Что интереснее всех наук этого мира. Глава Раздели при всех

В непереводной, русскоязычной историцкой прозе для меня есть два крайне неприемлемых века, читать о которых мне совсем не хочется, это век девятнадцатый и, конечно, прошлый, двадцатый. Наивность научного века бурного развития естественных наук привела туда, куда и привела, в двадцатый, полный лишь крови и злобы, поэтому, неплохо зная листуар пур лямур России, считаю себя вправе иметь личную, как эрекция или холокост, точку зрения : кончилась вся ваша хвалёная Россия аккурат после Весёлой Елисафет, последней русской на троне, а последующие немецкие выродки да иудобольшевицкая нечисть ни разу и не русские, приблудная мразь и шелупень, к тому же вся история моей страны двадцатого века априори вызывает омерзение и отвращение, а уж блевотина совьетиш кляссик - вообще вне категорий и измерений, это не литература и не история, а голимая тупая пропаганда, говно. Вот я и шарился по глючащей Флибусте в поисках не малоинтересных мне тропицких лесов Амазонии, льда и холода Арктики, а привычных моему татарскому прошлому тайги и степей. Решил перечитать Калашникова, якута, здорово описывавшего времена старобывалошные, а уж до кучи заинтересовался вообще Востоком России до девятнадцатого века, кроме, конечно, ублюдка Ермака, продавшегося в холуи из вольной разбойной жизни, короче, наставил закладок, а там видно будет, удалить никогда не поздно.

- Никто и никогда не узнает, - нашёптывал таёжный насельник Шляфман своему неизбывному приятелю Худойбердыеву, пробивая зелёное море тайги длинным рублём, вживую наживлённым на самый конец остроги Субудай - богатура, обретённой по обету перед мёртвой шаманкой, и вырулившей орудьице знатное прямиком с того света, что тайное и оглашению не подлежит, - кто у нашей Сибири батюшка. Тайна сия великая есть. Понял ли, говно ?

- Понял, говно, - откликался сзаду Худойбердыев, поспешая за лёгким на ногу Шляфманом. - Мы ленинцы.

- Самые натуральные, - радовался взаимопониманию Шляфман, выходя в распадок, посреди которого горел еле живой костерок. - Восприняли заветы Ильича буквально, потому и именуемся по - ленински - говном.  

- Фьёдар !

Долгий протяжный крик по над тайгой насторожил таёжников, тут же павших на грунт и выставивших вперёд хищные дула кулацких обрезов, пусть и уризанных, но для ближнего огневого боя - самое то. Или это. И оказалось именно это.

- Кверху жопами лежат, - прокомментировал металлический голос, оставаясь невидимым, что было ещё страшнее.

Шляфман оскалился и повернулся к Худойбердыеву.

- Нечеловек - видимка никак, - проартикулировал он одними губами, опасаясь шуметь. - А вот Фьёдар всегда на добивании.

- Убей его, Шилов ! - глумился голос, пугая таёжников ещё пуще.

В распадок, басовито хрюкая и позванивая, спустился на мощных танковых траках китайский робот - мешошник. Бросил мешок к костру и уселся рядом. Откупорил банку синего толстого стекла и налил себе в чайный стакан спирту. Вкусно выпил и закусил сырой треской.

- Ломоносов это ! - догадался как более опытнейший Шляфман. - Он всё, бывалоча, треску - то живьём трескал.

- Какой же Ломоносов, - не соглашался Худойбердыев, празднуя труса, а потому быстро отползая, - если робот.

Робот, уловив сонарами, безостановочно крутящимися над его железной головой, звуки, нанёс в район голосов удар из плазменной пушки.

- На, суки !

Выжженный пятачок земли и дал впоследствии многочисленным недобросовестным повод к написанию диссертаций о якобы Тунгусском метеорите, и если бы не коала, то мир так и не узнал бы ни х... я. Хотя и от знания ничего не изменится. А почему ? А я скажу. Потому всем по х... й.