Я выбираю тебя

Пролог.

Прошло семнадцать лет, и особняк дона Каррера по-прежнему величественно возвышался над городом, хотя внутри него многое изменилось.

Тяжёлые портьеры исчезли, уступив место лёгкому итальянскому шёлку, который Алиса выбрала, чтобы наполнить дом светом. В гостиной, где когда-то гремели суровые разборки, теперь звучали мелодии пианино, а в кабинете главы семьи на каминной полке среди дорогих безделушек и наград заняла своё почётное место скромная рамка с засушенным цветком, который Лео подарил матери, когда ему исполнилось всего пять лет.

Империя Каррера тоже претерпела значительные изменения, превратившись в почти легальный бизнес, объединяющий сеть ресторанов, логистическую компанию и охранное агентство. О мрачном прошлом напоминали лишь шрамы на теле Марко да редкие ночные кошмары, после которых Алиса крепко обнимала мужа и шептала ему, что всё хорошо и он в безопасности.

Но самой большой переменой стал Леонардо.

В свои восемнадцать лет он вытянулся до плеча отца, превратившись в высокого и широкоплечего юношу с той же опасной, хищной грацией движений. От матери ему достались светлые волосы и голубые глаза, однако упрямый подбородок и привычка смотреть на людей оценивающе, с холодной уверенностью, были чисто карреровскими, и сегодня эти самые глаза смотрели на отца с открытым вызовом.

— Я сказал «нет», — голос Марко звенел, когда он тяжело опирался ладонями о массивный стол. — И это не обсуждается.

Они стояли в кабинете друг напротив друга, словно два хищника перед неизбежной схваткой, а Алиса, сидя в глубоком кресле у окна, молча наблюдала за ними, прекрасно зная, что вмешиваться пока слишком рано.

— Пап, это моя жизнь, — Лео говорил на удивление спокойно, но его пальцы, до побеления костяшек сжимавшие спинку стула, выдавали его напряжение. — Ты не можешь решать за меня, кем мне быть.

— Ты наследник семьи, — отрезал Марко. — Всё, что я построил, всё, что я создал ценой невероятных усилий, достанется тебе. А ты хочешь бросить это и пойти в колледж искусств?!

— Я хочу быть архитектором, а не мафиози! — выкрикнул Лео, и его голос сорвался на юношеский максимализм.

Марко смотрел на сына так, будто у того выросла вторая голова, а его челюсть напряглась до предела.

— Ты хоть понимаешь, — медленно, с трудом сдерживая ярость, произнёс он, делая шаг вперёд, — сколько врагов у нашей семьи? Сколько людей мечтают увидеть, как мы умрём? Я строил эту империю не для того, чтобы мой сын рисовал домики.

— Я не просил тебя строить империю, — тихо ответил Лео, не отводя взгляда. — Я просил тебя быть отцом.

Марко вздрогнул, а его кулаки непроизвольно сжались.

— Вон, — сказал он ледяным тоном, отворачиваясь к окну. — Вон из моего кабинета, пока я не сказал того, о чём потом пожалею.

Лео резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла в рамах.

Марко стоял неподвижно, глядя в одну точку.

— Марко, — тихо позвала его Алиса, поднимаясь с кресла и плавно приближаясь к нему.

— Он не понимает, — глухо произнёс он, не поворачиваясь. — Он думает, что мир это светлое место, где можно просто «быть собой». Он не знает, что бывает, когда ты теряешь бдительность. Что бывает, когда думаешь, что всё хорошо, а потом...

— А потом приходят враги и похищают твою жену, — закончила она за него, подходя вплотную и осторожно беря его лицо в ладони, чтобы заставить посмотреть на неё. — Я помню. Ты чуть не разнёс полгорода, чтобы найти меня. Ты убил каждого, кто был причастен. Но посмотри на меня, любимый. Я здесь, с тобой. И Лео не я. Он, это он.

— Я знаю, — его голос предательски дрогнул, и он наконец накрыл её ладони своими. — Но он же ещё ребёнок, Алиса...

— Ему восемнадцать. И он имеет полное право уйти. Ты хочешь, чтобы он ушел хлопнув дверью, и потерять его навсегда?

Марко тяжело вздохнул и прижался лбом к её лбу, закрывая глаза и вдыхая её знакомый, успокаивающий аромат.

— Я боюсь за него. Постоянно. Каждый день, с тех пор как он родился. А теперь ещё и девушка эта... Как её?

— София, — подсказала Алиса с лёгкой, тёплой улыбкой, большим пальцем нежно поглаживая его скулу. — Она хорошая. Из семьи врачей. Тихая, скромная, умная.

— Вот именно! — Марко резко отстранился и начал нервно шагать по ковру, размахивая руками. — А теперь представь, что кто-то из моих старых врагов узнает, что у моего сына есть «слабое место» в лице этой Софии! Что тогда?

— Тогда наш сын, — Алиса ловко перехватила его за руку, заставляя остановиться и посмотреть ей в глаза, — который, напомню, с десяти лет занимается боевыми искусствами под руководством твоих же людей, будет защищать её. Так же, как ты защищал меня. И если ты думаешь, что Лео не способен на это, ты его жестоко недооцениваешь.

Марко замолчал, и Алиса прекрасно знала этот взгляд: в его голове прямо сейчас шла сложная, многоходовая внутренняя работа.

— Я просто хочу, чтобы у него было детство, которого не было у меня, и будущее безопаснее, чем моё, — произнёс он наконец устало, опуская плечи.

— А он хочет, чтобы ты гордился им. Не наследником империи, а им самим. Просто подумай об этом.

Она мягко поцеловала его в щёку и направилась к двери, но он окликнул её.

— Алиса.

Она обернулась, вопросительно приподняв бровь.

— Спасибо. Ты как всегда знаешь, что сказать, и... ты невероятная женщина, — в его голосе послышалась та самая бархатная интонация, которая за семнадцать лет ничуть не изменилась и по-прежнему заставляла её сердце биться чаще.

— Иди ко мне, — тихо, почти приказным, но бесконечно нежным тоном сказала она.

Он подошёл к ней с той хищной грацией, что когда-то покорила её юное сердце, и крепко взял за руку, ведя её в спальню.

— Семнадцать лет, — прошептал он, прижимая её спиной к закрытой двери и глядя в глаза. — Ты всё ещё сводишь меня с ума.

— Взаимно, — она улыбнулась, проводя ладонью по его груди.

В спальне горел мягкий, интимный свет ночника, а за окном шумел вечерний город. Марко притянул жену к себе и замер, просто глядя на неё, словно пытаясь запомнить каждую черту.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Что? — спросила Алиса, чувствуя, как щёки предательски заливает румянец под его тяжёлым взглядом.

— Ты стала ещё красивее, чем была... я даже представить не мог, что ты станешь всем для меня.

— Я тоже не представляла. Но я никогда не жалела.

Он поцеловал её медленно и глубоко, словно они снова были теми двумя людьми в накуренном кабинете.

Ткань её платья бесшумно упала на пол, и его рубашка последовала за ней. Они знали тела друг друга наизусть, и именно это глубокое знание превращало каждое прикосновение в настоящую симфонию чувств. Когда его губы скользнули по её шее, она застонала в голос, не сдерживаясь, а когда она нежно сжала его в ладонях, он зарычал сквозь зубы, теряя голову.

— Я всё ещё хочу тебя как в первый раз, — прошептал он хрипло, укладывая её на прохладные шёлковые простыни.

— Тогда не заставляй меня ждать.

Уже после, они лежали, восстанавливая дыхание, и его пальцы лениво рисовали узоры на её разгорячённой коже.

— Знаешь, что я подумал? — тихо спросил он.

— М? — сонно промычала Алиса, не открывая глаз.

— Пусть идёт. В свой колледж искусств.

Алиса тут же приподнялась на локте, глядя на него с искренним удивлением.

— Правда?

— У него твои глаза и моё упрямство, — Марко усмехнулся, проводя большим пальцем по её ключице. — С таким набором он либо станет великим архитектором, либо пойдёт против меня. А против меня идти... я не хочу, чтобы он проходил через то, через что прошёл я. Так что пусть строит. Буквально. А империю... передам племяннику или совету директоров.

— Ты серьёзно? — она прижалась к его боку, чувствуя бесконечное счастье.

— Я подумаю. Но его девушка пусть приходит знакомиться. Я должен лично убедиться, что она достойна нашего сына.

Алиса рассмеялась и поцеловала его в плечо.

— Ты неисправим.

Они уснули в объятиях друг друга, а на следующее утро Марко спустился к завтраку и, демонстративно не глядя на сына, буркнул через край газеты:

— Если эта твоя София не придёт на ужин в пятницу, я лично приеду к её родителям.

Лео поперхнулся соком, а Алиса, стоя у плиты, спрятала довольную улыбку. Империя Каррера менялась, но любовь, та самая, что прошла через ад и обратно, по-прежнему оставалась её незыблемым фундаментом.

Глава 1.

Лео.

Тремя месяцами ранее…

Я впервые увидел её на крыше, и это место стало моей тайной, куда я часто сбегал, чтобы скрыться от вездесущей охраны, душной атмосферы особняка и тотального контроля отца. Старая библиотека колледжа Святого Михаила имела выход на технический этаж, а оттуда по пожарной лестнице можно было забраться прямо на крышу, где среди антенн и голубей раскинулся целый мир с видом на залив, старыми креслами и редкой, драгоценной тишиной.

В тот день я поднялся привычным маршрутом, легко перемахнул через парапет и тут же замер, потому что на моём любимом месте сидела девушка.

Она устроилась в продавленном кожаном кресле, скрестив ноги, и увлечённо рисовала в скетчбуке, зажав карандаш в зубах, а ветер трепал её тёмные волосы, собранные в небрежный пучок с торчащими во все стороны прядями. На ней была простая белая футболка с пятном краски на плече, драные джинсы и кеды, разрисованные маркерами, а рядом на парапете стоял стаканчик с остывшим кофе.

— Вообще-то это моё место, — бросил я, скрещивая руки на груди и стараясь, чтобы голос звучал максимально властно.

Она подняла голову, и у меня буквально перехватило дыхание.

Её серые глаза, спокойные и глубокие, смотрели на меня без тени страха или почтения, а она просто окинула меня оценивающим взглядом, скользнув им по моей дорогой рубашке, идеальной стрижке и уверенной позе, после чего тихо фыркнула.

— Тут нигде не написано «собственность Каррера», — ответила она лениво и тут же вернулась к рисунку.

Я опешил, не в силах поверить, что мне только что дали от ворот поворот, причём мне, Леонардо Каррера, сыну самого влиятельного человека в городе, парню, перед которым одноклассники расступались в коридорах, а девушки вешались на шею без всяких усилий с моей стороны.

— Ты знаешь, кто я? — спросил я, делая шаг ближе и чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение, странным образом переплетаясь с невиданным ранее интересом.

— Дай угадаю, — она отложила карандаш и наконец подняла на меня взгляд. — Парень, который привык, что всё достаётся по щелчку пальцев?

— Имя, — потребовал я, сжимая челюсти.

— София, — она равнодушно пожала плечами. — И нет, я не буду с тобой встречаться, так что можешь не тратить своё обаяние.

— Я ещё не предлагал! — выпалил я, чувствуя, как на щеки предательски выступает лёгкая горячка.

— Ты собирался. У тебя на лице написано.

Я рассмеялся коротко и почти зло, потому что совершенно не привык, чтобы мне отказывали или говорили «нет», ведь отец с детства учил меня, что Каррера всегда получают то, что хотят.

Но эта девушка в драных джинсах смотрела на меня так, будто я был просто очередным надоедливым голубем, залетевшим на эту крышу.

— Ты всегда такая колючая? — спросил я, присаживаясь на край парапета напротив неё и стараясь не смотреть в её завораживающие глаза.

— Только когда незнакомые парни претендуют на моё кресло, — ответила она, наконец переводя на меня свой невозмутимый взгляд.

— Это кресло стоит здесь уже три года. Я его сюда притащил.

— Поздравляю. У тебя отличный вкус на выброшенную мебель, — она усмехнулась, даже не поднимая головы. — А теперь дай мне закончить рисунок. У меня дедлайн через два часа.

Она снова уткнулась в скетчбук, всем своим видом показывая, что разговор окончен, а я смотрел на неё, чувствуя странную, никогда ранее не испытанную смесь возмущения и искреннего восхищения.

Она даже не нервничала, не поправляла волосы, не краснела и не стреляла глазками, ей было абсолютно всё равно, и это было так ново, что захватывало дух.

— Ты учишься на художественном? — спросил я, не в силах сдвинуться с места.

— Архитектурный факультет. Второй курс. Теперь ты уйдёшь?

— Нет, — я улыбнулся. — Теперь я буду приходить сюда каждый день.

— Супер, — она даже не подняла глаз. — Тогда я буду приходить по другим дням.

— Ты специально это делаешь? — подался я вперёд, чувствуя, как азарт начинает перебивать раздражение.

— Что именно? — она наконец посмотрела на меня, и в её взгляде читалась лёгкая ирония.

— Динамишь меня.

— Может, мне просто неинтересны избалованные мальчики из богатых семей? — она резко захлопнула скетчбук, собрала вещи и встала. — Можешь оставить кресло себе. Мне и на полу нормально рисовалось.

И она ушла, просто развернулась и легко спустилась по пожарной лестнице, оставив меня на крыше совершенно одного, с открытым ртом и странным, доселе незнакомым чувством, разрывающим грудь.

Я стоял и смотрел ей вслед, чувствуя, как сердце колотится так, будто я только что вышел из тяжёлой драки, после чего достал телефон и быстро набрал сообщение другу: «Узнай всё, что сможешь, о девушке по имени София. Архитектурный, второй курс. Всё».

Ответ пришёл почти мгновенно:

«Сделаем. А что за девушка?»

Я убрал телефон в карман и перевёл взгляд на старое кожаное кресло, где остался лежать забытый скетчбук.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она торопилась уйти или, что было гораздо интереснее, хотела, чтобы я её догнал. Я подошёл и пролистал страницы, разглядывая эскизы зданий и фасады старинных особняков, пока не дошёл до его портрета.

Это был набросок карандашом, быстрый, но удивительно точный, ведь она рисовала меня, пока я стоял перед ней, изображая из себя крутого парня, а внизу, крошечными буквами, была подпись:

«Симпатичный монстр».

Я расхохотался в голос, осознавая, что план «Б» отменяется, потому что теперь я злился только на самого себя. Эта девушка с её серыми глазами и острым языком только что сделала то, что не удавалось никому и никогда, она мне отказала и просто ушла, и я чувствовал не обиду, а чистый, неподдельный азарт.

Я нашёл её на следующий день, причём не на крыше, а в библиотеке, где София сидела за дальним столом, обложившись толстыми книгами по архитектурной композиции, и что-то сосредоточенно чертила в новом скетчбуке. Когда моя тень упала на её страницу, она подняла голову и театрально закатила глаза.

— О нет. Только не ты, — простонала она, падая подбородком на ладонь.

— Ты забыла это, — я мягко положил её старый скетчбук на стол, стараясь, чтобы мои пальцы случайно коснулись её руки. — И свой кофе. Кстати, он был ужасный. Я взял на себя смелость заменить.

Я поставил перед ней стаканчик из дорогой кофейни с двойным эспрессо без сахара, потому что мой человек уже успел выяснить, что именно она пьёт. София посмотрела на кофе, потом на меня, и в её серых глазах впервые мелькнуло что-то помимо раздражения, а именно искреннее удивление.

— Ты думаешь, купленный кофе меня купит? — спросила она, приподнимая бровь.

— Нет, — я сел напротив без приглашения, наклоняясь ближе и ловя её взгляд. — Но я надеюсь, что он даст мне пять минут разговора.

— О чём?

— О тебе. О твоих проектах. О том, почему ты назвала меня «симпатичным монстром», — протянул я, не отрывая от неё взгляда.

Она чуть покраснела, совсем чуть-чуть, самую малость, но этого предательского румянца хватило, чтобы я понял: я на правильном пути.

— Ты смотрел скетчбук, — произнесла она обвинительным тоном, хотя в её голосе уже не было той прежней холодности.

— Ты его забыла. Это не подглядывание, а возвращение собственности, — я улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается тёплое, победное чувство.

— Пять минут, — сказала она, торжественно откладывая карандаш и глядя на наручные часы. — И я засекаю.

Я улыбнулся ещё шире, прекрасно осознавая, что не знаю, сколько времени мне понадобится, неделя, месяц или полгода, но одно я знал абсолютно точно: девушка с серыми глазами и острым языком будет моей.

Потому что впервые в жизни сын дона Каррера встретил того, кто видел не громкую фамилию, а просто человека, и потерять её я не собирался, чего бы мне это ни стоило.

Глава 2.

Лео.

Уже три дня, и все три чёртовых дня я не мог выкинуть её из головы, что бесило меня больше всего на свете.

Я, Леонардо Каррера, никогда в жизни не бегал за девушками, ведь они сами находили меня в коридорах колледжа, на шумных вечеринках и в инстаграме, достаточно было лишь одной улыбки или правильно брошенной фразы. Но сейчас, в три часа ночи, я сидел на краю кровати, впиваясь взглядом в экран телефона и перечитывая досье, которое скинул мне Доминик-младший из службы безопасности.

София Амара Альварес, двадцати лет, дочь Хавьера Альвареса, кардиохирурга, и Лины Альварес, архитектора, от которой ей, видимо, и достался этот талант к эскизам. Никаких связей с криминалом, никаких долгов и тёмных пятен в биографии, просто идеальная, нормальная семья, где родители до сих пор женаты, младший брат учится в музыкальной школе, а по воскресеньям все вместе ходят в церковь Святого Павла.

Я перечитал последний абзац трижды, вникая в каждую деталь, и понял, что она ходит в церковь по воскресеньям. Я, человек, который за последние пять лет переступал порог храма только на похоронах деда, уже лихорадочно прикидывал, как бы мне оказаться там в ближайшее воскресенье, чтобы это выглядело естественно, а не так, будто меня вычислят за километр.

Чёрт, до чего я докатился.

— Босс, — низкий голос Дома, раздавшийся из динамика гарнитуры, грубо вывел меня из транса. — Вы просили докладывать о передвижениях объекта.

Я резко выпрямился, морщась от слова «объект», которое звучало как начало плохого шпионского романа, но ведь я сам так сказал, когда отдавал распоряжение отслеживать её и знать, где она бывает.

— Говори, — бросил я.

— Объект посещает колледж по понедельникам, средам и пятницам с девяти до трёх, — монотонно перечислял Доминик. — По вторникам и четвергам у неё практика в архитектурном бюро «Гарсия и партнёры» в центре, по субботам она сидит в библиотеке, а по воскресеньям идёт в церковь, а потом на обед с семьёй.

— Где именно в колледже? — перебил я, чувствуя себя полным идиотом, и сжал телефон так, что костяшки побелели. — В какие часы она бывает на крыше?

В трубке повисла тяжёлая пауза, и я почти физически ощущал, как Дом подбирает слова, боясь меня разозлить.

— Объект перестал посещать крышу после вашей встречи, — осторожно произнёс он. — Вероятно, сменил маршруты. Хотите узнать новые?

— Нет, — бросил я и со злостью швырнул телефон на кровать, проведя руками по лицу.

Горячая, почти детская злость затопила сознание, потому что она перестала ходить на крышу из-за меня, а точнее, из-за моей самоуверенности и привычки брать всё, что хочется, не спрашивая разрешения.

Она просто вычеркнула меня из своего расписания, как надоедливую помеху, и пошла дальше рисовать свои чёртовы здания, а я не мог перестать думать о ней, и чем дальше, тем хуже, превращая это в самое настоящее наваждение.

В понедельник я прогулял пару по экономике, решив, что отец всё равно не узнает, и пошёл на архитектурный факультет, зная расписание второго курса наизусть благодаря стараниям Доминика.

Просторная аудитория с панорамными окнами, я стоял в коридоре, прислонившись спиной к холодной стене и делая вид, что кого-то жду. Мимо прошли три девушки, одна из которых хихикнула, другая толкнула подругу локтем, шепнув, что это Каррера, а третья просто покраснела и ускорила шаг. Я машинально улыбнулся им той самой дежурной улыбкой, не разжимая губ, и продолжил жадно сканировать аудиторию, но её не было, она не пришла на пару. Я прождал целых сорок минут, чувствуя, как под кожей ходят желваки, прежде чем с мрачным лицом уйти.

Во вторник я «случайно» оказался в центре, рядом с архитектурным бюро «Гарсия и партнёры», купил кофе в кафе напротив и сел у окна с ноутбуком, изображая занятого студента.

Прошёл час, затем два, люди входили и выходили, а её всё не было, и уже на третий час мне начало казаться, что официантка подозревает во мне сталкера.

— Ещё кофе? — спросила она, подходя с кофейником и нарушая моё напряжённое молчание.

— Да, — буркнул я, не отрывая взгляда от стеклянных дверей бюро.

— Девушку ждёте? — поинтересовалась она с хитринкой.

