Горько-сладкое блюдо 12 Просто позор

Горько-сладкое блюдо

12

Просто позор

Помывшись, вытершись, сели поужинать. Деликатесы: холодная водка, селедка, картошка в мундире, черный хлеб, лук, огурцы, помидоры. Еда винтажная, так сказать. Я таких ужинов-завтраков не застал. Им мой сценарист-букинист, мой мэн, мой мэтр меня научил.

Привык. Неплохо.

Водка в серебряных стопочках золоченных, черненных. Искусство горцев Кавказа. Хотя на них не написано. Но мой знает все, что знать пожелает. Со мною делится. Одним скупо, другим очень щедро. По усмотрению своему, не всегда с моим совпадающему. О своем настроении ничего почти никогда. Хотя, бывает, кое-что пробивается. Но очень уж редко. До сих пор мой любовник для меня большая загадка. Во всяком случае та, которую хотелось бы разгадать.

Захочу войти набухшим желанием в рот или попу — пожалуйста, хотя не его эта стезя, да и мне приятней, когда в меня проникает. Но захочу — не откажет. Вообще, в постели очень покорный. Иногда взбредет — начинаю мурыжить. Возьми меня так, возьми меня этак. Полапай здесь, почеши меня там. Видит — куражусь, но — исполняет.

Сам же серьезно к постельному делу относится. Вводит в меня осторожно, не дай Бог малейшую боль причинить. Лапает ласково — иногда охота, глаза закрыв, замурлыкать. Старается раньше меня не кончать, хотя понимает: спустив, невольно обмякну, его желание станет мне в тягость.

Из всех моих сексуальных партнеров он самый ласковый. Чем его взял? Сдуру в самом начале, когда отмалофьянились, полизав ему ухо, заигрывая, словно извиняясь за дурость заране, спросил. Тем, что я с тобой ласковый как никогда и ни с кем. И, привстав, мне залупу лизнул. Вот так. Как хочешь, так понимай. А как я хочу? Не знаю. Только хочу, чтобы над самым дурацким вопросом любовник мой не смеялся. А если смеялся — по-доброму.

От добра ведь добра вопреки глупой пословице ищут. Еще как. Редко находят. Но это после, когда не вернешь: вылетело — пропало. Это присловье до ужаса верное. Каждый миг что-то навсегда пропадает. Куда вылетает? В прошлое, которое было ли, нет — кто это знает.

Кончили есть. Приготовил кофе — пьем-попиваем. Голыми, так заведено.

— Я за океан должен слетать. Дела накопились. Авторские права, деньги и прочее. Со мной полетишь?

Обухом. Хотя ничего в этом страшного нет. Однако почудилось: хочет, чтоб отказался. Мелькнуло: надоел, избавляется. Подумалось: но ведь зовет. Как почудившееся, мелькнувшее, подумавшееся в единое слово свести? Не получается.

— Надолго? — Будто все в единое слово свелось без всяких заморочек глупейших.

— Не знаю. Минимум две-три недели. Максимум…

— А как универ? — Глупей вопрос придумать никак невозможно. Он знал прекрасно, по большому счету на универ мне насрать. Да и по малому тоже.

— Как универ? — Повторил удивленно.

Еще несколько минут потрепались, решив: утро вечера мудренее, но в долгий ящик решение не откладывать — билеты, гостиницы, что-то еще, позабыл.

Надо было решать. Змея, обычно активная, заткнулась, замолчала, будто и не была. Если мой любовник через нее мной управлял, значит он на меня весь груз ответственности переложил.

— Довольно, вставай, поди подмойся тщательно и везде и с чистой попой, писей вымытой тщательно, с чистой совестью решение принимай. Не все тебе за чужой сракой скрываться.

— Как это чужой? С каких это пор срака твоя мне стала чужой? Ты что уходишь, бросаешь?

— Не говори ерунды. Должен по делам на несколько недель отлучиться. Тебя с собою зову. За тебя решать не могу. Ты юноша совершеннолетний и половозрелый вполне.

— А у меня ощущение, что бросаешь. Я тебе надоел?

— Сам знаешь, глупость сказал. Только вчера кто подо мною благим матом орал?

— Ну да, я орал, но это ничего совершенно не значит.

— С каких пор это значить для тебя перестало? Что мой зверь больше тебя не заводит?

И так далее. Диалог в мой голове продолжаться мог бесконечно, но его перебил очень трезвый вопрос, тут же на два разделившийся. Что буду я делать, если (вариант номер один) со своим сценаристом-и-букинистом по его делам полечу, или если (вариант номер тоже один, они ведь на равных) останусь здесь его дожидаться? Причины-следствия, как обычно (так уж устроена моя голова), отбросив, представил.

Номер один. Он мотается. С самолета на самолет, из гостиницы в новую, с обеда на совещание. Я, понятно, при нем.

— Кто такой есть?

— Ассистент.

— Секретарь.

— Мальчик по сопровождению.

Передернуло. Мозги закипели.

Но разум мой возмущенный не долго кипел. То есть, конечно, кипел, но покипел-покипел и, перекипев, стал охлаждаться. Слегка охладившись, иную картину из тьмы-тьмущей будущей, довольно скорой явил.

Веду в отсутствие любовника моего образ жизни крайне здоровый. Ни алкоголя, ни секса, дрочу, ежедневно по утрам универ (в здоровом теле дух стремится к познанию), после обеда служение в букинисте, перед сном чтение книг, нравственное совершенство до высокого уровня повышающее стремительно и неизбежно.

И главное — поиск сюжета из жизни молодого современного человека, на который мой сценарист (без букиниста, хватит, приехали) напишет сценарий (понятно, с моими ремарками, сценками, психологическими штучками-дрючками, подмеченными здоровым ищущим духом в теле безгранично здоровом), фильм снимут, фурор, кучу оскаров заработает, в первую очередь, за лучший сценарий, получив который, мы, как были в смокингах, так и рухнули на кровать, и он, голодный от воздержания, срывает с меня все, что срыванию с тела голого юного, немножечко потного подлежит, я в крайнем смятении его буре и натиску (как раз реферат недавно писал) подчиняюсь, мое желание навстречу мятущейся надо мной — вся в черном —любви вздымается почти до небес, откуда грозная молния, сверкая, летит, в мою пещеру влетает, по стенкам мечется в поисках тени, а когда наконец-то находит, я в крайнем изнеможении, в раю себя ощутив, ору, что есть мочи и…

Просыпаюсь, во всей полноте ощущая, не во сне было все — наяву, и план я должен исполнить полностью так, чтобы не было мучительно больно за скверную реализацию великолепной идеи.

Знаете, как это бывает. И первый пас хорош, и второй, и рывок безупречен, и пас, один на один с вратарем выводящий, великолепен, но тот, которому остается только ногу подставить, х*ячит выше ворот.

Козел. Что еще можно сказать, кроме того, что козлы в футбол не играют.

Даже этого я не сказал, когда после бурной ночи в аэропорту его провожал, строя равнодушную мину при неравнодушной игре: что тут такого? Ну улетает человек по делам. Ну скоро вернется. Ну и что из того. Как будто это не любовник мой улетает, и никакой уверенности (несмотря на его уверения) что вернется нет и быть вовсе не может. Кто знает, кто ему встретится, на кого глаз положит, и, забрать не успев, голым с ним в постели окажется, не глаз в попу ввинтит, а, облапав все, что можно облапать, кончит бурно, содрогаясь, как в лихорадке, которую в прямом медицинском смысле мне ни на себе, ни на ком другом видеть не приходилось.

В тот же день начал исполнять намеченную программу с появления в букинисте, рассказав длинноволосому, как его бывший шеф совершенно без опоздания и без всяких никому не нужных эксцессов по делам улетал, перед тем полное владение магазином на меня переписав.

Не помню, говорил или нет, но раньше он выкупил за приличную сумму (по-моему, неприлично превышающую реальную) половину, принадлежавшую дочери основателя, ставшего к тому времени в определенных кругах фигурою легендарной, почти даже мифической.

Так я стал, не скажу букинистом, хозяином магазина и начальником длинноволосого, продолжавшего время от времени мягко, но неуступчиво меня непонятно зачем домогаться. Ну какой из совокупления пусть даже самых распрекрасных пассивов может быть толк?

— Кто кому как в какое место чем будет тыкать? — Этот вопрос мысленно длинноволосому задаю и таким же образом ответ получаю.

— Тыкать необязательно.

— Что по-пацански друг другу дрочить?

— Хотя бы и так.

— Ну знаешь, — в унисон с чайником закипаю, и мы, словно невинные братья, пьем чай, заваренный по-китайски длинноволосым, у которого проклюнулся интерес к этой авторитарной державе торгово-имперского свойства. Пьем в подсобке, в которой с незапамятных времен стоит потертый диванчик, переживший столько прекрасных коротких, среднесрочных и даже длинных любовей. Пьем и поглядываем в полуоткрытую или полузатворенную дверь (это как посмотреть) в зал, в котором два-три покупателя блуждают взглядами по сокровищам, приблизиться, тем более взять в руки их никак не решаясь.

На сон грядущий, ерзая в его кресле (попросил сторожем-хранителем перебраться), словно надеясь доерзаться до его желания в своей привлекательной попе, жопе, сраке (на разные случаи жизни и различные ощущения у него слова были различные), листал я альбом, взятый на книжной полке моего сценариста-и-бывшего-теперь-букиниста.

Альбом назывался «Мужское тело в живописи с древности до современности». Большой раздел посвящен Юпитеру-орлу и Ганимеду. Не удивительно, возбудившись и вопреки плану (задумано было это творить по утрянке) сдрочив, я сон дивный увидел.

Зевс, теряя обличие моего бывшего букиниста, в орла превратившись, летит познать Ганимеда, очень похожего на меня, лежащего голым попкою вверх.

При подлете, перед самой посадкой у орла вместо выпавших перьев выросли волосы, на месте клюва появилось сами понимаете что, которое, несмотря на природу орлиную, мягко и нежно раздвигает мои арбузно-сладкие половинки, вдвигаясь, дрожит, бесконечно долго спуская, и с ним вместе из меня, только-только сдрочившего, на свежую постель — откуда только взялась — брызжет молодая сладковатая (его выражение) малофья.

С детских лет не бывало такого.

Просто позор.