Глава 21. Выходные

Я просыпаюсь от тихого шороха в коридоре. Стук в комнату. Я разлепляю веки и поворачиваю голову к приоткрытой двери.

— Ласточка, мы с папой поехали. Закрывайся, — шепчет мама с порога.

Я отнимаю щёку от подушки, поднимаюсь на локтях, сладко потягиваюсь и выхожу в прихожую:

— Привет… А который час вообще? — кидаю сонный взгляд на настенные часы, минуя зал.

— Одиннадцать уже. Решили с папой стартовать пораньше, чтобы не торчать в глухой пробке на выезде из МКАДа.

— Ага, мудро, — понимающе киваю я. — Передавайте от меня огромный привет родным.

Машу родителям вслед. За ними захлопывается дверь, я привычно щёлкаю замками.

Иду в туалет, умываюсь, возвращаюсь в комнату. Прячу постельное бельё в бельевой ящик дивана, собираю диван-кровать обратно в аккуратный диванчик, раскладываю декоративные подушки на сиденье. Волосы собираю в небрежный высокий пучок, раскатываю на паркете коврик для йоги. Выпиваю пару глотков чистой воды из стакана, натягиваю короткие шорты с майкой и начинаю утренний цикл асан — Сурья Намаскар, приветствие солнцу. Основательно, бережно проминаю и растягиваю каждый позвонок, который вчера двенадцать часов подряд выдерживал тиски жёсткого каскадёрского корсета.

Ставлю телефон на треногу и на пол, включаю вертикальную запись, ловко сдвигаю йоговский коврик ногой в сторону и по гладкому дубовому паркету в одних белых носочках легко сажусь в идеальный поперечный шпагат с натянутыми, как у балерины, носками. Смеясь, посылаю раскрытой ладонью воздушные поцелуи-сердечки прямо в зрачок фронтальной камеры смартфона.

Подползаю к телефону на четвереньках, выключаю запись, быстро редактирую его, отрезая начало и конец и тут же закидываю свежий утренний рилс на свой канал. Вчерашние километры комментариев даже не открываю — некогда, просто коротко подписываю видео: «Сегодня у нас законный выходной. Ура! ».

Скатываю коврик в тугой рулон и ставлю его в угол за дверью.

Бреду в ванную комнату. Основательно, самозабвенно привожу себя в порядок: стою под горячими упругими струями душа, делаю деликатную глубокую депиляцию в интимной зоне, начисто сбривая все волоски, потому что внутри всё трепещет от ясного предчувствия — сегодня у нас с Алексеем дело непременно дойдёт до постели. Феном делаю лёгкую, небрежную укладку, чтобы чистые волосы лежали мягкими естественными волнами.

Выхожу из ванной, надеваю красивое кружевное бельё и свою любимую уютную длинную футболку с забавной мышкой Минни. По сути, это свободное хлопковое платье-футболка до середины бедра. Натягиваю тонкие белые следки и прохожусь по квартире с влажной тряпкой, смахивая пыль с полок в гостиной. В моей собственной комнате царит форменный творческий бардак, но её я благоразумно оставляю на десерт.

На кухне с огромным аппетитом завтракаю вожделенным творожком «Даниссимо» с хрустящими шоколадными шариками — папа вчера предусмотрительно купил целую упаковку.

Мама оставила кухню в идеальной чистоте, так что я наконец у себя принимаюсь за разбор завалов. Одежду аккуратно раскладываю по полкам гардероба. Учебную литературу по кинопроизводству, которую давно пора вернуть в институтскую библиотеку, выравниваю в стройную стопку на краю письменного стола. Сгребаю в единую пачку хаотичные листы старых учебных этюдов и студенческих раскадровок. То, над чем мы пашем прямо сейчас, лежит на самом видном месте — прямо перед монитором. Протираю стол и корпус компьютера. Макбук мирно спит на зарядке.

Тщательно смахиваю пыль с полированной крышки пианино, аккуратно сдвигаю детализированные коллекционные фигурки мандалорцев, протираю под ними дерево и возвращаю крошечных воинов на место. Застирываю тряпку под краном и вешаю сушиться на батарею. Подхожу к залитому мягким дневным светом подоконнику, где густо цветут нежные фиалки, ласково глажу бархатные изумрудные листики и случайно бросаю взгляд сквозь стекло во двор.

Внизу, аккуратно припаркованный среди чужих легковушек, блестит мокрыми чёрными боками знакомый массивный внедорожник Алексея.

Сердце внутри испуганно и сладко пропускает удар.

Буквально через секунду тишину прихожей взрывает трель домофона. Я срываюсь с места, лечу по коридору, топлю кнопку на пластиковой трубке и с мягким щелчком отпираю замки входной двери. Приоткрываю её наружу и замираю.

По гулким ступеням подъезда доносятся упругие, быстрые мужские шаги. К моим щекам мгновенно приливает горячий румянец.

Я не могу сдержать счастливой, открытой улыбки, когда на лестничной площадке последнего пятого этажа показывается знакомое красивое лицо. Алексей легко перешагивает порог квартиры, внося с собой запах прохладного осеннего ветра и дорогого парфюма.

— Привет… — протягиваю я полушёпотом, отступая вглубь прихожей.

— Привет, русалочка, — его глаза теплеют в то же мгновение.

Он наклоняется, мимолётно, пьяняще мажет своими мягкими губами по моим приоткрытым губам и протягивает мне нарядную коробку с тортом, перевязанную атласной лентой:

— Это к чаю.

— Нарушаем железную спортивную диету нашего Радека? — смеюсь я, прижимая десерт к груди.

— Теперь официально можно. У нас законный выходной.

Я с улыбкой уношу торт на кухню. Алексей шагает следом, бережно ставит на обеденный стол вытянутую строгую коробку — по контурам сразу видно благородное марочное вино, но я не успеваю рассмотреть этикетку.

Он возвращается в прихожую, стягивает с плеч тёплую куртку и вешает её на крючок. Я поворачиваю вертушку замка, запирая нас от всего внешнего мира, и провожаю Алексея к ванной. Опираюсь о дверной косяк и указываю пальцем:

— Мыло на полочке, чистое полотенце для рук висит справа.

Через минуту Алексей выходит в коридор с влажными, пахнущими цитрусовым мылом руками. Он останавливается в полушаге от меня, нависая высокой крепкой фигурой, обнимает меня за плечи, мягко притягивает к себе и накрывает мои губы долгим, тягучим, собственническим поцелуем.

Я встаю на цыпочки, обвиваю руками его шею и подаюсь всем телом навстречу, растворяясь в этом родном мужском тепле. Он прерывает поцелуй, нежно касается губами моей переносицы и с улыбкой смотрит куда-то поверх моей макушки:

— Я свитер сниму, жарко у вас.

— Конечно. Пойдём ко мне в комнату.

Я беру его за тёплую ладонь и веду за собой по короткому коридору.

Алексей переступает порог моей комнаты и на секунду замирает, с искренним удивлением оглядывая моё персональное убежище. Его взгляд тут же цепляется за стенку цвета светлого ореха, занимающего часть комнаты: с краю на книжной полке торчат две настоящие кинохлопушки с потёртыми надписями, пластиковая белая и чёрная деревянная. Он подходит ближе, внимательно скользит глазами по тиснёным корешкам книг:

— «Всё о кино», воспоминания великих актёров, мемуары режиссёров… Режиссура монтажа, фундаментальное сценарное мастерство… Олег Басилашвили, Владимир Меньшов… — в его низком голосе звучит неподдельное, глубокое уважение. — И ты реально всё это прочитала от корки до корки?

— Да, конечно, — улыбаюсь я, прислонившись бедром к подоконнику. — Я быстро и много читаю.

Он аккуратно вытягивает с полки увесистую книгу Георгия Данелии «Кот ушёл, а улыбка осталась» — точнее, его знаменитую вещь «Кошмар на цыпочках». С тёплой улыбкой разглядывает обложку и бережно возвращает фолиант на место.

Затем переводит взгляд на рабочий письменный стол: там аккуратными стопками выстроены учебники по практической режиссуре и монтажным склейкам. Алексей чуть сдвигает в сторону толстую рабочую папку на кольцах с крупной наклейкой «Русалочий остров» и разложенные по прозрачным файлам листы с моими пометками маркером: «снято», «в резерв», «досъёмка на хромакее».

Он с тихим трепетом изучает пространство, в котором я живу и мыслю. Поднимает глаза к стенам, на которых в изящных золочёных багетах висят строгие графические работы.

— А это что за красота? — он указывает пальцем на пару грациозных газелей.

— Это офортная печать. На медную пластину накатывается типографская краска, потом снимается часть краски пальцем, обёрнутым в тряпку, рисуя образ. Затем сверху накладывается бумажный лист и под валиком пресса прокатывается на станке рисунок. Это оттиск, — скромно поясняю я.

— Твоих рук дело? — Алексей оборачивается ко мне, вскидывая брови.

Я тихонько киваю:

— Вот эти две успели повисеть на крупной выставке «Художник года — 2019». А вот эта небольшая работа, — я подхожу ближе и трогаю пальцем рамочку с миниатюрной газелью на книжной полке, — она участвовала в международном триеннале печатной графики и даже вошла в официальный печатный каталог. Это экслибрис, уже выполнена в другой технике «сухая игла», линогравюра, тоже офортовая печать.

— Ты ещё и профессионально рисуешь?.. — он смотрит на меня с таким нескрываемым восхищением, словно видит перед собой шкатулку с неисчерпаемыми сокровищами.