— Нет, просто работаю, — огрызнулся я, стараясь не смотреть ей в глаза.

Она ушла с понимающей улыбкой, от которой мне захотелось провалиться сквозь землю, а поймав своё отражение в тёмном экране ноутбука, я увидел жалкую картину: Леонардо Каррера, наследник империи, сидит в кафе три часа подряд и караулит девушку, которая послала его куда подальше, и отец бы меня за это либо убил, либо рассмеялся.

В среду я окончательно сорвался и пришёл на крышу, на ту самую крышу, где всё началось, хотя прекрасно знал, что её там не будет.

Я тяжело опустился в продавленное кожаное кресло и уставился на залив, позволяя ветру трепать волосы, пока где-то внизу шумел город, а я мучительно думал о том, какого чёрта не могу просто забыть её и почему каждая мысль возвращается к её серым глазам и рисунку с подписью «симпатичный монстр». Внезапно позади скрипнула дверь, и я резко обернулся, почувствовав, как сердце подпрыгнуло к самому горлу, но это был всего лишь голубь. Я выругался сквозь зубы и с досадой откинулся на спинку кресла, закрыв лицо ладонями.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Моё состояние заметили даже мои люди, и люди отца, что стало очевидным, когда Доминик, мой личный телохранитель, однажды вечером, пока мы ехали домой из колледжа, осторожно кашлянул и бросил на меня взгляд через зеркало заднего вида.

— Лео, можно вопрос? — спросил он, крепче сжимая руль. — Ты в порядке?

— В полном, — отозвался я, не отрываясь от окна, за которым плыли огни города. — А что?

— Просто некоторые из парней заметили, что ты стал рассеянным, — протянул он, выбирая слова.

— Парни слишком много болтают, — отрезал я, поворачиваясь к нему с холодным взглядом.

Но Доминик не отставал, ведь он работал на мою семью много лет и имел наглость фамильярничать.

— Дело в девушке? Той самой, которую мы проверяли?

— Не твоё дело, — рявкнул я, чувствуя, как закипает раздражение.

— Понял, — кивнул он, замолкая, но буквально через минуту снова заговорил. — Если хочешь совет, босс...

— Не хочу, — перебил я.

— Иногда, когда перестаёшь искать, оно само находится, — тихо добавил он, глядя на меня в зеркало.

— Доминик, — я поднял глаза, встретив его отражение, — вот серьёзно, заткнись.

Он лишь понимающе усмехнулся в зеркале и больше не произнёс ни слова, оставив меня наедине с моими мыслями.

В четверг я окончательно сдался, и после бессонной ночи, во время которой я трижды пересматривал её закрытые профили в соцсетях без единой фотографии, кроме аватарки с тем самым скетчбуком, пришёл к неутешительному выводу, что стал одержим.

Это была не влюблённость, потому что влюблённость подразумевает какие-то тёплые чувства, а у меня внутри кипела гремучая смесь из злости, азарта и странной тоски по человеку, которого я видел лишь один раз. Я хотел её, не просто как девушку, хотя и это тоже, но прежде всего я хотел понять, почему она не испугалась, почему не повелась на улыбку и фамилию, почему посмотрела на меня как на пустое место, а потом ушла рисовать свои эскизы.

И я найду её, чего бы мне это ни стоило, даже если для этого придётся ходить в церковь по воскресеньям, записываться на архитектурный факультет или признать, что Доминик был прав и когда прекращаешь гоняться, дичь сама выходит на охотника.

Но я не прекращу, потому что Каррера всегда получают то, что хотят, а я хочу Софию Альварес, и она об этом пока не знает, но очень скоро узнает.

Я убрал телефон в карман и впервые за эти дни улыбнулся, игра только началась.

Глава 3.

Лео.

Прошла неделя, семь дней настоящего ада, за которые я превратился в параноика с обострённым чутьём на любой шорох, хоть отдалённо напоминающий её имя.

Я больше не просил Доминика слать мне досье, потому что и так знал его наизусть, помня, в какой кофейне на углу Элм-стрит с зелёной вывеской она покупает эспрессо по утрам, какой автобусный маршрут синей ветки ведёт от её дома до колледжа, и что она носит с собой скетчбук даже в дождливую погоду, совершенно не заботясь о том, что это гробит бумагу.

Но найти её снова всё равно не мог, словно она растворилась в этом чёртовом городе.

А потом Доминик совершенно случайно, за утренним кофе, упомянул про вечеринку.

— Я тут узнал, что завтра студенты устраивают тусовку, — произнёс он, отхлёбывая кофе и усмехаясь. — Архитекторы празднуют сдачу проектов.

Я замер с чашкой в руке, мгновенно связав в голове архитекторов, проекты и студенческую вечеринку.

— Архитекторы, ты уверен? — спросил я, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал максимально небрежно, хотя сердце уже начало отбивать бешеный ритм.

— Абсолютно, — ответил он, и его взгляд стал подозрительным.

— Ничего, просто спросил, — бросил я, делая вид, что меня совершенно не интересует его реакция, и сделал глоток остывающего кофе.

Он, конечно, не поверил, и я прекрасно видел это по его лицу, но мне было абсолютно плевать, потому что в моей голове уже складывался план, который мог оказаться как гениальным, так и катастрофически глупым, хотя это пока было неясно.

Я сразу вспомнил про нашу соседка Лили, которая тоже уже была студенткой, но на другом факультете, поэтому я без промедления набрал её номер.

— Лео? — её голос в трубке прозвучал искренне удивлённо, ведь мы не общались уже пару лет.

— Лили, у меня к тебе странная просьба.

— Странная — это моё любимое, — хмыкнула она. — Выкладывай.

— Ты идёшь завтра на студенческую вечеринку? — выпалил я, не желая тянуть время.

— Да, — ответила она, на мгновение запнувшись. — А ты откуда знаешь?

— Неважно, — отрезал я, стараясь звучать максимально уверенно. — Проведи меня.

В трубке повисла пауза, и я почти физически слышал, как она лихорадочно прикидывает варианты.

— Ты серьёзно? — выдохнула она, и в её голосе послышался неподдельный шок. — Леонардо Каррера хочет пойти на студенческую вечеринку? Ты вообще представляешь, как это выглядит? Там будут творческие люди, дешёвое пиво из пластиковых стаканчиков и бесконечное обсуждение контрфорсов, так что ты там точно не впишешься.

— Я знаю, — признал я, устало проводя свободной рукой по волосам. — Поэтому мне нужна ты. Будешь моим проводником.

— Проводником? — она фыркнула так громко, что мне пришлось убрать телефон от уха. — Что ты ищешь на этой вечеринке, Лео?

Я помолчал, понимая, что Лили была умной, и врать ей не имело никакого смысла.

— Девушку, — признался я, чувствуя, как к щекам предательски приливает лёгкая горячка.

— О-о-о, — протянула она с явным, ни капли не скрываемым интересом. — Теперь понятно. И кто она?

— София Альварес, — чётко произнёс я, стараясь дышать ровно. — Знаешь такую?

Лили замолчала на несколько долгих секунд, и я уже успел решить, что связь просто прервалась.

— Знаю, — ответила она наконец, и её голос мгновенно изменился, став на удивление серьёзным. — София Амара. Тихая, немного замкнутая, рисует как богиня, а друзей почти нет. Парни её побаиваются, говорят, она отшивает всех подряд, так что это она тебе отказала?

— Да, — глухо подтвердил я, сжимая свободный кулак. — И не раз.

— И ты до сих пор за ней бегаешь? — в её голосе послышалось что-то отдалённо напоминающее уважение. — Ладно, Каррера, я в деле, но с тебя причитается, и оденься нормально, никаких костюмов за десять штук, понял? Это тебе не приём у твоего отца.

— Джинсы и футболка подойдут? — уточнил я, чувствуя, как на губах появляется первая за неделю искренняя улыбка.

— Кеды не забудь, и сними свои золотые часы, ради всего святого, — бросила она. — Я заеду за тобой в восемь.

Она повесила трубку, а я наконец-то выдохнул, откидываясь на спинку кресла.

Ровно в восемь Лили заехала за мной на стареньком «Фольксвагене», и мы отправились в район старых складов у залива, где в переоборудованном лофте проходила та самая проектная вечеринка.

Когда мы вошли, музыка уже гремела вовсю, представляя собой гремучую смесь инди-рока и электроники, а воздух был настолько плотным от запаха пива, мела и типографской краски, что его можно было резать ножом. Стены лофта были увешаны студенческими работами, от чертежей и макетов зданий из пенокартона до абстрактных коллажей, и я быстро огляделся, насчитав человек пятьдесят, если не больше, среди которых кто-то смеялся, кто-то танцевал прямо с бутылкой в руке, а кто-то яростно спорил о конструкциях перекрытий.

— Расслабься, — шепнула Лили, заметив, как я непроизвольно напряг все мышцы, готовясь к сканированию помещения. — Ты выглядишь как телохранитель, а не как студент, так что сейчас найдём твою Софию, дай мне пару минут.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она упорхнула в густую толпу, а я остался стоять у стены как неприкаянный, ловя на себе любопытные взгляды пары человек, которые, кажется, меня узнали и уже шептались с соседом, но мне было абсолютно всё равно.

Лили вернулась быстрее, чем я ожидал, но её лицо было странным.

— Нашла, — выдохнула она, и в её голосе послышалась явная тревога. — Но тебе это не понравится.

— Где? — рявкнул я, мгновенно теряя всякое самообладание.

— Там, — она кивнула в сторону дальнего угла лофта, откуда доносился беззаботный смех. — Но я серьёзно, Лео, не делай глупостей.

Я уже не слушал, а просто двигался сквозь плотную толпу, чувствуя, как в жилах закипает тяжёлая, свинцовая кровь, и когда я наконец увидел её, моё сердце пропустило удар, а затем ещё один, но уже от чистой, ничем не разбавленной ярости.

София стояла у стены, прислонившись к ней плечом, и звонко смеялась, а её волосы были распущены, и я впервые видел их не собранными в небрежный пучок, так что они обрамляли лицо мягкими тёмными волнами. На ней было простое чёрное платье, не вызывающее, но подчёркивающее все изгибы, и те же самые разрисованные кеды, а в руке она держала пластиковый стаканчик с чем-то, похожим на сидр, но рядом с ней стоял парень.

Высокий, широкоплечий, с этой чёртовой бородой, которую так любят хипстеры, и в очках в толстой оправе, он наклонился к ней ближе, чем следовало, и что-то увлечённо говорил, а она слушала, улыбалась, и когда он положил руку на её плечо, она не отдёрнулась. Что-то внутри меня с громким щелчком сломалось, и я полностью перестал контролировать себя.

— София! — позвал я.

Она обернулась, увидела меня, и в её серых глазах мелькнуло узнавание, затем удивление, а после что-то странное, похожее не на страх и не на раздражение, а скорее на искреннее любопытство.

— Каррера, — произнесла она, и парень рядом с ней мгновенно нахмурился. — Что ты здесь делаешь?

— Нам надо поговорить, — бросил я, делая шаг ближе и полностью игнорируя её спутника.

— Эй, парень, — бородатый выставил руку вперёд, загораживая Софию собой. — Мы вообще-то разговариваем.

Я медленно повернул голову и просто посмотрел на него, отчего бородатый мгновенно осёкся и отступил на полшага.

— Я не с тобой разговариваю, — произнёс я предельно спокойно, хотя внутри всё ходило ходуном. — Я с ней.

— Всё в порядке, Маркус, — София мягко тронула парня за руку, но её взгляд был намертво прикован ко мне. — Я знаю его. Иди, мы позже договорим.

Маркус бросил на меня злобный, полный ненависти взгляд, но спорить не стал и быстро исчез в толпе, оставив нас вдвоём, если только можно было назвать «вдвоём» пространство, окружённое полусотней пьяных студентов.

— Ты следишь за мной, — констатировала она.

— Я просто хотел тебя увидеть, — ответил я, глядя ей прямо в глаза, и это была чистая, ничем не разбавленная правда.

— Неделю, — она скрестила руки на груди, слегка приподняв бровь. — Ты не появлялся неделю, а потом вдруг возник на закрытой вечеринке, на которую посторонних не пускают, и это называется слежкой.

— Хорошо, да, — я беспомощно развёл руками, чувствуя, как глупо выгляжу. — Я узнал, где ты будешь, я попросил подругу провести меня сюда, я потратил на это целую неделю, София, целую неделю, и ты... — я осёкся, лихорадочно подбирая слова, но их не было, или, вернее, они были, но звучали как полный бред сумасшедшего.

Она молчала и просто смотрела на меня, изучая моё лицо своими серыми глазами с тем же вниманием и аналитичностью, с каким она рисовала свои эскизы, совершенно не боясь.

— Кто ты такой, Леонардо Каррера? — спросила она наконец тихо, и её голос звучал неожиданно мягко. — И я не про фамилию, я про тебя, почему ты не можешь просто забыть девушку, которая сказала тебе «нет»?

И я ответил, не зная почему, но просто рассказал ей всё, пока мы отходили в сторону от танцпола к открытому окну, где музыка звучала чуть тише, и я говорил, а она слушала, не перебивая и не убегая.

— Мой отец дон Марко Каррера, — начал я, опираясь локтями о подоконник и глядя в ночной город. — Ты наверняка слышала это имя, он контролирует большую часть бизнеса в городе, как легального, так и не очень...

— Мне всё равно, — поправила она, и это прозвучало неожиданно мягко, заставив моё сердце сжаться. — Просто меня не интересует твоя фамилия, меня интересует, почему парень с такими возможностями сидит на старой крыше и охраняет продавленное кресло.

— Это моё кресло, — я слабо улыбнулся, чувствуя, как напряжение медленно покидает моё тело. — Я его туда притащил.

— Я помню, — тихо отозвалась она, и в её взгляде мелькнула тёплая искра.

Мы замолчали, а где-то в глубине лофта грянул очередной трек, заставив толпу взреветь, и я смотрел на неё, а она на меня, и между нами повисло что-то невысказанное, похожее не на вражду и не на флирт, а скорее на признание двух людей, которые только что поняли друг о друге что-то невероятно важное.

— Ты всё ещё хочешь со мной встречаться? — спросила она наконец, и в её голосе послышалась лёгкая, почти незаметная усмешка.

— Больше, чем когда-либо, — выдохнул я, невольно переводя взгляд на её губы.

— Тогда запомни три правила, — она выставила вперёд руку, торжественно загибая пальцы с тем же видом, с каким делала пометки в скетчбуке. — Первое: никакой слежки, я ценю личное пространство. Второе: я не трофей, и ты не будешь хвастаться мной перед друзьями. Третье: если я скажу «нет», это значит «нет», никаких уговоров и никаких манипуляций, одно «нет», и ты исчезаешь навсегда.

— Принято, — кивнул я, чувствуя, как сердце предательски колотится где-то в горле. — А ты? Что ты хочешь от меня?

— Посмотрим, — она допила свой сидр и аккуратно поставила стаканчик на подоконник. — Для начала можешь пригласить меня на нормальное свидание, без телохранителей, без шпионских игр, просто ты и я, справишься?

— Справлюсь, — я улыбнулся, впервые за эту безумную неделю.

— Тогда до субботы, — бросила она, разворачиваясь. — Придумай что-нибудь интересное, Каррера.

Она развернулась и легко ушла в густую толпу, а я смотрел ей вслед с чувством, которое совершенно не мог описать, потому что это была не победа, до победы ещё очень далеко, но это было что-то гораздо важнее, настоящий, честный и выстраданный шанс, который я не собирался упускать ни за что на свете.

Глава 4.

Лео.

Уже за два дня до субботы я превратился в ходячий комок нервов.

Я, Леонардо Каррера, который в четырнадцать лет впервые присутствовал на деловых переговорах отца и не проронил ни капли пота, теперь стоял перед зеркалом в своей спальне и в пятый раз менял рубашку.

Синяя казалась слишком официальной, белая напоминала о похоронах, а в чёрной я, скорее всего, выглядел бы как плохой парень из подросткового сериала. В итоге я остался в простой серой футболке, которая, по крайней мере, не пахла отчаянием, хотя отчаянием пах я сам.

Сдавшись, я смирённо пошёл искать отца.

Он был в кабинете, разбирая какие-то бумаги, и выглядел почти мирно, если не считать закатанных рукавов рубашки, открывающих старые шрамы на предплечьях.

Когда я вошёл, он поднял голову, мгновенно считал моё состояние и отложил ручку.

— Женщина? — спросил он, и в его голосе послышалась лёгкая, понимающая усмешка.

Я молча кивнул, с тяжёлым вздохом опускаясь в кожаное кресло напротив и закрывая лицо ладонями.

— Рассказывай, — мягко произнёс он, откидываясь на спинку.

Я выдохнул и выложил всё, ну или почти всё, рассказав про Софию, про её серые глаза, про три правила и про то, что завтра суббота, а я понятия не имею, как проводить нормальные свидания. Отец выслушал меня, ни разу не перебив, и когда я замолчал, на его лице появилась улыбка.

— Когда я встретил твою мать, — начал он, задумчиво глядя в окно, — она пришла в мой кабинет просить за брата. Дрожала от страха, но держала спину прямо. Я тогда посмотрел на неё и понял, что всё, я пропал. Я не дарил ей цветов и не водил в рестораны. В первое же наше свидание, если это можно так назвать, я поставил её перед фактом, что она моя и никто другой её не получит.

— Пап, — я устало усмехнулся, качая головой и глядя на него. — Это вообще не в тренде. Сейчас так нельзя. Девушки хотят уважения, личного пространства и равных отношений. Если я сейчас заявлю ей, что она моя, она просто развернётся и уйдёт, и будет абсолютно права.

— Вот как? — он выглядел искренне озадаченным, слегка приподнимая густую бровь. — А что тогда в тренде?

— Разговоры, совместные интересы, — загибал я пальцы, вспоминая статьи в интернете. — Не давить. Дать ей возможность самой выбрать... — я осёкся, поймав его взгляд. — Я звучал как цитата из психологического блога?

— Как твой психолог, честно говоря, — рассмеялся он, и этот глубокий, бархатный смех мгновенно разрядил напряжённую обстановку в кабинете.

Но когда смех стих, отец снова стал серьёзным, и его пальцы задумчиво забарабанили по столу.

— Лео, я не понимаю новый мир, — сказал он тихо, и в его голосе я услышал то, чего не слышал никогда, а именно искреннюю растерянность. — Я вырос там, где силу брали, а не просили. Но я беспокоюсь о тебе. Не о том, что ты сделаешь неправильно, ты умный парень и умнее меня в твоём возрасте, а о том, что я не могу дать тебе хороший совет. Я не знаю, как помочь тебе завоевать эту девушку правильно. Я только знаю, как завоевать неправильно.

— Ты уже помог, — тихо ответил я, чувствуя, как к горлу подступает неожиданный ком. — Ты выслушал. И ты не сказал мне забыть её, потому что это не наш уровень. Уже за это спасибо.

Он одобрительно кивнул, и на несколько мгновений в кабинете повисла тёплая, уютная тишина. Потом он вдруг добавил, глядя куда-то в сторону:

— У неё всё ещё есть тот шрам у локтя? Я помню, как она порезалась на кухне в наш первый месяц вместе. Я тогда чуть с ума не сошёл.

— Пап, это ты о маме сейчас? — спросил я, невольно улыбаясь.

— А, да, извини, — он моргнул, словно возвращаясь из прошлого, и махнул рукой. — Задумался. Иди уже готовься. И будь собой. Это единственный совет, который не устаревает.

В субботу вечером я ждал её у входа в небольшой ресторан в порту.

Место не было пафосным, потому что София бы это не оценила, но и забегаловкой не являлось. Это было уютное итальянское заведение с живой музыкой, гирляндами во дворике и домашней пастой, которую хвалила даже моя мать, а она знала толк в итальянской кухне. Я пришёл на пятнадцать минут раньше, что в моей жизни случалось впервые, и теперь нервно поправлял воротник футболки, чувствуя, как сердце отбивает сумасшедший ритм.

София появилась ровно в семь, и у меня перехватило дыхание. На ней было простое чёрное платье чуть выше колена, всё те же разрисованные кеды, которые она, Боже мой, надела даже на свидание, а волосы были убраны в небрежный пучок, из которого выбивались тёмные пряди. На её лице не было никакой косметики, кроме лёгкого блеска для губ, и в этот момент она казалась мне самой прекрасной девушкой на свете.

— Ты пришёл раньше, — заметила она, окидывая меня оценивающим, но тёплым взглядом. — Удивлена.

— Я полон сюрпризов, — уверенно ответил я, предлагая ей руку и чувствуя, как по коже пробегают мурашки от её близости.

— Посмотрим, — загадочно бросила она, позволяя себе вести.

Ужин прошёл на удивление легко и непринуждённо.

