «свой-чужой» советского спецобъекта, модернизированная по последнему слову закрытых оборонных технологий, думала ровно три секунды.

ЩЕЛК.

Звук раздался не из скалы — он пришел откуда-то из-под земли, тяжелый, утробный, словно в глубине недр сдвинулись тектонические плиты.

Затем раздался низкий, шипящий гул мощных гидравлических насосов высокого давления.

Аля затаила дыхание, не веря собственным глазам.

Огромный пласт скалы шириной метров шесть и высотой больше четырех — монолитная гранитная плита с налипшим снегом и мхом — вдруг дрогнула. Снежная пыль облаком взметнулась в морозный воздух. Скальный монолит весом в сотни тонн с глухим скрежетом подался внутрь горы на полметра, обнажая толстые, отполированные до зеркального блеска стальные штоки гидроцилиндров, а затем плавно, почти бесшумно пополз вправо, уходя по направляющим рельсам прямо в каменное тело сопки.

В открывшемся проеме зияла черная, ледяная пасть железобетонного тоннеля.

Оттуда пахнуло застоявшимся, стерильным воздухом подземного бункера: запахом сухого озона от мощных трансформаторов, сырого бетона, машинного масла «Беркут» и концентрированного холода.

Басаргин вернулся в машину. Захлопнул дверь, отрезая уличный мороз. Его лицо было спокойным, сосредоточенным.

— Добро пожаловать на «Объект Ноль», Ларионова, — сказал он, включая первую передачу. — Здесь кончается юрисдикция Российской Федерации. И начинается моя.

Внедорожник мягко тронулся с места и въехал в бетонную пасть тоннеля.

Колеса покатились по гладким стальным аппарелям. Как только корма «Тойоты» скрылась внутри, за их спинами снова ожила гидравлика.

Многотонная защитно-герметичная плита с тяжелым, металлическим грохотом встала на место. Раздался свист пневматических уплотнителей, накачивающих давление в контуре герметизации, и серия глухих ударов автоматических ригелей, намертво запечатавших вход снаружи.

Щелк. Щелк. Щелк.

Мир снаружи перестал существовать.

Не было больше города, не было университета, не было шума дождя и огней витрин. Была только сырая, подземная утроба секретного бункера, уходящая на десятки метров вглубь скальной породы, и мужчина за рулем, который только что захлопнул ловушку за ними обоими.

Конец