— Ну нет, совсем не профессионально, — смущаюсь я, пряча руки за спину. — Я ведь нигде академически этому не училась, так, просто участвовала на открытых городских арт-проектах.

Достаю с нижней полки плотный альбом с набросками и графикой и протягиваю ему. Внутри собрано самое разное: быстрые зарисовки лиц сокурсников, эскизы сказочных существ, городские пейзажи гелиевой ручкой, анатомические штудии. Алексей упирается ладонью о край стола, кладёт альбом на стол и неторопливо перелистывает плотные листы. По его сияющему взгляду я вижу: ему искренне нравится каждый штрих.

— Поразительно… Талантливый человек талантлив абсолютно во всём, — с мягким придыханием произносит он и поворачивается ко мне с обезоруживающей, ласковой улыбкой.

Вспомнив про жару, он стягивает шерстяной свитер через голову, аккуратно складывает его на широкий подлокотник дивана и остаётся в простой тёмно-синей футболке, идеально подчёркивающей рельефные плечи и грудь.

Он оборачивается к полированному фортепиано. Сначала его внимание привлекают аккуратно расставленные фигурки воинов в глухой броне:

— И правда ведь, мандалорцы, — посмеивается он, вспоминая наш вчерашний спор у плейбека.

— Таков путь, — торжественно и серьёзно цитирую я.

Алексей поднимает взгляд чуть выше, на самый верх стенки — и тут же натыкается глазами на полноразмерный матовый шлем мандалорца со стреловидным тёмным визором, который раньше прятался в тени.

— Ничего себе экспонат… Можно потрогать? — с чисто мальчишеским азартом спрашивает он.

— Конечно, бери.

Он осторожно снимает шлем с полки, разглядывает идеальную геометрию визора, поворачивает в руках и одним слитным движением надевает себе на голову:

— Ну как я тебе, командир?

— Тебе чертовски идёт, — звонко смеюсь я, хлопая в ладоши. — Готовый воин клана!

Алексей стягивает шлем, бережно водружает его обратно на шкаф и неторопливо подходит к фортепиано. Откидывает лакированную крышку, открывая белоснежный ряд клавиш, и мягко нажимает пару нот в нижнем регистре. Звук эхом тает в комнате.

— Исполнишь что-нибудь для меня? — он поднимает на меня тёплые, серые глаза.

— С удовольствием.

Я подхожу к инструменту и плавно опускаюсь на винтовой железный табурет. Кладу расслабленные пальцы на прохладный пластик клавиш, собираясь с мыслями.

Алексей бесшумно встаёт прямо за моей спиной. Его большие, тёплые ладони бережно касаются моих плеч, скользят по открытой шее и нежно зарываются в распущенные волосы. Он чуть склоняется, утыкается носом мне в макушку и глубоко, медленно вдыхает их тонкий цветочный аромат.

У меня никак не выходит сосредоточиться: его дыхание на коже и ладони на моих волосах сбивают все мысли, заставляя пальцы предательски дрожать на клавишах.

— Лёш… отсядь, пожалуйста, а то у меня все ноты из головы вылетели, — смущённо улыбаюсь я, оборачиваясь через плечо.

Он негромко, тепло усмехается и послушно отходит к краю письменного стола, стоящего в один ряд с инструментом. Алексей садится на полированный угол, опираясь ладонью о край столешницы, и его длинная, мягкая тень от окна плавно ложится на меня и клавиатуру.

— Сыграю тебе то, с чем я вышла в финал и победила на конкурсе, — собираюсь я с духом, глубоко вдыхаю и расправляю плечи.

Тяжёлые, мощные аккорды с первого же удара с грохотом взрывают тишину комнаты в самом низком регистре — гулко, масштабно, словно залповый огонь береговых орудий. Моя левая рука берёт стремительный разбег, выбивает гудящую басовую ноту и птицей перелетает в верхний регистр над правой рукой, которая чеканит тревожные, сменяющие друг друга аккорды в середине клавиатуры.

Затем пальцы срываются в быстрый, вихревой восходящий пассаж — музыка звучит так, будто ярость свинцовых океанских волн накатывает на неприступные базальтовые скалы, с пеной застывает на острие утеса и с рёвом откатывается обратно в тёмную пучину басов. Снова яростный прибой, снова взлёт наверх… и резкая, звенящая пауза, будто само время споткнулось и замерло на краю бездны. Уже не столь свирепо спускаясь по октаве к среднему регистру, я выдерживаю тревожное, мелкое тремоло на одной пронзительной ноте, заставляя струны вибрировать внутри инструмента.

И ровно в тот миг, когда слушателю начинает казаться, что буря улеглась и опасность позади, я обеими руками с размаху обрушиваю всю лавину звука в самый низ и резко гашу вибрацию педалью.

Комната погружается в звенящую, бархатную тишину.

Я медленно снимаю напряжённые руки с клавиш и опускаю их на колени:

— В оркестровом исполнении, с камерным оркестром Лермана, звучит ещё в разы круче. У меня где-то лежит чистовая студийная запись, если захочешь послушать.

— Очень хочу, — тихо, не отрывая от меня заворожённого взгляда, кивает он.

— М-м… сейчас, это надо в плейлистах архива порыться, — бормочу я, поднимаясь с винтового табурета.

Я чуть сдвигаю Алексея бедром в сторону, протискиваясь к рабочему месту, наклоняюсь и нажимаю круглую кнопку питания на системном блоке, спрятанном под столешницей. Процессор мгновенно оживает: мягко вспыхивают неоновые кольца трёх бесшумных кулеров, и большой монитор загружает заставку Windows на рабочем столе.

Алексей не отходит. Он оказывается вплотную за моей спиной.

Его широкая, сухая мужская ладонь мягко ложится мне точно между лопаток — и неторопливо, с едва уловимым нажимом ведёт вниз, прямо вдоль линии позвоночника, до самого копчика, сминая тонкий хлопок футболки с Минни. От этой внезапной, сокрушительной ласки по телу мгновенно проносится высоковольтный разряд. Пальцы немеют. Я от растерянности и сладкой слабости выпускаю из рук компьютерную мышку, слепо упираюсь обеими ладонями в край стола и прерывисто, шумно выдыхаю ртом.

Словно безошибочно почувствовав, какую обнажённую струну во мне только что задел, Алексей делает шаг вплотную. Его сильная рука плавно заходит спереди, тяжело и уверенно ложась на мой живот чуть ниже рёбер, а вторая ладонь сгребает моё хрупкое плечо, мягко разворачивая меня к себе.

Я запрокидываю голову снизу вверх, встречаясь с его глазами. Взгляд Алексея — тёмный, затуманенный первобытным мужским голодом и неприкрытым обожанием — окончательно лишает меня воли.

Из реальности напрочь вываливается целая секунда: сердце с глухим, болезненным ударом колотится о рёбра изнутри. Алексей одним плавным движением утягивает за собой к разобранному дивану.

Он садится на мягкое сиденье дивана и тут же тянет меня следом. Я послушно забираюсь к нему на колени верхом, лицом к лицу, обвиваю тонкими руками его шею и с тихим стоном позволяю ему делать всё, что он хочет. Позволяю целовать себя, подчинять, гладить моё податливое тело.

Его руки нетерпеливо ныряют под свободную ткань футболки — сухой, пьянящий жар его ладоней буквально обжигает обнажённую кожу талии и рёбер. Пальцы сминают ткань, он решительно тянет футболку вверх, стягивает её через мою голову и отбрасывает куда-то на пол.

Я остаюсь перед ним в одном тонком светлом кружевном белье.

Голова сама собой бессильно откидывается назад, обнажая беззащитную линию шеи, когда его губы начинают медленно и жадно спускаться от мочки уха к пульсирующей жилке, скользят по ключицам и опускаются всё ниже и ниже, заставляя весь мир вокруг раствориться в темноте.

Я растворяюсь в неге и стягиваю с Алексея его футболку. Оставляя её за его изголовьем. Перенимаю игру и вожу носом и губами по его лицу. Он ловит ртом мои губы и его руки находят замочек на моем бюстгальтере, разъединяя крючки. Пальцы стягивают с моих плеч лямки и мои руки выныривают из белья.

Алексей меняет позу и укладывает меня на диван, вышибая часть подушек на пол рукой из-под меня и себя. Я постанываю и изгибаюсь навстречу, когда его губы ласкают мою обнажённую грудь и покрывая поцелуями моё тело движутся ниже к линии диафрагмы, к выпирающим косточкам таза. Горячие губы чуть дольше задерживаются на кружевных трусиках, целуя сквозь бельё лобковую часть. Я неосознанно вытягиваю руку и мои пальцы путаются в его волосах, сдвигая голову ниже, к центру удовольствия. Он подгибает мои ноги в коленках и целуют мою внутреннюю часть бёдер. Его пальцы заходят за резинку моих трусиков и плавно стягивают с меня бельё. На миг он разрывает контакт, чтобы одним выверенным рывком стянуть с меня бельё, закидывая мои ноги себе на плечи и подтягивая меня за бёдра ближе к себе, накрывает губами центр удовольствия, целуя и дразня языком, вырывая и меня непрерывные протяжные стоны. Я тяжело дышу и мои пальцы спутывают его волосы. Его голова мерно двигается в такт его движениям языка. Я тону в неге, накатывающей на меня. Носки ног тянутся вперёд, когда оргазм накатывает на меня волной и стон становится громче, голос срывается.