Мы говорили обо всём на свете, от её проектов, ведь она проектировала музей современного искусства и жаловалась на преподавателя, не понимающего органические формы, до моей учёбы, где я честно признался, что ненавижу экономику, и она впервые посмотрела на меня без осуждения. Мы обсуждали музыку и выяснили, что оба любим джаз, только она предпочитала классику, а я странные эксперименты девяностых. И весь вечер, глядя на то, как она смеётся и крутит в пальцах бокал, я отчаянно хотел её поцеловать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она звонко смеялась над моей историей о том, как я в детстве пытался сбежать из особняка через окно и намертво застрял. Она закинула голову назад, её волосы рассыпались по плечам, и её губы были так близко, что я мог бы просто наклониться и коснуться их. Но София резко выпрямилась, потянулась за бокалом воды, сделала маленький глоток и заговорила о десертном меню с таким видом, будто ничего не произошло, а я лишь горько сглотнул, отодвигаясь обратно.

Мы вышли из ресторана и решили прогуляться вдоль залива.

Луна висела низко над водой, где-то вдалеке играл уличный музыкант, а тёплый ветер трепал её волосы. Она остановилась у парапета и задумчиво посмотрела на огни города. Я встал рядом, достаточно близко, чтобы чувствовать исходящее от неё тепло и лёгкий аромат ванили.

— Красиво, — прошептала она, не отрывая взгляда от воды. — Я иногда прихожу сюда рисовать ночной город. Свет сложный, но интересный.

— Я бы хотел увидеть твои рисунки, — тихо сказал я, поворачивая голову к её профилю. — Не те, что ты забываешь на крышах, а настоящие.

Она обернулась ко мне и улыбнулась уголком губ, и в этом движении я увидел приглашение. Я медленно наклонился, совсем чуть-чуть, сокращая расстояние, но она вдруг отступила на шаг назад, лихорадочно доставая телефон.

— О, смотри, мама пишет, — затараторила она, не поднимая на меня глаз и нервно сжимая корпус смартфона. — Просит передать, что её архитектурная фирма ищет стажёров. Может, тебе тоже пойти? Шучу. Не шучу.

Её голос звучал беззаботно, но я видел, как побелели её костяшки.

— София... — начал я, чувствуя, как внутри закипает лёгкое недоумение.

— Пойдём, — быстро перебила она, плотнее укутываясь в лёгкую накидку. — Становится прохладно. Проводишь меня до метро?

Я молча проводил её, чувствуя, как между нами вырастает невидимая стена.

У входа на станцию она остановилась и повернулась ко мне. Её лицо было подсвечено неоновой вывеской, и в этот миг она выглядела так, будто сошла с одной из её собственных сюрреалистичных иллюстраций.

— Это было хорошее свидание, Лео, — сказала она, и в её серых глазах не было ни капли фальши. — Серьёзно. Лучшее за долгое время. Ты не давил, не хвастался, не пытался купить меня дорогим ужином. Ты был собой.

— Но? — тихо спросил я, готовясь к любому ответу.

— Но я пока не готова, — она встретила мой взгляд прямо, без увиливаний, и её голос звучал предельно честно. — К поцелую. К чему-то большему. Я должна привыкнуть. Понять, кто ты на самом деле, а не тот образ, который ты создаёшь для мира. Это займёт время. Если ты не готов ждать, я пойму.

Я должен был расстроиться или разозлиться, но вместо этого я почувствовал что-то совершенно иное, а именно глубокое уважение и странное, тёплое чувство, что это не конец, а самое начало.

— Я подожду, — твёрдо сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Честно.

Она улыбнулась, и на этот раз её улыбка была по-настоящему открытой, сияющей, и я понял, что она стоила всех моих нервов, всех этих часов перед зеркалом и всего этого ожидания.

— Тогда до вторника? — спросил я, уже не в силах сдержать довольную ухмылку.

— Что во вторник? — настороженно прищурилась она.

— В колледже ярмарка проектов, — быстро объяснил я, боясь, что она передумает. — Я читал объявление. Твой факультет выставляет работы. Я хочу увидеть тот самый музей, который ты проектируешь.

— Ты читал объявление архитектурного факультета? — она изумлённо приподняла бровь, но в глазах плятали весёлые искорки. — Ты меня пугаешь, Каррера.

— Это да или нет? — настойчиво уточнил я.

— Это да, — вздохнула она, пряча улыбку. — Теперь иди. Уже поздно.

Я терпеливо дождался, пока она спустится в метро, и только тогда развернулся и пошёл к машине, чувствуя, как по лицу расползается глупая, счастливая улыбка.

Телефон зажужжал в кармане буквально через минуту. Сообщение с неизвестного номера, ведь она так и не дала мне свой, но каким-то образом нашла мой.

«И спасибо. За вечер. И за то, что не поцеловал, хотя я видела, как ты этого хотел. Это многое говорит о тебе. Спокойной ночи, Каррера».

Я убрал телефон в карман и рассмеялся вслух, глядя на ночное небо.

Она не готова, пока, но она написала мне. Она думает обо мне. И это, чёрт возьми, было лучше любого поцелуя, потому что я завоёвывал её по-настоящему, не как трофей и не как галочку в списке, а как человек, которому не всё равно, и ради этого определённо стоило подождать.

Глава 5.

Лео.

Я продержался ровно двое суток.

Честно, до последнего вздоха держался. Она написала той ночью «спокойной ночи, Каррера», и я усердно перечитывал это сообщение раз пятьдесят, пока не выучил наизусть каждую букву, пока мой мозг не начал автоматически дорисовывать её профиль сбоку от экрана.

Я ответил коротко:

«Спокойной, Альварес»

, и поставил телефон на беззвучный режим, чтобы не выглядеть отчаянным кретином, ждущим немедленного ответа.

Но прошло полтора суток, а ответа от неё так и не было.

Во вторник на ярмарку архитектурных проектов я явился за час до открытия, надев самую простую гражданскую одежду: обычные джинсы, белую футболку и кеды, старательно пряча подальше отцовские часы.

Проект Софии под названием «Музей света и тени» гордо стоял у восточной стены, и я всматривался в каждую деталь, от атриума и ломаной линии фасада до крошечных фигурок людей, нарисованных тушью, но её самой нигде не было. Ни на открытии, ни через час, ни через два, а Маркус, тот самый бородатый парень, которого я мысленно придушил на вечеринке, крутился поблизости и бросал на меня взгляды, полные ядовитого превосходства, словно говоря, что она здесь больше не появляется и мне не стоит ждать.

Я сжимал челюсти до боли и делал вид, что увлечённо изучаю соседний стенд.

К вечеру я окончательно сорвался.

Запершись у себя в спальне, я сдёрнул с кровати покрывало, упал на матрас и включил телефон.

Запрос её имени в инстаграме нашёлся за полминуты, ведь я знал его наизусть, просто раньше боялся открывать. Её профиль был закрыт, что, впрочем, было вполне в её духе: эта девушка умудрялась защищать своё личное пространство даже в социальных сетях. Аватаркой служила та самая фотография со скетчбуком, с размытым фоном крыши, которую я теперь знал лучше, чем собственную спальню, и больше там не было ничего: никаких публичных снимков, никаких сторис, а количество подписчиков и подписок было скрыто.

Я с досадой отшвырнул телефон на кровать и тяжело откинулся назад, уставившись в потолок. Где-то внизу, в просторной гостиной, мать смотрела какой-то старый фильм, и до меня доносился её приглушённый смех, смешивающийся с низким голосом отца, который, кажется, опять комментировал сценарий.

Они были счастливы, у них всё получилось, а я лежал тут в темноте и медленно сходил с ума по девушке, которая, возможно, уже давно забыла о моём существовании.

Телефон снова оказался в моей руке, и я открыл её профиль, не в силах оторвать взгляд от аватарки.

Чёртова аватарка была единственным изображением, которое у меня было, и я смотрел на девушку со скетчбуком, не видящую фотографа, на светлые пряди волос, выбившиеся из пучка, на размытый фон.

Я чётко помнил этот момент: она ушла с крыши, а я стоял и смотрел ей вслед, и теперь это воспоминание ударило по нервам так сильно, что перехватило дыхание.

Моё тело отреагировало на это изображение раньше, чем разум успел вмешаться, и тяжёлая, обжигающая волна желания накрыла меня с головой, заставляя сердце биться где-то в горле, а кровь прилила к паху так быстро, что стало почти больно. Я попытался думать о чём-то другом, о колледже, о тренировке, о предстоящих переговорах отца, но каждый раз взгляд предательски возвращался к экрану. Я расстегнул джинсы, даже не пытаясь себя останавливать, потому что это была уже не просто похоть, а голодное, всепоглощающее желание обладать, которое я не мог утолить ничем другим.

Я закрыл глаза, в моём воображении она сидела в том самом продавленном кресле, отложив скетчбук в сторону, и смотрела прямо на меня, не убегая, впервые за всё время оставаясь и ожидая.

«София...» прошептал я в пустоту тёмной комнаты, и звук её имени сорвал последние тормоза.

Темп моего дыхания ускорился, становясь рваным и тяжёлым, а ощущения делались жёстче, острее, реалистичнее.

Я представил, как она проводит кончиками пальцев по моей груди, теми самыми пальцами, что так уверенно держат карандаш, как её губы чувственно приоткрываются, как она нависает надо мной, и я вхожу в неё не спеша, глубоко, заполняя собой целиком, а она стонет.

Моя рука двигалась всё быстрее, и я запрокинул голову, упираясь затылком в подушку, полностью отдаваясь нахлынувшей волне. Картинка в голове сменилась: она сверху, её волосы рассыпаны по плечам, кеды всё ещё на ней, а платье задрано до талии. Она командует, и я покорно делаю всё, что она говорит.

«Блядь...» выдохнул я хрипло, чувствуя, как горячая волна подкатывает к самому горлу.

В моей фантазии она наклоняется ближе, её губы касаются моего уха, и она спрашивает, хочу ли я кончить для неё, а я отвечаю утвердительно, умоляя её посмотреть на меня, и я смотрю прямо в её бездонные серые глаза. Разрядка накрыла меня с такой сокрушительной силой, что на мгновение я перестал дышать, а моё тело свело болезненной, сладкой дрожью, и я продолжал смотреть на экран, на размытый фон аватарки, чувствуя, как внутри меня что-то безвозвратно ломается.

А затем наступила тяжёлая, звенящая тишина.

Я лежал на кровати обессиленный, чувствуя, как к горлу подступает липкое, тяжёлое отвращение к самому себе, которое сидело где-то под диафрагмой. Она бы посмотрела на меня сейчас и назвала бы жалким, и была бы абсолютно права, но я ничего не мог с собой поделать: каждое прикосновение к себе, каждая фантазия, каждый вдох были ею, только ею и никем больше.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я схватил телефон и, сам не зная зачем, лихорадочно открыл наш диалог, глядя на последнее сообщение

«Спокойной ночи, Каррера»

.

Я быстро набрал:

«Ты обещала быть на ярмарке. Я ждал.»

Но тут же стёр.

«Почему ты молчишь?»

Снова стёр.

«София, я, кажется, схожу по тебе с ума. Это не шутка.»

Удалил.

Я смотрел на пустую строку ввода и чувствовал себя полным идиотом.

Не сегодня, завтра, я снова появлюсь там, где она бывает, и она поймёт по моим глазам и по тому, как я буду молчать, что со мной происходит.

А пока я просто убрал телефон под подушку, тяжело закрыл глаза и снова увидел только её, и в этом была вся ирония: я, наследник всего, чего только можно пожелать, стал рабом девушки, которая даже не соизволила мне написать, но я всё равно не мог от неё отказаться и, что самое страшное, совсем не хотел.

Глава 6.

Лео.

Прошло три дня.

Три чёртовых дня абсолютного молчания, за которые я успел сойти с ума, придумать сотню причин её исчезновения, а она, как выяснилось, просто болела.

Я узнал это от Маркуса, и это произошло якобы случайно, если только можно назвать случайностью момент, когда я целенаправленно шёл через двор колледжа к корпусу архитекторов, чтобы в очередной раз проверить, не появилась ли она среди студентов.

Маркус стоял у входа в компании своих хипстеров-очкариков и, увидев меня, расплылся в той самой мерзкой ухмылочке, от которой у меня до боли в суставах сжались кулаки.

— Каррера, — окликнул он, когда я проходил мимо, и его голос звучал слишком громко, привлекая внимание. — Всё ищешь Софию?

Я остановился, медленно и тяжело повернулся, фиксируя на нём холодный, оценивающий взгляд.

Он стоял, сунув руки в карманы своих дурацких зауженных брюк, и смотрел на меня, как на забавный экспонат в зоопарке, а остальные двое из его компании сделали вид, что увлечённо изучают телефоны, хотя я кожей чувствовал их косые, насмешливые взгляды.

— Ты что-то знаешь? — спросил я, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал нейтрально и ровно, хотя внутри всё сжалось в тугой узел.

— Она заболела, — беспечно бросил он, слегка наклонив голову. — Грипп или что-то такое. Третий день дома. А ты не в курсе?

Третий день. Она валялась с температурой где-то в своей квартире, мёрзла и пила чай, пока я тут нарезал круги по кампусу и придумывал сценарии один безумнее другого. А этот бородатый клоун был в курсе.

— Откуда ты знаешь? — спросил я, и мой голос всё-таки предательски дрогнул, выдавая то, что я так старательно скрывал.

— Мы друзья, — он равнодушно пожал плечами, и в этом небрежном жесте было столько самодовольства, что меня физически передёрнуло. — Она попросила принести записи лекций. Я отвёз ей вчера. Кстати, передавал тебе привет.

— Что? — я замер. Это было уже слишком. Этот клоун был у неё дома, в её квартире, пока я...

— Шучу, — он ухмыльнулся, и я понял, что ещё секунда, и я врежу ему прямо в эти его стёклышки, сломав их вместе с носом. — Она вообще о тебе не говорила. Но ты ведь и так знаешь, да? Может, отстанешь уже от неё?

Я ничего не ответил.

Развернулся и заставил себя уйти, хотя каждая клетка в моём теле кричала, требуя вернуться и врезать ему так, чтобы он забыл своё имя.

Но драка ничего бы не решила, она только подтвердила бы, что я, тот самый агрессивный придурок, которым меня все считают. Я шёл домой пешком, хотя мог вызвать машину, потому что мне жизненно необходимо было остыть на холодном воздухе. В голове крутились обрывки мыслей, и все они были ядовитыми, разъедающими сознание: она ему написала, но не мне; она попросила его приехать, а меня даже не вспомнила; он сидел у неё, смотрел на неё больную и беззащитную, и она улыбалась ему.

К тому моменту, как я добрался до особняка, чёрная ревность сожрала все остатки моего благоразумия.

Я даже не стал раздеваться, а просто упал в тяжёлое кожаное кресло в своей комнате, рывком вытащил телефон и открыл чат.

Последнее сообщение по-прежнему было её: «Спокойной ночи, Каррера».

Я быстро набрал текст и нажал «отправить» прежде, чем мозг успел вмешаться и остановить мою руку.

«Значит, Маркусу ты пишешь, а мне нет? Он приезжает к тебе домой, а я даже не знаю, что ты болеешь? Серьёзно, София? Я тут с ума схожу, а ты... ладно, забудь»

Ярость схлынула почти мгновенно, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Осталось только сообщение, злое, детское, ревнивое, которое висело в чате как неопровержимая улика моей глупости.

И две синие галочки. Она прочитала.

Я не отрываясь смотрел на экран, молясь неизвестно кому, чтобы она ответила хоть что-нибудь, и через мучительную минуту ответ пришёл.

«Лео, у меня температура 38,5. Я лежу пластом третий день и едва могу дойти до кухни. Маркус, мой однокурсник, он попросил сам привезти конспекты, я не просила. Ты мог бы просто спросить, как я себя чувствую, вместо того чтобы обвинять. Но я понимаю, ты переживал. Извини, что не написала. Не было сил.»

Я перечитал это трижды, а потом ещё раз, чувствуя, как к горлу подступает странный, тяжёлый ком. Она не злилась. Не посылала меня. Не блокировала. Она просто объяснила с той же сдержанной прямотой, которая меня в ней и поразила в первый же день.

И в конце:

«извини»

.

Она извинилась передо мной. Я, придурок, накатал ей ревнивую простыню, полный подозрений, а она, лёжа с температурой под сорок, нашла в себе силы извиниться.

Стыд накрыл меня такой горячей, удушающей волной, что мне стало физически тошно.

Таким ничтожным дебилом я не чувствовал себя никогда в жизни, даже в детстве, когда разбил отцовскую коллекционную бутылку виски и пытался склеить её обратно скотчем. Я сидел в полумраке комнаты и тупо смотрел в одну точку, совершенно не зная, что делать.

Позвонить? Она, наверное, спит, и звонок её разбудит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Написать ещё одно сообщение? Слишком поздно.

Поехать к ней? Это нарушит все мыслимые границы, которые она так чётко обозначила.

Я не знал, что делать, меня с детства учили принимать жёсткие стратегические решения и просчитывать ходы наперёд, сидел в кресле и бессильно пялился в стену.

Потому что впервые в жизни я столкнулся с тем, что мне до боли, до дрожи не всё равно, что обо мне подумает другой человек. И я был в ужасе от того, что только что показал ей свою худшую, самую тёмную версию, а она на это ответила терпением и добротой.

И это сломало меня, обезоружило гораздо сильнее, чем любой самый жестокий отказ.

Глава 7.

Лео.

Я совершенно не помню, как доехал до её района, смутно осознавая, что гнал на красный свет и сбросил два звонка от Доминика, потому что перед глазами стоял только один образ: она, больная, с температурой под сорок, совершенно одна в своей квартире, пока какой-то Маркус привозит ей конспекты, а я сижу и жалею себя.

Её адрес я знал наизусть: старый кирпичный дом на Мейпл-стрит, третий этаж, квартира 3В.

Я взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и замер лишь у самой двери, тяжело переводя дух, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, и не понимая, от чего именно, от бега, от страха или от осознания того, что сейчас я, возможно, совершу очередную глупость. Я постучал, но в ответ повисла тишина, поэтому я стучал громче, пока наконец не услышал медленные, шаркающие шаги.

Щёлкнул замок, дверь приоткрылась, и я увидел её.

София стояла на пороге в старой растянутой футболке с логотипом какого-то архитектурного симпозиума и коротких пижамных шортах, её волосы были спутаны, нос покраснел, а под глазами залегли тёмные круги. Она плотно куталась в плед и смотрела на меня мутным, совершенно непонимающим взглядом, и в этот момент она казалась мне самой прекрасной женщиной, которую я когда-либо видел в своей жизни.

— Лео? — её голос прозвучал хриплым, почти шёпотом, и она слабо оперлась плечом о косяк. — Что ты здесь делаешь?

— Ты болеешь, — глухо произнёс я, не в силах оторвать от неё взгляд. — Я приехал.

— Это я уже поняла, — она моргнула, пытаясь сфокусировать на мне взгляд сквозь лихорадочную дымку. — Но как ты... Ты же не знал адреса. Я тебе его не давала.

— Я знал, — тихо ответил я, чувствуя, как по спине пробегает предательская дрожь.

Она моргнула медленно и тяжело, словно пытаясь осознать мои слова.

— Ты следил за мной. Опять.

— Да, — выпалил я, тут же сбиваясь. — То есть нет. Я просто... Ты не пишешь, ты болеешь, этот чёртов Маркус у тебя дома, а я...

— Лео, — перебила она меня, и я замолчал, ловя каждый её прерывистый вдох.

— ...я не мог просто сидеть и ждать, — торопливо выпалил я, чувствуя, как слова рвутся наружу. — Я сходил с ума. Я написал тебе ту дурацкую эсэмэску, а потом перечитал твой ответ и понял, что я идиот, и...

— Лео! — она повысила голос настолько, насколько позволяло больное, воспалённое горло, и я мгновенно замолчал, покорно кивнув. — Заходи. Там сквозняк.

Я переступил порог, оказавшись в маленькой, но невероятно уютной квартире-студии, совмещённой с кухней.

Повсюду лежали книги и свитки с чертежами, а на мольберте у окна застыл незаконченный акварельный эскиз. На столе выстроилась целая батарея лекарств, стояла кружка с остывшим чаем и термометр, а в воздухе витал аромат мяты, лимона и чего-то ещё, её неповторимый запах, который я запомнил ещё на той крыше.

Она тихо закрыла дверь и повернулась ко мне, откинув капюшон пледа.

— Ты сумасшедший, — произнесла она без злобы, лишь с лёгкой, усталой усмешкой.

— Я знаю, — выдохнул я, делая к ней шаг.

— Ты примчался через весь город, потому что я не ответила на сообщение? — приподняла она бровь, изучая моё напряжённое лицо.

— Нет, — твёрдо ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Я примчался, потому что ты болеешь, а меня нет рядом, и я не могу это исправить, но я хотя бы могу привезти... — я запнулся, лишь в этот момент осознав, что мои руки совершенно пусты. — Я ничего не привёз. Чёрт, я даже суп не купил.

Она рассмеялась хрипло, тут же закашлявшись, но это был её смех, и от этого звука у меня внутри всё перевернулось.

— Ты идиот, Каррера, — прошептала она, вытирая уголок глаза.

— Я знаю, — кивнул я, не отводя от неё взгляда. — Ты это уже говорила.

— Потому что это правда, — легко пожала она плечами.

Она стояла всего в двух шагах от меня, закутанная в плед, с красным носом и спутанными волосами, и смотрела на меня так, как не смотрел никто и никогда.

Я сделал последний шаг вперёд и поцеловал её, не спрашивая разрешения и не оставляя себе пути к отступлению, просто перестав сдерживать то, что копилось внутри все эти недели.

Мои ладони осторожно обхватили её лицо, обжигающе горячее от температуры, и я прижался губами к её губам, не давая ни ей, ни себе ни секунды на раздумья. Они были сухими и обветренными, с лёгким привкусом мятного чая и лимона, и это был самый настоящий, самый честный поцелуй в моей жизни. На мгновение она замерла, и весь мир вокруг остановился вместе с ней, а потом, словно по волшебству, она ответила, и её слабые, дрожащие руки скользнули по моим плечам, позволяя пледу бесшумно соскользнуть на пол. Я целовал её глубже и отчаяннее, пытаясь вложить в это прикосновение всё то, о чём не мог сказать вслух, что думал о ней каждую секунду и что мне абсолютно всё равно на всё, кроме неё.

Мы разорвали этот поцелуй лишь тогда, когда у неё перехватило дыхание, и то только потому, что её нос был совершенно заложен.

— Лео, — она упёрлась ладонями мне в грудь, тяжело и прерывисто дыша, её глаза потемнели. — Ты... Я же заразная...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мне всё равно, — хрипло выдохнул я, не отстраняясь ни на миллиметр.

— Ты заболеешь, — предупредила она, слабо толкая меня.

— Плевать, — искренне ответил я, снова притягивая её к себе.

Я снова поцеловал её, на этот раз гораздо мягче и нежнее, и она не отстранилась, лишь тихо вздохнула мне в губы.

Мои руки скользнули с её горячего лица на плечи, а затем ниже, очерчивая линию спины и притягивая её ещё ближе, и сквозь тонкую ткань футболки я чувствовал неестественный, лихорадочный жар её тела. Где-то в глубине сознания тоненький, благоразумный голосок настойчиво напоминал, что она больна, что ей нужен покой, а не мои руки, но я просто не слышал этого голоса.

Мы неловко, совершенно не сговариваясь, двинулись к дивану, и когда её ноги коснулись мягкого края, она опустилась на подушки, мягко увлекая меня за собой.

Я навис над ней, опираясь на локти, и замер, не в силах надышаться, глядя на её раскраснённое лицо.

— Ты прекрасна, — выдохнул я почти благоговейно. — Даже сейчас. Особенно сейчас.

— У меня нос красный, волосы как воронье гнездо, и я не мылась два дня, — усмехнулась она, пытаясь отвести взгляд, но я нежно коснулся её подбородка, возвращая её глаза к себе.

— И ты самая красивая девушка в мире, — твёрдо произнёс я, глядя ей прямо в глаза. — Я говорил это раньше и скажу ещё сто раз.

Она не ответила, лишь тихо притянула меня за край футболки и снова поцеловала, и на этот раз её руки стали смелее, скользя под мою одежду и обжигая кожу спины своим лихорадочным жаром, отчего я невольно вздрогнул. Я целовал её губы, щёку, шею, находя губами то место, где под тонкой кожей бился частый, испуганный пульс, и она тихо, хрипло стонала в ответ, совершенно не отстраняясь.

Мои пальцы скользнули под резинку её пижамных шорт, касаясь горячей кожи, и в этот момент она вдруг резко замерла, её дыхание сбилось.

— Лео, подожди.

Я тут же убрал руку и отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо, и она лежала подо мной, раскрасневшаяся теперь уже не только от температуры, но в её серых глазах читалось явное смятение.

— Я не... — она тяжело закашлялась и прикрыла глаза, собираясь с мыслями. — Я хочу, — прошептала она. — Правда, хочу, ты даже не представляешь, как сильно. Но не так. Не когда я едва могу дышать, когда от меня пахнет аптекой и голова кружится после двух шагов. Я хочу, чтобы наш первый раз был совсем другим.

Я медленно выдохнул, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце, и плавно опустился рядом с ней на диван, продолжая тяжело дышать.

— Хорошо, — тихо ответил я, отводя взгляд, чтобы она не увидела, как сильно я сейчас уязвим.

— Ты не злишься? — с тревогой спросила она, осторожно касаясь моей руки.

— С ума сошла? — я снова посмотрел на неё и мягко покачал головой, накрывая её ладонь своей. — София, я не за этим приехал, я приехал, потому что ты болеешь, просто когда я тебя увидел у этой двери, у меня просто сорвало крышу. Но если ты говоришь «нет», значит, нет, я помню третье правило, и я его не нарушу.

— Помню, — она слабо, но так тепло улыбнулась, что вся моя прежняя тревога растаяла. — Ты действительно запомнил.

— Я всё запоминаю, — искренне произнёс я, проводя большим пальцем по её запястью. — Всё, что ты говоришь, у меня теперь весь мозг забит твоими правилами, цитатами и графиком лекций.

Она закрыла глаза, всё ещё улыбаясь, и её прерывистое дыхание постепенно начало выравниваться, а я лежал рядом, стараясь не прикасаться, чтобы не беспокоить её, и чувствовал, как мой собственный пульс медленно возвращается к норме.

Она тихо повернулась на бок, устраиваясь удобнее, и зарылась горячим лицом в моё плечо.

— Ты останешься? — спросила она совсем тихо, почти засыпая.

— Если ты хочешь, — мягко ответил я, осторожно обнимая её за плечи.

— Хочу, — прошептала она в мою ткань. — Только не целуй меня больше, я серьёзно, заболеешь, а болеть тебе нельзя, у тебя впереди ещё куча свиданий со мной.

— Свиданий? — я изумлённо приподнял бровь, чувствуя, как на губы просится улыбка. — Во множественном числе?

— А ты думал, одним отделаешься? — сонно фыркнула она.

Она уже почти спала, её дыхание становилось всё более размеренным, а тело, такое горячее от лихорадки, постепенно расслаблялось рядом с моим. Я лежал на тесном диване в маленькой студии на Мейпл-стрит, полностью одетый, с тяжёлым, неудовлетворённым желанием, которое всё ещё пульсировало где-то внизу живота, но при этом я был абсолютно, стопроцентно и бесконечно счастлив.

Глава 8.

Лео.

Я не сомкнул глаз за всю ночь, лежа на узком диване в её тесной студии, вслушиваясь в её хриплое, неровное дыхание и боясь пошевелиться, чтобы не разбудить.

Она уснула, прижавшись пылающей щекой к моему плечу, и я физически ощущал жар, исходящий от её тела даже сквозь ткань моей рубашки.

Где-то в три часа ночи она беспокойно закашлялась, и я бесшумно сходил на кухню за стаканом воды, а к четырём она снова провалилась в сон, на этот раз уже на моей груди. Я бережно обнимал её одной рукой, стараясь не причинить ей неудобств, а другой сжимал телефон, который просто разрывался от пропущенных звонков.

На экране пульсировали уведомления: Доминик звонил пять раз, а отец — целых двенадцать.

Я молча сбросил все вызовы, потому что просто не мог ответить. Не сейчас. И уж точно не в тот момент, когда она так доверчиво спала на моём плече.

Утром, когда серые рассветные лучи только начали пробиваться сквозь шторы, я предельно осторожно высвободился из её объятий.

Она даже не проснулась, лишь тихо пробормотала что-то невнятное и перевернулась на другой бок, подтянув к груди мою футболку. Я тихо вышел из квартиры, оставив её спать, и шагнул в холодное, пасмурное утро, которое тут же отрезвило меня осознанием того, что я забыл машину где-то у колледжа, а сюда добирался на такси.

Пришлось вызывать ещё одно, и всю дорогу я нервно постукивал пальцами по колену, предчувствуя бурю.

Когда я переступил порог особняка, солнце уже полностью взошло, заливая холл холодным светом. Мои шаги гулко отдавались от мраморного пола, нарушая утреннюю тишину. Из приоткрытой двери гостиной доносился низкий, напряжённый голос отца, от которого у меня по спине пробежала лёгкая дрожь.

Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и направился на звук.

Он стоял у панорамного окна спиной ко входу, и хотя он не оборачивался, я видел его тяжёлое отражение в стекле. Его руки были скрещены на груди, а пальцы сжимали предплечья с такой силой, что костяшки побелели. Рядом на резном столике лежал его телефон с всё ещё открытым, пугающим списком вызовов.

— Твоя охрана не знала, где ты, — произнёс он, не оборачиваясь, и его голос звучал так, что казалось, вот-вот лопнут стёкла. — Доминик сказал, что ты сбросил его звонки, твоя машина всю ночь простояла у колледжа. Ты хоть понимаешь, что я передумал за эту ночь?

— Пап, я... — начал я, делая шаг вперёд.

— Ты исчез на всю ночь! — прорычал он, резко разворачиваясь, и я увидел его лицо. Он совершенно не спал. Его глаза были красными, налитыми кровью, а на висках проступала седина, которой, казалось, стало на десяток больше за эти несколько часов. — Я отправил людей прочёсывать город! Я обзвонил все больницы! Я думал, тебя похитили, как когда-то твою мать! Думал, что старые враги добрались до тебя, и я даже не знаю, кого убивать! А ты... ты просто не брал трубку!

— Я был у Софии, — глухо ответил я, выдерживая его тяжёлый взгляд.

— У Софии, — тихо повторил он, и от этой тихой интонации у меня по спине пробежал холодок, потому что она была гораздо опаснее крика. — Ты всю ночь был у девушки, которую знаешь без году неделю, и не счёл нужным никому сообщить?

— Она заболела. Я поехал к ней, — твёрдо сказал я, сжимая кулаки в карманах, чтобы не задрожать.

Он шагнул ближе, и я увидел, как на его скулах тяжело заходили желваки.

— Ты поехал к ней. Ты сорвался посреди ночи, забыл про охрану, про телефон, про все базовые инстинкты самосохранения, про всё, чему я тебя учил, ради девушки, которая даже не соизволила предупредить тебя, что болеет?

— Лео, я не узнаю тебя. Ты был собранным, ответственным, ты понимал правила нашей семьи и то, как работает этот мир. А теперь ты срываешься, врёшь охране, игнорируешь звонки, ведёшь себя как безмозглый, влюблённый мальчишка. Это её влияние? Это она так на тебя действует?

— Ты не знаешь её! — выпалил я, чувствуя, как внутри закипает защитная злость.

— Я знаю достаточно, — он остановился буквально в шаге от меня, и я впервые за долгое время увидел в его глазах не отцовскую любовь, а холодную, безжалостную сталь дона Карреры. — Ты сорвался и умчался к ней, даже не сказав матери, что уходишь. Мать, кстати, тоже не спала всю ночь. Ты об этом подумал?

Я замолчал, потому что не подумал. Я вообще ни о чём не думал последние сутки, кроме неё, её серых глаз и её горячего лба.

— Мне восемнадцать, — сказал я тихо, опуская плечи. — Я не ребёнок.

— Пока ты живёшь в этом доме и носишь эту фамилию, ты моя ответственность, — отрезал он. — И пока ты будешь вести себя так, будто весь мир вертится вокруг одной девчонки, ты будешь уязвим. А уязвимость в нашем мире, Лео, это смерть. Я не для того берёг тебя, чтобы ты погиб из-за того, что влюбился не в ту женщину.

— Не в ту? — я вскинул голову, не в силах сдержать возмущения. — Ты вообще её не знаешь! Она не просила меня приезжать. Она не просила оставаться. Она вообще впервые позволила мне быть рядом, и я... я не мог иначе.

Он долго, пронзительно смотрел на меня, и я видел, как в его глазах что-то меняется. Гнев медленно уступал место тяжёлой усталости, а за ней проступает глубокая, всепоглощающая тревога.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Лео, — сказал он наконец, и его голос стал глухим, хриплым. — Я не против твоих чувств. И я не против этой девушки как таковой. Но я видел, что бывает, когда теряешь голову из-за женщины. Твоя мать... я ради неё сжигал города, Лео.

— У тебя есть мама, — мягко возразил я, чувствуя, как напряжение между нами начинает медленно рассеиваться.

— Ты, твоя мать и Лео-младший, который пока только в проекте, — он слабо, почти незаметно усмехнулся, наконец разжимая руки. — Но ты моё продолжение. Ты то, что я оставлю после себя.

— Папа, она не враг. — твёрдо перебил я, глядя ему прямо в глаза.

Отец тяжело вздохнул и устало потёр переносицу, этот жест был знаком мне с самого детства, и означал он лишь одно: самая страшная часть разговора позади.

— Я всё ещё не в восторге, — признался он, опуская руку. — Но я дам тебе шанс доказать, что ты можешь быть с ней и при этом не терять голову. Первое: ты всегда предупреждаешь, где ты. Второе: охрана знает твой маршрут и имеет с тобой постоянную связь. Третье: если она не принимает твою семью, она не принимает тебя. Договорились?

— Договорились, — я выдохнул. — Спасибо, пап.

— Не благодари пока, — он устало махнул рукой, но в уголке его губ всё же мелькнула тёплая искра. — И приведи себя в порядок. От тебя пахнет... больницей. И раз уж ты провёл ночь у больной девушки, — он вдруг улыбнулся, — будь готов заразиться. Мать тебя потом вылечит.

— Она уже предупредила про инфекцию, — тихо рассмеялся я, чувствуя, как к лицу приливает лёгкая, смущённая горячка.

— Вот и отлично. А теперь иди спать. У тебя глаза красные, как у кролика.

Я благодарно кивнул и направился к широкой лестнице, но у самой двери остановился, чувствуя, что должен сказать это вслух.

Я обернулся.

— Пап. Я серьёзно. София…она та самая. Я никогда не был в этом так уверен.

Он ничего не ответил, но я увидел, как едва заметно дрогнуло его суровое лицо.

Глава 9.

Лео.

Прошло ровно два месяца с той ночи, когда я сидел на узком диване в её тесной студии, держал её горячую руку и думал лишь о том, что наконец нашёл то, чего ждал всю свою осознанную жизнь.

За эти недели я выучил наизусть все её привычки, её звонкий смех и её вечно испачканные тушью пальцы. Я прекрасно знал, что по утрам она пьёт только крепкий эспрессо и терпеть не может, когда кто-то посторонний смеет прикоснуться к её скетчбуку. Я знал, что она может спорить часами о контрфорсах и аркбутанах, а потом вдруг совершенно неожиданно замолкать и смотреть на закат так, будто видит это невероятное зрелище впервые.

И я всё ещё не спал с ней, хотя порой мне казалось, что я просто сгорю дотла от этого ожидания.

Мы целовались везде: на нашей крыше, в её крошечной квартире, в шумном парке и в той самой кофейне, где она наконец разрешила мне её рисовать, и хотя у меня вышло криво и неумело, она бережно сохранила тот дурацкий рисунок.

Мы просыпались рядом, когда я оставался у неё допоздна, а потом намеренно «случайно» засыпал, и она, усмехаясь, никогда не прогоняла меня. Но дальше поцелуев, дальше долгих объятий в одежде, дальше её мягкой ладони на моей груди, когда она тихо шептала мне «подожди, ещё немного», дело пока не шло.

Я ждал, терпеливо сжимая зубы, потому что помнил её третье правило и не собирался его нарушать.

Иногда мне казалось, что я просто взорвусь от этого напряжения. Что стоит случиться ещё одному такому вечеру, когда она сидит рядом в своей дурацкой растянутой футболке, её колено случайно касается моего, и я чувствую обжигающее тепло её кожи даже сквозь плотный деним, как я окончательно сойду с ума. Но я молчал, заглушая в себе дикое желание и просто вдыхая её аромат.

Но однажды, когда мы лежали на нашей крыше, в том самом продавленном кресле с видом на бесконечный залив, я вдруг с кристальной ясностью понял, что больше не могу молчать.

— София, — тихо позвал я, нарушая тишину.

— М? — рассеянно отозвалась она, не отрываясь от своего скетчбука, где на этот раз выводила штрихи моего профиля, хотя я и не просил её позировать, а просто молча смотрел на неё уже добрые полчаса.

— Я хочу поступать на архитектурный, — выпалил я, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в живот.

Её рука мгновенно замерла, а карандаш повис в воздухе.

Она медленно подняла голову и посмотрела на меня таким широко раскрытым, шокированным взглядом.

— Куда? — переспросила она, и её голос звучал совершенно чужим.

— На архитектурный, — твёрдо повторил я, глядя ей прямо в глаза. — В твой колледж. На первый курс.

— Лео, ты серьёзно? — она поспешно отложила скетчбук на колени и села прямо, лихорадочно моргая. — Но ты же... ты ненавидишь черчение. Ты сам говорил, что в последний раз держал карандаш в руках ещё в девятом классе. А как же экономика, твой отец, семейный бизнес...

— Ненавижу, — спокойно согласился я, чувствуя, как внутри разливается странное, тёплое спокойствие. — И черчение, и экономику, и этот чёртов бизнес. Но я люблю тебя. И я люблю всё то, что любишь ты. Я смотрел на твои проекты, и да, я не всё понимаю, но я отчаянно хочу понимать. Я хочу быть рядом с тобой не только здесь, — я медленно обвёл рукой крышу, но и там. В твоём мире.

— И поэтому ты решил полностью поменять всю свою жизнь? — в её голосе звенело отчаянное напряжение, а пальцы нервно сжали края блокнота. — Из-за девушки?

— Не из-за девушки, — мягко, но непоколебимо возразил я, наклоняясь ближе. — Из-за тебя.

Она молчала, и это молчание тянулось мучительно долго.

Тёплый ветер трепал её тёмные волосы, а солнце медленно садилось за заливом, окрашивая небо в густые оранжевые и розовые тона. Я продолжал ждать, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле, и мысленно уже готовился к тому, что она скажет «нет», что это слишком, что я давлю и нарушаю её первое правило, запрещавшее мне пытаться контролировать её жизнь.

Но она вдруг тихо, почти неуловимо улыбнулась, и в её серых глазах блеснули влажные искорки.

— Ты идиот, Каррера, — прошептала она, качая головой.

— Знаю, — легко усмехнулся я, чувствуя, как с плеч сходит ледяное напряжение. — Ты это уже говорила.

— И скажу ещё много раз, — фыркнула она, вытирая уголок глаза тыльной стороной ладони. — Потому что ты действительно идиот, если готов бросать всё ради девчонки, с которой у тебя даже секса не было.

— У нас будет, — уверенно бросил я, хотя внутри всё предательски сжалось от робкой надежды. — Когда ты будешь готова.

Она пристально всмотрелась в моё лицо, лихорадочно пытаясь найти признаки шутки или насмешки, но не нашла.

— Ты не шутишь, — произнесла она медленно. — Ты действительно собрался поступать на архитектурный.

— Собрался, — твёрдо кивнул я.

— Боже, — она закрыла лицо ладонями, и из её горла вырвался звук, похожий то ли на сдавленный смех, то ли на тихий всхлип. — Твой отец меня убьёт. Он скажет, что я сманила его единственного наследника в эту богемную, нищую жизнь.

— Мой отец сам когда-то был влюблён до безумия, — мягко рассмеялся я, осторожно отнимая её руки от её лица. — Он поймёт. Со временем. Наверное.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она молча встала, подошла ко мне и легко села на подлокотник старого кресла, в котором я развалился. Её тёплые, шершавые от карандашей пальцы нежно коснулись моей щеки, заставляя моё сердце пропустить удар.

— Ты понимаешь, что если ты поступишь, мы будем видеться каждый день? — тихо спросила она, глядя мне прямо в глаза. — В одной аудитории, на одних и тех же лекциях?

— Понимаю, — выдохнул я, накрывая её ладонь своей. — Именно на это я и рассчитываю.

— И ты не боишься, что мы надоедим друг другу? — в её голосе послышалась лёгкая, неуверенная нотка.

— Я боюсь только одного, — честно признался я, проводя большим пальцем по её запястью. — Что ты снова исчезнешь и не будешь отвечать на сообщения. А когда ты рядом, я не боюсь абсолютно ничего.

Она медленно наклонилась и поцеловала меня, глубоко и нежно, и на моих губах снова появился тот самый вкус мятного чая, который я навсегда запомнил с нашей первой встречи на этой крыше. Когда она наконец отстранилась, я увидел, что в её серых глазах стоят блестящие слёзы.

— Знаешь, что? — прошептала она, и её голос дрогнул.

— Что? — тихо переспросил я, боясь спугнуть этот момент.

— Кажется, я влюбилась в тебя, — выдохнула она, и одна слезинка скатилась по её щеке. — Прямо сейчас, когда ты сказал, что хочешь понять, как я вижу пространство. Это... — она растерянно покачала головой, подбирая слова, это самое романтичное, что мне когда-либо говорили в жизни.

— Я ведь говорил, что ты самая красивая девушка в мире, даже с красным носом и спутанными волосами, — усмехнулся я, аккуратно стирая слезинку с её щеки. — Это, по-твоему, менее романтично?

— Это совсем другое, — она тихо рассмеялась, прижимаясь к моей ладони чуть сильнее. — А это... ты сказал, что хочешь войти в мой мир. Не втянуть меня в свой. Не показать мне свой. А именно прийти в мой. И это... это всё, Лео.

Я крепко обнял её, притягивая к себе, и она благодарно уткнулась лицом в моё плечо, пряча от меня свои эмоции.

Мы сидели так очень долго, пока солнце окончательно не скрылось за горизонтом, на заливе не зажглись первые огни, а город внизу не зашумел своей обычной, беззаботной жизнью. Я прекрасно знал, что впереди меня ждёт ещё один невероятно тяжёлый разговор с отцом, тот самый, после которого я в итоге буду стоять в его кабинете и слышать его знаменитое

«я сказал нет, и это не обсуждается»

.

Но сейчас это было совершенно неважно. Сейчас была только она, тёплая и родная в моих объятиях. И этот тихий, счастливый момент, когда всё в моей жизни наконец-то встало на свои места.

Глава 10.

Лео.

Я с самого начала знал, что этот ужин станет настоящей катастрофой, почувствовав это с той минуты, когда отец еще вскользь, за завтраком, бросил:

«Приводи свою Софию. Посмотрим, что ты в ней нашел»

.

Это холодное

«посмотрим»

прозвучало как суровый приговор, от которого у меня до сих пор сводило желудок.

И все же, когда София наконец согласилась прийти, во мне вопреки всякой логике теплилась идиотская, наивная надежда на то, что все обойдется, что отец увидит то же сияние, которое вижу я, что мать растопит этот лед своим фирменным итальянским рагу.

Но, как выяснилось, я жестоко ошибался.

София появилась на пороге ровно в семь, ни минутой раньше и ни минутой позже, и у меня на мгновение перехватило дыхание. Она надела скромное, но невероятно элегантное темно-синее платье, а те самые ее фирменные кеды наконец-то сменила на аккуратные балетки, собрав волосы в идеальный пучок без единой вызывающей детали.

Она выглядела как прилежная студентка престижного университета, которую по нелепой ошибке занесло в мрачный особняк мафиозного дона, что, в общем-то, было сущей правдой.

Я встретил ее у дверей, бережно сжал ее ладонь и прошептал ей на ухо, что она прекрасна, но в ответ получил лишь нервную улыбку и едва заметную дрожь в ее пальцах. Моя бесстрашная София, которая даже не моргнула глазом, когда я впервые ворвался на ее крышу, теперь до смерти боялась моего отца, и, глядя на ее напряженные плечи, я понимал, что она имеет на это полное право, потому что когда мы вошли в столовую, дон Марко Каррера уже ждал нас, и аура вокруг него была такой тяжелой и удушающей, будто он собирался не ужинать, а допрашивать с пристрастием.

За огромным столом нас уже ждали, и мать тепло, по-настоящему искренне улыбнулась, когда София переступила порог, тут же поднявшись со своего места, чтобы легко, по-свойски обнять девушку.

— София, дорогая, наконец-то мы тебя видим, — произнесла она мягко, усаживая гостью. — Лео столько о тебе рассказывал, что я уже чувствую, будто знаю тебя целую вечность. Садись, пожалуйста.

— Спасибо, миссис Каррера, — тихо ответила София, и я с облегчением заметил, как ее плечи впервые за вечер немного расслабились под этим теплым приемом. — У вас прекрасный дом.

— Алиса, пожалуйста, просто Алиса, — рассмеялась мать, махнув рукой. — У нас тут не принято церемониться, ну, кроме как с ним, — она многозначительно кивнула в сторону отца и закатила глаза с тем самым выражением, которое я знал с самого детства.

Отец же сидел во главе стола и молчал, не улыбнулся, не поднялся и не протянул руку для приветствия, а просто смотрел на Софию тяжелым, пронзительным взглядом, словно пытался просветить ее рентгеном насквозь.

— Рад познакомиться, — произнес он наконец, но его ровный, лишенный всякой теплоты тон красноречиво говорил об обратном.

Ужин начал катиться под откос буквально с первой же перемены блюд, потому что мама пыталась, честно и отчаянно пыталась, завязать разговор, расспрашивая про архитектуру, учебу и семью, на что София отвечала вежливо и сдержанно, но с каждой минутой все сильнее сжималась под тяжелым, оценивающим взглядом моего отца.

Затем он заговорил сам.

— Значит, архитектура, — он методично отрезал кусок стейка с таким холодным видом, будто разделывал вражеский актив. — Лео говорит, вы очень талантливы.

— Я... просто люблю свое дело, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— И как это монетизируется? — он поднял на нее взгляд, и в глазах его не было ни капли участия. — Как вы планируете зарабатывать на жизнь?

— Пап, — я сжал вилку так, что костяшки мгновенно побелели, но мать бросила на меня быстрый, предостерегающий взгляд, ясно давая понять: не сейчас.

— Ну... — София запнулась, судорожно глотнув воздуха, но быстро взяла себя в руки. — Архитекторы востребованы. Частные заказы, государственные тендеры, реставрация исторических зданий. Доход может быть разным, но я не голодаю.

— А семья? — он приподнял густую бровь, продолжая свой безжалостный допрос. — Дети? Архитектор, это ненормированный график, бессонные ночи, жесткие дедлайны. Вы планируете совмещать это с воспитанием детей или предполагается, что мой сын будет сидеть дома?

— Марко! — мать повысила голос, в котором уже прорезались металлические нотки, но он даже не удосужился обернуться.

— Это был простой вопрос, — отрезал он, не отводя от Софии тяжелого взгляда. — Мне важно знать, что за человек будет рядом с моим наследником.

Я смотрел на Софию, чувствуя, как внутри закипает темная, защитная ярость.

Она заметно побледнела, ее тонкие пальцы, сжимавшие нож, предательски дрогнули, но она не опустила глаз, выдерживая этот взгляд.

— Я не планирую детей в ближайшие лет десять, — произнесла она на удивление спокойно, глядя ему прямо в лицо. — Я хочу сначала построить карьеру. Что касается ненормированного графика, Лео знает об этом и, кажется, не возражает. Мы обсуждали совместное будущее, и у нас есть полное понимание, как распределять время.

— Совместное будущее, — повторил отец с легкой, почти издевательской усмешкой. — Вы встречаетесь два месяца. Какое совместное будущее можно построить за два месяца?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Пап, хватит, — я резко отодвинул стул и встал из-за стола, но София тут же коснулась моего рукава и мягко, но настойчиво покачала головой, усаживая меня обратно.

— Дон Каррера, — она посмотрела на него прямо, и в ее серых глазах зажегся тот самый огонек, за который я так сильно ее полюбил. — Я понимаю, что вы защищаете сына. И я понимаю, что не вписываюсь в ваш мир. Но я не прошу вас принимать меня. Я прошу дать мне шанс показать, что я не враг и не угроза. Вот и все.

Тишина за столом стала такой густой и звенящей, что ее можно было резать ножом.

Мать растерянно переводила взгляд с отца на Софию и обратно, а я сидел, не зная, что делать, и молясь, чтобы отец не взорвался.

А потом он тяжело вздохнул, и это напряжение слегка отпустило.

— Хорошо, — сказал он, но это «хорошо» прозвучало не как примирение, а лишь как временная отсрочка сурового приговора. — Продолжим ужин.

Остаток вечера прошел в невероятно натянутых разговорах о погоде, о городе и обо всем на свете, кроме того, что действительно имело значение.

Мать героически, ценой невероятных усилий заполняла повисающие паузы, и я был ей за это бесконечно, до боли благодарен. Когда София наконец засобиралась домой, на улице уже давно было темно, и я вышел проводить ее до тяжелых дубовых дверей.

— Прости, — прошептал я, бережно обнимая ее на прощание и чувствуя, как она дрожит от усталости. — Он... сегодня он хуже обычного.

— Он просто боится за тебя, — тихо ответила она, нежно погладив меня по щеке теплой ладонью. — Я понимаю. Но это было тяжело.

— Ты справилась, — я прижался лбом к ее лбу, вдыхая ее знакомый аромат. — Ты была просто невероятна.

— Я знаю, — она слабо, но так тепло улыбнулась, что мое сердце сжалось. — Иди, тебе надо поговорить с ним.

Я терпеливо дождался, пока ее такси окончательно скроется за коваными воротами, и вернулся в столовую, где мать уже молча убирала со стола, и ее напряженное лицо ясно давало понять, что вечером ее ждет отдельный, очень серьезный разговор с отцом.

— Где он? — глухо спросил я.

— В кабинете, — она остановила меня за руку, ее глаза были полны тревоги. — Лео, он не со зла. Он просто...

— Знаю, — перебил я ее, устало усмехнувшись. — Он просто папа.

Я вошел в кабинет без стука, и отец стоял у панорамного окна в той же самой напряженной позе, что и тогда, когда я вернулся после ночи у Софии. Спина прямая, плечи напряжены, а в руке он сжимал стакан виски, который, судя по всему, даже не пригубил.

— Ты хотел поговорить, — сказал я, плотно закрывая за собой дверь и отрезая нам пути к отступлению.

— Я не понимаю ее, — произнес он, так и не обернувшись, и его голос звучал глухо и тяжело.

— Ты даже не пытался, — парировал я, делая шаг ближе.

Он наконец повернулся и посмотрел на меня долгим, пронзительным взглядом, в котором читалась неподдельная усталость.

— Что я должен понять? — он резко поставил стакан на стол, и звон стекла эхом разнесся по кабинету. — Что мой сын готов променять все, что я строил кровью и потом, на... чертежи?

— Нет, — я шагнул еще ближе, чувствуя, как внутри поднимается волна защитной нежности к ней и к нему. — Пойми, что я люблю ее так же сильно, как ты любишь маму. Что я готов ради нее на абсолютно все.

Он долго молчал, тяжело дыша и глядя куда-то сквозь меня, а потом медленно выдохнул, плечи его слегка опали.

— Дай мне время, — произнес он наконец, и в его голосе не было больше стали, только глубокая, отцовская боль. — Это все, о чем я прошу. Дай мне время привыкнуть к этой мысли.

— Ты не обидишь ее больше? — осторожно спросил я, вглядываясь в его лицо.

— Я постараюсь, — он устало махнул рукой, отворачиваясь к окну. — Но если она сделает тебе больно...

— Она не сделает, — твердо перебил я, не оставляя места для сомнений.

— Все так говорят, пока не сделают, — он горько усмехнулся, глядя в ночной город. — Иди спать. И... скажи матери, что я скоро приду.

Я молча кивнул, и тихо вышел из кабинета, оставляя его наедине с его мыслями и призраками прошлого.

Глава 11.

Софи.

Я совершенно не ожидала увидеть его снова так скоро, ведь прошло всего три дня после того ужасного, пропитанного напряжением ужина.

Я сидела в своей любимой кофейне, и пыталась сосредоточиться на эскизе для курсового проекта. Двойной эспрессо, раскрытый скетчбук и наушники, из которых лилась мягкая джазовая мелодия, составляли мой привычный утренний ритуал и служили надежным убежищем от всего мира.

Его темная, внушительная тень упала прямо на мой столик. Я медленно подняла голову и буквально замерла, чувствуя, как сердце предательски уходит в пятки. Дон Марко Каррера собственной персоной возвышался надо мной в своем безупречном черном костюме, и на его лице застыло то самое ледяное, непроницаемое выражение, которое я уже видела за ужином, вот только сейчас от той сдержанной, дежурной вежливости не осталось и следа.

— Мисс Альварес, — произнес он низким, бархатным голосом, в котором не было ни капли тепла. — Нам нужно поговорить.

Я молча сняла наушники и медленно, стараясь, чтобы пальцы не дрожали, закрыла скетчбук.

Сердце колотилось где-то в горле, но я изо всех сил запретила себе показывать страх, мысленно повторяя себе, что я дочь архитектора и внучка хирурга, а меня с детства учили держать спину прямо, что бы ни случилось.

— Присаживайтесь, дон Каррера, — ответила я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и уверенно, хотя внутри всё сжалось в тугой узел.

Он бесшумно опустился на стул напротив, аккуратно сложил свои сильные руки на столе и посмотрел на меня так, будто мысленно взвешивал, оценивая, сколько я стою, из какого материала сделана, сломаюсь под его взглядом или выдержу.

— Вы, наверное, думаете, что я пришел угрожать вам, — начал он, не отрывая от меня тяжелого взгляда.

— Эта мысль приходила мне в голову, — честно призналась я, сцепив пальцы в замок под столом.

— Нет, угрозы не мой стиль, — тихо, но с неумолимой твердостью возразил он. — Я пришел рассказать вам правду. Всю правду о нашей семье, которую Лео, по своей юношеской наивности и желанию защитить вас, мог просто опустить.

Я продолжала молчать, глядя на его суровое лицо, и он воспринял это молчание как немое приглашение продолжать.

— Вы знаете, чем я занимался пятнадцать лет назад? — его голос стал жестче, а в глазах мелькнула тень давно прошедших войн. — Не абстрактный бизнес и не огромная империя, а самые реальные, грязные вещи. Я убивал людей, мисс Альварес. Своими руками. Некоторых за то, что они угрожали моей семье, а некоторых просто потому, что так требовала холодная стратегия. Это не красивая фигура речи и не газетное преувеличение. Кровь, которая навсегда осталась на моих руках, не смывается никаким легальным бизнесом и никакой благотворительностью.

Я тяжело сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от его страшной откровенности.

— Лео знает об этом? — тихо спросила я, не в силах скрыть дрожь в голосе.

— Лео знает ровно столько, сколько ему положено знать по его возрасту и положению, — ответил он, и в его интонации прорезалась отцовская горечь. — Он вырос в безопасности, в тепле, с лучшими школами, и его тело никогда не касалось холодного оружия. Я построил этот безопасный мир для него и заплатил за него слишком высокую цену, чтобы мой сын никогда не увидел ту темную сторону реальности, которую видел я.

Он сделал тяжелую паузу, его челюсть напряглась, а голос стал еще жестче.

— Но эта сторона никуда не делась, мисс Альварес. Мои враги всё ещё существуют, они затаились в тени. И если хоть один из них узнает, что у моего наследника есть кто-то, кого он по-настоящему любит, вы станете мишенью. Не метафорической, а самой настоящей, реальной мишенью.

— Я понимаю риски, — начала я, стараясь дышать ровно, но он резко перебил меня властным взмахом руки.

— Нет, вы совершенно не понимаете, — его глаза потемнели, становясь пугающе бездонными. — Вы думаете, что риски это всего лишь косые взгляды на светских раутах? А что, если вас похитят среди бела дня, точно так же, как когда-то похитили мою жену? Что, если вас прикуют наручниками к холодной кровати и будут ждать, пока я приеду и устрою кровавую резню? Его голос упал до опасного, хриплого шепота, от которого по коже пробежали мурашки. Алиса прошла через настоящий ад. Она невероятно сильная женщина, возможно, даже сильнее меня, но она до сих пор просыпается в холодном поту от некоторых воспоминаний. Вы готовы к такому?

— Я не знаю, — честно ответила я, встретив его пронзительный взгляд и не отводя глаз. — Никто не может знать заранее, на что он способен.

— А я знаю, — он тяжело откинулся на спинку стула, и в его позе вдруг проступила бесконечная усталость. — Вы не готовы. Потому что вы хорошая девушка, мисс Альварес. Из хорошей, порядочной семьи. С отличными оценками, несомненным талантом и светлым будущим, которое совершенно не включает в себя погребение под пулями.

Он замолчал, позволяя его словам повиснуть в воздухе.

Я опустила взгляд на свои руки, лежащие на закрытом скетчбуке, и чувствовала, как его слова падают на меня тяжелыми, бетонными блоками. Не потому что были жестокими, а потому что были до боли отрезвляющими.

— Я люблю вашего сына, — тихо, но с абсолютной уверенностью произнесла я, поднимая на него глаза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я знаю, — ответил он без тени насмешки или осуждения, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. — Я видел это на ужине. Именно поэтому я здесь и сижу. Если бы вы были очередной расчетливой охотницей за деньгами, я бы просто выписал вам жирный чек и навсегда забыл о вашем существовании. Но вы не охотница. Вы искренняя, талантливая девушка, которая случайно влюбилась в моего сына, и я просто не хочу, чтобы вы пострадали из-за того, что влюбились не в того мужчину.

— А что, если это не случайно? — я наконец полностью подняла глаза, чувствуя, как внутри закипает тихая, защитная злость. — Что, если из всех мужчин, которых я встречала, именно ваш сын оказался тем, кого я действительно люблю? Вы говорите о рисках так, будто я вообще не имею права выбирать свою судьбу.

— Вы имеете право, — он медленно кивнул, принимая мой выпад. — Но я прошу вас, подумайте. Я не запрещаю вам встречаться с Лео и уж тем более не угрожаю. Я просто прошу вас честно ответить себе на один единственный вопрос: вы готовы стать мишенью? Вы готовы жить с вооруженной охраной за спиной до конца своих дней? Вы готовы однажды проснуться в ужасе от того, что кто-то пытается выломать дверь, и понять, что единственное, что вас защищает, это фамилия человека, который сейчас спит рядом с вами? Если да, я сниму перед вами шляпу и лично признаю, что ошибался. Если нет, уходите сейчас, пока ещё можно всё исправить.

Он плавно встал, поправил безупречный пиджак и небрежно бросил на стол плотную визитку.

— Это мой личный номер, — бросил он, поворачиваясь к выходу. — Если надумаете обсудить что-то ещё, звоните. А пока просто подумайте.

И он ушёл, даже не оглянувшись, оставив после себя лишь тяжелый аромат сигар и звенящую тишину.

Я осталась совершенно одна за своим маленьким столиком.

Кофе давно остыл, а эскиз курсового проекта был безнадёжно забыт. Я завороженно смотрела на визитку с изящным золотым тиснением, на которой было выведено: «Марко Каррера. Председатель совета директоров». Никаких упоминаний о мафии, только очень дорогая бумага и сдержанная, убийственная элегантность.

Я механично убрала её в карман, сама не зная зачем, и попыталась просто дышать, чувствуя, как его тяжелые слова звучат во мне, как неотвязное эхо.

«Вы не готовы. Вы слишком правильная. Вы хорошая девушка, но не для моего сына»

.

Я не могла сказать, что он был неправ, ведь я действительно не знала, готова ли я к тому жестокому миру, частью которого, нравится мне это или нет, я неизбежно стану, если останусь с Лео.

Но я знала одно, абсолютное и нерушимое: я люблю этого упрямого, заботливого парня гораздо больше, чем боюсь его грозного отца.

Глава 12.

Лео.

Всё началось не сразу, а с едва уловимых мелочей, на которые я поначалу почти не обращал внимания: она чуть дольше отвечала на мои сообщения, чуть реже улыбалась и всё чаще смотрела в окно, когда мы сидели в нашей любимой кофейне.

Я убеждал себя, что у неё просто проект, дедлайн, что она элементарно устала, и что это всего лишь очередной этап, ведь после того ужасного ужина ей нужно время, чтобы прийти в себя. Но шли дни, перетекая в неделю, а затем и в две, и она становилась всё более отстранённой, по-настоящему чужой.

Вот мы сидим на нашей крыше, чёрт возьми, и она рисует, но если раньше её карандаш выводил меня, нас, наши руки, переплетённые на подлокотнике старого кресла, то теперь она рисовала лишь здания, бесконечные фасады, арки и колонны.

Я смотрел на неё, она физически чувствовала мой тяжёлый взгляд, но упорно не поднимала глаз.

— София, — тихо позвал я, нарушая повисшую тишину.

— М? — рассеянно отозвалась она, не отрывая карандаша от бумаги.

— Что происходит? — спросил я, чувствуя, как внутри нарастает холодное, липкое беспокойство.

— Ничего, — она равнодушно пожала плечами и с шелестом перевернула страницу скетчбука. — Просто много работы.

Я не верил ей ни на секунду, но не стал давить, помня её первое правило: уважай её пространство.

Однако когда она в третий раз за неделю отменила нашу встречу, сославшись на учёбу, а потом я случайно увидел её в коридоре колледжа, звонко смеющейся с Маркусом, внутри меня что-то болезненно скрутилось.

Это была не просто ревность, а нечто гораздо хуже, всепоглощающий страх того, что она отдаляется, а я даже не понимаю почему.

— Ты сегодня занята? — спросил я в четверг, перехватывая её после лекции и преграждая дорогу.

— У меня проект, Лео, я же говорила, — устало вздохнула она, избегая моего взгляда.

— Ты говорила это в понедельник, и во вторник, и в среду, — мой голос зазвенел от сдерживаемого напряжения. — И сейчас четверг, и у тебя снова проект, а потом ты идёшь пить кофе с Маркусом, как я только что видел.

Она резко замерла, её пальцы крепче сжали ремешок сумки.

