Игра в расплату. Из книги Семейная инцест игра

Глава первая

С Анной всё оказалось иначе.

Вечно, сука, иначе.

Ещё одна проблема. Ещё один рывок не туда. Ещё одна идиотская попытка доказать, что она может выйти из игры, правила которой даже не успела понять. Меня подстегнуло одной мыслью о её предательстве. Хотя чему удивляться? Так всегда происходит. Стоит дать человеку немного пространства — начинаются ошибки.

Отпустить её было проще. Рациональнее. Даже выгоднее.

Пусть летит. Пусть исчезает за океаном, меняет часовые пояса, города, номера телефонов, придумывает себе новую жизнь, где меня нет. Люди часто принимают расстояние за свободу. Особенно те, кто никогда не понимал, как мало в мире мест, куда действительно нельзя дотянуться.

Я мог оставить всё как есть. Сейчас столько мороки и работы…

Анна не стоила того, чтобы среди ночи менять расписания, поднимать людей, дёргать аэропорт, отель, службу безопасности и весь этот жалкий механизм, который обычные пассажиры называли непредвиденными обстоятельствами.

Не стоила.

Я смотрел на экран и почти верил в это.

Почти.

Анна. Анна…

Глупая девчонка.

Решила удрать. Куда же делась ее смелость? Столкнувшись с первыми трудностями, сразу поджимает хвост?

Сначала один побег. Потом одно предательство. Потом одна чужая рука на том, что уже считал своим, но не успел назвать. Потом весь мир вдруг вспоминает, что тебя можно обойти.

Я слишком хорошо знал, чем заканчивается такая небрежность.

На ноутбуке загорались все новые уведомления от ребят, которых я за ней приставил. Анна нервничала. Разругалась с отцом. А теперь судорожно бежала к маме.

Прелесть.

Я открыл запись с камеры. Изображение было зернистым, без звука, но мне хватило. Она стояла у двери, прижимая телефон плечом к уху, возясь с замком. Голова чуть опущена, волосы упали на лицо. Говорила быстро, почти без пауз.

Очаровательная привычка прижимать телефон вот так. Она часто делала это из-за того, что ее слабенькие ручки были вечно чем-то заняты. Документы, сумка, кофе. Эти ладошки созданы совсем для других развлечений… а она таскает эти безделушки.

Я не слышал слов, но почти знал их: «Мама… рейс перенесли… я в отеле… всё хорошо…»

«Всё хорошо.»

Я медленно откинулся на спинку кресла, не отрывая взгляда от экрана.

Нет, Анна.

Ничего у тебя не хорошо.

Ещё немного — и она начнёт искать объяснение почему ее рейс перенесён. Погода. Сбой. Ошибка авиакомпании. Техническая задержка. Что угодно, только не то, что уже поднялось у неё под кожей. Потом объяснения закончатся и в голове появится моё имя.

Можно было не ехать…

Я повторил это ещё раз, уже почти с интересом.

Можно было оставить её в номере одну. Пусть сидит на кровати, смотрит на отменённый рейс, понимает, что я всё равно нашёл. Пусть ночь сама сделает половину работы. У страха, если дать ему время, очень крепкие руки.

Пиджак остался на спинке кресла, телефон в ладони. Люди уже всё подготовили. Но я сомневался.

И все же. Хочу посмотреть. Одним глазком. Как отказать себе в этом удовольствии?

Так трогательно.

Посадить меня в тюрьму… Надо же, Анна. Какая прелесть.

Мои губы растянулись в неестественной улыбке.

Ехал к отелю я без охраны. Только с водителем. Все подготовили без лишних вопросов, даже уже передали ключ от ее номера. В холле пахло дешёвым кофе, мокрой одеждой и усталостью пассажиров, которых случайно выбросило из расписания. Но чем ближе оказывалась нужная комната, тем меньше я замечал всё это.

Шел по коридору я не спеша. Даже касался кончиками пальцев этой грязной засаленной стены в этом ущербном отеле. Коридор крутился передо мной, и я еле сдерживал себя от того, чтобы не ускорить шаг и не выбить к черту эту дверь, чтобы она даже не успела приготовиться.

Мозг сам рисовал картинки: она на кровати, совсем одна, с глазами, в которых уже наверняка ползает вопрос.

Что происходит?

Я ощущал ее почти ментально по мере своего приближения.

Что-то во мне откликалось на что-то в ней — как инстинктивное понимание между охотником и добычей.

Редкое ощущение. Почти забытое. С годами всё становилось слишком предсказуемым. Люди одинаково врали, одинаково боялись, одинаково искали способы понравиться или договориться. Деньги, власть, женщины, чужая преданность — всё это переставало вызывать хоть сколько-нибудь заметный интерес, стоило разобраться в механизме.

Анна оказалась именно такой. Не особенно сложной, если разобрать её поступки по отдельности, но до безобразия противоречивой. Смелая до глупости и одновременно трусливая. Упрямая, хотя совершенно не умела выдерживать давление. Готовая сражаться с целым миром за собственные убеждения и теряющаяся, стоило этому миру ответить ей лично.

Карта скользнула в замок. Красный огонёк сменился зелёным. Я выдержал паузу, прежде чем нажать на ручку. Дал ей услышать щелчок. Пусть замрёт.

Я вошёл, не торопясь, и прикрыл за собой дверь.

Первым делом уловил её силуэт на краю кровати, но тут же отвёл взгляд. Дал зрению привыкнуть к полумраку, оглядывая номер. Сумка у двери, одежда на кресле, паспорт. Надо же, как основательно подготовилась моя девочка.

Зрение быстро адаптировалось. Тело перестроилось под нашу охоту в кошки-мышки.

И моя мышка уже сидит на краю кровати, вглядываясь в меня с таким ошарашенным видом, что я едва удержался от улыбки.

Все закрутилось в калейдоскопе ощущений, стягивая все внимание к этому лицу…

Бледная и такая беззащитная. С широко раскрытыми глазами, в которых ещё не успел оформиться настоящий ужас. Я задержал взгляд на её лице, ожидая, когда до неё окончательно дойдёт, кто именно вошёл в номер. И дождался. Подбородок чуть дрогнул, губы разомкнулись, а взгляд метнулся к двери за моей спиной. Она уже соображала, можно ли каким-нибудь образом добраться до выхода.

Мне стоило немалых усилий сохранить спокойное выражение лица. Всё внимание вдруг сосредоточилось на этой маленькой фигуре, замершей посреди убогого гостиничного номера. Трата времени, разборки с людьми, бесконечные звонки. Теперь всё это потеряло значение. Какая, к чёрту, разница, сколько стоило сюда добраться, если самое интересное ждало меня здесь?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Далеко собралась? — спросил, а самого распирало от накатившего ощущения.

Как трясутся ее коленки, когда она встает, пытаясь удержаться. Это даже почти смешно. Тело выдает ее с головой, но гордость…

Я помогу справиться с гордостью… помогу устранить это бессмысленное сопротивление.

— Ты не имеешь права, — сказала она.

Сладкий голосок. Проникает по венам, пробираясь под ребра, разливаясь опасным удовольствием по телу.

Ещё.

— Что тебе ещё нужно? — продолжила она. — Что ещё? Я и так всё потеряла. Я и так уже…

Сбивается, жмурится, пытаясь подобрать слова. Я делаю шаг ближе, чтобы не пропустить ни единого звука. Она тут же дёргается назад, и меня прошивает электрическим разрядом. Кровь схлынывает от головы к члену.

Она чувствует это. Она уже хорошо чувствует меня… Это отличное поле для деятельности.

— Ты вообще понимаешь, что с тобой не так? Ты понимаешь, что это уже… что ты больной, это же…

Ты даже не представляешь, насколько

…

Каждое её слово — мой новый шаг. Я не могу насмотреться на это жалобное личико. Хочется нагнуться разглядеть её поближе. Но я еще успею…

Она вдруг закрывает рот ладошкой. Нет! Я хочу видеть.

Её плечики начинают дрожать. Совсем немного, но я замечаю. Конечно, замечаю. И теперь уже не могу отвести взгляд, ожидая, когда она наконец перестанет сдерживаться.

Неужели сейчас заплачет?

Давай, Анна.

Плачь.

— Не надо… Не надо. Пожалуйста.

Удар под дых. Каждое слово как молотком по голове, цепляется за что-то тёмное, давно вышедшее из-под контроля, и воображение тут же подсовывает мне десятки вариантов того, как она повторяет это в самых разных позах.

Я с трудом удерживаю себя на месте. Хочется вцепиться в неё, как в кусок мяса. Ещё есть шанс уйти… Она точно напугана и совершенно точно не станет рыпаться…

Но ведь она была напугана и раньше. Ещё до того, как я вошёл в этот чёртов номер, который весь пропитался ею… Её запахом, её присутствием, этой почти осязаемой дымкой страха и паники, которая будто осела на стенах, на мебели, на каждом предмете, к которому она прикасалась.

— Посмотри на себя, — произношу я.

Она не поднимает головы. Прячет лицо, упрямо глядя куда-то вниз, и меня начинает раздражать даже это. Я не вижу её глаз. А мне нужно видеть.

Если коснусь — всё.

Эта мысль ещё успевает мелькнуть в голове, прежде чем рука сама тянется к её подбородку. Подцепляю пальцами, приподнимаю лицо и замираю на долю секунды.

Кожа горячая. Нежная. Тонкая до одури.

Анна не просто хорошенькая. Мне хочется рассматривать её ещё и ещё. Запоминать каждую мелочь, каждую черту, каждую крапинку в глазах. Будто сколько ни смотри — всё равно мало.

— Ты заигралась. И в итоге проиграла. А за проигрышем следует наказание.

Она отрицательно качает головой. Зря. Придется долго учиться быть покорной и слушаться. Хотя изначально мне казалось иначе… злость выстреливает вместе с желанием подавить непослушание.

— Глаза на меня. — и сам спускаюсь ладонью к шее, заставляя подчиниться.

Этот щенячий взгляд. Зачем я злюсь? Она же не знает правил… Но это поправимо. Позже я объясню ей.

— Этого ты хотел? Чтобы я сидела тут и думала, убьёшь ты меня или нет? Чтобы боялась любого звука? Чтобы уже не понимала вообще ничего? Ты этого хотел? — цедит она сквозь зубы, потому что мои пальцы сжимаются на её горле сильнее.

Да. Я хотел этого.

Тонкие коготки впиваются в кожу, пытаясь отцепить мою руку. В Анне совсем нет выдержки, которую она так старательно демонстрировала всё это время. Я думал, в ней гораздо больше терпения. Она же послушная.

— Да, — произнёс я сквозь оглушительный шум собственных мыслей.

Хотелось забраться внутрь. Не только в тело. Хотя и об этом я уже не мог перестать думать. Глубже. В голову.

— Но этого мне оказалось мало.

Всё просто. У каждого действия есть последствия. У каждого нарушения — цена. И если ты не готов её заплатить, не переходи черту. Любая система держится на неизменности её законов: стоит допустить исключение, и вся конструкция начинает рассыпаться.

Анна нарушила правила.

Втягиваю ее запах у самого лица. Как же вкусно! Я давно ощущал этот тонкий аромат ее маленького тела, когда мы то и дело оказывались ближе друг к другу. Но дорваться до него вот так….

Искушенное удовольствие.

Меня срывает. Запаха мало. Я хочу попробовать ее всю.

— Пожалуйста

…

Ее мольба такая сладкая, словно доза наркотика. Простреливает в животе, ниже. Но в нашей игре нет места жалости.

Возбуждение зашкаливает. Морок. Срываю с себя футболку, отбрасывая в сторону, пока Анна падает передо мной на колени. Я опускаю взгляд.

Какая умничка.

До этого мы тоже обязательно доберёмся.

Но она внезапно подрывается и бросается к двери. Хочет сбежать. Может позволить? Но рука уже смыкается на её майке. Ткань с треском рвётся, обнажая молочную спину, выступающие лопатки, рёбра. По её коже пробегает мелкая дрожь, волнами расходясь от моих пальцев.

Нет. Отсюда нет выхода.

Ни для тебя, ни для меня.

— Не надо так!

Я морщусь, не сразу понимая, что она там кричит. Не надо так?

Притягиваю её к себе. Бархатная спина прижимается к моей груди, и я чувствую, как она напрягается всем телом, пытаясь вырваться. Удерживаю крепче, перекрывая кислород. Её дыхание сбивается, движения становятся беспорядочными, и меня накрывает таким острым, болезненным удовольствием, что приходится на секунду стиснуть зубы.

Ну а как же надо? Докажи, что ты послушная, Анна. Разве у тебя есть выход?

Ты же сама все прекрасно знаешь. Ты сама приползешь ко мне.

— А как надо? По закону? Через заявление? После того, как ты всё слила.

Вдавливаю её в дверь, вжимаясь в податливое тело. Она что-то невнятно бормочет, и я наклоняюсь ближе, пытаясь разобрать слова. Ответ не так важен, но мне нравится её голос.

— Что? Ошиблась? Испугалась? Передумала? Ты умная девочка. Ты прекрасно понимала, что делаешь, когда решила меня подставить.

Сжимаю её волосы у затылка, натягивая.

Послушание, Анна. Первый урок будет сегодня. Сейчас.

Ты сама дашь мне то, что нужно нам обоим.

— Хочешь уйти?

А сам уже чувствую, как внутри разрастается предвкушение. Меня так сильно захватило происходящее. Свободной рукой распахиваю дверь и отпускаю её. Меня самого потряхивает. Я чувствую это по напряжению в руках, по тому, как трудно заставить себя просто стоять на месте и ничего не делать.

Анна оказывается перед открытым проходом.

Пока она стоит ко мне спиной, я быстро оглядываю коридор. Никого. Я позаботился об этом заранее: все номера на этаже пусты, до утра здесь не будет ни уборки, ни случайных визитов персонала. Никто не увидит её с порванной майкой, никто не задаст лишних вопросов. Всё предусмотрено.

Я подталкиваю её к выходу.

— Давай. Иди. Будем решать, как хочешь ты.

Она не двигается.

Молодец.

Губы сами собой кривятся в оскале. Она уже знает ответ. Ещё не призналась даже самой себе, но знает. Анна вернётся. Я в этом ни секунды не сомневался. Она опустит глаза и зайдёт обратно.

— Что такое? Ты же хотела.

Она оборачивается. Такая рассеянная. Смотрит на меня, потом на коридор, снова на меня.

Да, вот так, Анна. Не торопись.

Вспомни всё, чему тебя учили. Сопоставь факты. Просчитай последствия. Ты ведь у нас замечательный юрист, умеешь находить причинно-следственные связи. Вот и воспользуйся наконец своим образованием.

Каждая секунда её нерешительности действует на нервы, заставляя мышцы напрягаться, а пальцы непроизвольно сжиматься. Хочется просто схватить её, втащить обратно и закончить этот спектакль. Плевать на её колебания, на этот жалкий коридор, на открытую дверь. Я уже знаю, чем всё закончится.

Но она должна прийти сама.

Смириться с последствиями. Принять моё наказание. Принять меня…

От одной этой мысли внутри что-то довольно переворачивается.

— Иди, Анна. Пока я добрый.

Её взгляд наконец фокусируется на моём лице. Я чуть отступаю, освобождая проход пошире.

Разве я позволил бы ей уйти? Разве не добился бы желаемого любым способом, как делал это всегда?

Ну же. Давай. Покажи, чему научилась.

Глава вторая

Анна сама закрывает дверь. Я слежу за каждым ее движением. Внутри расползается тепло.

Она могла бы выйти. Могла бы хотя бы попробовать. Я ведь сам оставил ей эту возможность, собственноручно распахнув перед ней дверь. Но Анна закрывает её.

Сама.

Послушная девочка.

Я слишком долго ждал, чтобы теперь притворяться равнодушным к такой мелочи. Мне хочется прокрутить этот момент ещё раз, а потом ещё.

— Передумала?

Вопрос срывается сам собой, тихо, почти мягко. В голосе нет насмешки.

Она срывает с себя остатки майки. Я успеваю уловить очертания ее шикарной груди, прежде чем она скрещивает руки, закрывая обзор. Меня буквально дергает к ней.

Думаю, этот урок можно продолжить. И, кажется, мы даже можем зайти дальше…

— Я спрошу один раз. Мне остановиться?

Скажи сама. Своим ртом. Давай!

— Нет, — выговаривает она.

Всего одно короткое слово, почти задушенное смущением, но я слышу каждую его букву. Замечаю, как дрогнули её губы перед тем, как она произнесла его, как судорожно вздохнула, как на долю секунды задержала дыхание после. Я впитываю всё это с такой жадностью. Каждая интонация, каждая запинка и каждая секунда колебания принадлежат мне.

— Громче.

Её щёчки заливает румянец, и мне до одури хочется сжать их пальцами. Чтобы эта очаровательная краска проступила ещё ярче.

— Не останавливайся.

Её тело оказывается зажато между мной и дверью. Я перехватываю оба запястья, свожу за спиной одним резким движением. Анну дёргает, щека ударяется об меня. Я подцепляю её подбородок и прижимаю затылком к двери. Плечи отведены назад, тонкая спина выгибается, и передо мной открывается вид, от которого мозги превращаются в бессвязную кашу.

Безупречна. Небольшая, аккуратная, округлая грудь так идеально подходит её хрупкому телосложению. Маленькие тугие розовые соски. Взгляд скользит по ней и не находит ни одного изъяна. В ней идеально всё.

Анна следит за мной. Да. Смотри. Запоминай. Я выжгу в твоей памяти каждую секунду. И на твоём теле тоже.

Мои зубы снова и снова слегка смыкаются на безупречной коже, оставляя красные следы, поднимаясь выше и сразу зализывая. Я оставлю отметины везде. Провожу пальцами вдоль рёбер, задерживаясь у каждой выступающей косточки, пересчитывая их. Такая тонкая. Такая настоящая.

Она выгибается навстречу.

Я выпрямляюсь, сгребаю её в охапку и завладеваю губами. Анна безвольно повисает в моей хватке. Какая же лёгкая. Одна ладонь впивается в её спинку, пальцы другой тонут в роскошных волосах. Наконец-то я могу заткнуть этот проклятый внутренний голос. Вытрясти из головы всё, что накопилось за это время. Но память не исчезает. Наоборот, подбрасывает мне тот вечер, когда я приехал за документами.

Как же славно мы играли! Я знал, что она задумала. Маленькая обманщица решила меня одурачить. Ну а я… Конечно, позволил. Мне было плевать на её мотивы. Она поцеловала меня. Сама. И как же быстро слетела к чёрту вся моя безупречная выдержка.

Провожу языком по её нижней губе, медленно размыкаю её рот и углубляю поцелуй. Наши языки соприкасаются. Меняю наклон головы, перехватываю Анну удобнее, снова целую. Каждая секунда оседает во мне с ненормальной отчётливостью. Мне хочется изучить её заново, найти то, чего я не заметил в первый раз, и проверить, сколько ещё подробностей способна удержать моя память. Как легко удаётся забыть о времени, когда я занят ею.

Анна пытается что-то сказать, но слова тонут между нашими ртами. Я улавливаю приглушённый звук, чувствую его вибрацию. И мне мало. Всегда мало. Чем больше я узнаю, тем настойчивее становится желание добраться до следующей детали, следующей реакции, следующего взгляда. Будто где-то в ней спрятано нечто, что наконец объяснит мне, почему я никак не могу ею насытиться

Ещё. Мне нужно ещё.

Я хочу всё сразу, и эта невозможность получить это одновременно начинает раздражать до скрежета зубов. Одним движением я швыряю её на кровать, не рассчитав силу. Матрас глухо принимает её тело. Анна тут же отползает к изголовью, сжимаясь, подтягивая к себе колени, прикрываясь.

Нет. Не прячься.

Все эти игры только распаляют меня. Моя выдержка трещит по швам. Я теряю контроль… Я не хочу. Не могу остановиться. Она вся в этом взгляде: почти обнаженная, дрожащая. Эти глаза, полные почти детской обиды: как ты мог?

Мог. Конечно, мог. Я могу гораздо больше.

Она будет брыкаться. Хочу ее связать. Воспалённое сознание сходу подкидывает идеи. Нет. Нет, нет. Сегодня обойдемся без этого. Будем тренировать послушание.

Зачем она скрывает свое сладкое тело? Острые коленки прикрывают всю красоту. Я подаюсь вперёд и остервенело дёргаю её под себя. Тонкое тело поддается. Она трепыхается, вскрикивает, снова и снова сжимается.

Рывком стягиваю с неё штаны вместе с бельём. Анна отворачивается, пытаясь спрятать лицо, но я придавливаю её голову к матрасу.

Слушайся, Анна.

Хватаю стройные ножки под коленями, вжимая их в нее. Раскрывая шире для себя. Гибкая. Созданная для секса. А какой вид!

Член стоит колом, и мне почти больно от того, как его сдавливают штаны. От вида сладких манящих складочек меня окунает в какое-то вязкое безумие.

Такая чертовски аппетитная, что одна мысль о том, как примет меня это тело, почти лишает рассудка. Она что-то шепчет, но я не могу разобрать, хочет прикрыть свою сладкую розовую плоть, за что я награждаю ее легкими шлепками по бедрам. Лучше бы этими ручками трогала меня.

Да, я хочу, чтобы она меня потрогала.

Хватаю её за запястье, прижимаю кисть к своей груди и большим пальцем разжимаю сжатый кулачок.

— Прикоснись.

Теперь она не брыкается, лежит открытая, уязвимая и неуверенно обхватывает мой член дрожащей ладонью. Любуюсь. Помогаю ей, подаваясь навстречу. Всё сужается до одной мысли:

Вдолбиться. Вгрызться. Разорвать.

Наваливаюсь на неё. Втискиваюсь в эту дырочку, надавливая под трясущимися коленями.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Перед глазами все искрит. Она не пускает меня в свое тело. Сжимается так, что я не могу протолкнуться. Продолжаю давить. Втискиваюсь, влезаю в горячую пульсирующую плоть. Сука… меня обжигает, сдавливает всего. Опаляет огнем. Пламенные языки как будто проходятся по всей моей коже.

— Какая маленькая. Расслабь или порву.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не взять её жёстче, глубже, так, как мне хочется.

Анна приоткрывает свой красивый ротик, издавая бессвязные звуки, выгибается ко мне навстречу. Целую ее губы. Как же она вкусная! Перекрываю ей кислород сам, чтобы расслабить мышцы, не дающие мне втиснуться в нее полностью.

Она краснеет, синеет. Я оглядываю её лицо, как закатываются глаза, раскрывается рот. Ещё чуть-чуть… Зрелище завораживает, но я останавливаю себя. Её тело послушно расслабляется, когда она делает позволенный мною вдох. Пользуюсь этим моментом, чтобы прорваться глубже.

— Да. Вот так.

Она так обхватывает меня, сжимает всего. Не пускает ни вперед, ни назад.

Анна дышит часто, поверхностно, будто никак не может набрать воздуха. Она вся задеревенела, мышцы натянуты как струна. Разворачиваю ее за лицо, разглядывая. Реакции чрезмерны. В голове чуть проясняется.

Не понимаю. Что-то не сходится.

Опускаю взгляд, да это и не нужно, чтобы прочувствовать. Я всё понимаю по тому, как она стискивает меня. По тому, как тело не пускает.

— Чёрт, — шиплю я.

Твою мать… Как это возможно? Ей же двадцать два.

Мысли бурлящим потоком проносятся в голове.

А меня размазало в этом моменте.

Пытаюсь отстраниться. Она не дает, вжимая в себя, обхватывая худенькими ножками, заставляя вновь погрузиться в её горячее упругое лоно. Слышу её: «Нет».

Она моя… Вся. Выскользнуть из нее выше моих сил.

Закрывает ладошкой мои глаза. Тёплая кожа. Тонкие пальцы. Под закрытыми веками мелькает темнота, а её ресницы, её губы, её испуганное лицо никуда не исчезают. Я всё равно вижу Анну. Даже сейчас. Особенно сейчас

Как я мог не понять?

— Не смотрю, — хриплю ей — Не бойся.

Пытаюсь успокоить ее. Расслабить. Оглаживаю, целую лицо, скулы, виски, находя вслепую губы. Раздвигаю ножки шире, пытаясь немного облегчить ее ощущения. Прикусываю аккуратное ушко. Напряжение немного отпускает её, и я снова начинаю двигаться, раскачивая бёдрами всё размашистей, пронизывая.

Она впивается в меня ноготками так сильно. Пусть.

Её ладонь всё ещё закрывает мне глаза. Я осторожно перехватываю запястье и отвожу руку, подношу её пальцы к губам. Целую кончики одного за другим, задерживаясь на каждом. Продолжаю вдалбливаться всё чаще.

Переплетаю наши пальцы и поднимаю её руки над головой, удерживая их на смятой простыне. Другой рукой опираюсь на матрас, не позволяя собственному весу обрушиться на неё целиком.

Губы Анны приоткрыты, дыхание сбито, по щекам тянутся влажные дорожки. Я наклоняюсь и целую их, одну за другой, собирая слёзы с кожи. Шепчу что-то ласковое, успокаиваю, хвалю. Голос сам собой становится мягче, слова путаются, превращаясь в тихое бормотание.

Она судорожно выдыхает мне в рот каждый раз, когда я растягиваю её сначала короткими медленными движения, а затем все снова заволакивает туманом. Двигаюсь размашистей, вдалбливаясь уже на полную.

Её пальцы всё ещё зажаты в моей руке, её тепло остаётся под ладонями. Такого кайфа не испытывал давно. Сладкое, мягкое тело принимает всего меня. Эта девка проникла мне под кожу, впиталась в мой мозг, заполняя там всё собой.

Что в ней такого особенного?

Финал накрывает резко. Скорее как удар, от которого на секунду выбивает воздух и гаснет всё лишнее: комната, её всхлипы, собственное имя. Успеваю только выйти из этого срыва в последний момент. Меня прошивает от живота до горла, мышцы сводит, пальцы впиваются в её кожу, и я утыкаюсь лицом ей в волосы у виска, пережидая эту чёрную волну, пока она проходит через меня судорогами.

Несколько секунд я вообще не двигаюсь и чем дальше откатывает напряжение, тем отчётливее возвращается комната: смятая простыня, её сбитое дыхание, влажный воздух, металлический привкус ночи.

Провожу ладонью по груди, ниже, к животу, машинально оценивая реакцию тела на прикосновения. Отмечаю напряжение, мелкую дрожь, следы собственных пальцев. Анна затихла. Все в ней вдруг разом ушло куда-то глубоко внутрь, оставив на постели только неподвижное тело.

Минуту назад я чуть не сошёл с ума от одного её вида. Теперь смотрю — и не понимаю, какого чёрта внутри всё ещё так тесно.

Отстраняюсь, освобождая ей место. Она только успевает перекатиться на бок прежде, чем резко сесть. На языке уже вертится приказ не дёргаться. Нужно усадить её нормально, убрать волосы с лица, помочь помыться. Но я вовремя соображаю, что реакция может быть не предсказуемой.

Она едва удерживает равновесие. Я всё-таки подаюсь вперёд, собираясь придержать, и почти сразу слышу:

— Не трогай меня.

Замираю, так и не успев коснуться. Молча поднимаю с пола свою футболку и кладу рядом, на край кровати. Анна тут же хватает её, торопливо натягивает, путаясь в рукавах. Голова никак не попадает в горловину, дрожащие пальцы только мешают. Я стискиваю челюсти.

Давай же.

Наконец футболка оказывается на ней. Огромная, совершенно несоразмерная её фигуре. В другое время я бы непременно задержался на этом зрелище. Сейчас оно почему-то не принесло ожидаемого удовольствия.

В голове до сих пор шумит.

Она поднимается с кровати и тут же теряет равновесие. Ну всё, хватит. Хочу схватить её, но она отшатывается.

С Анной нужно заканчивать по-другому. Я помнил наши разговоры о деле. Анна своими реакциями показывала, что завершение сессии должно быть мягким. Показывала своим шоком на то, что я просто ушёл в ситуации с Минич. Тогда я принял это за непонимание от неопытности в этом вопросе, теперь реальность давила. Она не соображала вообще ничего в сексе. Поэтому для неё мои объяснения, вероятно, вообще ничего не передали. Как я мог не увидеть этого в ней?

Анну ведёт в сторону.

— Сядь

Голос получился жёстче, чем я собирался.

Анна мотает головой.

— Ты сейчас упадёшь.

— Замолчи.

Приказ от Анны. Надо же. И ведь я действительно замолкаю.

Она всё-таки садится, упирается локтями в колени и закрывает лицо ладонями.

— Теперь доволен? — спрашивает с откровенным презрением.

Я ни хрена не доволен.

Анна оказалась чёртовой девственницей в двадцать два года. Что вообще у неё в башке? Какого хрена она не предупредила меня? Почему так покорно согласилась на всё? Я перебирал вопросы, но ни один не приближал меня к ответу. Что за идиотские игры?

Хотя теперь я уже не уверен, что она вообще играла.

— Нет.

Злость поднимается с новой силой.

Приказать. Заставить подчиниться. Запугать. Наказать. Ни один из этих способов не заставит её перестать считать случившееся собственным унижением. И, пожалуй, меня бы это вполне устроило, если бы она хотя бы понимала, что творит. А она нихрена не понимала.

Анна поднимается и медленно идёт к ванной, придерживаясь за стену. Слежу за каждым шагом, но не двигаюсь следом.

Я получил всё, чего хотел. Даже гораздо больше. Но в голове всё сильнее гудит, а внутри что-то стягивается тугим узлом. Не могу смотреть, как она плетётся к ванной, цепляясь за стену.

— Ты можешь сейчас делать с этим что угодно, Анна. Отрицать, злиться, ломаться, молчать, делать вид, что ничего не изменилось. Но…

Обрываюсь, потому что она останавливается, оборачиваясь лишь наполовину. Скользит своими покрасневшими глазами куда-то мимо. Потом едва заметно кивает.

Я хотел сказать, что незачем теперь изводить себя, потому что случившегося всё равно не вернуть. Но не смог.

— Нет, — сказала она. — Не изменилось. Всё просто стало хуже.

Глава третья

Черная пелена наконец спала. Зрение стало яснее. Начали проступать детали. Все в номере стоит вверх дном, постель смята, изорванная одежда Анны на полу. На белой ткани темнели несколько капель.

Я сжимаю переносицу.

Анна полна сюрпризов. Этот я ожидал меньше всего.

Несколько секунд просто стою, переваривая новую информацию. Потом поднимаю с пола простыню, возвращаю её на кровать и натягиваю штаны. Прислушиваюсь у самой двери. Шум воды, тихие щелчки, шорох, будто она перебирает какие-то баночки.

Я прохожусь по номеру. Раз. Другой.

Вода продолжает шуметь.

Она ничего с собой не сделает.

Достаю телефон и отправляю водителю короткое сообщение: принести сменную футболку и воду. Может, обезболивающее? После первого раза ей наверняка больно. Но сейчас любое моё вмешательство она воспримет как продолжение нападения.

Первый раз. Надо было заметить раньше. Особенно досадная ошибка потому, что исправить её уже было невозможно. Влад крутился рядом с ней — и не тронул. Любопытно. Мысль принесла короткое, неправильное удовлетворение, но почти сразу исчезла.

Подбираю с пола её порванные шмотки и кидаю на кровать.

Нужно привести всё в порядок. Вернуть вещам их места, мыслям — последовательность, а себе — привычную ясность. Система вернёт контроль.

Открываю её сумку. Документы, наличка, зарядки, украшения, сложенные в отдельный мешочек. Всё собрано наспех, небрежно, совершенно не похоже на Анну. Но птичка явно перенервничала.

Интересно, надолго она собиралась бежать? И где бы скрывалась, когда закончились деньги?

Перебираю содержимое, задерживаясь на украшениях.

Американские ломбарды пополнились бы папочкиными безделушками?

Впрочем, вещей она взяла совсем немного. Достаю сменные штаны и майку, откладываю рядом. Ничего тёплого, кроме уродливой толстовки. Очевидно, рассчитывала на хорошую погоду.

Где там живёт её матушка?

Майами. Да.

Снова поворачиваюсь к двери ванной. Проверить? Это может ухудшить ситуацию. Но явно не настолько, как если бы она там уже разбила себе голову о плитку. Делаю шаг. Шум воды меняется, поэтому снова возвращаюсь к сумке.

Перебираю вещи, и раздражение возвращается. Каждая шмотка начинала вновь поднимать агрессивные эмоции. Думала, сможешь убежать, прихватив эти побрякушки? Нет, Анна. Ты совершенно не представляешь, с кем решила сыграть в прятки.

С силой застёгиваю замок.

В дверь тихо стучат. Я забираю у охранника пакет, жестом отправляю его обратно к машине. Тут же одеваюсь.

Несколько глубоких вдохов. Злость сейчас ни к чему. Разрядки не наступило. Это не тот секс, что я хотел. Напряжение перекатываться под кожей. Это не то, чего я хотел.

Кидаю вещи на край кровати и опускаюсь в кресло. Надо успокоиться. Я повторил это про себя ещё раз. Не помогло.

На отмену рейса ушло меньше усилий, чем на то, чтобы сейчас не выломать дверь ванной.

Она поедет со мной.

Решение приходит мгновенно. Я даже не рассматриваю другие варианты. Одна тупая мысль за другой. Зачем она мне нужна и куда мне ее везти?

Девка оказалась девственницей. Какой же чертов бред. Я сжимаю кулаки на подлокотниках.

Прокручиваю эту мысль снова и снова, будто в ней скрывается объяснение, которое всё расставит по местам. Но объяснения нет. Есть только неприятное осознание, что я чего-то не знал. Чего-то важного. И теперь уже не могу сделать вид, что это ничего не меняет.

Я провожу ладонью по челюсти.

Вода больше не шумит. В ванной тихо. Смотрю на дверь.

Она ничего с собой не сделает.

За дешёвой картонной дверью раздаётся шелест ткани. Потом ещё один. Полотенце? Халат? В чём она выйдет?

Ещё раз окидываю взглядом одежду, которую приготовил для неё. Свободные штаны, такая же майка. Она обессилена, но одеть это должно быть легко.

Дверь открывается. Я не смотрю на неё. Пусть увидит, что никто не собирается снова бросаться на неё.

Она остановилась в проёме. Я чувствовал её взгляд. Поднял глаза. Гостиничный халат был ей велик. Мокрые волосы прилипли к шее и ключицам. С кончиков капала вода, оставляя тёмные точки на воротнике. Держалась, как всегда, прямо. Бледная как полотно.

Во что я вляпался.

Анна переводит взгляд на кровать. На сложенную одежду. На дверь. Приказываю ей одеться и высушить волосы. Она, разумеется, пытается спорить. Приходится повторить. В конце концов уходит в ванную.

Как же хочется залезть ей в голову. Посмотреть, что творится за этими огромными глазами, проследить за каждым движением мысли, за каждым сомнением. За всей этой тщетной работой.

Она то и дело смотрела на выход.

К кому же ты побежишь, Анна? К мамочке? Ты не нужна ей, и она тебя совсем не ждёт. Папаша тоже отказался от тебя. Он отойдёт — это ясно. Но сейчас ты для него наказана. А для меня? И для меня тоже.

Побежишь к подружке? А может, к другу?

Стискиваю зубы. Я так и не получил этой чёртовой разрядки. Всё стало только хуже

Пока Анна сушила волосы, я успел распорядиться насчёт ужина и гостевой спальни. Отдельно предупредил, чтобы никто из персонала не отсвечивал. Они и без того прекрасно знали, когда не следует показываться на глаза, но сегодня я предпочёл перестраховаться. Анна едва держалась на ногах, и видеть её такой никому, кроме меня, не нужно.

____________________________________________________________________________

Оказавшись наконец дома, я понял, что устал. Хотелось выпить виски и завалиться спать. Но теперь предстояли дела поинтереснее. Анна затаилась. Не требовала, не спорила. Молчала. Её мозг сейчас на пределе. Как и тело. Перед глазами снова вспыхивали отдельные кадры из отеля, и я раздражённо провёл ладонью по лицу.

Она сильно похудела. Надо заняться её питанием. И кучей всего остального.

Как будто у меня другой мороки нет.

Перед глазами то, как она сидела за моим кухонным столом, давилась едой, глотая слёзы. Просила позвонить матери. Ах да, мамочка. Та самая, что живёт на другом конце света и, похоже, даже не спохватилась, куда пропала дочурка. Как и отец. Честно сказать, после моего звонка другого исхода я и не ожидал. Карьера, репутация, доверие — для него подобные вещи всегда стояли выше родственных чувств. Я прекрасно это знал. Иначе зачем вообще было ему звонить?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Жестоко?

Да плевать.

Папаша, похоже, так и не понял, что воспитал человека, для которого одобрение стало едва ли не самой дорогой наградой. Я же подобные вещи замечаю всегда.

Я хотел, чтобы Анна сполна ощутила всё, что я ей приготовил. Чтобы наконец усвоила, чего стоит её маленький поход за справедливостью. С того самого дня, как выяснилось, что она слила материалы журналисту и команде Минич я весь извёлся.

Чёртов взрыв на шахте и в офисе, после которого пришлось разгребать последствия по всем направлениям. Проблемы с акциями, журналистами, родственниками погибших и прочими желающими воспользоваться ситуацией. Отдельная радость — активировавшееся семейство похоронщиков, которое окончательно распоясалось и решило, что сейчас самое подходящее время показать зубы. Не потребовалось много времени, чтобы понять, откуда растут ноги. Надо было разобраться с этими ублюдками гораздо раньше. Чего я вообще их щадил? Ах да. Было некогда. Пока я тушил один пожар за другим, он, похоже, окончательно уверовал в собственную безнаказанность.

И в довершение всей этой замечательной истории Минич пришла в себя. И кому же, конечно, понадобилось выслушать её «откровения»? Моей чёртовой Анне!

И вот теперь эта великая поборница справедливости сидит у меня дома, еле соображает и едва держится на ногах. Она решила поиграть в ярую феминистку, не разобравшись даже в том, какие именно люди стоят по разные стороны этой истории. Трогательно. А потом испугалась последствий, изводила себя с особенным усердием доведя до совершенно скотского состояния. А я, разумеется, ещё добавил, окончательно умотав. На кухне её затошнило, потом она побледнела и едва не свалилась в обморок.

Я запустил ладонь в волосы. Время близилось к утру, а я до сих пор не спал. Как и двое моих помощников. Один занимался поиском целой кучи женских примочек для новой гостьи, второй вместе с несколькими юристами, начальником службы безопасности и его командой разгребал всё остальное. Телефон не умолкал. И всё почему?

Потому что я так и не получил чёртовой разрядки.

Зато Анна спала.

Я заглянул к ней перед тем, как уйти в кабинет, и обнаружил, что она даже раздеться не смогла. Завалилась прямо поверх покрывала, свернулась и отключилась. В моём доме. Вся такая сладкая. Её бы переодеть, нормально уложить, хотя бы покрывало из-под неё вытащить… Чёрт. Она ведь буквально у меня под боком.

Я потёр глаза. Пусть спит.

Впрочем, к утру всё наверняка начнётся заново. Стоит Анне немного прийти в себя, как эта её бесконечно работающая головка немедленно возьмётся за старое. Миллион самых разных вопросов, а может и… вариантов.

Я снова набрал юриста.

— Подготовь по Мертс все бумаги. Полный пакет. Собери так, чтобы она даже не вздумала рыпаться, проверь каждую мелочь и лазейку.

Анне лучше прийти в себя здесь. Завтра я избавлю её от иллюзий.

Когда все распоряжения были отданы, а виновные получили заслуженный нагоняй, я растянулся на диване в кабинете. Идти в спальню не стоило. По дороге я непременно загляну к ней, а там недолго и схватить её за шкирку, утащить к себе и познакомить с моей весьма специфической коллекцией. Нет, пожалуй, сегодня в мою спальню лучше не соваться.

Впрочем, зачем вообще тащить её к себе? Можно ведь остановиться в её комнате. Устроиться рядом и наконец нормально выспаться. Почти семейная идиллия. Губы сами расплылись в улыбке, пока я лежал, закинув руки за голову.

Нет, пожалуй, не стоит испытывать судьбу. Самым безопасным вариантом будет вообще не подниматься на второй этаж. Получается, единственный человек в собственном доме, которому запрещено свободно перемещаться, — я сам.

_____________________________________________________________________________

Проснулся я в одиннадцать с на удивление приличным настроением. Спина затекла так, будто мне снова семнадцать и я уснул после пьянки на первом попавшемся диване. Вызвал массажистку, которая, разумеется, обнаружила ещё три сотни новых зажимов и с профессиональным неодобрением принялась приводить меня в порядок. Заодно успел отдать распоряжения по работе, скоординировать персонал с учётом нового постояльца, сладко дрыхнувшего уже невесть сколько часов, и получить от юриста совершенно прекрасную папочку. Мои люди вцепились в Анну Мертс зубами. Документы были собраны, доказательства разложены, дальнейшие перспективы расписаны с такой обстоятельностью, что придраться было не к чему

Анна в полной заднице.

Я уже изнывал от желания увидеть её реакцию на эту прелестную стопочку бумажек. Как ты заметёшься, забьёшься, точно пойманная пташка, когда ты наконец поймёшь, насколько крепко оказалась в моих руках.

Ждать приходится недолго. Анна спускается в костюме, который я велел для неё купить. Почти таком же, в каком она ходила по моему офису пару недель назад. Помню тогда она чувствовала себя в нём достаточно уверенно и комфортно. Сейчас от прежней самоуверенности осталось немного. Смотрит волком. Вся как натянутая струна. Разговаривает так осторожно, словно я бешеный придурок, который может в любую секунду броситься на неё.

И ведь не так уж она далека от истины.

Только проснувшаяся, такая нежная, притягательная. От неё тянет каким-то тёплым, дурманящим ароматом, словно этим чёртовым соком уже пропитался весь дом. Мне снова хочется её. Мне было мало. Я не получил ничего!

Я хочу разложить её прямо на этом столе, на этой папке, от содержимого которой она ещё распахнёт свои наивные чёрненькие глазки. Заплачет? Разозлится? Посмотрит на меня с ненавистью? Не знаю.

Мне надо успокоиться. Я не могу держать себя в руках. Что со мной за хрень?

Если я сейчас накинусь на неё, то придушу.

Нетерпеливо придвигаю к ней папку, и она, конечно же, открывает её. Тоненькие пальчики вцепляются в бумагу. Дрожат. Точно так же, как тогда, когда она обхватывала ими мой член.

Надо успокоиться.

Если я останусь в доме, ничего хорошего не выйдет. Сейчас только сшибу с неё последние надежды на свободный выбор, покажу дом и свалю. Хотя бы проветрюсь. Съезжу в офис, затрахаю там всех работой. У меня полно дел.

Анна не истерит. Она не тратит силы. Какая умница. Хотя шестерёнки в её хорошенькой головке наверняка крутятся на таких оборотах, что вот-вот разлетятся к чертям. Я то и дело разглядываю её, пока показываю дом. Такая умилительно растерянная. Смотрит пустенькими глазками то туда, то сюда. Связать бы её сейчас в моей спальне, такую растерянную, распять прямо на балках…

Да, я сейчас же поеду в офис.

Экскурсия подходит к концу, а моя подопечная всё ещё удивительно тиха. Я уже почти обрадован тем, как удачно всё складывается. Анна останется здесь переваривать, а я наконец уеду, немного приду в себя и решу, что делать дальше.

Но стоит мне упомянуть свою спальню и запретить ей появляться там без приглашения, как Анну будто подменяют. Она будто вылезла из транса. Начинает суетливо озираться, хватает ртом воздух. Господи, ну что опять?

— Не надо, Алекс…

— Я могу извиниться.

— Если хочешь, я извинюсь.

Какая глупая. Анна, Анна, Анна… Меня всего стягивает изнутри. Она предлагает извиниться. Сама. Каждая мышца напрягается, челюсти сводит. Она просит. Она встанет на колени. Я знаю, что встанет, если я велю.

Но мне лучше бы сдержаться. Мне надо уехать. Но куда? Когда она хочет извинится. Я хочу. Да, Анна. Я хочу.

Мне скручивает яйца от того, как я хочу.

Конец