Он приподнимается на локтях и мои ноги съезжают с его плеч. Алексей на миг поднимается с дивана стягивая с себя джинсы и нижнее бельё. Я смотрю на него затуманенным взором. Он вновь садится на диван, разводит мои ноги в стороны, и нависает сверху. Я чувствую, как он водит головкой члена по складкам моих половых влажных губ и медленно проникает внутрь, бережно заполняя меня собой. Он останавливается и даёт мне привыкнуть к себе. Я открываю рот, ощущая пульсацию внутри себя.

— Тесная, — вырвалось вздохом из него. Он опёрся на локти в диван, заставляя меня обнять его за шею. Я не открывала глаз, оставаясь в своей темноте, смущённая близостью. Его губы накрыли мой рот, которым я ловила воздух. Он слегка вдавил меня своим весом в диван и качнул бёдрами, смыкаясь до конца, выдавливая из меня протяжный стон. Я приоткрыла глаза, когда его лицо сдвинулось в бок, одаривая горячим дыханием щёку и висок.

— Больно? — спросил он.

— Нет, — выдохнула я и снова простонала от нового толчка в меня.

— Русалочка моя…

Он не спешил. В этом медленном ритме была своя, почти жестокая честность. Он медленно двигался, словно волнами накатывая на берег в штиль. Лениво, но непрерывно. Опускал голову, обжигая дыханием моё лицо. Я держалась за его шею, как за спасательный круг, на миг смещая руки к плечам, когда он откатывался назад и напрягала пальцы, когда он поддавался вперёд. Моё дыхание срывалось, его догоняло. Через серию мерных покачиваний наше дыхание синхронизировалось. В комнате стоял густой запах разгоряченной кожи и его древесный запах дорогого одеколона, который теперь смешивался с чем-то более глубоким, интимным.

Алексей медленно выдохнул, упираясь ладонями в диван по обе стороны от моих бедер. Его мышцы на руках напряглись, рисуя четкий рельеф под кожей. Он начал двигаться — сначала едва заметно, почти осторожно, пробуя мою реакцию. Каждый миллиметр движения отзывался внутри меня электрическим разрядом.

Я почувствовала, как его вес прижимает меня к просевшим подушкам, и это ощущение защищенности и полной открытости заставило меня снова выгнуть спину навстречу ему. Мои пальцы, всё еще сжимающие его волосы, скользнули ниже, по затылку, впиваясь в кожу.

— Ты… — выдохнула я в его губы, и голос мой звучал глухо, с надрывом.

Он перестал сдерживаться. Ритм сменился: из осторожного он превратился в требовательный, глубокий. Андрей двигался уверенно, зная каждую точку, которая заставляла меня срываться на стон. В какой-то момент он поймал мою руку и переплел свои пальцы с моими, прижимая мою ладонь к поверхности дивана.

Это создало странный контраст: грубая сила его толчков и нежность переплетенных пальцев.

Я чувствовала, как внутри меня всё сжимается в тугой узел, как волна, которую он раздувал внутри, начинает расти, становясь невыносимой. Я стиснула пальцы на его плече.

Он ускорил темп, и мир вокруг меня сузился до размеров этого дивана, до звука нашего общего, тяжёлого дыхания и влажного шлепка кожи о кожу. Когда пик настиг нас обоих, это не было похоже на взрыв — скорее на внезапное падение в глубокую, тёплую воду, где больше нет времени, нет пространства, а есть только эта пульсация, выжигающая всё лишнее.

Алексей повалился на меня, пряча лицо в изгибе моей шеи, и быстро сместился в сторону, устраивая себя рядом, ловко сдвигаясь к спинке дивана. Устроившись на одной подушке со мной и бережно просунув сильную руку мне под голову, Алексей обнял меня за плечи и притянул к своей широкой груди. Второй рукой он мягко скользнул к моим бёдрам, закинул мою ногу себе за бедро и чуть сместил свои ноги по диагонали, чтобы найти надёжную опору на не слишком широком диване. Я обняла его в ответ, легко скользнув ладонью по твёрдому рельефу мышц его руки, и наши глаза встретились в полуденном свете комнаты.

Мы оба замерли, слушая, как в унисон замедляются наши сердца.

В его голубых радужках плескалось столько чистого тепла, покоя и неприкрытой любви, что у меня внутри всё сладко защемило. Я физически почувствовала это чувство — глубоко, под самым сердцем. Он неторопливо поглаживал мое бедро, бережно удерживая мою ногу. Мы лежали тесно прижавшись друг к другу, обнаженные, согретые общим теплом, и просто слушали размеренное дыхание друг друга среди тишины моей девичьей комнаты.

— Не надо было мне с утра так старательно разбирать постель… — шепнула я в тишине, пряча смущённую улыбку в изгиб его шеи.

Алексей тихо, бархатно рассмеялся. Подался чуть вперёд и ласково мазнул тёплыми губами меня в кончик носа:

— Места более чем достаточно, малыш, — шепнул он мне прямо в губы.

Я замерла, не в силах оторвать от него взгляда. Мой кумир, человек из телевизора, чьи роли я знала наизусть, лежал со мной рядом, такой близкий, живой и родной. Ещё месяц назад это казалось абсолютно безумной, недосягаемой мечтой из другой галактики.

Я зажмурилась, прогоняя наваждение, и Алексей снова подался вперёд — на крошечные миллиметры сократил расстояние между нашими лицами и поцеловал меня. Нежно, неторопливо, со вкусом абсолютного счастья, снова увлекая меня в бесконечный, сладкий хоровод кружащихся чувств.

Пока мы лежали в этой сладкой полудрёме, на кухне негромко щёлкнули настенные часы, отсчитывая мирное время выходного дня. В животе у меня совершенно неромантично и громко заурчало, нарушая благоговейную паузу.

Алексей приподнялся на локте, с насмешливой нежностью заглядывая мне в лицо:

— Так, кажется, русалочка снова требует законной подпитки. Что там у нас было в райдере — пицца, вино и винил?

— Пицца с четырьмя сырами и ветчиной, — с готовностью отозвалась я, утыкаясь носом в его плечо. — И торт, который мы так и не распаковали.

— Будет тебе и пицца, и торт, — он улыбнулся, мягко провёл ладонью по моим растрёпанным волосам и легко соскользнул с дивана, подхватывая свои вещи с пола. — Заказывай доставку, а я пока найду штопор и открою то самое вино.

— Штопор в ящике у окна на кухне! — кричу я ему вдогонку через пару минут и сажусь на диване.

В голове такое хмельное, пьяное состояние, словно я уже осушила целый бокал терпкого вина.

Медленно поднимаюсь и на заплетающихся ногах бреду к письменному столу, где оставила телефон. Активирую экран, нахожу доставку проверенной пиццерии.

С телефоном в руке топаю на кухню, забираюсь на деревянный стул с ногами и поднимаю взгляд, когда высокая тень перекрывает дневной свет из окна.

— Нет, я, конечно, совсем не против, чтобы ты разгуливала по квартире абсолютно неодетой, — с насмешливой хрипотцой говорит Алексей, скользнув по мне голодным вожделенным взглядом, — но наш курьер к такому удару точно будет не готов.

— Хочешь, я дам тебе удобные летние шорты вместо джинсов? — спрашиваю его, замечая, что он уже успел натянуть свои вещи.

— С котиками или с Hello Kitty? — широко улыбается он.

— Нормальный мужской комплект, — фыркаю я. — Вы с моим папой одного роста и комплекции. У него в шкафу лежит совершенно новый, запечатанный набор.

— И ещё полотенце мне выдели, малыш. Приму быстрый душ перед нашей дегустацией вина.

— Тогда идём.

Оставляю телефон на кухонном столе и веду его в сторону спальни. Сзади раздаётся его сдавленный, мучительный мужской стон. Я оборачиваюсь через плечо: Алексей неотрывно, с откровенным восторгом гипнотизирует взглядом мою обнажённую спину и бёдра.

Я лукаво улыбаюсь и отворачиваюсь, чувствуя, как горят мои щёки.

Завожу его в родительскую спальню. С глухим шорохом откатываю зеркальную створку шкафа-купе и вытягиваю с верхней полки новенький запечатанный комплект в военно-полевой расцветке: свободные камуфляжные шорты и футболка глубокого цвета хаки. Следом достаю пушистое махровое полотенце.

— Твой папа случаем не военный? — осторожно интересуется Алексей, оглядывая камуфляж.

— Нет, инженер-строитель, — улыбаюсь я.

— И проектирует сверхсекретные военные базы?

— Жилые дома и городские кварталы.

— А мама кем работает? — уточняет он на всякий случай с улыбкой.

— Она заведует дневным отделением в автомеханическом техникуме, а по базовой специальности тоже архитектор.

— То есть военных в семье совсем нет?

— В семье нет, а вот в родне хватает, — улыбаюсь я в ответ, передавая ему вещи. — Есть полковник и подполковник наземных войск. Ещё мой родной дядя служил подводником на флоте, а папа в своё время срочную служил в Кремлёвских войсках, но кадровым военным становиться не стал.

— Ну и слава богу.

— А ещё оба моих деда — участники Великой Отечественной войны. Один героически погиб под Сталинградом в сорок третьем, а второго тяжело ранило в сорок четвёртом, и он вернулся домой в звании старшего сержанта.

— Понятно… — уважительно кивает Алексей и понимающе поджимает губы.

Он делает шаг назад в коридор. Я задвигаю зеркальную дверь шкафа и веду его к ванной: — Найдёшь сам, где здесь что включается?

— Разберусь, не маленький.

— Всё, я пока оформлю заказ, чтобы через час принесли пиццу, — разворачиваюсь к кухне и тут же получаю звонкий, ощутимый шлепок ладонью по попе. Вспыхиваю пунцовым румянцем, резко оборачиваюсь, но Алексей уже с победной ухмылкой скрывается за дверью ванной, щёлкая защёлкой.

Я забираю телефон со стола и топаю обратно в свою комнату.

Беру влажные салфетки, освежаюсь, натягиваю чистое кружевное бельё и возвращаю на себя любимую свободную футболку с Минни. Бюстгальтер аккуратно складываю на полку шкафа. Подбираю с пола сбитые подушки, возвращаю их на диван. Сажусь с ногами, открываю приложение доставки и ни в чём себе не отказываю: выбираю большую пиццу «Четыре сыра», мясную сытную и острую «Пепперони», зная по съёмочным обедам, как Алексей любит перчёные блюда.

Оформляю доставку с таймингом через час и иду на кухню ставить чайник. Вижу, что тёмная бутылка вина на столе уже аккуратно откупорена. Стало быть, нужны красивые бокалы.

Решаю, что лучше поглощать еду в зале, чем на кухне и включаю хозяйку дома. Вытягиваю журнальный столик к дивану и накрываю его кофейной скатертью, чтобы закрыть стеклянную поверхность. Достаю бокалы и протираю их салфеткой, ставлю на этот же журнальный столик.

Иду рыскать в ящик холодильника, чтобы найти фрукты.

Без понятия, что с вином едят.

Позади меня бесшумно вырастает Алексей и горячей ладонью уверенно касается моего обнажённого бедра.

— Что-то потеряла, русалочка? — в его бархатном голосе звучит явная смешинка.

Я ловким движением ноги загоняю ящик холодильника обратно и выпрямляюсь:

— Хотела найти каких-нибудь фруктов… Честно говоря, понятия не имею, что там принято подавать к хорошему вину?

Оборачиваюсь и замираю: Алексей стоит в армейских шортах и футболке цвета хаки.

— Ну какие фрукты к сытной пицце и красному вину, егоза? — Алексей тепло усмехается, шагает ближе и мягко перехватывает меня за талию, притягивая к себе. — Пицца с мясом и сыром — это уже самодостаточная вещь. Фрукты только лишнюю кислоту дадут.

— Да? — я доверчиво заглядываю ему в глаза, чувствуя, как от его влажных после душа волос пахнет свежестью. — Буду знать. А то я в ресторанных тонкостях совсем профан.

— Главное — аппетит и компания, остальное условности, — он наклоняется и нежно целует меня в висок. — Так, пицца через час? Значит, у нас ещё есть время на вино и обещанные пластинки.

Алексей подхватывает со стола бутылку вина, я забираю телефон, и мы вместе идём в зал.

— Ух ты! И бокалы. Как всё официально, — осматривает он сервировку на журнальном столике.

— Соответствую твоему статусу, — улыбаюсь я. — Но вообще мама у меня по части сервировки всегда гостям так накрывает. Что будешь слушать?

— А что есть? — с любопытством поворачивается он.

— Много разного винила. От советской классики до американского рока. Есть регги, джаз, блюз, опера. А это старый добрый советский виниловый проигрыватель. Ему уже… — я ненадолго задумываюсь, прикидывая в голове. — В общем, ему полтинник точно есть. Но папа недавно иглу сменил на японскую. И я вот нашла на виниле «Звёздные войны».

Алексей стоит возле стопки и неторопливо листает картонные конверты. Вдруг выуживает одну пластинку:

— Modern Talking. Вах. Ставь. Порелаксируем.

Я аккуратно снимаю прозрачную крышку с проигрывателя, откладываю её в сторону и щёлкаю тумблером питания. Алексей бережно вынимает виниловый диск из конверта, опускает его на круг и плавно подводит головку звукоснимателя. Игла мягко касается дорожки. Я чуть прибавляю звук, и из колонок, поднятых на самую верхушку массивной советской стенки, льётся тёплый, чуть потрескивающий синти-поп восьмидесятых.

Я взбираюсь на диван с ногами и смотрю, как Алексей разливает по бокалам вино. Он держит не за горлышко бутылку, а за дно и льёт вино по стенке бокала, а не в центр. Берёт бокалы не за длинные ножки, а между пальцев, и подаёт мне мой. А свой слегка разбалтывает.

Я уже собираюсь запросто припасть к бокалу и сделать нормальный глоток, но тёплые пальцы Алексея мягко, но властно смыкаются на моём запястье, останавливая движение.

— Стой, егоза, не спеши, — в его низком голосе звучит мягкая снисходительность знатока. — Понюхай сначала.

— Зачем? — искренне удивляюсь я, растерянно моргая. — Вино как вино, пахнет виноградом.

Он обезоруживающе улыбается, не отпуская моей руки, а лишь чуть ослабляя хватку.

— Это тебе не компот из столовой, русалочка. Хорошее вино сначала слушают носом. Оценивают букет. В нём же запечатаны годы выдержки, солнце, порода лозы.

Он поднимает свой бокал на уровень глаз, любуясь густым рубиновым отливом на просвет. Затем плавным, отточенным круговым движением кисти разбалтывает напиток по стенкам, заставляя тонкую винную плёнку медленно стекать маслянистыми «слезами». Подносит бокал к самому лицу, прикрывает глаза и делает глубокий, вдумчивый вдох. Замирает на мгновение, словно расшифровывает сложнейшую партитуру. Потом аккуратно пробует — буквально четверть глотка, втягивает немного воздуха сквозь сомкнутые губы, гоняет каплю на языке, прогревая её рецепторами, и только после этого медленно глотает.

Открывает глаза и с хитрым, внимательным прищуром смотрит на меня:

— Теперь твоя очередь. Давай, покрути в руке, не бойся, не расплещешь.

Я послушно повторяю его жест: неловко взбалтываю тёмно-алую жидкость по стеклу, опускаю нос к самому ободку бокала и тяну воздух в себя.

— Ну? Что чувствуешь? — с любопытством склоняет он голову.

Я прислушиваюсь к ощущениям:

— Какой-то… орех, что ли. Горьковатый такой.

— Мускат, — довольно, с явным одобрением кивает он. — Браво, нюх у тебя отличный. А теперь пробуй. Но не глотай сразу, как воду после марафона. Лакни совсем чуть-чуть, подержи во рту.

Я осторожно делаю маленький глоток и прокатываю винную каплю по языку. В ту же секунду всё лицо у меня само собой вытягивается, щёки сводит, а губы кривятся в мученическую гримасу:

— Ой… Кисло!

Алексей запрокидывает голову и искренне, раскатисто смеётся на весь зал:

— Ничего себе вердикт! С первого раза мускат унюхала — и на тебе, «кисло»! Это уже победа для новичка.

— Я же тебя сразу по-честному предупредила, что в этих ваших элитных винах абсолютно ничего не смыслю! — шутливо вспыхиваю я, пряча смущённую улыбку за ладонью. — Мне сладенькое подавай, десертное, а тут чисто уксус благородный!

— Ну какой уксус, смешная ты моя? — он мягко качает головой, садится ближе и с улыбкой заглядывает мне в лицо. — Давай сначала. Выпьем за… тебя, — произносит он с такой веской, интимной глубиной, что мурашки бегут по ключицам.

— Тебя, — одновременно, на одном дыхании выпаливаю я.

Алексей тепло усмехается. Наши бокалы соприкасаются с мелодичным, чистым звоном тонкого хрусталя. Мы делаем ещё по глотку.

Я снова жмурюсь, часто моргая и пытаясь справиться с густым вяжущим ощущением во рту:

— Нет, ну правда, Лёш… Почему там вообще сахара нет? Хоть бы ложечку на заводе сыпанули!

— Потому что это настоящее коллекционное вино экстра-класса, глупышка, — с бархатным смешком принимается терпеливо объяснять он, устраивая локоть на спинке дивана за моими плечами. — Запомни: сладостью и тоннами сахара на массовых винодельнях обычно глушат дефекты сырья, гнилой виноград и спиртовую резкость дешёвой бодяги. Сахар просто забивает рецепторы, чтобы ты не поняла, какую дрянь пьёшь.

Он слегка качает свой бокал, любуясь насыщенной густотой напитка:

— А вот такое вино — сухое, породистое — скрыть ничего не пытается. В нём работает естественная кислотность зрелой ягоды и мощные танины от дубовой бочки, в которой оно дышало годами. Это не кислота лимона, это структура. Терпкость, глубина, табачные ноты, чернослив, тот самый мускатный орех. Экстра-класс не должен быть сиропом, он должен играть с тобой. Дай ему подышать в стекле минут десять, подожди горячую мясную пиццу — и ты сама поразишься, как оно раскроется, станет бархатным и мягким.

— Ладно, — сдаюсь я, чувствуя, как по горлу и телу всё же разливается приятное, ленивое тепло. — Буду учиться постигать высокое искусство.

Из колонок под потолком, чуть потрескивая ламповым теплом винила, мягко льётся нестареющий «You’re My Heart, You’re My Soul». Сладкий синти-поп восьмидесятых удивительно уютно заполняет зал, растворяя остатки дневного напряжения.

Алексей отставляет свой бокал на накрытый скатертью столик, откидывается на спинку дивана и обнимает меня за плечи, легко притягивая к себе. Я с наслаждением утыкаюсь носом ему в ключицу. От его кожи тонко пахнет папиным хвойным гелем, свежестью после душа и его собственным, уже ставшим до боли родным мужским теплом.

