Неожиданная уборка

Неожиданная уборка

Я соглашаюсь на предложение Руслана исключительно из вежливости.

Мой парень рассказал, что получил наконец от своего старшего брата ключи от квартиры, доставшейся семье в наследство от бабушки лет пять назад. Сначала, по признанию Руслана, жилплощадь стояла заброшенной. Через год отчим Руслана сделал там косметический ремонт и пустил квартирантов — молодую пару едва поженившихся студентов из университета, в котором он и преподаёт. Ещё через пару лет они съхали, окончив обучение. И ключи оказались в руках двух старших братьев Руслана — Марка и Дениса. После Марк перехал в другой город, перетянув к себе вскоре и Дениса. На прощание Дэн вложил в ладонь брата ключи от бабушкиного наследства. С тех пор прошло уже более полугода.

— Братья развели в своей холостяцкой берлоге филиал свинарника. Я заходил накануне, — подытоживает рассказ Руслан с явным намёком.

— И ты хочешь, чтобы я занялась наведением порядка? Так?

— Именно.

— Зачем?

— У нас будет место для встреч. По воскресеньям. И в перспективе мы, возможно, начнём вить своё уютное семейное гнёздышко.

Я с трудом удерживаюсь от критической реплики про «гнёздышко», как и от проявления скептической мимики. Настоящая девушка должна быть выдержанной и уметь сохранять лицо в любой обстановке.

— А ты помочь мне не хочешь?

— Я слишком занят подготовкой к диплому, чтобы разгребать авгиевы конюшни. Просто пройдись пылесосом, детка, и протри полки, — отбивает мяч на мою сторону поля продуманный Руслан, чмокнув меня в макушку.

Да, на Геракла, способного в одиночку надраить до блеска стойла кобыл и жеребцов, мой парень походит мало. В отличие от его братьев-погодков, Руслан не унаследовал коренастую фигуру отца. Высокий рост, впрочем, обеспечил ему место в сборной университета по баскетболу. Спорт и учёба, таким образом, съедают почти всё его свободное время, оставляя лишь жалкие крохи для личной жизни. Отсюда и растут уши фразы «по воскресеньям».

«Я тоже, знаешь ли, учусь. Но умею организовывать время», — ответ готов сорваться с языка, но так и остаётся невысказанным.

///

Через день я уже стою на пороге унаследованной жилплощади в «сталинском» здании. Квартира пахнет старой мебелью, кремом для обуви и особым мужским аскетизмом. Классическая берлога тридцатилетнего мужчины, который считает, что порядок — это удел слабаков. Я надеваю резиновые перчатки, включаю музыку в наушниках и начинаю с кухни. Гора посуды, пустые бутылки из-под пива, давно засохшие крошки… Ничего необычного.

Через час я добираюсь до спальни. Это территория, куда, судя по слою пыли, давно не ступала нога уборщицы. Я отодвигаю тяжёлую кровать с металлическими спинками и столь же основательной рамой, чтобы пропылесосить под ней, и замираю.

Там, вдоль плинтуса, притаилась целая россыпь использованных презервативов. Они выглядят… омерзительно. Смятые, иссохшие, они явно пролежали здесь не один день, а, скорее всего, и не один месяц. Их что, просто сбрасывали в щель между стеной и матрасом раз за разом? День за днём? Серьёзно? Меня передёргивает от брезгливости. Фу. Какая же свинья этот Дэн. Неужели так сложно донести до мусорки?

Я осторожно сметаю их веником в совок и отправляю в загодя припасённый оранжевый пакет, стараясь не думать о том, что здесь происходило. Но зерно любопытства уже упало в благодатную почву. В голове невольно проносится мысль: «А кто она? Как часто происходили встречи? Они расстались?»

Пропылесосив, я решаю протереть пыль на рабочем столе.

Вынимая один за другим ящики, вытряхиваю их над оранжевым зевом мешка. Смачиваю чистую тряпку, протираю их. Приседаю над освободившимся пространством, подсвечивая себе фонариком.

В дальнем углу, приклеенная куском скотча к изнанке торцевой панели, серебрится флешка. Её невозможно увидеть, пока ящики остаются на месте. Кто её здесь оставил? И зачем?

Обуреваемая вопросами, я подцепляю ногтем краешек скотча.

Есть! Планшет всегда при мне, и флешка тут же перекочёвывает в разъём.

Определение носителя… Поиск… Предупреждение о возможных вирусах…

Всё это я мгновенно свайпнула влево.

И замерла. Палец застыл над экраном. Прикосновение к чужим тайнам всегда будоражило меня чрезвычайно!

Пусто?

Разочарованию нет предела.

А если так? «Выявить файлы с атрибутом „скрытый“»?

Ага! Вот и она. Единственная папка с десятком вложенных файлов. Название папки: «R.S.02». Файлы просто пронумерованы.

Любопытство — страшная сила. Особенно когда тебе ещё нет и двадцати и ты считаешь себя искушённой, но на самом деле… Я оглядываюсь на дверь. Тихо. Руслан, если и приедет с игры, то не раньше чем через два часа.

Я нажимаю play.

Сначала звук приглушён, но потом я прибавляю громкость. На экране в полумраке — мужчина. Лица не разглядеть. Он в чёрной футболке, которая обтягивает его плечи. Перед ним, спиной к камере, стоит девушка. На ней только бельё — тоже чёрное, кружевное.

Я хочу выключить. Это неправильно. Это вторжение в личную жизнь. Но тело не слушается. Я смотрю, как он берёт с кровати алый шёлковый шарф, как он аккуратно, но решительно завязывает ей глаза. Девушка не сопротивляется. Она откидывает голову, когда он проводит рукой по её шее.

В комнате становится душно. Я расстёгиваю верхнюю пуговицу на рубашке. Сердце стучит быстрее, разгоняя кровь.

На видео мужчина берёт в руки тонкий гибкий хлыстик.

— Стек, — обратившись к терминологии из фильмов, внезапно услужливо подсказывает память, заставляя меня непроизвольно свести бёдра.

Аноним проводит нашлёпкой узкого угольного стержня по внутренней стороне женского бедра. Девушка вздрагивает, и я вместе с ней. Я чувствую, как моя собственная кожа покрывается мурашками, отражая в точности маршрут распространения касания.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И вдруг...

— Хлоп!

— Хлоп!

— Хлоп!

Трижды стек разрезает воздух, прогудев, как басовитый шмель. Три удара принимают обнажённые женские бёдра. Удары не сильные и не быстрые. Но оставляют поперечные розовые дорожки на коже.

Это не грубо. Это… эстетично. Властно. И… невероятно возбуждающе.

Я смотрю, как он наклоняется к её уху и что-то шепчет. Она улыбается и кивает. Движения её настолько минималистичны, что я, возможно, лишь додумываю их. Но в этом шёпоте — обещание. В этом кивке — согласие. И от этого понимания внутри разливается тепло, густое и тягучее, как мёд.

Он отступает на шаг, и девушка остаётся стоять — изящная, хрупкая, абсолютно доверившаяся. Он обходит её по кругу, и я ловлю каждое движение: вот его пальцы скользят по её плечу, вот он поправляет сползшую бретельку, вот его ладонь ложится на её затылок — не давит, просто держит. Она подаётся назад, к его руке, как растение к свету. И в этом жесте столько покорности, что у меня перехватывает дыхание.

Нашлёпка стека возвращается к завораживающему, гипнотизирующему темпу подъёма. Движения хозяина положения выверены, он контролирует каждое ощущение партнёрши. Вот стек замирает у самого чувствительного места — и не касается. Ждёт. Девушка подаётся бёдрами вперёд, беззвучно умоляя. И только тогда — короткий, точный удар. Не наказание. Награда.

Я чувствую, как мои собственные бёдра непроизвольно сжимаются, как будто я тоже жду этого удара. Как будто я тоже готова умолять.

Мои синие перчатки падают на палас.

Планшет продолжает трансляцию.

Пальцы сами собой скользят под ткань юбки в тщетной попытке отыскать следы не существующих в реальности блеклых розовых росчерков на нежной коже бёдер. Отыскать и отследить. Тщательно и тактильно.

— Чёрт, — шепчу я вслух, осознавая, что происходит.

Я стою посреди чужой квартиры и смотрю порно, предположительно с участием брата моего парня. И самое ужасное — я не могу оторваться. Меня затягивает. Этот контраст между тем, что я вижу, и тем, что я должна чувствовать, разрывает меня на части. Я чувствую себя… разделяемой. На две равные по величине, но противоположные по знаку части.

И мне это нравится. Очень нравится!

Я не помню, как останавливаю проигрыватель на экране. В нём нет сейчас необходимости.

Я смотрю внутрь себя.

Я опускаюсь на край кровати — кровати, под которой час назад нашла доказательства другой, скрытой жизни внутри семейства моего парня. Теперь я сижу на ней, и это кажется символичным. Я будто становлюсь частью чего-то, что было мне всегда запрещено. И всегда отчаянно необходимо. Никогда бы не могла и подумать, что столкнусь нос к носу с этим вот так. Сейчас. Здесь.

Перина принимает тело, когда я откидываюсь спиной на объёмные купеческие подушки. Сетка под весом скрипит пружинами, в очередной раз подстраиваясь под нового постояльца.

Всё внимание оказывается поглощено имитацией ощущения предмета, поднимающегося от колена к паху, — необременительного восхождения по гладчайшему мрамору кожи.

Вторая рука скользит под юбку — медленно, будто я делаю это впервые. Может, так оно и есть. Впервые — вот так. Без спешки, без оглядки на то, «правильно» ли это, «прилично» ли. Просто потому, что тело просит. Требует.

Пальцы двигаются сдержанно, изучающе. Я закрываю глаза и представляю, что это не мои руки. Что это чьи-то другие — уверенные, знающие. Как на видео. Мягкое навершие стека, следующее раз за разом по внутренней стороне бедра. Словно лодка гондольера, плывущая неспешно в молочном тумане по каналам Венеции. Шёпот на ухо. Шёлковая повязка, скользящая по коже.

Ах.

Удар, перечёркивающий негу временным, несерьёзным шрамиком. Острый. Как напоминание о запретном. Неотвратимый. Как наказание за преступное легкомыслие. Младший брат тяжёлого кнута палача... Младший... брат. Я вдруг представляю Руслана, ставшего молчаливым свидетелем моего наказания. Моего позора.

Ручеёк, тонкой извилистой ниточкой отделившись от уже известного русла наслаждения, пробивает себе новую, нехоженую ещё дорожку, когда обрушивается второй удар.

Ах!

Гудящий шмель, самовольно проникший в комнату... Как сладко вибрация его крыльев отзывается там... куда пока ещё не смеет добраться моя рука.

Дыхание сбивается. Я откидываюсь на подушки. Несмотря ни на что, от ткани наволочки пахнет им. Властным мужчиной. Его одеколоном, растушёванным нотками стирального порошка. Всё это накладывается на фоновый аромат, который раньше казался мне просто «запахом квартиры». Теперь он бьёт прямо в мозг, вступив в порочный союз с тем, что я увидела на уже потемневшем экране.

Я становлюсь смелее. Внутренний голос, который обычно шепчет «остановись, ты что, с ума сошла», пропадает. Остаются только я и моё тело, которому впервые в жизни я внимаю столь самозабвенно. И притаившийся в дальнем углу воображаемый Руслан. Мой милый мышонок... Мой зритель. Верный поклонник моего скрытого от посторонних глаз таланта.

Ах!!!

Хлыст опускается неотвратимо, вызывая всё более распространяющийся чувственный трепет...

Чёрт!

Я настолько влажная, какой, кажется, никогда не бывала во время вполне реальных ласк, получаемых от Руслана.

Третий, финальный удар — как последний звонок в театре. Сигнал, прекращающий банальную буфетную суету. И возвещающий о скором начале основного сценического действа.

Публика чинно рассаживается по креслам в партере. Они готовы внимать драматургии. Руслана нет среди них... Он в отдельной, задрапированной бордовым бархатом ложе. Нынешнюю премьеру я посвящаю исключительно ему...

Ладонь сжимает эпицентр раскручивающегося торнадо.

Кончик пальца обходит «глаз бури».

Его затягивает туда... Но он упрямо не сдаётся. Пока... Пока ещё держится, вращаясь вместе с облачными слоями покалывающих электрических искр.

Хотя всё моё естество уже исступлённо хочет молний!

Ослепительных вспышек!

Тысяч и тысяч вольт, пронзающих конвульсивно бьющееся в их сияющих неводах тело.

Каждое движение отдаётся где-то глубоко, поднимается волной, и я позволяю этой волне нести меня.

В голове всплывают картинки. Камера, нацеленная на девушку. Её стянутые, привязанные к прутьям кровати запястья. Кончики пальцев моей второй, не занятой разгоном телесной динамо-машины руки проходятся вдоль хромированных прохладных стержней. Я представляю себя на её месте. Чёрное кружево. Шёлк на глазах. Чужие руки, которые ведут меня туда, куда я сама боюсь идти.

Стон вырывается сам собой. Я зажимаю рот ладонью, но тут же убираю — здесь никого нет. А соседи за стенкой? Плевать! Они же за стеной. За прочной несущей стеной. Здесь можно. Здесь можно всё. Я выгибаюсь, поднимая бёдра навстречу собственным пальцам, и это движение выходит у меня сейчас таким естественным, таким правильным, будто я делала это всю жизнь. Но нет. Так — не делала никогда.

Я теряю счёт времени, когда кончаю. Кончаю раз за разом, как автоматическая оргазменная пушка. Тоже впервые. Даже не представляла, что способна на подобное.

Когда всё завершается, меня не отпускает. Я захожу на второй круг. Видео давно закончилось, экран погас, в комнате темно — только уличный свет из окна раскидал полосы по потолку. Запускаю ролик вновь. Сопереживая и растворяясь в чужих эмоциях.

И всё не могу остановиться. Изучаю себя, как карту неизвестной территории. Нахожу точки, о существовании которых не подозревала. Задерживаюсь там, где особенно хорошо, и заставляю себя ждать, тянуть, не спешить. И смакую, смакую, смакую действо, зафиксированное в цифре, а затем перекочевавшее непрошено в мою голову.

Это похоже на медитацию. Или на кощунственную молитву. Только вместо слов — дыхание, вместо свечей — уличные фонари, вместо алтаря — чёрное зеркало планшета над чужой кроватью.

Когда всё заканчивается, я лежу неподвижно, глядя в потолок. Тело гудит, как после долгой пробежки. Кожа покрыта испариной. Между ног так влажно, что озеру впору давать собственное имя. Но я не испытываю ни капли стыда. Только удивление. Как я могла прожить почти двадцать лет и не знать этого?

Я сажусь. Медленно. Зажигаю прикроватный ночник. Мир вокруг становится чётче. Я вижу каждую пылинку на ночном столике, каждую складку на покрывале. И чувствую себя… иначе. Свободнее. Будто с меня сняли искусственный лишний слой, который мешал дышать.

Я встаю, освободившись от пропитанных одежд. Подхожу к зеркалу в прихожей. Оттуда на меня смотрит девушка с растрёпанными волосами и румянцем на щеках. Глаза блестят. Губы припухли, хотя я их не кусала. Кажется, не кусала. Уже не уверена, что не кусала.

Я улыбаюсь своему отражению.

Приведя в порядок себя, продолжаю прерванную уборку.

Протираю ещё раз зачем-то стол. Заправляю кровать. Прошуршав оранжевым пластиком мешка, волоку его по полу, как будто ничего не произошло.

Только теперь я знаю: произошло всё.

И я вернусь сюда. Обязательно вернусь. Не ради обустройства мифического «уютного гнёздышка» и не ради Руслана. Ради той двери, которую я сегодня открыла. Ради себя.

Больших трудов мне стоит возвратить флешку на прежнее место. Решение даётся легче, когда я догадываюсь, что можно тупо скопировать ещё не просмотренные файлы. От перенесённой эйфории, что ни говори, на какое-то время глупеешь.

Через час в дверь звонят. Руслан. Я открываю, улыбаюсь, целую его в щёку.

— Ну как, справилась? — спрашивает он, оглядывая квартиру.

— Почти. Есть ещё над чем поработать, — отвечаю я, и голос мой звучит ровно. — Остальное — на следующий раз.

Он ничего не замечает. Ни растрёпанных волос, ни того, как я держусь за дверной косяк, чтобы не выдать дрожь в коленях. Ни того, что в мусорном пакете у двери лежат улики из прошлого. Ничего.

— На следующий раз? — Он поднимает бровь. — То есть ты хочешь вернуться?

— Хочу, — подтверждаю я, и мы оба смеёмся — легко, весело, с искрой, которая вспыхивает, когда двое играют в одну игру, но правила каждый пишет для себя.

Слово при том выходят двусмысленными, а фразы превращаются в намеки и приглашения.

Он усмехается, притягивает меня за талию, целует в висок — тепло, знакомо, но сейчас почему-то от этого привычного тепла у меня по позвоночнику бежит холодок.

Я беру сумку, и мы выходим. Но по дороге домой я думаю только об одном: как скоро Руслан попросит меня продолжить «уборку».

Конец