Перед рассветом. Из книги Друзья трахнули невесту перед свадьбой

Жизнь

Дверь камеры открылась с противным скрежетом, вырвав его из забытья. Свет потолочной лампы резанул по глазам. Он зажмурился и напряг пресс, ожидая привычного пинка по ребрам. Опять пытки? Но он же уже все сказал. В прошлый раз боль наконец-то сломала волю, он начал говорить и не смог остановиться, пока не выдал все. Не так уж много он, вчерашний новобранец, знал. Когда его бросили назад в камеру, ему невыносимо захотелось умереть. Жить с таким позором на душе было невозможно. Но вместо того чтобы убить себя об стену, он лежал на гнилом матрасе и дрожал от холода.

Сильные пальцы с острыми ногтями впились в его подбородок и повернули лицо к свету, чуть не свернув шею.

— А он красавчик. Был. Пожалуй, подойдет. — Женский голос и запах духов. Он попытался сфокусировать взгляд на их источнике. Но она уже отошла. И он закрыл глаза. Не бьют - уже хорошо.

— Принесите мне стол, стул и два ведра горячей воды.

Через некоторое время скрип закрываемой двери заставил его вновь открыть глаза. Она сидела рядом с ним на корточках и разглядывала его лицо.

— Тебе осталось жить шесть часов. На рассвете тебя расстреляют.

Шесть часов. Это все, что осталось от его жизни. Мозг попытался осознать эту информацию. А может, она врет?

Она отошла к столу, вернулась с ножом.

— Мне скучно. Палачи с тобой уже закончили. Но для меня тут еще кое-что осталось. — Она провела ножом по его щеке, срезая щетину. — Мне нравятся твои глаза. В них отражаюсь я. Пожалуй, я оставлю их себе на память.

Он отчаянно рванулся, но связанные за спиной руки не оставляли свободы маневра. На щеке остался небольшой порез.

Она схватила его за волосы, кончик ножа остановился в сантиметре от глаза. И он замер, боясь пошевелиться.

— Тебе что, глаза для меня жалко?

Он молчал.

— Можем договориться. Если будешь меня слушаться, то, может быть, я тебе ничего не отрежу. Ты же хороший мальчик?

Она ждала ответа. Он понимал, что она все равно сделает то, что захочет. Это игра, чтобы помучить его подольше. Но все равно прохрипел пересохшим горлом:

— Да.

Она убрала нож от его глаза, и он с облегчением выдохнул. Ее рука, сжимавшая его волосы, расслабилась и погладила его по голове.

— Что ж. Посмотрим, насколько ты ценишь свои глаза. Вставай на колени.

Он завозился на матрасе, пытаясь подняться. Подтянул ноги под себя, оттолкнулся лбом от пола и сел на пятки. На матрасе остался кровавый след от разрезанной щеки.

Он замер перед ней. Равновесие давалось с трудом: пришлось развести бедра шире и прогнуться вперед, чтобы не завалиться. Запястья, стянутые за спиной, давно потеряли чувствительность. Может, оно и к лучшему — на пальцах не хватало четырех ногтей. Палачи выдрали их клещами, пока он не начал говорить.

Она одобрительно его оглядела и улыбнулась своим мыслям.

— Хороший мальчик, даже ребра не сломаны. Хочешь пить?

Он кивнул.

Она взяла кружку, зачерпнула воды из ведра. Подошла к столу, добавила в кружку вина из бутылки и хлебнула сама прямо из горла.

Подошла к нему, поднесла кружку к губам:

— Пей.

Он принялся жадно пить. Вода была теплая, с кислым привкусом вина. Потрескавшиеся губы сразу защипало. Но это была жидкость. За двое суток, что он провел в плену, из еды и воды была только одна миска непонятных помоев в конце первого дня, но он тогда это есть не стал, побрезговал. Поэтому сейчас эта влага казалась божественным нектаром.

— Остановись.

Он потянулся за кружкой, когда она убрала ее от его губ, в тщетной попытке сделать еще глоток. И она выплеснула остатки воды ему в лицо. Глаза и порез на щеке вспыхнули огнем от попавшего алкоголя. Он согнулся, пытаясь проморгаться.