— У тебя потрясающая семья, Юль, — негромко произносит он, скользя взглядом по ровным рядам подписных изданий в советской стенке и старым корешкам «Вокруг света». — Столько книг, музыка, картины твои… Здесь дышится правильно. Настоящий дом. Без глянца и пыли в глаза.

— Папа у меня консерватор, — улыбаюсь я в ткань его футболки цвета хаки. — Всё своими руками собирал: и стенку эту, и проигрыватель чинил, когда игла сносилась. Они с мамой всю жизнь тут.

— Это чувствуется, — он бережно касается пальцами моего подбородка, заставляя поднять лицо, и тепло целует меня в уголок губ. — Ты чистая. Настоящая. В нашем киношном серпентарии таких днём с огнём не сыщешь.

— Скажешь тоже… — у меня приятно алеют щёки, и я перевожу взгляд на журнальный столик. — Кстати, про киношный серпентарий. Ты на оба дня улетаешь на спектакль в Питер?

— На полтора. В понедельник утренний прогон и вечерний спектакль. Утром следующего дня встреча с журналистами, — Алексей слегка хмурится, словно мысль о скором отъезде нарушает наш хрупкий выходной покой. — Но потом первым же «Сапсаном» обратно на студию. Вы же с Пашкой без меня оперативку начинаете?

— Угу, — бодро киваю я. — У нас там три локации: и две из них выездные. Две натурных съёмки и интерьер дома. В первый день поле. Дом с его окрестностями будет на второй день. Так что скучать точно не придётся. Сегодня Белла должна с Тамарой в чат служебный вбросить инфу, что в итоге решили по первому дню: студия или натура.

— Я бы выбрал студию. А что будет? — спрашивает он.

— По книге они решили флешбеком пройтись, — отвечаю. — Когда Лера и Макс приезжают на задание и расходятся по точкам. Лера с прикрытия наблюдает за домом, а Макс входит в дом.

— Ясно. И до момента, когда они маячки из себя вырезают?

— Да.

— Значит, всё-таки решили полную сцену поставить.

— Угу.

— Они расширили твой средний метр до полного. Мне докинули ещё смен.

— Да. А мне надо дослать тебе обновлённый пролог книги. Всё забывала тебе эти дни сказать, что я намётки с нашей съёмки с Пашей сделала, пока ещё слова помнила, и надо дописать все действия. Я завтра вечером тебе докину главу. Это же ещё возможно?

— Пока терпит. В издательстве редактируют текст и делают превью.

— Кстати, и постер фильма придётся переделать под Пашу, — бросаю я невзначай.

— Поэтому я и несусь во вторник в студию, — улыбается он.

— А я не в курсе. А что будет? — удивляюсь я.

— Вы с Пашей в оперативке. Ну и меня приоденут. А русалочий образ уже перебрали с островных снимков, — отвечает он и целует меня в нос.

— Так ведь во второй день выезд, не студия, — хмурюсь я. — Или они нас прямо среди декораций и реквизита сфотографируют?

Алексей пожимает плечами.

В коридоре раздаётся резкая, настойчивая трель домофона, разрезая мелодию Modern Talking на полуслове.

— Пицца! — я оживляюсь и собираюсь вскочить.

— Сиди, русалочка, — Алексей мягко удерживает меня за плечо и поднимается сам. — Ты в одной футболке. Я сам встречу и расплачусь.

Он пружинистым шагом направляется в прихожую, а я с улыбкой смотрю ему вслед, слушая, как щёлкает замок входной двери. Мужчина в камуфляже цвета хаки, встречающий доставку в моей родительской квартире, выглядит до странного естественно — будто именно так всё и должно было быть с самого начала.

Алексей возвращается с тремя горячими коробками пиццы, от которых на весь зал сногсшибательно пахнет свежей выпечкой, поджаренным тестом и специями.

Он споро ставит их на журнальный столик и откидывает первую картонную крышку:

— Четыре сыра… — тянет он довольно и распахивает вторую: — Мясная… — следом открывает третью.

— А это острая, с халапеньо, как ты любишь, — подсказываю я.

— Зайка ты моя, — довольно улыбается он и тут же ловко подцепляет дымящийся, истекающий расплавленным сыром кусок с перчинками халапеньо.

Я беру себе аппетитный треугольник мясной. Мы с Алексеем со смехом чокаемся кусками пиццы прямо в воздухе, словно бокалами.

Он садится рядом на диван, приваливаясь плечом.

— А теперь вино отпей, и следом за кусочком пиццы глотай, — со знанием дела наставляет он, наблюдая за мной.

Я послушно так и поступаю: откусываю горячую пряную пиццу, отправляю следом глоток терпкого рубинового напитка и медленно сглатываю.

— Ну, какое вино теперь? — хитро лыбится он, сверкая насмешливыми глазами.

— Слушай… вообще не кислое! — искренне удивляюсь я, распахивая глаза.

— Ещё кусай пиццу, прожёвывай, глотай и следом делай глоток вина, — командует он и замирает в предвкушении моей реакции.

Я делаю ещё один укус, тщательно прожёвываю, запиваю глотком из бокала и на секунду застываю, прислушиваясь к ощущениям на языке:

— Странно… Оно даже как бы сладким стало! Прямо мягким таким, ягодным.

— Так-то, малыш, — победно усмехается Алексей, довольно щурясь и отправляя в рот свой кусок. — Хорошее вино всегда раскрывается через правильную еду. Учись, пока я рядом.

Меня хватает только на два куска: мясной и сырный. Я выпиваю с ними два бокала вина, и меня прям хорошо так накрывает лёгкой, бархатной истомой — видимо, основательно захмелела на голодный желудок после вчерашних кульбитов.

Мы с ним пресыщаемся едой, даже близко не доходя до нарядного торта: весь день и вечер ещё впереди, торопиться некуда. Мы просто сидим в обнимку на диване, поджав ноги, и неторопливо разговариваем обо всём на свете. О его детстве, о крутых виражах судьбы, которые привели его в профессию, о случайных и судьбоносных встречах с великими мастерами.

Слушая его, я отчётливо понимаю: в нашей профессии вообще нет ничего случайного. Если у тебя внутри горит этот сумасшедший огонь, если ты упорно рвёшься в киноиндустрию вопреки всему, если тебя сбивают с ног, выгоняют, захлопывают перед носом двери, а ты всё равно стискиваешь зубы, встаёшь и идёшь дальше — ты неизбежно окажешься здесь.

Алексей рассказывает так образно, сочно, в лицах, то и дело пародируя преподавателей и коллег, что я без конца звонко смеюсь, утыкаясь носом в его плечо. Терпкое вино и эта неспешная домашняя доверительность делают нас ближе с каждой минутой.

— Ты думаешь, я с пелёнок мечтал Гамлета играть? — посмеивается он, откинувшись на подушки и жестикулируя бокалом. — Да брось! Характер-то у меня всегда был взрывной, упрямый, пацанский. Дрался, спорил, правду искал на ровном месте. Доигрался до того, что на середине учёбы во МХАТе меня за драку и хулиганство взяли и с треском отчислили. Выставили вон! Сидел и думал: всё, приплыл артист. Но гордость заела. Пришёл к ректору, добился восстановления, правда, только на платное. Пришлось пахать без сна: по ночам бомбил на старой машине, на складах ящики разгружал, чтобы за семестры расплачиваться. Назло всем дошёл до диплома и доказал, чего стою.

— Вот это характер, — выдыхаю я, гладя его сильное плечо в камуфляжной футболке. — Вот это школа выживания.

Алексей медленно покачал рубиновое вино в бокале, глядя на то, как маслянистые дорожки стекают по прозрачному стеклу. В его взгляде появилась далёкая, сосредоточенная глубина.

— Знаешь, русалочка, до двадцати семи лет меня ведь всерьёз никто не воспринимал, — негромко, с бархатной хрипотцой начал он, устроив локоть на спинке дивана. — Фактура у меня была резкая, дворовая, наглая. Звали исключительно на типажи: то уголовник в сериале про ментов, то бандит из подворотни с финкой в кармане, то вышибала без слов. Я уже грешным делом думал, что застрял в этом криминальном болоте навсегда. Амплуа прилипло намертво, не отодрать. А потом случилась «Высота 104».

Я повернулась к нему, поджав ноги под себя, и замерла, боясь разрушить момент:

— Фильм про Афганистан?..

— Да. Война в Афганистане, суровый, честный восемьдесят седьмой год, — Алексей чуть прищурился, словно снова ощутил на губах едкую пыль чужих горных перевалов. — Режиссёр искал парня на главную роль — старшего лейтенанта Николая Воронова, десантника. Пробовались десятки лощёных ребят со всех театров столицы. А я пришёл на пробы злой, невыспавшийся, после ночной смены, где опять кого-то «грабил» в кадре. Стал в кадр, зачитал монолог комвзвода перед боем — без пафоса, глухо, сквозь зубы. И режиссёр хлопнул ладонью по столу: «Вот он, Коля. Утверждён».

Он сделал небольшой глоток вина, смакуя терпкий напиток, и его губы тронула скупая улыбка:

— Мне двадцать семь, а на плечи взвалили такую махину. Мы ведь снимали в Крыму и на полигонах в дикой жаре, сутками ползали на брюхе по раскалённым камням в полном боевом снаряжении, с настоящими АК и брониками. Режиссёр требовал стопроцентной правды, никакого киношного лоска. Мой Коля-десантник сам был ещё совсем молодой офицер, мальчишка по сути. Но в том проклятом ущелье на него свалилась нечеловеческая ноша — выводить из-под ураганного огня «духов» ещё совсем зелёных пацанов, которых только вчера прислали бортом из учебки. Необстрелянные, перепуганные дети, у которых руки тряслись от автоматных очередей. И Николай прикрывал их собой, зубами вырывал каждого из этого ада.

— Помню этот финал… — тихо выдохнула я, чувствуя, как по коже бегут мурашки. — Когда он, тяжелораненый, тащит на себе последнего пацана к вертушке.

— Да, — глухо отозвался Алексей, и в его серых глазах мелькнул отблеск пережитого тогда катарсиса. — На предпоказе в Доме кино стояла мёртвая тишина, а когда пошли финальные титры и зазвучала та самая песня под гитару — женщины в зале навзрыд плакали. Мужики-ветераны, прошедшие Панджшер и Кандагар, сидели, сжав кулаки, пряча слёзы. Наутро после всесоюзной премьеры я буквально проснулся другим человеком. Словно перешагнул пропасть. Ту песню из финала пели под гитару абсолютно во всех дворах страны, пацаны стриглись «под Воронова», в военкоматах очереди стояли в ВДВ. Меня на улице останавливали незнакомые офицеры, молча жали руку и говорили: «Спасибо за правду, сынок».

Алексей бережно накрыл мою ладонь своей тёплой рукой, слегка сжав пальцы:

— «Высота 104» стала моей визитной карточкой. Она смыла с меня всю шелуху криминальных авторитетов и дешёвых урок. Режиссёры наконец увидели стержень. С тех пор бандитов мне больше не предлагали — пошли большие, драматические, тяжёлые роли командиров, людей чести и долга. Но того Колю-десантника я до сих пор ношу в сердце. Именно он научил меня главному закону: на площадке, как и в бою, ты обязан отвечать за тех, кого ведёшь за собой. Вот как сейчас с тобой, русалочка. Прикрывать и стоять до конца.

Он поворачивает голову ко мне, и его светлые глаза вспыхивают мягким светом:

— Вот смотрю я сейчас на тебя, Юлька… Ты ведь точно такая же чокнутая на своей идее, как я тогда в молодости. Горишь, падаешь на тросах, не спишь ночами, болеешь за каждый миллиметр кадра. И я рядом с тобой сам заново этим огнём загораюсь. Слушай, а ведь здорово, что ты меня в этот проект выдернула. Чертовски здорово.

И тут я решаюсь открыть ему то, что так долго берегла внутри.

— У меня за годы учёбы набралось много сценариев, синопсисов и историй, которые пока не увидели свет, — тихо начинаю я, глядя в свой бокал. — «Русалочий остров», военные структуры — всё это выросло из совершенно другой задумки. Я написала пилот ещё на третьем курсе. Там другая канва, другие герои, но та же боль, потери, военные закрытые базы, дети и разбитые вдребезги судьбы. Не знаю почему, но мне органически ближе писать о том, что режет по живому, чем о чём-то легкомысленном и смешном. И главный герой той истории… если вдруг звёзды сойдутся и проекту дадут зелёный свет — это тоже ты.

— Расскажешь мне сюжет? — просит Алексей.

Он разворачивается ко мне всем корпусом, подбирает под себя ногу и замирает, готовый слушать. Я отставляю свой бокал на столик.

— Сюжет закручен вокруг глубоко законспирированной военной организации. Она пустила щупальца в высшие эшелоны власти, а её цель — создание идеальных солдат нового поколения. Быстрее, выносливее, с уникальными ментальными способностями. Их конструируют с момента зачатия. Прикрытие безупречное — сеть перинатальных центров. Под видом ведения сложной беременности врачи собирают анамнез у обычных женщин, пичкают их экспериментальными препаратами под видом витаминов и тестируют плод. Один ребёнок на сто тысяч переносит вмешательство и рождается с мутацией. Матери сразу объявляют, что младенец родился мёртвым, а выжившего уникума увозят на глухую, намертво изолированную базу в тайге. Это не интернат, а жёсткий полигон, откуда живым выхода нет.

Я делаю паузу, чувствуя, как Алексей жадно ловит каждое слово.

— Базой руководит гениальный профессор. У него есть дочь — военный хирург в перинатальном центре. Она искренне верит отцу, думает, что спасает жизни и служит Родине. А охраняет комплекс командир ударного подразделения из первого, самого раннего выпуска базы. Назовём его Марк.

Алексей молча кивает, даже не пытаясь меня перебить.

— Марк влюбляется в дочь профессора. На удивление, сам старик их союз одобряет — идеальный генетический расчёт. Девушка беременеет. И тут…

— Всегда есть «но», — эхом отзывается Алексей и делает глоток из своего бокала.

— Происходит утечка данных. На базу выходят спецслужбы. Марка в этот момент организация намеренно отсылает на ликвидацию в условный Каир, где его подставляют и на годы замуровывают в одиночку в секретной тюрьме. Спустя время его везут на тайный расстрел. С мешком на голове, в наручниках. Но конвой расстреливает неизвестная группа наёмников. Человек с нашивкой возрождённой организации передаёт ему чистые документы, деньги и коридор для побега. Марк возвращается в Москву.

— И находит пепелище? — тихо роняет Алексей.

— Пустую квартиру. Соседи передают сухую справку: жена якобы умерла во время тяжёлых родов, ребёнок тоже погиб. Марк находит безымянную могилу на кладбище, хоронит там себя заживо и глухо уходит в запой. И вот тогда на пороге возникает тот самый профессор. Заявляет, что восстановил проект на частные миллиарды, но ему нужен лучший пёс: дети из закрытой базы десять лет назад были рассеяны по приёмным семьям с новыми документами. Их нужно вернуть. Марку терять нечего. Он включается в охоту и начинает методично выкрадывать выросших подростков по всей стране. Следователи сходят с ума: бесследно исчезают парни и девушки от восемнадцати до двадцати пяти лет. Ни взломов, ни улик. Марк вычисляет их безошибочно, вскрывает любые системы. Он не знает главного — профессор не обучает их заново, а пускает на биоматериал для новой партии эмбрионов.

Я перевожу дух, а Алексей сидит не шелохнувшись.

— Но однажды Марк натыкается на зашифрованный протокол родов своей покойной жены. Номер объекта: «Ева-17». Земля уходит у него из-под ног. Он понимает, что жена стала подопытным материалом. Марк врывается на новую базу, берёт старика за горло и выбивает признание. Профессор клянётся, что не убивал дочь: она узнала правду, попыталась бежать, оступилась на лестнице и проломила висок. А плод якобы не выжил. Марк снова в ярости готов спустить курок, но профессор манипулирует им: «Найди последнюю беглянку, Еву-17. Привези её, и я навсегда сотру твоё досье».

— И он соглашается, чтобы найти свою дочь? — мгновенно подхватывает Алексей.

— Да… Откуда ты… — я осекаюсь, глядя на его проницательный прищур.

— Ну ты же у нас драматург до мозга костей, — мягко усмехается он. — И в этот момент на сцене появляешься ты.

— Ева-17, — признаюсь я с улыбкой. — Девчонка, сбежавшая от приёмных родителей на улицу. Она выросла волчонком, научилась воровать, драться, выживать. Её дар — предвидение ближайших событий на пару секунд вперёд. Марк выслеживает её, но между ними сразу вспыхивает необъяснимая связь. Он ловит её, привозит на конспиративную квартиру и втайне делает экспресс-тест ДНК. Кровь совпадает. Она его дочь. Марк раскрывает карты, пытается её защитить, но в шею Евы с детства вшит маяк — без специальной медтехники его не извлечь, это верная смерть. Марк глушит сигнал кустарным способом, прячет её в глухой деревне несколько месяцев… Но их вычисляют. Территорию штурмуют наёмники профессора. Еву увозят, Марка жестоко избивают и бросают умирать.

— И он идёт ва-банк?

— Он идёт в Главк МВД, — киваю я. — Выкладывает следователям всю правду о сети, опытах и похищениях. Говорит: «Там моя дочь. Я проведу вас внутрь». Марк лично берёт на себя периметр, отвлекает турели и охрану, пока спецназ пробивает брешь. На пределе человеческих сил, с пулевыми ранениями, он врывается в операционную за секунду до того, как профессор запустит смертельную экстракцию. Марк убивает старика голыми руками, крушит оборудование и выносит дочь на руках. А в кармане халата профессора находит флешку с записью гибели жены. Никакого несчастного случая — профессор сам толкнул её на острый угол гранитной тумбы во время спора.

— А финал? — тихо спрашивает Алексей, заглядывая мне в глаза.

— Марк увозит Еву в безопасное место, идут финальные титры… Но после них — сцена после титров: лагерь беженцев на Ближнем Востоке, вооружённые наёмники, и из полевого штаба выходит человек в белом халате с младенцем на руках. Камера взмывает в небо, открывая циклопические масштабы нового строящегося полигона.

— Открытый, жёсткий финал с заделом на франшизу. Сильно, Юль. Очень мощно.

— Я принесла пилот во ВГИК, а мне преподаватели сказали: «Юля, проект чересчур амбициозный и неподъёмный для дебютанта. Иди пиши добрые комедии положений».

Алексей коротко и едко хмыкает:

— Тарковскому в своё время тоже чиновники по рукам били, а теперь по его раскадровкам весь мир режиссуру учит.

— Этим сломанным, опасным Марком должен быть только ты, — твёрдо произношу я.

— А дерзкой Евой — ты? — с неподдельной теплотой улыбается он.

— Мечтать не вредно. Но кто сейчас доверит девчонке такой многомиллионный сериал? — вздыхаю я, глядя в ковёр.

— Ты сама его и снимешь, — уверенно чеканит Алексей.

— Хотелось бы верить. Но Радек на первых же прогонах поседеет: там сплошной экшен, штурмы, автопогони, рукопашка.

— Да ты видела его глаза на вчерашних подвесах? — смеётся Мельников. — Радеку такая работа — лучший подарок. Он за чистый драйв душу продаст.

— Тебе правда нравится эта задумка? — я смотрю на него со всей серьёзностью, боясь фальши.

— Правда, Юль. Честно. Трагичная, плотная, мужская история с нервом. У тебя всё выстроено до винтика. Роман по ней есть?

— Нет. Только подробный синопсис сезона и пилотная серия.

— Для грамотного питчинга продюсерам этого за глаза.

— Но в одиночку такой объём сценарной работы на сезон я точно не подниму.

— А ты в курсе, что прямо сейчас твой сценарий к «Русалочьему острову» полирует целая сценарная комната на студии? Они же расширяют арки и докручивают диалоги. Чем масштабнее производство, тем шире команда. Когда придёт время запускать этот сериал, тебе дадут крепких сценаристов в помощь. Но скелет и идея останутся твоими. Знаешь… я отчего-то абсолютно уверен, что у тебя всё выгорит.

— Почему?

— Потому что ты упёртая до чёртиков, — Алексей мягко накрывает мою ладонь своей тёплой рукой. — Ты не просто стучишь по клавишам, ты проживаешь каждого героя своей кожей. Ты всё вытянешь, Юль. А мы встанем рядом и прикроем.

— Спасибо тебе… — сдавленно шепчу я, чувствуя, как подступают непрошеные слёзы благодарности.

— Это тебе спасибо, русалочка. За огонь.

Он тянется к бутылке, наполняет наши бокалы густым рубиновым вином и протягивает мне мой.

— За твои будущие большие победы, — негромко произносит он.

Хрусталь отзывается чистым звоном. Алексей делает глоток. Я подношу бокал к губам, отпиваю терпкий напиток и поднимаю взгляд. В его голубых, невероятно глубоких глазах плещется такое бездонное понимание, что я тону в них окончательно — как в самом тихом и спасительном омуте на свете.

Наши неспешные беседы под бокал терпкого выдержанного вина незаметно перетекли в новую волну ласк, объятий и нежных поцелуев. Мы вдвоём не спеша одолели добрую половину бутылки, а до нарядного торта так и не добрались: Алексей авторитетно заявил, что приторно-сладкое начисто убьёт благородный хмель, и я с радостью согласилась побыть пьяной от счастья и вина ещё немного дольше.

Мы громко, во весь голос подпевали Roxette и хрипловатому Брайану Адамсу, уютно устроившись прямо на ковре. Алексей был искренне сражён наповал тем богатством винила, которое бережно хранил в шкафу мой папа. Он то и дело выуживал из плотных стопок всё новые и новые картонные конверты — культовые альбомы своей юности — и с детским восторгом опускал иглу на чёрный диск, ловя чистейший кайф от живого аналогового звука.

А потом мы окончательно сорвались в форменное безумие под Scorpions! Когда загремели первые взрывные аккорды «Rock You Like a Hurricane», чинная гостиная превратилась в рок-арену. Я схватила с полки тяжелую чугунную статуэтку и, сжимая её обеими руками вместо микрофона, со всей дури орала в потолок: «Хир ай эм!.. Рок ю лайк э харрикейн! ». Мои волосы летали во все стороны, а Алексей, забыв про статус известного артиста, азартно рубил воздух на воображаемой гитаре, выдавая дикие соло, прыгая по ковру и заразительно смеясь вместе со мной.

Это было чистое, сумасшедшее, пьянящее счастье — два взрослых киношника, скинувшие всю броню и усталость сложнейших смен, дурачились как подростки в пустой московской квартире.

Когда время на часах перевалило за десять вечера, нас обоих основательно сморило после бурных танцев и рокерского отрыва. Я предложила переключиться на добрую классику.

Выключила проигрыватель, бережно вернув пластинку в конверт, и сходила в свою комнату за макбуком. Принесла его в зал и через кабель подключила к большой плазме, которую папка в прошлый Новый год виртуозно вписал в массивную советскую стенку — аккуратно раздвинул секции, закрепил панель по центру и грамотно вывел добротные колонки вперёд.

— Что будем смотреть, шеф? — поинтересовался Алексей.

Он тем временем споро и ловко разложил широкий диван в зале, чтобы мы могли вытянуться во весь рост, и с комфортом забросал изголовье мягкими подушками.

— «Любовь и голуби»! С Михайловым, Дорошиной, Юрским и Гурченко. Обожаю эту картину, — тепло улыбнулась я.

— Людк, а Людк! Тьфу, деревня! — мгновенно, с идеальной интонацией Раисы Захаровны выдал он культовую реплику.

— Почему же крашенная? Это мой натуральный цвет, — звонко рассмеялась я, тут же подхватив подачу второй крылатой цитатой.

— Русалочка, ты меня не перестаёшь поражать, — с искренним восторгом покачал головой Алексей, оглядывая меня с высоты своего роста. — В свои двадцать два года ты искренне любишь и до дыр засматриваешь советское кино. Редчайший экземпляр.

— Не забывай, командир, что твоя русалочка вообще-то режиссёр, — шутливо вздёрнула я подбородок. — А ещё родители с самого детства привили мне уважение к той великой актёрской школе. Да и Школа-студия МХАТ у меня тут буквально под боком. Но главное — я просто всей душой люблю эту историю. Могу пересматривать бесконечно с любого кадра.

— Убедила. Запускай шарманку, — махнул он рукой, с удовольствием заваливаясь на подушки и раскрывая для меня объятия.

Я щёлкнула выключателем, погружая комнату в мягкий полумрак, нажала «плей» на экране макбука и метнула пульт от телевизора Алексею — он ловко перехватил его на лету. Следом я с разбегу занырнула к нему под бок. Алексей тут же крепко, надёжно сгреб меня в охапку, укрывая своим теплом. Картинка с макбука без задержек пошла на большой экран, а чистый, объёмный ламповый звук заполнил тишину гостиной.

Мы смотрели эту бессмертную комедию так заворожённо, словно видели её впервые в жизни. Синхронно покатывались со смеху над уморительными пикировками бабы Шуры и дяди Мити, наперебой повторяли знакомые фразы, а на пронзительной драматической сцене, где героиня Нины Дорошиной в глухом отчаянии обрушивается на дочерей, оплакивая предательство Василия, меня по старой традиции накрыло неудержимой плотиной слёз. Я тихо хлюпала носом, а Алексей молча, с бесконечной бережностью гладил меня по спине и целовал в макушку.

Потом мы, затаив дыхание, наблюдали за их тайными, трогательными свиданиями у реки на старом причале и радовались как дети, когда на сухом деревянном шесте чудесным образом распустились алые цветы.

На финальных титрах под нежную, щемящую музыку Алексей мягко повернул моё лицо к себе. Его губы встретили мои — сначала робко, стирая солёный след от недавних слёз, а затем глубже, слаще и настойчивее. Экран плазмы погас, уводя комнату в бархатную синеву ночи, и наш поцелуй сам собой растворился в тихих вздохах, ласковых прикосновениях сильных рук и волне пьянящей, неторопливой нежности.

Я предложила Алексею расстелить нормальную постель в моей комнате и перетечь туда. Мы так и сделали. Алексей аккуратно закупорил бутылку недопитого вина и унёс её в холодильник. Вернувшись в мою спальню, мы в четыре руки споро расправили диван-кровать, достали из бельевого ящика свежие простыни и уютно застелили его.

Я убрала коробку с нетронутым тортом в холодильник, сбегала в душ и достала из шкафчика для Алексея новенькую запечатанную зубную щётку. Мы чистили зубы перед зеркалом, по-детски толкаясь локтями и смеясь с набитыми пеной ртами. Потом я со смехом удирала от него по полутёмному коридору в свою комнату, но на пороге он меня легко настиг. Шуточная потасовка мгновенно переросла в страстные объятия, обжигающие поцелуи, и всё понеслось по новой, стоило нам только рухнуть на расстеленную кровать. Ещё слаще, чем днём, ещё глубже и пронзительнее. Засыпала я уже далеко за полночь — в кольце его горячих сильных рук, медленно унимая сумасшедший ритм сердца под тихое, размеренное тиканье часов.

***

Утро нового дня внесло в наш мир следующий, удивительный этап близости: в моей жизни появился взрослый, уверенный мужчина, способный одними лишь ласками сводить с ума и безошибочно считывать малейшие сигналы моего тела. Я плавилась в его руках как тонкая восковая свеча, без остатка принимая каждую крупицу нежности.

На часах было около девяти утра, когда мягкое солнце залило комнату. Мы оба едва ли не в один голос сладко выдохнули, что уже целую вечность так глубоко и спокойно не высыпались.

Я легко поднялась, прошлёпала босиком до туалета, умылась и вернулась обратно. Велела Алексею пока нежиться под одеялом, а сама достала из угла коврик для йоги. Плавно перетекая из одной асаны в другую, я с наслаждением растягивала мышцы спины и бёдер. Алексей лежал на боку, подперев голову ладонью, и заворожённо наблюдал за каждым моим движением. Закончив разминку, я скатала коврик и прямо на паркете непринуждённо разъехалась в идеальный поперечный шпагат.

— Вах… — с неподдельным мужским восторгом выдохнул он.

— Кто первый в душ — ты или я? — с улыбкой спросила я, легко поднимаясь на ноги.

— Вместе, — не раздумывая предложил он с хитрым прищуром.

— Ой, в нашей узкой ванне вдвоём — затея крайне опасная для жизни, — рассмеялась я.

— Тогда давай сначала ты, а следом я.

— Дам вперёд? — шутливо уточнила я.

— Дам вперёд, — с улыбкой подтвердил он.

— Договорились. Не скучай без меня!

Я послала ему воздушный поцелуй и упорхнула в ванную. А когда минут через пятнадцать, посвежевшая и укутанная в домашний халат, вышла в коридор, приятно ахнула: Алексей уже аккуратно собрал мой диван, убрал бельё, вскипятил чайник и даже успел сварить себе в турке ароматный кофе.

Теперь пришла его очередь идти под душ. Я тем временем достала торт из холодильника, расставила красивые фарфоровые чашки и сбегала в зал за вчерашними коробками из-под пиццы. Перенесла всё на кухню, навела образцовый порядок на столе.

Алексей вышел из ванной румяный, посвежевший, пахнущий паром и чистым бельём. По-хозяйски занял моё привычное место у окна, я с улыбкой села напротив, на мамино. Он плеснул себе в кружку чёрного кофе. Я с ресторанной аккуратностью разрезала бисквитный торт, положила ему на блюдце щедрый треугольник со взбитыми сливками и кусочек поменьше отправила на свою тарелку.

— Чем займёмся сегодня, командир? — с любопытством спросил он, пригубив горячий кофе.

— Билеты на Дали сгорают ровно сегодня, — напомнила я, довольно прищурившись.

— Так давай сходим, развеемся. Подскажи точный адрес, куда ехать.

— Угу, сейчас гляну. Сами билеты в комнате на комоде лежат.

— Отлично. А после выставки можем не спеша погулять по набережной, если погода не подведёт, и красиво завершить день в хорошем ресторане. Как ты смотришь на такой план?

— Исключительно положительно! — расплылась я в счастливой улыбке, млея от нежного тающего крема на языке.

— Вот и договорились, русалочка. Отдыхаем на полную катушку.

Я черкнула маме короткую записку на кухонном столе: «Ушла на Дали, потом ещё дела в городе. Буду поздно. Не теряйте».

Мы с Алексеем быстро переоделись. Я закинула в свой городской рюкзак девичьи мелочи, сняла с зарядки телефон и на всякий случай бросила на дно тяжёлый пауэрбанк. Алексей аккуратно свернул папин домашний комплект и оставил его прямо на полке в моей комнате, переодевшись в свои привычные джинсы и свитер.

Воскресный день выдался невероятно насыщенным и ярким.

Мы поехали в самый центр, в столичный Манеж у стен Кремля, где сейчас гремела масштабная привозная выставка Сальвадора Дали. Я бродила по огромным, искусно подсвеченным залам, и у меня захватывало дух. Великий мистификатор, гений сюрреализма — его текучие, плавящиеся часы, бредущие по пустыне слоны на тончайших, ломких паучьих ногах, ящики, вырастающие из человеческих тел... Но больше всего меня поразила его одержимость Галой. В каждой линии, в каждом штрихе читалась её незримая власть над ним. Я делилась с Алексеем мыслями о композиции, о свете, о том, как Дали выстраивал кадр внутри холста, словно кинорежиссёр, а он слушал меня с таким глубоким, тёплым вниманием, что картины оживали ещё сильнее.

Конечно, в плотной толпе посетителей Манежа Алексея быстро начали узнавать. Сначала это были просто перешёптывания за спиной и косые, любопытные взгляды. Потом к нам робко подошла пара девушек, затем какой-то мужчина попросил совместное фото. Я инстинктивно делала шаг в сторону, чтобы не попадать в кадр, но Алексей вёл себя безупречно. Он был абсолютно спокоен, доброжелателен и выдержан. Никакого раздражения. Он ставил размашистые автографы на выставочных буклетах, вежливо благодарил за добрые слова о своих ролях, но при этом ни на секунду не выпускал мою руку из своей, словно очерчивая нашу личную границу, за которую посторонним вход воспрещён.

После душных залов мы спустились к реке и долго гуляли по Кремлёвской набережной, плавно перетёкшей в Пречистенскую. В Москве стояли роскошные плюс пятнадцать — то самое последнее, прощальное тепло уходящего сентября, когда воздух пахнет остывающей листвой и речной водой. Мы шли, крепко держась за руки, останавливались у каменных парапетов, смотрели на проплывающие мимо речные трамвайчики и целовались так жарко, что прохожие смущённо отворачивались, а у меня кружилась голова.

Вечером мы ужинали в тихом, уютном ресторане на Патриарших. И именно там, когда нам уже принесли десерт, идиллия нашего выходного дня дала трещину.

Телефон Алексея настойчиво завибрировал. Он взглянул на экран, нахмурился и открыл сообщение от своего агента. Я видела, как желваки на его скулах напряглись.

— Что случилось? — тихо спросила я, откладывая десертную вилку.

Алексей молча развернул ко мне экран смартфона. Это была пересланная ссылка на колонку светской хроники в каком-то жёлтом интернет-издании. Заголовок кричал: «Звезда "Высоты 104" закрутил роман на площадке? Актёра заметили в объятиях студентки ВГИКа, снимающей блокбастер про русалок».

Текст был размытым, без имён с моей стороны, но факты уже начали складываться в пазл. Кто-то из массовки или технического персонала всё-таки слил информацию журналистам.

Внутри у меня всё похолодело. Моя репутация начинающего режиссёра, мой авторитет на площадке — всё это в один миг могло превратиться в дешёвую сплетню о том, что я сплю с главной звездой своего же проекта.

— Эй, — Алексей мягко, но уверенно накрыл мою дрогнувшую ладонь своей. — Посмотри на меня.

Я подняла глаза. В его взгляде не было ни капли растерянности.

— Агент уже занимается этим. Они гасят этот вброс на корню, перекрывают кислород изданию. До крупных СМИ это не долетит, я обещаю. Вся эта история никак не коснётся твоей репутации, Юль. Я не позволю делать из тебя героиню жёлтой прессы.

— Но они уже знают, кто я... — сглотнула я.

— Пусть знают, — твёрдо произнёс он, глядя мне прямо в глаза. — Но прятаться как нашкодившие подростки мы не будем. Я решил, что нам пора сыграть на опережение, чтобы у тебя даже тени сомнений не было в том, кто ты для меня.

Он расплатился за ужин, мы сели в его внедорожник, и всю дорогу до моего дома я чувствовала, как внутри туго сжимается пружина. Алексей припарковался во дворе моей пятиэтажки, заглушил мотор, но вместо того, чтобы поцеловать меня на прощание, отстегнул ремень безопасности и вышел из машины.

— Ты куда? — опешила я, выходя следом.

— Провожать тебя. И знакомиться, — спокойно ответил он, беря меня за руку.

Мы поднялись по гулким ступеням на пятый этаж. Я стояла перед родной дверью с подковой, и у меня буквально дрожали колени. Повернула ключ в замке. В квартире горел свет — родители уже вернулись из Клина.

Услышав шум в прихожей, из кухни тут же выглянула мама, вытирая руки кухонным полотенцем.

— Юленька, ласточка, ты что-то позд... — она осеклась на полуслове.

Её взгляд переместился с меня на высокую мужскую фигуру, стоящую в дверном проёме. Мама замерла. Полотенце медленно выскользнуло из её ослабевших пальцев.

— Ах!.. — только и смогла выдохнуть она, прижав ладонь к груди. Её глаза расширились до невозможных размеров. — Алексей… Мельников?! Господи! Володя! — сдавленно позвала она отца. — Володя, иди сюда!

Папа вышел из зала в домашних штанах и очках, с газетой в руке, бросил взгляд в прихожую — и тоже застыл соляным столбом.

Алексей вёл себя так, словно всю жизнь репетировал эту сцену. Он абсолютно спокойно и вежливо снял куртку, разулся, сделал шаг вперёд, загораживая меня своим широким плечом, и с обаятельной, обезоруживающей улыбкой протянул моему ошарашенному отцу руку:

— Добрый вечер. Простите за поздний визит. Меня зовут Алексей. И я — новый мужчина вашей дочери.

В коридоре повисла звенящая, театральная пауза. Родители были шокированы, растеряны и, мягко говоря, обескуражены — перед ними в их собственной типовой прихожей стоял не просто знаменитый актёр с экрана телевизора, а взрослый состоявшийся мужчина, заявляющий права на их двадцатидвухлетнюю дочь.

Я сделала глубокий вдох. Страх, терзавший меня всю дорогу от ресторана, вдруг исчез без следа. Рядом с Алексеем было так надёжно, что любая буря казалась смешной.

Я выпрямила спину, с честью и достоинством шагнула вперёд, встала с ним плечом к плечу и крепко, открыто переплела свои пальцы с его рукой на глазах у родителей.

— Мам, пап... — я улыбнулась, глядя на их вытянувшиеся лица. — Ставьте чайник. Нам о многом нужно поговорить.

Продолжение здесь: