Хэллоуинский маскарад: ночь с боссом (Ночь на ивана купала эротика)

Хэллоуинский маскарад: ночь с боссом

Элеонора ненавидела канун Хэллоуина почти так же сильно, как ненавидела своего начальника. Почти.

Офис «СеверСтар» на пятнадцатом этаже стеклянной башни у Москва-Сити уже к шести вечера превратился в пародию на кладбище: бумажные паутины, пластиковые тыквы и кто-то из маркетологов притащил дымовую машину, которая чадила так, будто в вентиляции поселился призрак с тяжёлым характером. Элеонора сидела за своим столом, поправляя чёрную блузку, которая предательски обтягивала мягкий живот, и пыталась не слушать, как Платон Игоревич раздаёт указания по поводу «оптимизации отчётности».

— Баженова, — произнёс он, остановившись у её монитора. Голос низкий, чуть хрипловатый, будто только что курил, хотя она знала: он не курит. — У вас в таблице по третьему кварталу снова… творческий подход к цифрам. Или это у вас такой особый стиль — всё размазывать, как… ну, вы понимаете.

Он не сказал «как бёдра». Не сказал вслух. Но взгляд скользнул по её талии, по линии, где ткань слегка натягивалась, и уголок его рта дрогнул. Элеонора подняла глаза. Платон был высоким, широкоплечим, с тёмными волосами, которые он никогда не укладывал идеально, и серыми глазами, в которых всегда пряталась насмешка. Сегодня он в тёмно-синей рубашке с закатанными рукавами. Предплечья. Чёртовы предплечья.

— Платон Игоревич, если вы хотите сказать, что я размазала цифры, как масло по хлебу, то скажите прямо, — ответила она спокойно. — А если хотите сказать что-то про мой вес — тоже можете. Я уже привыкла.

В кабинете стало тихо. Кто-то из младших менеджеров сделал вид, что очень внимательно изучает экран. Платон наклонился чуть ближе. Пахло его одеколоном — чем-то древесным и чуть горьким.

— Я ничего не говорил про вес, Элеонора Викторовна. Я говорил про цифры. Хотя… — он усмехнулся, — если вы хотите обсудить пропорции, у меня есть несколько мыслей. Например, что некоторые объёмы… привлекают внимание. Иногда даже слишком.

Она почувствовала, как щёки вспыхнули. Не от злости. От того, что под этой злостью всегда, всегда жило что-то другое. Тяжёлое, горячее, стыдное. Она хотела его. Ходила на работу и представляла, как эти руки сжимают её бёдра, как он смотрит на неё не с этой вечной издёвкой, а по-другому. Как стонет. Как теряет контроль. И потом ненавидела себя за эти фантазии, потому что он был мудаком. Красивым, умным, язвительным мудаком, который мог заставить весь отдел работать сверхурочно одной фразой и при этом смотреть на неё так, будто она одновременно раздражает и… интересует.

— Спасибо за ценные мысли, — сказала она и отвернулась. — Я исправлю таблицу. А вы можете идти пугать других.

Он ушёл. Но она ещё долго чувствовала его взгляд между лопаток.

***

К девяти вечера Элеонора стояла перед зеркалом в своей квартире на окраине и едва узнавала себя. Костюм она заказала месяц назад, в порыве какого-то странного упрямства. Средневековое платье глубокого бордового цвета с золотой вышивкой, корсет, который поднимал грудь и слегка сжимал талию, не делая её тонкой (это было невозможно), но превращая полноту в нечто… царственное. Юбка пышная, с разрезами, из-под которых выглядывали чёрные чулки. На плечи — лёгкий плащ с капюшоном. Причёска: волосы собраны в высокую, слегка растрёпанную корону из кос и локонов, с вплетёнными тёмными лентами. И маска. Настоящая венецианская, чёрная, с золотыми узорами, закрывающая всё лицо, оставляя только рот и подбородок. Глаза за тёмными прорезями казались огромными.

Она посмотрела на себя и тихо рассмеялась.

— Ну, Элеонора, если уж быть толстой, то быть толстой королевой.

Вечеринка проходила в старом особняке на Патриарших, который какой-то богатый энтузиаст переделал под «готический дворец». Снаружи — тыквы, фонари, дым. Внутри — полумрак, красные и чёрные ткани, живые музыканты, играющие что-то между вальсом и мрачной балладой, и толпа в масках. Все были парами или компаниями. Элеонора взяла бокал красного вина у бармена в костюме чумы и отошла к колонне.

Она пила медленно. Смотрела, как люди смеются, целуются, касаются друг друга. Думала о том, что в тридцать два года она всё ещё одна, что её тело никогда не будет «модным», что Платон, скорее всего, сейчас где-то здесь с какой-нибудь тоненькой ведьмой на каблуках. И что она, чёрт возьми, всё равно хочет его. Хочет, чтобы он посмотрел на неё так, как сейчас смотрит на эту ведьму какой-то мужчина в маске ворона.

И тогда она его увидела.

Он стоял у дальней стены, в чёрном камзоле с серебряной отделкой, в высоких сапогах и полумаске — чёрной, закрывающей только верхнюю часть лица. Волосы слегка растрёпаны. Улыбка знакомая, чуть кривая. Платон. Она узнала бы его по осанке, по тому, как он держит бокал, по голосу, когда он через минуту что-то сказал человеку рядом. Сердце ударило так сильно, что маска чуть не сдвинулась.

Он её не узнал. Конечно, не узнал. Полное лицо закрыто, фигура в корсете и пышной юбке выглядела иначе, чем в офисных брюках и блузке. Он смотрел на зал с тем же лёгким высокомерием, с каким смотрел на совещания. И вдруг его взгляд остановился на ней.

Элеонора не отвернулась. Просто стояла, прижавшись к колонне, и пила.

Он подошёл. Медленно, как будто проверял, не исчезнет ли она.

— Вы одна, миледи? — спросил он. Голос тот же. Низкий. — В такую ночь это почти преступление.

— Возможно, — ответила она, стараясь говорить чуть ниже и мягче обычного. — А вы ищете компанию или просто проверяете, все ли гости достаточно… объёмны, чтобы привлекать внимание?

Он усмехнулся. В полумаске глаза казались ещё острее.

— Некоторые объёмы действительно привлекают. Особенно когда они двигаются так, будто знают себе цену. Танцевать будете?

Она поставила бокал. Протянула руку.

— Только если вы не будете комментировать мою технику. И мои… пропорции.

— Обещаю только первое, — сказал он и повёл её в центр зала.

Музыка сменилась. Что-то медленное, тяжёлое, с глубоким ритмом. Он положил ладонь ей на талию — там, где корсет заканчивался и начиналась мягкая плоть. Пальцы сжались чуть сильнее, чем требовал танец. Элеонора подняла руку ему на плечо. Они двинулись.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сначала осторожно. Потом — увереннее. Он вёл жёстко, почти грубо, но идеально попадая в музыку. Она следовала, позволяя юбке разлетаться, позволяя телу отвечать. Когда он развернул её, её спина прижалась к его груди на секунду дольше, чем нужно. Когда он наклонил её, её грудь коснулась его камзола. Зал смотрел. Кто-то даже остановился. Они танцевали так, будто были единственными, кто знает правила этой ночи: не снимать маски, не говорить правду, брать то, что дают.

— Вы опасны, — прошептал он ей в ухо, когда музыка замедлилась. — Я не знаю, кто вы. И это… возбуждает.

— Тогда не узнавайте, — ответила она. — Хотя бы пока.

Он отвёл её в боковой коридор, где было темнее. Там, за тяжёлой дверью, оказалась небольшая комната — когда-то, видимо, кабинет или будуар. Красные портьеры, широкий диван, низкий столик с двумя бокалами, которые кто-то оставил. Платон закрыл дверь. Повернулся к ней.

— Скажите «нет», если передумали.

Элеонора подошла к нему вплотную. Взяла его за отвороты камзола.

— Я не передумала. И маски… остаются.

Он не стал спорить. Просто поцеловал её — жёстко, глубоко, с привкусом вина и чего-то тёмного. Руки сразу пошли вниз, по корсету, по бёдрам, сжимая мягкую плоть через ткань. Элеонора застонала ему в рот. Её пальцы зарылись в его волосы, под маску, где кожа была горячей.

Они не раздевались полностью. Не было времени и желания. Он развязал шнуровку корсета достаточно, чтобы освободить грудь, и наклонился, беря сосок в рот через тонкую ткань нижней рубашки. Она выгнулась. Его рука уже была под юбкой, гладя по чулкам, выше, к бедру, к мокрому белью.

— Блядь, — выдохнул он, когда пальцы скользнули внутрь. — Вы такая… горячая. И мокрая. Для незнакомки.

— А вы слишком разговорчивый для человека, который собирается меня трахнуть, — ответила она и сама расстегнула его брюки.

Его член был твёрдым, тяжёлым, идеально ложился в её ладонь. Она провела пальцами по головке, размазывая влагу, и он тихо зарычал. Потом подхватил её, усадил на край дивана, закинул одну ногу себе на плечо (юбка помогала) и вошёл одним длинным, жёстким движением.

Элеонора вскрикнула. Не от боли — от того, как полно, как правильно он заполнял её. Он начал двигаться сразу глубоко, почти грубо, держа её за бёдра так, что пальцы оставляли следы. Каждый толчок заставлял грудь колыхаться, заставлял её стонать громче. Маска мешала видеть его лицо целиком, но глаза за прорезями были тёмными, голодными.

— Глубже, — хрипло потребовала она. — И не смей быть осторожным. Я не фарфоровая.

Он усмехнулся — та самая кривая усмешка — и подчинился. Перевернул её на живот, приподнял бёдра, вошёл снова. Теперь ладонь лежала на её пояснице, прижимая, а другая гладила круглый зад, шлёпая иногда — не сильно, но достаточно, чтобы она всхлипывала от удовольствия. Он трахал её так, будто давно этого хотел. Будто вымещал что-то. И она принимала всё, прогибаясь, толкаясь навстречу, шепча сквозь зубы, как хорошо, как чёртовски хорошо.

Когда она кончила в первый раз, ноги задрожали. Он не остановился. Продолжал, пока она не кончила снова, уже почти плача от переизбытка. Только тогда он позволил себе ускориться, вогнал глубоко и кончил с глухим стоном, прижавшись лбом к её спине между лопаток.

Несколько минут они просто дышали. Потом он медленно вышел, помог ей сесть. Они всё ещё в масках. Всё ещё полуодеты. Пот на коже, запах секса в воздухе, юбка смята, корсет распущен.

Платон сел рядом, откинулся на спинку дивана. Молчал. Потом вдруг тихо заговорил, глядя в потолок.

— Знаете… у меня в отделе есть одна. Подчинённая. Полная. С умными глазами и языком, как бритва. Она меня бесит. Каждый день. Придирается к моим словам, смотрит так, будто хочет либо убить, либо… — он замолчал на секунду. — Я комментирую её внешность. Говорю гадости. Потому что если перестану — начну говорить правду. А правда в том, что я хочу её. Хочу уже… долго. Хочу взять её прямо на своём столе, хочу видеть, как она кончает, когда я говорю ей, какая она красивая именно такой. Хочу, чтобы она перестала ненавидеть меня хотя бы на пять минут. Но я её начальник. И это… невозможно. Почти.

Элеонора сидела неподвижно. Сердце колотилось так, что казалось — он должен услышать.

Он описал её. Её блузки. Её способ поправлять волосы, когда нервничает. Даже то, как она всегда берёт кофе без сахара, но потом крадёт чужие конфеты со стола. Он говорил медленно, почти сонно, и голос становился всё тише.

— Иногда мне кажется, что она тоже… но нет. Она меня терпеть не может. И правильно делает.

Он закрыл глаза. Через пару минут дыхание выровнялось. Заснул. Прямо так, в полумаске, с расстёгнутым камзолом, с рукой, всё ещё лежащей на её бедре.

Элеонора смотрела на него долго. Потом осторожно сняла с него маску. Чёрную, с серебряной каймой. Положила себе в сумочку. Поправила платье, затянула корсет как могла. Наклонилась и едва коснулась губами его виска — там, где маска оставляла открытую кожу.

— Спокойной ночи, Платон Игоревич, — прошептала она.

И ушла.

***

На следующее утро офис был как всегда. Серый, с запахом кофе и принтера. Элеонора пришла раньше всех. Села за стол. Платон появился в девять десять, как обычно. Выглядел чуть более растрёпанным, чем всегда. Когда их глаза встретились через стекло его кабинета, он на секунду замер. Потом вошёл к себе и закрыл дверь.

К обеду в отделе почти никого не осталось — кто на совещании, кто «на объекте». Элеонора взяла чёрную маску из сумочки, подошла к его кабинету и вошла без стука.

Он сидел за столом, уставившись в монитор. Поднял голову.

Она положила маску прямо перед ним. Чёрную, с серебряной каймой. Пальцы слегка дрожали, но голос был ровным.

— Вы кое-что забыли вчера, Платон Игоревич.

Тишина. Долгая. Он смотрел на маску. Потом на неё. Потом снова на маску. Глаза медленно расширились. Щёки чуть порозовели. Он открыл рот, закрыл. Сглотнул.

— Элеонора… — начал он хрипло. — Викторовна…

Она слегка улыбнулась. Та самая улыбка, которой обычно отвечала на его подколки.

— Я знаю. Вы мой начальник. Это сложно. Невозможно. Почти.

Она повернулась к двери. Остановилась на пороге.

— Но если вы всё ещё хотите… взять меня на этом столе — дверь я закрыла. А маску… можете оставить себе. На память. Или на следующий Хэллоуин.

За спиной она услышала, как отодвинулся стул. Как шаги приблизились. Как его рука легла ей на талию — уже без издёвки, просто уверенно, жадно.

— Закрой дверь плотнее, — сказал он ей в шею. — И на этот раз… маски не нужны.

Элеонора улыбнулась шире.

Канун Хэллоуина закончился. А кое-что только начиналось.

Конец