— Плохо. Мои приказы должны выполняться моментально. Или я забираю твои глаза и ухожу.

Она поставила на стол кружку и взяла нож.

— Не надо. Прошу.

Он попятился от нее.

— Я сегодня добрая, в этот раз прощу. Надеюсь, ты понял правила игры. Замри. И открой рот.

Он подчинился. Тупой стороной ножа она подвигала его губы и осмотрела зубы.

— Хорошо.

Она покрошила в тарелку хлеб. Взяла стул и села перед ним с тарелкой в руках. Он судорожно сглотнул. Запах тушенки сводил с ума. Он не ел два дня, и желудок резко напомнил о себе. Взгляд впился в тарелку. Нельзя, чтобы повторилась история с кружкой, не стоит давать ей повод.

— Открой рот.

Она достала из тарелки кусочек хлеба. Он стоял перед ней на коленях с открытым ртом и часто дышал, следя за ее рукой.

— Жуй медленно.

И она положила хлеб ему на язык. Он начал жевать, прилагая неимоверные усилия, чтобы не проглотить его сразу. Это была самая вкусная еда в его жизни. И ничего вкуснее уже не будет, учитывая, сколько ему осталось.

Она достала из тарелки следующий кусок. Он инстинктивно приоткрыл рот. И замер, не решаясь потянуться к вожделенной еде, помня, что случилось, когда он потянулся за водой. Она медленно вложила хлеб в его губы и стала макать следующий кусок в похлебку, пропитывая его мясным соком. Он прожевал, сглотнул, снова открыл рот. Она не спешила убирать руку, и он аккуратно облизал ее пальцы. В следующий раз пальцы задержались у него во рту дольше. Это было унизительно, но голод был сильнее стыда.

А когда он опять открыл рот, вместо еды она положила два пальца ему на язык. Он обхватил их губами, слизывая капли похлебки. Она сделала несколько медленных движений. Пальцы скользили по языку. Рот наполнился слюной. Он перевел взгляд с тарелки на ее лицо. Она посмотрела в его широко распахнутые глаза и облизнулась. Нестерпимо захотелось сжать челюсти, откусить и проглотить, но он, наоборот, расслабил горло. Пальцы продолжали размеренно двигаться у него во рту. Она трахала его рот, глядя сверху вниз, и он не мог ничего сделать. Только сидеть и принимать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она вынула руку. Взяла из тарелки кусок мяса.

— Хочешь?

Он кивнул.

— Тогда проси.

— Пожалуйста? — голос сорвался. — Прошу. Я хочу есть.

Он попытался придать лицу просящее выражение и замер с приоткрытым ртом. Все что угодно, лишь бы она не приближалась с ножом к глазу.

Она смотрела на него долго. Он чувствовал, как слюна скапливается под языком, как дрожат бедра от напряжения, как капля пота стекает по виску.

— Хороший мальчик, — произнесла она наконец.

И вложила мясо ему в рот.

Он прожевал медленно, как велено. Сглотнул. И снова открыл рот, прежде чем она успела приказать.

Она усмехнулась.

— Тебе нравится.

Он не посмел возразить.

Она продолжила его кормить. С каждым новым куском он облизывал ее пальцы все смелее и все меньше стыдясь этого. Еда возвращала жизнь в измученное тело. От желудка разливалось тепло. Ее пальцы скользили по языку. А снизу живота поднималась горячая волна возбуждения. Он старался не думать об этом, но тело не спрашивало. Твердость уперлась в живот, и он понял, что она это видит. А она смотрела на него, и ее глаза улыбались.

Миска опустела слишком быстро.

— Ты боишься? — она вынула пальцы у него изо рта.

— Да, — выдохнул он, не в силах соврать.

— Это хорошо, — она вытерла руку о его волосы, не сводя с него глаз. — Страх делает послушание сладким.

Она встала. Отнесла миску на стол. Вернулась. Остановилась над ним, глядя сверху вниз.

— Встань.

Он поднялся. Ноги дрожали.

Она смотрела на него, её взгляд медленно спустился по его телу и задержался в паху.

— Ты же хочешь умереть в чистых штанах? — спросила она тихо.

Он вспомнил, как обмочился во время пыток. Штаны высохли, но чище от этого не стали.

Он сглотнул. Снять штаны при ней? Только не это! Но взгляд метнулся к ножу на столе. Нельзя ей возражать.

— Да, — выдавил он. — Хочу.

— Посмотрим, сможешь ли ты их заслужить.

Она обошла вокруг него, расматривая. Он отчетливо почувствовал, насколько он грязный и как от него воняет потом, мочой, кровью. Она в своей идеально сидящей форме, пахнущая духами, казалась существом из другого мира.

Она остановилась напротив него. И вдруг резким движением расстегнула свой ремень. Сняла рубашку, затем брюки, аккуратно сложила их на стол. Осталась в белье и ботинках.

Подошла вплотную. Двумя пальцами, брезгливо, расстегнула его штаны. Спустила вниз. Он переступил ногами, сбрасывая грязную ткань. Она пинком отправила её в угол.

Перед ней покачивался его член. Полувозбужденный, несмотря ни на что. Краска залила лицо.

— На колени.

Он опустился. Она принесла ведро и поставила перед ним. Взяла его за волосы. Он в последний момент понял, что сейчас произойдет, и успел вдохнуть.

Она макнула его головой в ведро.

Вода была теплая. Паника затопила сознание. Её пальцы безжалостно держали его за волосы. Она водила его головой из стороны в сторону, как тряпку, вымывая грязь.

Он не вырывался, потому что знал: она ждет этого. Задерживал дыхание из последних сил. Через полминуты она выдернула его из воды. Он судорожно вдохнул.

Она рассматривала его лицо, по которому стекала вода. Кажется, из его глаз текли слезы, но они смешивались с водой, и он надеялся, что она этого не видит.

— Неплохо, — произнесла она, всё ещё удерживая его за волосы. — Ты крепче, чем я думала.

И снова макнула.

В этот раз он не успел вдохнуть. Грудь сдавило спазмом. Вода хлынула в нос.

Когда она вынула его голову из воды, он закашлялся, извергая из себя воду.

— Ну вот, теперь ты не такой чумазый. — И потянула его за волосы вверх. — Вставай.

Он поднялся, всё ещё кашляя, шатаясь. Она достала из корзины тряпку и кусок мыла. Намылила её, прижала к его груди и начала тереть.

Тряпка скользила по коже, оставляя белые разводы. Мыло щипало ссадины, но он терпел. Когда она надавила на синяки на рёбрах, он зашипел сквозь зубы, но не отстранился. Она мыла его как вещь. Тщательно, задерживаясь на каждой ране, будто проверяя, сколько он ещё выдержит.

— Расставь ноги и нагнись.

Он повиновался. Она вымыла ему спину, ягодицы, внутреннюю сторону бедра. Каждое ее движение отдавалось дрожью в паху.

— Ты дрожишь. Мне это нравится. Встань к стене.

Она толкнула его в грудь, заставляя прижать плечи к холодному бетону. Руки, стянутые за спиной, не позволили прижаться полностью — таз предательски выдвинулся вперёд, и он замер, выставленный напоказ, как на витрине. Он хотел свести ноги, но она вставила между ними свой ботинок и наоборот заставила расставить их шире.

Она поставила перед ним стул, села. В руке — нож.

Дыхание перехватило. Мышцы напряглись так, что заболело в пояснице.

— Ты же хочешь умереть чистым? — повторила она тихо. — Чистый — значит без волос. Так делают с мертвецами. И с новобранцами. И с теми, кто принадлежит кому-то.

Она обильно намылила ему пах. Пальцы двигались медленно, будто она не мыла его, а изучала. Он чувствовал, как мыльная пена стекает по бёдрам. Лезвие ножа коснулось кожи у основания члена. Он вздрогнул и зажмурился.

— Не дёргайся, — сказала она. — Или порежу. И ты истечёшь кровью раньше, чем за тобой придут.

Она начала брить. Лезвие медленно скользило по коже, срезая мокрые от мыла волосы. Её пальцы держали его плоть, оттягивая кожу, открывая участок за участком. Каждое прикосновение отдавалось внизу живота горячей пульсацией.

Она провела лезвием по другой стороне, потом ниже, под яичками. Лезвие скользнуло по самой чувствительной коже, и он едва не застонал.

— Тихо, — повторила она жёстче. — Я сказала — не дёргаться.

Он не ответил. Только часто дышал, боясь пошевелиться.

Она закончила. Взяла кружку и смыла мыло и остатки волос. Провела ладонью по выбритому месту, проверяя гладкость. Наклонилась, и он почувствовал ее дыхание. А потом она дунула, ветерок скользнул по оголенной коже и он дернулся так, что ударился затылком об стену.

— Вот так, — сказала она, поднимаясь. — Теперь ты чистый. Снаружи.

Она встала перед ним и медленно поднесла нож к его скуле. Он зажмурился. От её руки пахло мылом.

— Скажи мне, мальчик, ты девственник?

Пальцы второй руки сжали его яйца. Он судорожно вдохнул, глаза распахнулись. Она внимательно наблюдала за его реакцией.

В ожидании ответа сжала сильнее. Боль прострелила низ живота.

— Да, — выдохнул он.

В её глазах мелькнуло торжество.

Она убрала нож от его лица. Ладонь, только что сжимавшая его, стала нежной — медленно прошлась по всей длине. Большой палец обвёл чувствительный край, задержался там, где кожа натянута тоньше всего. Он сглотнул. Член дёрнулся в её руке. Краска залила лицо.

— Я стану твоей первой. И последней.

Она поставила стул посреди камеры.

— Сядь.

Он сел, руки повисли за спинкой. Она спокойно сняла трусики, положила на стол к форме. В полумраке её тело казалось вырезанным из кости. Подошла, встала над ним, расставив ноги. Взяла за подбородок, заставила посмотреть в глаза.

— Ты моя вещь. Я могу делать с тобой всё, что угодно. Если кончишь раньше, чем я разрешу, — произнесла она раздельно, — я тебя кастрирую. Ты понял?

Он кивнул.

Она обхватила его член, направила в себя. Медленно опустилась и замерла, прикрыв глаза. Её нутро было горячим. Она начала подниматься и опускаться, растягивая каждое движение. Его тело рванулось за ней. Он подался вверх, опираясь на пятки и лопатки, пытаясь войти глубже. Стул качнулся.

— Сидеть, — рыкнула она. — Сидеть и терпеть.

Он с силой прижал ягодицы к стулу и стиснул зубы.

Её бёдра задавали ритм, который он не имел права менять. Она брала его, не спрашивая. И он отдавал.

— Ещё рано, — прошипела она, когда он задрожал на грани. — Рано.

Он стонал, мотал головой. Она двигалась всё быстрее, всё беспощаднее.

Когда он уже не мог — когда всё тело свело судорогой, а перед глазами заплясали белые пятна, — она наклонилась к самому уху.

— Сейчас.

Он кончил с криком. Её тело сжалось вокруг него, и она хрипло, по-звериному застонала. Его трясло. Весь мир сжался в одну пульсирующую точку и перестал существовать. Она оставалась на нём и смотрела, как он приходит в себя.

— Вот таким я тебя запомню, — сказала она наконец. — Сломанным. И счастливым.

Она встала. Хлебнула из бутылки. Налила в кружку и поднесла к его губам.

— Пей.

Он сделал глоток и закашлялся.

— Тебе страшно?

— Уже нет.

Она оделась. Помогла ему надеть новые штаны.

Опять поставила его на колени. Наклонилась и коротко поцеловала в лоб.

— Когда тебя выведут, — сказала она, — не опускай голову и не дай завязать себе глаза.

Она пошла к двери.

— Ты уходишь? — спросил он.

— Да. Мне нужно переодеться к рассвету.

— Я увижу тебя?

Она обернулась.

— Увидишь.

И вышла, унося с собой нож.

Смерть

Он поднялся. Осмотрел комнату. Грязный матрас в углу. Мыльные лужи на полу. Хорошо, что она оставила включенный свет. Пить хотелось адски. В одном из ведер оставалась вода. Он ногой пододвинул его в угол почище, встал перед ним на колени, сунул голову в ведро и напился.

На смену жажде пришел озноб. Холод родился где-то внутри и начал сковывать тело. Он содрогнулся. Что, если она не обманула? И на рассвете его действительно расстреляют?

Он сел на стул и закрыл глаза. Боль в перетянутых запястьях пульсировала в такт сердцу. Перед глазами тут же появилась ее улыбка и белокурая прядь волос, которая постоянно падала ей на глаза. Неужели это действительно был первый и последний раз?

А потом он услышал шаги. Звук отпираемого замка. Дверь открылась и вошли двое. Младший проверил веревки на запястьях.

— Пошел.

Он вышел в коридор и замер. Куда? Опять в подвал, как вчера , или...

Толчок в спину развернул его в нужном направлении. Не в подвал.

Длинный серый коридор. Лампы горели через одну. Он шел босиком по холодному бетону, считая шаги, чтобы не думать.

Дверь во двор. Свежий воздух ударил в лицо. Он вдохнул. Глубоко. До боли в ребрах. Облака на востоке светились алым.

Его вывели к стене. Кирпичи в потеках, с выбоинами от прежних пуль. Напротив — ровный прямоугольник плаца. У ворот стояли люди: офицер, священник, несколько солдат. Расстрельная команда строилась.

Он искал ее.

Взгляд метался по лицам. Она обещала прийти. Офицер зачитывал приговор. Он не слышал слов. Только стук собственного сердца.

— На колени, — скомандовал кто-то.

Он не двинулся.

— На колени!

Двое подошли сзади. Он сопротивлялся. Отчаянно, молча, как зверь.

Но удар под колени и руки, надавившие на плечи, сделали свое дело.

Один из солдат достал мешок. Грубый холщовый, с завязками. Он увидел его боковым зрением — и рванулся. Резко, всем телом, в сторону.

— Держи его!

Его повалили на землю. Он кричал. Хрипло, с надрывом:

— Нет! Не надо! Я должен видеть!

Он мотал головой, пытался стянуть мешок плечом, укусить руки, которые его держали. Мешок пах пылью и чужой кровью. Дыхание сразу перехватило. Внутри стало темно и жарко.

— Да стой ты, падаль!

Его ударили в живот. Он согнулся, но тут же выпрямился снова. Он вырывался изо всех сил. Потому что если мешок останется — он не увидит ее.

— Ладно, — рявкнул офицер. — Пусть смотрит.

Мешок сдернули с головы и поставили его опять на колени. Он с шумом втянул воздух. Глаза слезились. Перед ними плыло.

Его отпустили. Он пошатнулся, но устоял. Выпрямился. Поднял подбородок.

Обвел двор взглядом. Ее не было. Она не пришла...

Расстрельная команда выстроилась в линию. Пять человек. Он скользнул взглядом по лицам.

И вдруг увидел ее. Вторая справа. Стояла в одном ряду с теми, кто должен был его убить.

Ее лицо было спокойным и сосредоточенным. Форма сидела идеально, волосы убраны под пилотку.

— Заряжай!

Пять затворов лязгнули одновременно. Сухой, металлический звук разрезал тишину рассвета.

Она тоже передернула затвор. Ее движения были четкими, как будто она делала это сотни раз.

— На изготовку!

Пять винтовок взлетели к плечам. Пять стволов уставились ему в грудь. Её ствол смотрел чуть выше остальных.

Он не отводил взгляда.

Она улыбнулась и послала ему воздушный поцелуй.

Он улыбнулся в ответ, улыбкой человека, который уже переступил черту.

— Целься!

Он смотрел на нее. Прямо в глаза. И в последнюю секунду — за миг до залпа — он прошептал одними губами:

— Спасибо.

— Пли!

Пять выстрелов слились в один.

Ее пуля вошла точно между бровей. В то место, куда она поцеловала его на прощанье. Мир погас. А на сетчатке его глаз навсегда остался ее образ.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец