Гл 48. Танец на кухне. Утешитель. Письмо с. Тематика: Эротические письма частья

После Киева мы разъехались в разные стороны. Алина с Забавой взяли курс на Бендеры – навестить бабушку с дедушкой, отъесться вертутами с вишней и насладиться тишиной после несмолкающего даже ночью гомона столицы. Я проводил их до границы, убедился, что они благополучно сели в дедушкину машину по ту сторону шлагбаума, и помахал платочком на прощание.

Граница между Украиной и Приднестровьем в те годы была местом довольно странным: с одной стороны – одинокий шлагбаум, замызганная будка, скучающий пограничник в фуражке набекрень; с другой – совсем другая страна, другие дороги, другие люди. Забава, сидя на руках у Алины, махала мне ручкой, кричала что-то, и ветер уносил её слова в раскрытое окно. Я стоял и смотрел им вслед, пока дедушкин модный «бимер» не скрылся за поворотом. Потом сел в маршрутку до «двух столбов» и поехал обратно в Черноморку, к повседневным делам – снова один, с пустым рюкзаком, на котором ещё угадывался след от растаявшего мороженого.

Колёсики робобизнеса уже научились вращаться без моего непосредственного участия, да и управлять им я вполне мог удалённо, ведя переговоры с заказчиками и отдавая распоряжения команде по аське или через электронную почту. Прибыли пока особо не было – бо; льшая часть заработанных денег уходила на выплату кредита, но перспективы уже начинали маячить где-то за дальними горизонтами. Я сидел в цеху на Малой Арнаутской, наблюдая, как три моих сборщика ковыряются в японских комплектующих, и думал: вот оно, будущее, стоит на кривых ногах и говорит металлическим голосом. Пока что только «доброе утро» и «ваш кофе готов». Но кто знает, что будет через год.

Не прошло и пары дней, как я заскучал по общению и решил тусануть с черноморской компанией. Набрав номер Авигаль, я услышал вялое «Привет», за которым последовал горестный всхлип.

– У тебя всё хорошо? – поинтересовался я, заподозрив неладное.

– Не очень… От меня Жулио ушёл.

Вот так дела! Ничто не вечно под луной. Оказалось, Жулио нашёл себе новую подружку – польку по имени Карина. «Огненная, мать её, красотка», как выразилась Авигаль. Судя по описанию, это была одна из тех девиц, которые заходят в дом так, будто сами его построили, и общаются, словно делают одолжение. «Не то, что я, замухрыжка из кибуца», – добавила Авигаль и всхлипнула ещё раз.

Меня возмутило до глубины души такое очевидное самоуничижение, и я горячо вступился перед ней за неё саму:

– Да ладно, Галечка, красивей тебя я, признаться, никого не встречал! Ты посмотри на себя: у тебя же глаза, как загадочные озёра, в которых застывает время, а вдохновение растекается по поверхности, как первые лучи солнца. А руки вообще такие, словно их выточил из мрамора сам Роден. Вот что я тебе скажу: этот Жулио – просто трус. Испугался, что рядом с тобой ему придётся быть взрослым мужиком. А он к этому тупо не готов. Вот и сбежал к такой, которая не будет спрашивать, кто он на самом деле.

Я пообещал навестить её вечером. Навёл марафет, купил в утешение бутылочку сухого красного – лучшего вина для взрослых разговоров – и в полдесятого позвонил в дверь съёмной квартиры в спальном районе Черноморки. Авигаль была явно в расстроенных чувствах – заплаканное лицо, небрежно накинутый шёлковый халат, растрёпанные волосы. Уложив мелкого Беню в спальне, мы уединились на кухне с открытой настежь балконной дверью, через которую врывался освежающий морской бриз.

Авигаль сидела за столом, склонив голову, и изредка проводила ладонью по глазам, незаметно вытирая накатывающие слёзы.

– И когда он ушёл? – спросил я, разливая вино в самодельные глиняные кружки.

– Вчера позвонил попрощаться. Рассказал в двух словах. Даже не извинился, кобелина. Ну конечно, нафиг ему такая плюгавка, как я.

– Да что ж ты себя хаешь? В тебе главное, что ты умеешь любить. А это, поверь мне, редкий талант. Жулио просто не выдержал конкуренции. Он же понимает, что рядом с тобой ему придётся расти. А он не хочет расти. Ему хочется, чтобы всё было по-простому.

Она улыбнулась, впервые за вечер.

– А хочешь, я для тебя станцую? – вдруг сказала она, взглянув мне прямо в глаза.

– Ты умеешь танцевать? – моему удивлению не было предела.

– Семь лет провела в Лондонской школе искусств, училась балету, – произнесла Авигаль, горделиво выставив вперёд правую ножку.

Она порылась в коробке с кассетами, выудила одну, вставила в магнитофон и нажала на кнопку. Полилась музыка – что-то классическое, с медленным, тягучим вступлением, которое постепенно набирало силу, как волна перед ударом о берег. После нескольких аккордов я, наконец, вспомнил, что это было за произведение: «Лебедь» Сен-Санса. Не тот, что играют в музыкальных школах, а другой, с виолончелью, которая плачет и поёт одновременно.

Авигаль вышла на середину кухни, встала в первую позицию, сделала грациозное па и закружилась в изящном танце. Это было невероятно: она двигалась по тесной кухне так, будто это была сцена Большого театра. Её руки взлетали, как крылья, ноги скользили по линолеуму, а на лице было выражение такого сосредоточенного счастья, что я забыл, зачем пришёл. Она танцевала «Умирающего лебедя» не как балерина, а как женщина, которая прощается с чем-то важным и делает это настолько красиво, что сжимается сердце. Последние аккорды упали в тишину, её лицо озарилось счастливой, немного уставшей улыбкой, и она приземлилась прямо мне на колени. Обвила мою шею тонкими руками, коснулась затылка и прильнула к моим губам в долгом, безвоздушном поцелуе.

«Кто тут кого утешает? » – успел подумать я прежде, чем моя рубашка слетела на пол. Дальше всё было как в тумане: кухонный стол, оказавшийся на удивление устойчивым, глиняные кружки, которые чудом не попадали на пол, погашенный свет и её руки, которые вцепились в меня так, будто я был единственным, что осталось в этом мире. Мы целовались, и я чувствовал, как её слёзы высыхают на моих щеках. Это была не любовь. Это было что-то другое – скорее отчаяние, смешанное с благодарностью, и я был тем, кто оказался рядом в нужный момент.

Отдышавшись после страстного единения, я глотнул вина, и мы, взявшись за руки, выскользнули на балкон в чём были – то есть абсолютно нагишом. Мы стояли, опершись о перила, и смотрели, как в небе над домами то вспыхивает, то гаснет луч портового маяка.

– Ты знаешь, – сказала Авигаль, глядя на кусочек моря, проглядывавший сквозь кроны деревьев, – я не жалею, что он ушёл. Жалею только, что Беня теперь будет расти без отца. Это несправедливо.

– У него есть мама, – сказал я. – А это уже больше, чем у многих детей.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

– Ты хороший человек, Никанор. Только несчастный.

– Почему несчастный?

– Потому что ты всё время кого-то спасаешь. Вот сейчас ты спасаешь меня. А кто спасёт тебя?

Я не нашёлся, что ответить. Мы постояли ещё немного, слушая, как море дышит вдали, и вернулись в квартиру. Я оделся, поцеловал её за ухом и спустился вниз по лестнице, хотя она и жила на девятом этаже. На улице было прохладно, но я решил прогуляться до дома пешком, по дороге размышляя о том, что в который раз примерил на себя белое пальто утешителя. И что это пальто, честно говоря, уже начинает жать в плечах.

Через пару недель у Авигаль появился новый утешитель – начинающий художник Ярик из всё той же Черноморской хиппи-тусовки. И слава богу! Приключение закончилось так же стремительно, как и началось, и у меня даже не было повода мучиться угрызениями совести по отношению к Алине. Ярик был парнем тихим и жутко талантливым. Он рисовал психоделические полотна – яркие, как сны после ананасового сока, и Авигаль, кажется, впервые за долгое время почувствовала, что её кто-то любит по-настоящему. Они вместе родили девочку и мальчика и со временем переехали в Италию, где зарабатывали рисованием и организацией пси-фестов. Иногда я получаю от неё открытки с видами Тосканы и подписью: «Спасибо, что тогда был рядом. Ты спас меня от меня самой». Наверное, всё-таки, не зря я тогда оказался на её кухне.

***

Эта интрижка забылась сразу, как только я получил письмо от жены: «Скоро наша семья увеличится ещё на одного человека». Я сперва не понял, что это значит – неужели Алинина мама решила переехать к нам на море? Но потом, сопоставив некоторые факты, догадался, что она говорит об очередном пополнении. У нас будет второй ребёнок!

Я подсчитал сроки и понял, что та ночь в Киеве, в чужой квартире, под мерное похрапывание Забавы, и стала той самой знаменательной ночью. Символично, чёрт возьми. Мы тогда восхищались нашими «декорациями», а оно вон как обернулось – ещё одной жизнью.

Я чувствовал, как мир снова переворачивается. Но на этот раз я не боялся. Я уже был отцом и точно знал, что справлюсь.

Алина написала ещё несколько строк: «Ты только не пугайся. И не думай, что это случайность. Это не случайность. Это ты и я. И та ночь. Я хочу, чтобы ты знал: я счастлива. По-настоящему».

Я закрыл ноутбук и посмотрел в окно, за которым стоял вечер, море дышало ровно и глубоко, и вдалеке мерцали огни ночной дискотеки. Жизнь шла своим чередом, и в ней было место и для роботов, и для балета на кухне, и для писем счастья.

Я взял блокнот и записал: «Хорошие у нас декорации. Даже когда мы не знаем, какую пьесу нам предстоит сыграть».

Продолжение следует…