— Ты следил за мной? — в её глазах вспыхнул опасный огонёк.

— Нет! — я поднял руки в примирительном жесте. — Просто видел, случайно, но это не ответ на вопрос.

— Маркус помогает мне с проектом, — она скрестила руки на груди, и этот закрытый жест стал для меня тревожным звоночком. — Мы работаем в одной группе, и это совершенно нормально, обсуждать учёбу с однокурсниками.

— Я не говорю, что это ненормально, — я шагнул ближе, стараясь дышать ровно. — Я спрашиваю, почему ты отменяешь встречи со мной, а с ним у тебя находится время, и так уже целую неделю.

— Ты считаешь мои встречи? — приподняла она бровь, и в её голосе прорезалась сталь.

— Я считаю минуты, которые ты проводишь не со мной, потому что мне их катастрофически не хватает, — выпалил я, не в силах больше сдерживать эмоции. — Это совсем другое.

Она тяжело выдохнула, устало потёрла переносицу, и отвела взгляд в сторону.

— Я просто устала, Лео, правда, — тихо произнесла она, и в её голосе не было уже ни злости, ни раздражения, только бесконечная усталость. — Ничего больше. Пожалуйста, не дави.

И она ушла, просто развернулась и зашагала прочь, а я остался стоять в коридоре, как последний идиот, сжимая кулаки до боли и пытаясь понять, что, чёрт возьми, я сделал не так.

К пятнице моё терпение окончательно лопнуло.

Я прождал её у дома, совершенно один, без охраны и без предупреждения, прячась в тени вечернего сада. Когда она вышла из подъезда и увидела меня, её лицо на мгновение озарилось тем самым тёплым светом, который был раньше, но тут же погасло, уступив место холодной маске вежливости.

— Лео, — она остановилась на нижней ступеньке, крепче кутаясь в кардиган. — Ты что здесь делаешь?

— Ты не отвечаешь на звонки, — мой голос дрогнул, выдавая всю мою боль. — Ты не читаешь сообщения. Ты избегаешь меня уже почти две недели, и я больше не могу притворяться, что всё нормально. Что случилось, София?

— Ничего не случилось, — упрямо повторила она, глядя куда-то через моё плечо.

— София, посмотри мне в глаза и скажи это, — я мягко, но настойчиво взял её за плечи, заставляя встретиться со мной взглядом.

Она посмотрела, и моё сердце болезненно сжалось.

Её серые глаза, те самые, в которые я влюбился на старой крыше, смотрели прямо на меня, и в них плескалось что-то новое, не холод и не враждебность, а мучительное, разрушительное сомнение.

— Я не могу, — прошептала она, и её нижняя губа предательски дрогнула.

— Что не можешь? — я наклонился ближе, впитывая её родной аромат.

— Сказать, что ничего не случилось, — слёзы заблестели в её глазах. — Но я не могу и объяснить, пока, дай мне время.

— Время на что? — внутри меня закипала отчаянная паника. — Ты меня разлюбила? Это кто-то другой? Маркус?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— При чём здесь Маркус?! — в её голосе впервые за этот вечер вспыхнула настоящая, живая эмоция, и она гневно сверкнула глазами. — Ты опять лезешь со своей ревностью, хотя проблема вообще не в нём!

— Тогда в ком? Во мне? — я сжал её плечи чуть сильнее, моля о правде. — Скажи, что я сделал не так, и я исправлю, я исправлю абсолютно всё что угодно, София, только скажи.

— Ты не можешь это исправить, — она горько покачала головой, и первая слеза скатилась по её щеке, обжигая мою кожу. — Дело не в тебе, дело во мне, в том, могу ли я принять то, кто ты есть, точнее, то, что тебя окружает.

Я замер, чувствуя, как внутри всё холодеет, потому что в её словах звучали чужие, не её интонации, будто она цитировала кого-то.

— Ты говорила с моим отцом? — мой голос упал до опасного шёпота.

Она моргнула, густо краснея, и не ответила, но этого молчания было более чем достаточно.

— Когда? Где? — я отпустил её плечи и провёл рукой по волосам, чувствуя, как закипает ярость.

— Это неважно, — она отступила на шаг, создавая между нами невидимую пропасть. — Он просто рассказал мне правду, которую ты не рассказывал.

— Какую правду? — я горько рассмеялся, не в силах поверить в предательство отца. — Что он убивал людей? Я знаю, чем занимался мой отец, я не рассказывал, потому что думал, что это тебя напугает, что это не имеет отношения к нам...

— Не имеет отношения? — она горько усмехнулась, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Лео, это напрямую имеет отношение, я могу стать мишенью, меня могут похитить из-за тебя, из-за твоей проклятой фамилии! Твой отец сказал, что твою мать похищали, что её держали взаперти, что она до сих пор видит кошмары!

— И ты думаешь, что я допущу, чтобы с тобой это случилось?! — я снова схватил её за плечи, не сильно, но с отчаянной настойчивостью, глядя ей прямо в заплаканные глаза. — Ты правда думаешь, что я не смогу тебя защитить?

— Я не хочу, чтобы меня защищали! — она рывком вырвалась из моих рук, и этот жест ударил меня сильнее пощёчины. — Понимаешь? Я не хочу, чтобы ты убивал людей ради меня, я не хочу однажды проснуться от того, что кто-то ломает дверь, я не хочу жить с охраной за спиной! Я выросла в нормальной семье, где самым страшным событием был протестный митинг в защиту исторической застройки! Мне нужно понять, готова ли я к твоему миру, а ты не даёшь мне даже подумать!

Мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша и глядя друг на друга сквозь пелену слёз и обид.

Где-то вдалеке лаяла собака, а редкие прохожие поспешно обходили нас стороной, интуитивно чувствуя исходящее от нас напряжение. Я смотрел на неё и видел не просто уставшую, отдаляющуюся девушку, я видела человека, который до смерти испугался, и этот страх в неё вложил мой собственный отец.

— Я не даю тебе подумать, — повторил я тихо, и мой голос звучал пугающе спокойно, потому что внутри меня уже всё рушилось. — Хорошо, хорошо, думай, но когда будешь думать, вспомни ещё кое-что. Вспомни, как я приехал к тебе, когда ты болела, и мне было плевать на инфекцию. Вспомни, как я ждал тебя часами на крыше, хотя ты сказала «нет». Вспомни, сколько раз я мог надавить, и не давил, потому что я люблю тебя. И если ты сейчас решишь, что этого недостаточно, я приму это, я отпущу тебя, если ты скажешь, что так будет лучше для тебя, я обещал тебе, правило номер три.

Она молчала, стоя неподвижно, пока слёзы тихо текли по её щекам, и она даже не пыталась их вытирать.

А я развернулся и медленно пошёл прочь, и каждый мой шаг давался мне так тяжело, будто я босиком шёл по битому стеклу, но я обещал, и я сдержу своё обещание, даже если это убьёт меня.

Глава 13.

Лео.

Я совершенно не помню, как доехал до дома, потому что дорога просто выпала из памяти, оставив после себя лишь слепую ярость, пульсирующую в висках, и её заплаканное, растерянное лицо, стоящее перед закрытыми глазами.

Он пошёл к ней.

Он, чёрт возьми, пошёл к ней за моей спиной и вывалил всё то, что я так старательно оберегал, не чтобы скрыть правду, а чтобы не напугать её, чтобы у неё было время привыкнуть, понять, принять всё шаг за шагом, постепенно. А он просто взял и швырнул ей в лицо всю правду, как ведро ледяной воды, и теперь она сомневается, теперь она отстраняется, теперь она плачет на улице, а я ухожу, потому что пообещал не давить.

Я вошёл в особняк и даже не стал разуваться, а сразу направился в кабинет, чувствуя, как внутри закипает тёмная, непроглядная ярость. Дверь была приоткрыта, и сквозь щель до меня донеслись голоса: отец и мать. Она что-то быстро и взволнованно говорила на итальянском, как всегда делала, когда нервничала, а он отвечал спокойно, почти лениво, и хотя я не разбирал слов, его тон был таким, будто он обсуждал скучную деловую сделку, а не мою разрушенную жизнь.

Я с силой толкнул дверь, и она с оглушительным грохотом ударилась о стену, заставив обоих вздрогнуть.

Отец сидел за массивным столом, заваленным бумагами, а мать стояла рядом, скрестив руки на груди, и когда они оба обернулись ко мне, на лице матери мгновенно мелькнуло искреннее беспокойство, тогда как на лице отца не дрогнул ни единый мускул.

— Лео? — мать шагнула ко мне, её каблуки застучали по паркету. — Что случилось?

— Ты, — я смотрел не на неё, а прямо на него, и мой голос звучал чужим, хриплым от сдерживаемой ярости. — Что ты ей сказал?

Он медленно отложил дорогую ручку и откинулся в кожаном кресле, изучая меня холодным, оценивающим взглядом.

— Я сказал ей правду, — произнёс он ровно. — То, что ты, очевидно, рассказать не решился.

— Ты сказал ей, что она слишком правильная для нашей семьи, — я сделал шаг вперёд, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Что она не потянет. Что её могут похитить, убить, и всё это из-за меня. Ты запугал её до чёртиков, а теперь она отстраняется, и я даже не могу ей помочь, потому что ты влез в наши отношения и всё разрушил!

— Я ничего не разрушал, — его голос стал опасным, тихим. — Я дал ей информацию, на которую она имела полное право. Если она после этого решит уйти, значит, она недостаточно сильна, чтобы быть с тобой. Лучше сейчас, чем через пять лет, когда появятся дети и настоящие проблемы.

— Настоящие проблемы?! — я пересёк комнату в три гигантских шага и остановился в метре от его стола, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты называешь мои отношения «ненастоящей проблемой»? Ты хоть понимаешь, что я люблю её? И ты пошёл к ней за моей спиной и сделал всё, чтобы она ушла!

— Лео, успокойся, — мать встала между нами, положив тёплую ладонь мне на грудь, и я почувствовал, как её пальцы дрожат. — Твой отец не хотел...

— Он знал, что делал! — я перебил её, но голос предательски сорвался на крик. — Ты знал, пап, ты знал, что она испугается. Ты знал, что она начнёт сомневаться. И ты всё равно пошёл к ней, потому что ты не веришь, что я могу сам выбрать свой путь. Ты всё ещё видишь во мне маленького мальчика, которого нужно контролировать!

— Я вижу в тебе наследника, который готов пустить под откос всё, что я строил кровью, ради девчонки с карандашами! — он резко встал, и теперь мы стояли лицом к лицу, одного роста, одна кровь, одна ярость. — Ты думаешь, я против неё из-за того, что она бедная? Из-за того, что она не из нашего круга? Мне плевать на деньги и статус! Я против неё, потому что ты перестаёшь быть собой рядом с ней! Ты срываешься с занятий! Ты пропадаешь! Ты забываешь про охрану, про семью, про всё, чему я тебя учил!

— Может, то, чему ты меня учил, мне не подходит?! — закричал я, чувствуя, как по лицу течёт горячий пот. — Может, я не хочу жить как ты? Может, я не хочу каждый день бояться за тех, кого люблю? Может, я хочу просто быть с девушкой, и не думать о том, кто сегодня попытается меня убить?!

— Хватит! — голос матери разрезал воздух, и мы оба мгновенно замолчали.

Она стояла между нами, маленькая, но невероятно сильная, и её глаза, те самые голубые глаза, которые когда-то покорили отца, метали молнии попеременно в каждого из нас.

— Вы двое, прекратите, — произнесла она ледяным, не терпящим возражений тоном. — Немедленно. Марко, ты не должен был идти к ней без ведома Лео. Это его отношения, и он имеет полное право сам решать, что и когда рассказывать своей девушке.

— Алиса... — отец нахмурился, но она не дала ему договорить.

— Я не закончила! — она резко развернулась к нему, и я впервые в жизни увидел, как он осёкся под её взглядом, словно маленький мальчик. — Ты помнишь, через что мы прошли? Ты помнишь, сколько раз я могла уйти и не ушла, потому что ты дал мне время и пространство? А теперь ты отказываешь нашему сыну в том же самом праве?

Он молчал, его челюсть была сжата так, что желваки тяжело ходили под кожей, а в глазах плескалась боль, которую он так старательно прятал.

— А ты, — она повернулась ко мне, и её голос стал мягче, но не потерял своей твёрдой стали, — имеешь полное право злиться. Но не смей говорить, что ты не хочешь жить как твой отец, не зная, через что он прошёл. Он совершал ошибки, да. Он бывал жестоким, да. Но всё, что он делал последние семнадцать лет, было ради тебя. Ради того, чтобы ты никогда не стоял перед выбором, перед которым стоял он. Ты можешь не соглашаться с его методами, но ты должен уважать его мотивы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Повисла тяжёлая, звенящая тишина.

Отец смотрел в окно, его силуэт на фоне ночного города казался огромным и одиноким. Я смотрел на мать и чувствовал, как мой гнев медленно, но верно уступает место чему-то другому, усталости, может быть, или опустошению.

— Я не просил вас идти к ней, — сказал я наконец тихо, и мой голос прозвучал хрипло и устало.

— Я знаю, — ответил он так же тихо, не поворачиваясь. — И возможно, это было ошибкой.

— «Возможно»? — я горько усмехнулся.

— Ошибкой, — повторил он с нажимом, наконец поворачиваясь ко мне, и в его глазах я увидел то, чего не ожидал, а именно искреннее сожаление. — Но я не буду извиняться за то, что защищал тебя. Это моя работа, быть твоим отцом. Даже когда ты меня ненавидишь.

— Я тебя не ненавижу, — я устало потёр глаза, чувствуя, как они начинают предательски щипать. — Я просто хочу, чтобы ты мне доверял.

— Я доверяю тебе, — он подошёл ближе и положил тяжёлую ладонь мне на плечо. — Я не доверяю миру вокруг тебя. Это разные вещи.

Мать взяла меня за руку и крепко сжала её, и я посмотрел на неё, на её уставшее, но такое родное лицо, и понял, что этот разговор ничего не решил, а лишь обнажил старые раны.

— Я пойду, — сказал я, мягко высвобождая руку. — Мне нужно подумать.

— Лео, — мать шагнула за мной, но я покачал головой, не в силах встретиться с ней взглядом.

— Я не ухожу навсегда, просто... не сейчас. Мне нужно время.

Я вышел из кабинета, прошёл через холл, прошёл мимо гостиной, мимо детской, которую уже переделали под гостевую, и каждый угол этого дома был пропитан историей, но сейчас мне казалось, что я задыхаюсь в этих стенах. Я сел в машину, не вызывая водителя, и поехал, сначала просто кружа по ночному городу, а потом остановился у набережной, той самой, где мы гуляли с Софией в наше первое свидание.

В кармане зажужжал телефон, и я достал его дрожащими пальцами. Сообщение от матери:

«Дай ему время. Он поймёт. Он всегда понимает, просто иногда слишком долго. Я люблю тебя. Возвращайся, когда будешь готов»

.

Я не ответил, открыл диалог с Софией.

Последнее сообщение было от неё, недельной давности:

«Увидимся завтра?»

Я быстро набрал:

«Я не знаю, что он тебе сказал. Но я хочу, чтобы ты знала: я никогда не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. И я не он. Я это я»

.

И стёр, потому что это звучало как оправдание, а она не просила оправданий, она просила времени.

Я дал ей время, и себе тоже, а потом завёл машину и поехал на единственное место, где всё ещё чувствовал себя собой, на старую крышу с продавленным креслом и видом на залив.

И там, в темноте, под шум волн и холодный ночной ветер, я наконец заплакал, уткнувшись лицом в ладони и позволяя себе быть просто мальчиком, который потерял девушку, которую любил больше жизни.

Глава 14.

Лео.

Я совершенно не знал, сколько просидел на этой крыше, потому что время давно потеряло всякий смысл.

Час, два, а может и больше?

Небо над головой медленно сменило чёрный цвет на холодный серый, но я всё так же сидел в продавленном кресле, не отрывая взгляда от туманного залива. Телефон предательски молчал, а в голове с тошнотворной регулярностью крутился один и тот же изматывающий диалог: с отцом, с Софией, с самим собой.

«Ты перестаёшь быть собой рядом с ней».

«Я не хочу, чтобы меня защищали».

«Я дам тебе время».

Время, которого, как мне казалось, не осталось ни у кого из нас.

Внезапно сзади скрипнула тяжёлая металлическая дверь. Раздавшиеся шаги были слишком тяжёлыми и уверенными для Софии, которая всегда ходила почти бесшумно, поэтому я даже не стал оборачиваться.

— Как ты меня нашёл? — хрипло спросил я, продолжая смотреть на воду.

— Ты забыл, что у тебя в машине стоит маячок? — голос Доминика прозвучал устало, но по-братски тепло. — Твой отец поставил его три года назад после того дурацкого случая с угрозами. Ты же знаешь об этом, просто в таком состоянии забыл.

Он бесшумно подошёл, опустился на соседнее кресло, то самое, продавленное, которое мы с Софией когда-то делили пополам, и протянул мне бумажный стаканчик с кофе. Двойной эспрессо, без сахара, ровно такой, как я любил.

— Спасибо, — тихо бросил я, принимая стакан и чувствуя, как его тепло обжигает пальцы.

— Не за что, я всю ночь дежурил и всё равно не спал, — он тяжело вздохнул, откидываясь на спинку и глядя на город. — Тяжёлая ночь?

— Тяжёлая жизнь, — я горько усмехнулся, делая глоток обжигающе горячего кофе, который мгновенно обжёг горло, но это было именно то, что мне нужно было почувствовать. — Ты слышал, что случилось?

— Слышал, — он кивнул, его челюсть напряглась. — Твой отец рассказал моему отцу, а он пересказал мне. Так что да, я в курсе. Твой старик пошёл к Софии, напугал её до чёртиков, а теперь ты злишься на него и одновременно скучаешь по ней так, что стены плачут. Я прав?

Я молча кивнул, вглядываясь в его профиль, и отпил ещё немного кофе.

— Ты всегда был слишком проницательным, Дом.

— Работа такая, — он повернул голову, и в его глазах читалась житейская мудрость. — Смотрю на твою семью, поневоле научишься читать людей по одним только теням.

Мы снова погрузились в тишину, нарушаемую лишь криками чаек над заливом.

Город внизу неохотно просыпался: где-то шумели первые машины, хлопали двери кафе, гремели ставни магазинов. Я смотрел на горизонт и думал о том, что София сейчас, наверное, тоже не спит, а может быть, спит, но видит во сне тот страшный разговор с моим отцом и просыпается в холодном поту, точно так же, как когда-то просыпалась моя мать.

— Дом, — произнёс я наконец, не в силах больше держать это внутри. — Как ты думаешь, я идиот?

— В каком смысле? — он приподнял бровь, поворачиваясь ко мне всем корпусом.

— В том смысле, что бросаю всё ради девушки, с которой знаком меньше полугода, — я сжал стаканчик так, что картон хрустнул. — Меняю специальность, ссорюсь с отцом, схожу с ума от ревности. Это же нездорово, да? Мой отец так считает.

— Твой отец, — Доминик тяжело вздохнул, проводя ладонью по лицу, — великий человек. Но он вырос в другом мире. Он до сих пор думает, что лучший способ защитить семью, это контролировать абсолютно всё и всех. А ты другой. Ты не хочешь контролировать.

— И это плохо? — я посмотрел на него, чувствуя себя уязвимым, как никогда.

— Это страшно, — он встретил мой взгляд, и в его глазах не было насмешки, только сочувствие. — Потому что когда ты по-настоящему любишь, ты становишься уязвимым. Твой отец знает это лучше всех.

Я молчал, тяжело переваривая его слова и глядя на свои руки.

— Когда ты стал таким мудрым? — спросил я наконец, пытаясь сбить напряжение.

— Когда ты рос, я тоже рос, — он легко усмехнулся, хлопнув меня по плечу.

Мой телефон, лежавший на коленях, внезапно завибрировал, разрезая утренний воздух.

Я лениво глянул на экран и мгновенно замер, чувствуя, как кровь отливает от лица.

Одно новое сообщение. От неё.

«Лео. Ты можешь, пожалуйста, приехать? Это срочно.»

Всё внутри меня оборвалось и похолодело.

Она никогда так не писала. Никогда.

«Это срочно» были совершенно не её слова.

Она могла написать

«приезжай, я соскучилась»

, или

«у меня опять закончился кофе, спасай»

, или даже

«прости, я была неправа»

.

Но только не

«это срочно»

.

— Лео? Что там? — Доминик мгновенно подобрался, его расслабленная поза исчезла, уступив место вниманию профессионала, он уловил малейшую перемену в моём лице.

— Она просит приехать, — мой голос звучал чужим, плоским.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Прямо сейчас? — он уже наклонялся вперёд.

— Да, — я уже был на ногах, адреналин ударил в кровь, смывая остатки усталости и бессонницы. — Это плохо, Дом. Очень плохо. Она никогда так не пишет. Никогда, слышишь?

— Лео, подожди! — он схватил меня за руку, его пальцы сжались как стальные кольца. — Ты не знаешь, что там. Нужно позвонить отцу. Нужно подкрепление. Нужно...

— Нет времени! — я яростно вырвал руку и бросился к выходу.

Доминик что-то кричал мне вслед, но я уже не слышал его слов.

Я сбежал по пожарной лестнице, перепрыгивая через ступеньки и рискуя сломать шею, вылетел на улицу и побежал к машине. Телефон снова завибрировал, на этот раз это был звонок от отца, но я сбросил его, даже не глядя, и лихорадочно завёл двигатель.

«Ты не можешь идти один. Ты не знаешь, что там»

, — голос разума звучал точно как Доминик.

Но другой голос, громче, отчаяннее и страшнее, кричал в моей голове:

«Она в опасности. Она позвала тебя. Едь»

.

И я поехал.

Я не могу ждать, пока соберётся подкрепление. Я не могу планировать холодную операцию, когда она там одна и, возможно, ранена, или в ловушке, или что-то гораздо хуже. Я просто не могу этого сделать.

Машина взревела и вылетела на проспект. Утренний город проносился мимо размытым, серым пятном. Я давил на газ до упора и молился, впервые за много лет, чтобы успеть. Потому что если с ней что-то случится, если хоть один человек, связанный с моей чёртовой фамилией, посмеет тронуть её, я не буду ждать отца. Я не буду думать о последствиях.

Я просто уничтожу их.

Всех до единого.

Плевать на то, чему меня учили. Плевать на стратегию, на осторожность, на правила. София попросила о помощи.

Если она написала

«срочно»

, значит, случилось именно то, чего так боялся мой отец.

Глава 15.

Лео.

Дверь в её квартиру была не взломана, а лишь слегка приоткрыта, словно она вышла на секунду и забыла её захлопнуть, но я-то прекрасно знал, она всегда проверяла замки и запирала дверь на ключ, даже когда просто выносила мусор, оправдывая это пунктиком на безопасности, доставшимся ей от отца-врача, который перевидал слишком много жертв ограблений.

Я толкнул дверь и вошёл внутрь, и всё вокруг казалось пугающе обычным, слишком обыденным: чашка с недопитым эспрессо стояла на столе, а скетчбук был открыт на странице с моим портретом, будто она вышла всего пять минут назад.

Но воздух был совершенно другим, пропитанным тяжёлым, металлическим и сладковатым запахом, а тишина повисла настолько глубокая и звенящая, что закладывало уши.

А потом мой взгляд упал на кровь.

На полу, у самого края стола, темнело несколько маленьких, почти незаметных капель, и ещё одна на дверном косяке, на уровне плеча, словно кто-то судорожно схватился за него испачканной рукой.

Я замер, глядя на эти багровые пятна, и мой мир с оглушительным треском сузился до одной-единственной, сводящей с ума мысли: «Её кровь. Это её кровь».

Я не знал, чья это кровь на самом деле, но моё воображение уже рисовало картины одну страшнее другой: как её грубо хватают, как она отчаянно сопротивляется, как ударяется о косяк и кричит, а никто не слышит, потому что меня не было рядом, потому что я сидел на чёртовой крыше и пил кофе, пока её...

Телефон в кармане внезапно завибрировал, заставив меня нервно дёрнуться и схватить его.

Сообщение с неизвестного номера:

«Если хочешь увидеть её живой, приезжай по адресу: Портовая, 17, старый склад №4. Один. Без охраны. Без отца. Телефон выключи. Если я увижу хоть одного человека Каррера поблизости, если ты попытаешься позвонить или включить GPS, она умрёт. У тебя 30 минут. Время пошло»

.

Я перечитал текст трижды, затем ещё раз, чувствуя, как каждое слово впечатывается в мой мозг раскалённым клеймом.

«Она умрёт».

И тогда адреналин схлынул так же резко, как и появился, оставив после себя ледяное, кристально ясное спокойствие, в котором не было места ни панике, ни крикам, ни слезам. Вместо этого я чётко и методично сделал две вещи.

Первое: я полностью выключил телефон, потому что если на кону её жизнь, я не мог рисковать, зная, что отец найдёт способ отследить меня даже через мёртвый гаджет, но на это уйдёт драгоценное время.

Второе: я зашёл на кухню и взял самый большой нож с тяжёлой деревянной ручкой, вряд ли бы он мог мне помочь, но я чувствовал себя увереннее, когда его холодная тяжесть оказалась за поясом моих джинсов, прикрытая футболкой. И только после этого я вышел из квартиры, демонстративно оставив дверь открытой, потому что мне было абсолютно плевать.

Дорога до Портовой улицы заняла пятнадцать минут чистого безумия, потому что я гнал как одержимый, пролетая на красный свет и визжа тормозами на каждом повороте.

Старый портовый район, заброшенный ещё в начале двухтысячных, встретил меня пустыми складами, ржавыми контейнерами, уродливыми граффити на стенах и тошнотворным запахом гниющей рыбы, создавая идеальные декорации для того, чтобы спрятать труп, и я изо всех сил запретил себе даже думать об этом слове.

Склад номер четыре выглядел так же мрачно, как и остальные: обшарпанные кирпичные стены, выбитые стёкла и проржавевшая до дыр металлическая крыша. Я припарковал машину за квартал, чтобы рёв мотора не выдал меня, и пошёл пешком, скользя в тени. Внутри было темно и сыро, только сквозь дыры в крыше пробивались косые, пыльные лучи утреннего солнца, а воздух был пропитан запахом машинного масла и липкого, животного страха.

Я остановился посреди пустого, гулкого пространства и громко, чётко произнёс:

— Я здесь. Один. Как вы и просили.

Эхо разнесло мой голос по всему складу, но в ответ повисла лишь давящая тишина, которую нарушили медленные, размеренные шаги.

Из густой тени вышел человек, высокий, в тёмной одежде, с коротким ёжиком седых волос и уродливым шрамом, пересекающим всю левую щёку от виска до самой челюсти. На вид ему было лет пятьдесят, и в одной руке он небрежно держал телефон, тогда как в другой сжимал пистолет с глушителем.

— Леонардо Каррера, — произнёс он, и его голос был таким же холодным и безжизненным, как сталь его ствола. — Как пунктуален. Папина школа?

— Где она? — спросил я, старательно игнорируя его дешёвую провокацию и не сводя с него взгляда.

— Не так быстро, — он ухмыльнулся, обнажая жёлтые зубы. — Сначала условия.

— Условия уже были озвучены, — я сжал кулаки, чувствуя, как холодок бежит по спине. — Я пришёл один. Телефон выключен.

— Это хорошо, но этого мало, — он покачал головой. — Ты останешься здесь. Твой отец получит сообщение с требованиями. Если он их выполнит, вы с твоей красавицей уйдёте живыми. Если нет... — он многозначительно пожал плечами. — Думаю, ты всё понял.

— Я хочу её увидеть, — потребовал я, делая шаг вперёд, но тут же остановился, когда он вскинул ствол.

— Увидишь, со временем, — он кивнул куда-то в темноту. — Сначала мой босс хочет с тобой поговорить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Из глубины склада, шурша шагами, вышли ещё двое: один молодой, перекачанный, с уродливыми татуировками, ползущими по шее, а второй постарше, в безупречно дорогом костюме, который совершенно не вязался с окружающей грязью и разрухой.

И его лицо я узнал мгновенно, потому что видел его в старых, пожелтевших досье моего отца.

Эдуардо Росси.

Младший брат того самого Луки Росси, которого мой отец когда-то запер в подвале и отомстил за похищение моей матери, и хотя семья Росси была уничтожена семнадцать лет назад, видимо, не до конца.

— Лео, Лео, — он медленно покачал головой, улыбаясь почти по-дружески, от чего у меня по спине пробежали мурашки. — Как ты вырос. Я помню тебя ещё младенцем. Твой отец даже прислал открытку, когда ты родился. Представляешь? Он уничтожил мою семью и прислал чёртову открытку.

— Где София? — мой голос звучал низко и опасно, перекрывая его слова.

— О, она здесь, и с ней всё в порядке, пока что, — он лениво кивнул своим людям, и они грубо вывели её из-за высокого штабеля ящиков.

Она была жива, и это было первое, что я увидел, и моё сердце пропустило удар, а затем забилось с новой, бешеной силой.

На её лице темнел жирный синяк под левым глазом и кровоподтёк на скуле, руки были жестоко связаны за спиной белой пластиковой стяжкой, волосы спутались, а одежда была порвана на плече, но она была жива.

И когда наши взгляды наконец встретились, она не заплакала и не закричала, она просто смотрела на меня своими серыми глазами, и в них плескалось столько всего, что я почти забыл, как дышать.

— Лео, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Зачем ты пришёл...

— Потому что ты написала «срочно», — ответил я, и мой голос получился на удивление ровным, почти спокойным. — А я обещал. Правило номер три, помнишь?

— Идиот, — выдохнула она, и её губы дрогнули, не то в улыбке, не то в рыдании, но охранник с татуировками тут же грубо дёрнул её за плечо, заставляя замолчать.

Я резко повернулся к Росси, чувствуя, как внутри закипает тёмная, слепая ярость.

— Отпусти её, — прорычал я. — Это между тобой и моим отцом. Она не имеет к этому никакого отношения.

— Не имеет отношения? — он рассмеялся, и этот звук был похож на скрежет металла. — Ты серьёзно? Ты прибежал сюда один, без оружия, без поддержки, ради неё. И именно поэтому она останется здесь, как гарантия. Твоя жизнь, гарантия, что твой отец выполнит условия. Её жизнь, гарантия, что ты не сделаешь глупостей. Всё просто.

Он подошёл ко мне ближе, и я заглянул в его глаза, холодные, пустые, как у мёртвой рыбы, а от него пахло дорогим, тяжёлым парфюмом, и это было самое страшное: убийца, который пахнет как успешный бизнесмен.

— Твой отец семнадцать лет назад разрушил всё, что у меня было, — сказал он тихо, почти интимно. — Сегодня я заберу всё, что есть у него. Это справедливо.

— Я не мой отец, и София, не моя мать, — я упрямо выдержал его взгляд. — Вы не имеете права...

— Права? — он резко развернулся и со всей силы ударил меня по лицу. Удар не был смертельным, скорее проверяющим, но голова дёрнулась, а во рту мгновенно разлился вкус крови, хотя я устоял на ногах, не дав ему этого удовольствия. — Ты говоришь о правах? В мире твоего отца нет никаких прав. Есть только сила. И сегодня сила у меня.

Он коротко кивнул седому, и тот мгновенно оказался рядом, вырывая у меня из-за пояса мой жалкий нож. Я не стал сопротивляться, потому что двое против одного, да ещё и София под прицелом, это был бы верный смертный приговор.

— Обыщи его, — бросил Росси, поправляя идеальные манжеты своего пиджака. — Всё, что найдёшь, выбросить. Телефон, ключи, ремень. Всё.

Меня обыскали за считанные секунды, телефон швырнули на бетонный пол и с хрустом разбили тяжёлым каблуком, ключи от машины улетели в тёмный угол, а затем меня грубо толкнули к ящикам, у которых стояла София, и заставили сесть рядом с ней на холодный, пыльный пол.

— Сиди тихо, — бросил Росси. — Скоро твой отец получит наши требования. И тогда всё закончится. Так или иначе.

Он развернулся и ушёл вглубь склада вместе с тем, что был в костюме, оставив нас с седым охранником, который лениво поигрывал пистолетом, сидя на перевернутом ящике в нескольких метрах от нас. Я медленно повернулся к Софии, и она была так близко, что я мог коснуться её плечом, чувствуя её дрожь. Связанные руки, синяк на лице, спутанные волосы, и всё равно она была самой прекрасной, что я когда-либо видел.

— Прости, — прошептала она, и её голос был таким тихим, что я едва уловил его. — Я не должна была тебе писать. Я подвергла тебя опасности. Они заставили меня отправить то сообщение.

— Ты правильно сделала, — я наклонился ближе, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно. — Я бы всё равно пришёл. Даже если бы ты не написала. Я бы просто почувствовал.

— Твой отец...

— Мой отец узнает, — я мягко прервал её, глядя в её испуганные глаза. — Он всегда узнаёт. Вопрос лишь в том, успеет ли. А пока он не успел, — я понизил голос до абсолютного шёпота и почти коснулся губами её уха, — я здесь. И я вытащу нас обоих. Обещаю.

— Ты без оружия, — её голос дрожал, а глаза расширились от ужаса. — Их трое.

— Знаю, — я тихо усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего мальчишеского, только холодная, наследственная сталь. — Но, я сын своего отца. И сейчас это проявляется не в словах, а в действиях.

Я не знал, что именно буду делать, не знал, как вытащить её отсюда живыми, но одно я знала абсолютно точно: даже если ради этого придётся умереть, она выйдет из этого склада живой.

Потому что я больше не был просто влюблённым мальчиком, который боится сделать неправильный шаг.

Я был Каррера.

И я сам себе был подкреплением.

И я никому, слышите, никому не отдам её.

Глава 16.

В это же самое время дон Марко Каррера стоял в своём просторном кабинете и смотрел на горящий телефон на столе.

Не на свой, а на телефон начальника службы безопасности, который только что доложил то, чего он боялся больше всего на свете все последние семнадцать лет.

— Повтори, — произнёс он ледяным, не терпящим возражений голосом, не отрывая взгляда от экрана.

— Машина Лео найдена у старого порта, — Доминик-старший говорил чётко, по-военному, но в его глазах Марко видел тот же самый страх, что грыз его самого изнутри. — Двигатель ещё тёплый. Рядом находится склад номер четыре. Наблюдение заметило трёх человек внутри, и один из них опознан как Эдуардо Росси.

— Росси? — Алиса, стоявшая у панорамного окна, резко обернулась, и её лицо мгновенно побледнело. — Но ты же... ты говорил, что уничтожил их всех.

— Луку — да, — Марко сжал кулаки так, что костяшки побелели, а челюсть напряглась до предела. — Эдуардо был младшим братом. Он исчез после той резни. Мы искали его годами, но он залёг на дно. Доминик, докладывая всё, что знаешь, без утайки.

— Лео уехал с крыши около часа назад, — начал тот, старательно избегая прямого взгляда. — Перед этим ему пришло сообщение от девушки, Софии. Он сорвался сразу, мой сын пытался его остановить, но он не слушал. Охрана потеряла его на повороте к порту. Маячок в машине показывает последнюю точку — Портовая, семнадцать. Телефон Лео выключен, мы не можем отследить его местоположение.

— Значит, он внутри, с Росси, и с Софией, — Марко тяжело провёл рукой по лицу, чувствуя, как внутри закипает тёмная, непроглядная ярость. За восемнадцать лет он научился сдерживать её, но сейчас она кипела в нём, как в старые, кровавые времена, и что было хуже, к ярости примешивался ледяной ужас. Не за себя. За сына.

— Марко, — Алиса подошла ближе и положила тёплую ладонь ему на плечо, чувствуя, как напряжены его мышцы. — Мы должны что-то делать. Немедленно.

— Я знаю, — он накрыл её ладонь своей и слегка сжал, затем резко повернулся к начальнику охраны, его глаза потемнели. — Сколько у нас людей в том районе?

— Двое наблюдения. Остальные будут в пятнадцати минутах.

— Поднимай всех, — его голос зазвенел сталью, от которой у Доминика по спине пробежали мурашки. — Оцепить порт. Никто не входит, никто не выходит. Снайперов — на крыши соседних складов. Но без моего приказа не стрелять. Свяжись с Росси, мне нужен прямой канал связи.

— Марко, — Алиса встала перед ним, заглядывая прямо в глаза, и в её голосе зазвенела та сталь, которую он помнил с их первой встречи много лет назад. — Если Росси хочет мести, он будет говорить только с тобой. И он захочет, чтобы ты пришёл лично. Ты это знаешь.

— Знаю, — он устало кивнул, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Поэтому я пойду.

— Нет! — она схватила его за руки, её пальцы побелели от напряжения. — Ты не можешь идти туда один. Ты не молодой парень, Марко. Тебе пятьдесят три. Ты уже лет пятнадцать толком не держал оружия в руках по-настоящему. Если ты пойдёшь туда, он убьёт и тебя, и Лео, и...

— Алиса, — он мягко взял её лицо в ладони, заставляя посмотреть на него, и его голос стал тихим, почти нежным, но в нём звенела непоколебимая решимость. — Посмотри на меня. Я не пойду туда умирать. Я пойду туда вытаскивать нашего сына. И его девушку. Я обещал ему, что дам ей шанс, я не могу нарушить это обещание сейчас.

— Но ты можешь погибнуть! — в её глазах заблестели слёзы, но она не моргнула.

— Я уже погибал. Много раз, — он горько усмехнулся, проводя большим пальцем по её щеке. — И каждый раз возвращался. Потому что у меня есть ты. И Лео. И я не позволю какому-то недобитку из клана Росси забрать то, что я строил всю свою жизнь.

В дверь постучали, и вошёл Доминик-младший, тот самый, что дежурил с Лео на крыше, и он выглядел запыхавшимся, словно бежал со всех ног.

— Дон Каррера! — выпалил он, стараясь дышать ровно. — Сообщение от Росси. Они вышли на связь. Требуют прямой разговор с вами. Говорят, у них Лео и девушка. Если через час они не увидят вас на складе без оружия и без охраны, они начнут... — он запнулся, не в силах произнести это вслух.

— Что? — Марко шагнул ближе, его голос упал до опасного шёпота. — Говори.

— Они начнут с пальцев девушки, — выпалил он, отводя взгляд.

Алиса зажала рот рукой, подавляя стон, а Марко закрыл глаза на секунду, всего на одну, но когда открыл, они были холодными и ясными, как в те дни, когда он командовал империей, построенной на крови и страхе.

— Ответь им: я буду через сорок минут, — произнёс он чётко, каждое слово падало, как камень. — Один. Без оружия. Скажи, что я хочу услышать голос сына. Живого. Если с его головы упадёт хоть волос, никаких переговоров не будет. Только резня. Росси знает, на что я способен.

Доминик-младший кивнул и исчез за дверью, а Марко медленно повернулся к жене, его лицо было непроницаемым, как камень.

— Ты останешься здесь, — сказал он, и в его голосе не было вопроса.

— Нет, — она упрямо подняла подбородок.

— Алиса...

— Я останусь здесь, — повторила она, и в её голосе зазвенела та самая сталь, которую он помнил с их первой встречи в его кабинете много лет назад. — Но не потому что ты приказал. А потому что я знаю: если я пойду с тобой, ты будешь отвлекаться на меня, а не на Лео. Поэтому я буду ждать. Но если ты не вернёшься, клянусь Богом, Марко, я найду способ воскресить тебя и убью снова. Ты понял?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Понял, — он поцеловал её быстро, крепко, совсем не так, как положено перед возможной смертью, а так, как целуют перед разлукой длиной всего в час. — Я люблю тебя.

— Я знаю, — она прижалась к его груди на мгновение, вдыхая его знакомый аромат. — Иди. И верни мне сына.

Он пошёл к двери, но на пороге остановился и обернулся, его лицо смягчилось.

— Знаешь, я был неправ насчёт Софии, — тихо произнёс он.

— Ты сам ей скажешь, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Когда всё закончится. Иди.

Марко кивнул и вышел, оставив Алису одну в кабинете, где всё ещё витал запах сигар и тяжёлых воспоминаний.

Марко тем временем сел в тяжёлую машину, и рядом с ним на кожаном сиденье лежал старый пистолет, тот самый, из которого он не стрелял уже давно. Он взял его в руки, чувствуя знакомую, холодную тяжесть, проверил обойму и сунул в кобуру под пиджаком. Росси просил без оружия, но он будет не один.

Где-то на крышах уже рассредотачивались снайперы, где-то в тёмных переулках занимали позиции его люди, но главный ход, разговор, он должен сделать сам.

Машина с рёвом выехала за ворота особняка, и до Портовой было двадцать минут езды.

Марко смотрел на проплывающий за окном город и думал о сыне, о том, как Лео сказал ему в лицо: «Я не ты». И сейчас, в эту самую минуту, Марко впервые за долгое время почувствовал нечто, похожее на гордость.

Потому что Лео бросился спасать свою женщину без оружия, без плана, с одним лишь отчаянным желанием защитить.

Глупо? Да.

По-мальчишески? Безусловно.

Но именно так и поступают настоящие мужчины. Именно так когда-то поступил и он сам, когда Алису похитили в первый раз.

— Держись, Лео, — прошептал он, сжимая руль так, что побелели костяшки. — Папа едет.

Глава 17.

Лео.

Время на этом проклятом складе тянулось совершенно иначе, не подчиняясь законам реальной жизни, потому что минуты не шли, а ползли, словно раненые звери.

Я сидел, привалившись спиной к холодному ржавому штабелю, и вслушивался в гулкие удары собственного сердца, считая их: пятьдесят, сто, сто пятьдесят. София сидела рядом, и её плечо касалось моего, передавая слабое, но живое тепло, а её дыхание было частым, но удивительно ровным.

Она не плакала и не умоляла о пощаде, она просто смотрела перед собой, и в её серых глазах тлел тот самый упрямый огонёк, который когда-то на крыше сказал мне: «Ты идиот, Каррера».

Седой охранник по-прежнему стоял у выхода, лениво перекидывая пистолет из руки в руку, тогда как татуированный громко расхаживал взад-вперёд, бросая на нас косые взгляды, полные животного презрения.

Росси-младший сидел на каком-то ящике в тёмном углу и тихо говорил по телефону, видимо, ведя свои грязные переговоры с моим отцом, а остальные двое, совершенно новые лица, которых я никогда раньше не видел, просто ждали, перебрасываясь редкими фразами.

Но потом один из новичков вдруг отделился от группы и направился прямо к нам.

Он был огромным, под два метра ростом, с бычьей шеей и массивными руками, густо покрытыми старыми шрамами, и от него разило дешёвым пивом и запахом давно немытого тела. Он остановился прямо перед Софией, нависая над ней тяжёлой тенью, и уставился на неё сверху вниз с пошлой ухмылкой.

— Красивая, — протянул он, и его голос прозвучал хрипло и неприятно. — Чего такая красавица делает с этим сопляком?

София даже не дрогнула, не ответила и не подняла глаз, делая вид, что его не существует.

— Эй, я с тобой разговариваю, — рыкнул он, резко наклоняясь и грубо схватив её за подбородок, чтобы заставить посмотреть на себя. — Что, язык проглотила?

Я инстинктивно дёрнулся, пытаясь вскочить, но татуированный тут же вскинул ствол и наставил его мне прямо в лоб.

— Сидеть, щенок, — предупредил он, снимая предохранитель с отчётливым щелчком, от которого у меня по спине пробежал холодок.

— Руки убери, — медленно, по слогам процедил я, чувствуя, как в крови закипает тяжёлая, свинцовая ярость, о существовании которой я даже не подозревал, думая, что я совсем другой, но сейчас, в эту секунду, я понял, что мы с отцом сделаны из одной крови.

Бычий лишь фыркнул и не обратил на меня внимания, его грязный палец медленно провёл по бледной щеке Софии, спустился к шее, а затем к ключицам.

Она зажмурилась, и я увидел, как её плечи напряглись до предела, как до боли натянулась пластиковая верёвка на её запястьях.

— Давно у меня бабы не было, — задумчиво произнёс он, и его тяжёлая рука скользнула ниже, к вороту её блузки. — А эта ничего. Симпатичная. Как думаешь, парень, она такая же горячая, как выглядит?

— Тронешь её, и я тебя убью, — сказал я.

Бычий громко рассмеялся и обернулся к татуированному и седому.

— Слышали? Убьёт! Сопляк, у которого даже оружия нет, угрожает мне.

— Он сын Каррера, — бесстрастно заметил седой, не сводя с меня глаз. — Не недооценивай.

— Сын, — фыркнул бычий и снова развернулся ко мне, его глаза налились кровью. — Сейчас проверим, из какого теста слеплен папенькин сынок. Я трахну твою девку прямо здесь, у тебя на глазах.

Его рука рванула ворот блузки Софии, и ткань с противным треском разошлась, обнажая плечо, ключицу и край кружевного бюстгальтера. Она вскрикнула, негромко, скорее от неожиданности и ужаса, и попыталась отползти, но верёвка безжалостно держала её на месте.

И тогда внутри меня что-то щёлкнуло, отрывая последние тормоза, и я взорвался.

Мир мгновенно сузился, стал предельно чётким, словно кто-то включил замедленную съёмку, и я перестал быть просто испуганным парнем, я стал тем, кем меня воспитали, тем хищником, которым был мой отец до того, как выбрал мир.

Я бросился на бычьего с такой нечеловеческой скоростью, что он просто не успел среагировать.

Мой локоть с хрустом врезался ему в переносицу, кровь хлынула из носа, и он отшатнулся, выпуская Софию, а затем я схватил его за голову и с размаху ударил коленом в лицо, раз, два, не давая ему шанса вырваться, вкладывая в каждый удар всю свою ярость, за каждую секунду её страха, за этот чёртов синяк под глазом, за то, что она оказалась здесь из-за меня.

Я сбил его с ног, и он тяжёло рухнул на бетонный пол, а я тут же оседлал его сверху, и мои кулаки заработали автоматически, без участия разума, превращая его лицо в кровавое месиво под хруст костей и брызги крови, попавшей на мои пальцы.

Я не мог остановиться, это было как наркотик, эта слепая ярость, эта дикая сила и чувство абсолютного контроля над тем, кто только что хотел уничтожить мою жизнь, и одновременно я до ужаса ненавидел это чувство, потому что я становился им, моим отцом.

— Лео! — её голос, дрожащий и полный слёз, наконец прорвался сквозь густую красную пелену ярости. — Лео, остановись! Пожалуйста!

Я замер, мой кулак был занесён для очередного, сокрушительного удара, но я так и не опустил его, а лишь медленно повернул голову и посмотрел на неё. На её лицо, искажённое ужасом, но этот ужас был направлен не на окровавленного бычьего и не на татуированного, который всё ещё держал пистолет, но почему-то не стрелял.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ужас был направлен на меня.

— Ты... — прошептала она, и её голос предательски дрогнул. — Ты обещал. Ты обещал, что ты, это ты. Не он. Не твой отец. Остановись. Я не хочу, чтобы ты становился таким.

Я медленно опустил кулак и, дрожа всем телом, словно после тяжёлой лихорадки, встал с поверженного противника.

Бычий лежал без сознания, его лицо было похоже на страшную кровавую кашу, а я посмотрел на свои руки, костяшки которых были разбиты, и кровь, его и моя, густо смешалась на пальцах. Затем я перевёл тяжёлый взгляд на татуированного, и тот стоял, целясь в меня из пистолета, но в его глазах больше не было решимости, только животный страх.

— Брось оружие, — сказал я хриплым, совершенно чужим голосом, вытирая кровь о штаны. — Или следующим будешь ты.

— Ты псих, Каррера, — пробормотал он, бледнея, но пистолет всё же опустил.

Седой наблюдал за всем этим молча, и на его шрамированном лице читалось странное выражение, не одобрение, не страх и не ярость, а скорее тихое понимание.

— Яблоко от яблони, — констатировал он, пряча ствол. — Сиди тихо, пока босс не закончит переговоры. Если дёрнешься ещё раз, девушка получит пулю. Даже если я при этом умру. Ты понял?

Я молча кивнул и медленно опустился обратно на холодный пол, а София смотрела на меня, и её взгляд метался между ужасом и чем-то другим, тем, что я никак не мог распознать. Она с трудом протянула связанные руки и нежно коснулась моей щеки, измазанной чужой кровью, и от этого прикосновения ко мне наконец начало возвращаться сознание.

— Ты в порядке? — прошептала она, её пальцы дрожали.

— Это ты в порядке? — я сглотнул болезненный ком в горле, боясь вдохнуть.

— Лео, ты чуть не убил его.— она выдохнула, закрывая глаза.

— Он заслужил, — глухо ответил я, чувствуя, как внутри поднимается волна стыда.

— Не тебе решать, — она прижалась лбом к моему лбу и закрыла глаза, её слёзы капали на мою кожу. — Я понимаю, почему ты это сделал. Я благодарна. Но я не хочу, чтобы ты становился своим отцом. Даже ради меня. Особенно ради меня.

Я молчал, потому что ответить было просто нечего.

Она была абсолютно права, я чуть не переступил ту самую черту, которую рисовал для себя с детства, глядя на отца, и думал, что я другой, но когда её коснулись чужие руки, я превратился в зверя, и это пугало меня гораздо больше, чем любые угрозы Росси.

— Прости, — прошептал я, закрывая глаза и прижимаясь к её лбу.

— Не извиняйся, — она тихо поцеловала меня в висок, лёгким, почти невесомым поцелуем, и прижалась ко мне всем телом. — Просто помни, кто ты. И кем ты хочешь быть.

А я сидел, окровавленный, дрожащий, и осознавал две страшные, но отрезвляющие вещи.

Первая заключалась в том, что я способен на то же, на что способен мой отец, а вторая в том, что я не хочу этого, и именно этот осознанный выбор делает меня другим.

Глава 18.

Лео.

Старый склад номер четыре гудел от невыносимого напряжения, а спёртый воздух был насквозь пропитан запахом ржавчины и липкого, животного страха.

Я сидел на холодном бетонном полу, не сводя глаз с отца. Дон Марко Каррера стоял в единственном луче пыльного света, пробивавшемся сквозь разбитое окно под потолком, и смотрел на Эдуардо Росси.

На человека, которого он должен был убить семнадцать лет назад.

— Ты постарел, Каррера, — Росси кривил рот в улыбке, но она не достигала его холодных, рыбьих глаз. — Раньше ты не вёл переговоры. Раньше ты просто убивал.

— Раньше у меня не было сына в заложниках, — голос отца звучал ровно, как сталь.

— О, так это всё меняет? Отцовская любовь? — Росси сделал шаг вперёд, и его люди мгновенно напряглись, сжимая оружие. — Знаешь, я ведь тоже любил. Брата. Ты помнишь Луку? Ты пытал его в своём подвале, а потом убил. За что? За то, что он хотел отобрать у тебя женщину? За то, что он похитил твою драгоценную Алису?

— За то, что он угрожал моей семье, — отрезал Марко.

— А теперь ты понимаешь, каково это, терять близких по чужой воле?

Я смотрел на отца, на то, как он держится.

Прямо, гордо, совершенно без оружия, и впервые в жизни испытывал не привычное юношеское раздражение, а глубокое, пронзительное восхищение. Вот что значит быть доном, думал я, сжимая окровавленные кулаки. Не грубая сила и не слепая жестокость, а умение стоять под дулом пистолета и даже не моргнуть.

— Отпусти моего сына и девушку, — произнёс Марко, и в его голосе зазвенела опасная нотка. — Я останусь вместо них.

— О, конечно, ты останешься, — рассмеялся Росси. — Ты вообще отсюда не уйдёшь. Но сначала я хочу, чтобы ты посмотрел. Как когда-то я смотрел на фотографии мёртвого брата.

Росси щёлкнул пальцами, и татуированный грубо шагнул к Софии.

Он схватил её за волосы и с силой рывком поставил на ноги. Она вскрикнула от боли и попыталась вырваться, но связанные за спиной руки не давали ей даже шанса. Я инстинктивно дёрнулся к ней, но седой мгновенно приставил холодный ствол пистолета к моему виску.

— Тихо, щенок, — прорычал он. — Твой отец ещё не закончил.

— Отпусти её, — голос Марко упал до такого низкого, опасного тона, что у меня по спине пробежали мурашки. — Ты воюешь со мной, не с детьми.

— Твоя жена была такого же возраста, когда ты впервые её трахнул, — ухмыльнулся Росси, и эта ухмылка вызвала во мне такую волну тошноты, что я едва сдержал рвотные позывы. — И ничего, выжила. Даже родила тебе наследника. Может, и эта родит? Если выживет.

Он медленно вытащил пистолет и направил ствол прямо на Софию.

— Выбирай, Каррера. Кого мне убить первым? Девушку твоего сына или его самого?

— Ты не выйдешь отсюда живым, — произнёс Марко, и его голос теперь звучал как неоспоримый приговор. — Мои люди окружили здание. Снайперы на крышах. Если ты нажмёшь на курок, через секунду ты будешь мёртв.

— И ты вместе со мной!

В этот момент я увидел единственный шанс.

Седой, который держал меня на прицеле, на долю секунды перевёл взгляд на Росси, и этого мгновения мне хватило. Я рванулся вперёд с нечеловеческой силой, выбивая пистолет из его руки. Раздался оглушительный выстрел, пуля ушла в потолок, и на нас посыпалась мелкая штукатурка.

И тут начался настоящий ад.

Снайперы снаружи открыли огонь, и стёкла в окнах взорвались тысячами острых осколков. Татуированный упал первым, пуля вошла ему в плечо, он дико закричал и выронил оружие. Седой попытался поднять пистолет, но я прыгнул на него сзади, намертво обхватывая за шею.

Отец выхватил из-под пиджака старый пистолет и выстрелил в того, кто стоял ближе всех к Росси.

Но Росси уже не смотрел на него.

Он смотрел на Софию, которая отчаянно пыталась ползти к выходу. На её лице застыл ужас, но она не кричала, не плакала и не молила о пощаде. Она просто пыталась добраться до меня, потому что там, где был я, для неё была безопасность, даже если вокруг гремели выстрелы.

Росси медленно поднял пистолет.

— Любовь, — прошептал он почти мечтательно, целясь. — Лука наверное, тоже думал, что любовь его спасёт. Не спасла.

И выстрелил.

Пуля попала Софии в спину, чуть выше правой лопатки.

Она дёрнулась, словно от сильного физического толчка, и безжизненно рухнула на холодный бетонный пол. Её серые глаза расширились от удивления, не от боли, а именно от искреннего удивления, будто она не могла поверить, что это происходит именно с ней, а потом медленно закрылись.

Мир вокруг замер, превратившись в вязкую пустоту.

Я слышал только оглушительный белый шум в ушах. Я всё ещё держал седого за горло, всё ещё чувствовал его отчаянное сопротивление, но всё это стало абсолютно неважным. Реальность сузилась до одного-единственного, невыносимого изображения: София лежит на полу, и её кровь, такая яркая и тёмная, расползается грязным пятном по бетону. Она не двигается. Не дышит. И я не знаю, жива ли она.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Нет... — прошептал я, и этот шёпот сорвался с моих губ.

А потом я закричал.

Этот крик не был человеческим, это был дикий, звериный вой, в котором ярость и боль смешались в одном звуке, пронёсшемся по складу и заставившем замереть даже стрелявших снайперов.

Я отпустил седого и бросился на Росси, не чувствуя под собой ног.

Тот успел выстрелить ещё раз, но пуля прошла мимо, а потом мы столкнулись.

Росси был старше и опытнее, и в рукопашной у него был шанс, он ушёл от моего первого удара и попытался ударить в ответ, но я не чувствовал боли. Я вообще ничего не чувствовал, только бесконечную, всепоглощающую, слепую ярость, которая требовала одного: убить.

Убить того, кто забрал у меня всё.

Я схватил Росси за запястье той руки, что держала пистолет, и с хрустом вывернул его. Раздался его крик, и оружие упало на пол. Я отшвырнул его ногой и повалил Росси на ящики, и мои кулаки обрушились на его лицо: удар, ещё удар, ещё.

— Ты... убил... её... — каждое слово сопровождалось новым, сокрушительным ударом, превращая лицо врага в кровавую маску. — Она... не имела... к тебе... никакого... отношения!

— Лео! — крик отца донёсся откуда-то издалека, сквозь красную пелену. — Лео, остановись!

Но я не мог остановиться, не сейчас, не после того, что случилось.

Я потянулся к пистолету, который валялся на полу рядом с телом татуированного, поднял его и приставил ко лбу Росси. Тот смотрел на меня единственным уцелевшим глазом, второй давно заплыл от моих ударов, и в этом глазу плескался животный страх, страх перед неминуемой смертью.

— Не надо... — прохрипел Росси, сплёвывая кровь. — Ты же... не убийца...

— Ошибаешься, — сказал я, и мой голос звучал так чуждо и страшно, что я сам не узнал его.

И нажал на курок.

Выстрел грянул как гром, разрывая барабанные перепонки.

Голова Росси дёрнулась и замерла, а кровь и что-то ещё брызнули на грязный бетон. Я смотрел на мёртвое тело всего секунду, затем отбросил пистолет и на четвертях бросился к Софии. Она лежала на боку, бледная, как бумага, а кровь пропитала её блузку и продолжала течь медленно, толчками, в ритме её угасающего сердца.

— Нет, нет, нет, — я прижал ладонь к ране, отчаянно пытаясь остановить кровь, которая скользила между моими пальцами. — София! Смотри на меня! Открой глаза! Ради Бога, открой!

Её веки слабо дрогнули. Она открыла глаза, мутные и расфокусированные, и посмотрела на меня.

— Ты... убил его, — прошептала она едва слышно, и на её губах выступила алая кровь.

— Я... — я осёкся, не в силах выдохнуть ни слова.

— Я видела, — она слабо улыбнулась, и это было самое прекрасное и самое страшное, что я видел в своей жизни. — И мне... всё равно. Я просто хотела... чтобы ты знал: я не боюсь тебя. Даже... — она тяжело закашлялась. — Даже сейчас.

— Не говори так, будто прощаешься! — я сжал её холодную руку, всё ещё прижимая ладонь к её ране. — Ты выживешь. Я не отпущу тебя. Я никогда тебя не отпущу.

— Глупый, — её улыбка стала совсем слабой. — Твой отец... он ошибался.

Её глаза медленно закрылись, и она обмякла в моих руках, становясь невыносимо тяжёлой.

— София! СОФИЯ! — мой голос сорвался на нечеловеческий вопль.

Ко мне подбежал Марко, его лицо было перепачкано кровью, чужой или своей, было уже не понять, но он не обращал на это ни малейшего внимания. Он опустился на колени рядом со мной и прижал два пальца к шее девушки, прислушался, закрыв глаза.

— Пульс есть, — произнёс он, и в его голосе прорезалась та самая сталь, которая держала нашу семью все эти годы. — Слабый, но есть. Она жива, Лео.

— Скорая! — заорал я, и мои глаза застилало слезами. — Вызовите скорую! Быстро!

Снайперы докладывали обстановку, где-то вдалеке уже выли сирены.

А я сидел на холодном бетонном полу, прижимая к себе окровавленную девушку, которую любил больше собственной жизни, и шептал одно и то же, как отчаянную молитву:

— Ты справишься. Ты сильная. Ты самая сильная. Просто держись. Пожалуйста.

Марко положил тяжёлую, тёплую руку на моё дрожащее плечо и не сказал ни слова.

Он знал, что сейчас слова не нужны, нужно просто быть рядом. Так же, как когда-то он сам держал мою мать после первого похищения и молился всем богам, в которые не верил. И я чувствовал, что на этом проклятом складе только что умер мальчик Лео, который боялся стать своим отцом, и родился мужчина, который знал: он убьёт любого, кто посмеет тронуть его семью.

И это было самое страшное и самое великое, что мог увидеть его отец.

Глава 19.

Лео.

Больница встретила нас резким запахом антисептика и ослепительной белизной стен.

Скорую вызвали ещё со склада, и всё это время я не отпускал её руку, чувствуя, как она становится всё холоднее, бледнее и безжизненнее. Врачи что-то быстро говорили, задавали вопросы, кололи препараты, но я не слышал ни слова. Я только смотрел на Софию и молился. Я, который никогда не верил в Бога, молился Ему как последний грешник, прося лишь об одном чуде.

В приёмном покое нас уже ждала мать, примчавшаяся раньше всех.

Она бросилась ко мне, крепко обняла и что-то шептала, но я почти не реагировал, словно находился в вакууме. Отец стоял чуть поодаль с каменным лицом и красными от недосыпа глазами. Он тихо отдавал распоряжения охране, договаривался с администрацией и решал вопросы, делая то, что умел лучше всего, а именно контролировал этот невыносимый хаос.

А потом в коридор ворвался он.

Высокий мужчина с проседью в тёмных волосах, одетый в мятый белый халат поверх хирургического костюма. Его лицо было искажено тревогой и яростью, помноженной на отцовский страх, и когда он увидел меня, всего в чужой крови и до сих пор трясущегося от адреналина, он остановился как вкопанный.

— Ты, — произнёс он низким, сдавленным голосом, от которого у меня по спине пробежал холодок. — Ты Каррера.

— Доктор Альварес, — я тяжело поднялся со стула, чувствуя себя ничтожным преступником перед лицом вершителя судьбы. — Я...

— Это из-за тебя, — он шагнул ко мне, и я увидел, как до побеления костяшек напряглись его кулаки. — Моя дочь лежит на операционном столе с пулей в спине из-за тебя! Из-за твоей чёртовой семейки!

— Синьор Альварес, — отец плавно встал между нами, заслоняя меня собой широкой спиной, и его голос прозвучал пугающе ровно. — Я понимаю ваши чувства...

— Понимаете?! — Хавьер Альварес резко развернулся к нему, и его крик эхом разнёсся по стерильному коридору, заставив медсестёр испуганно притихнуть за стойкой. — Вы понимаете?! Мою дочь похитили! Ей угрожали! В неё стреляли!

Марко выдержал его тяжёлый взгляд, не отвёл глаз и не стал оправдываться.

— Да, — сказал он спокойно, и это ледяное спокойствие было страшнее любого крика. — Это моя вина. Вина моей семьи. Я не смог защитить её, и я готов понести за это ответственность. Но сейчас София в операционной, и вы её отец и её хирург. Я слышал, вы лучший специалист в городе.

— Я не просто хороший, я торакальный хирург, — машинально поправил его доктор Альварес, всё ещё кипя от ярости, но уже сбиваясь с крика на профессиональный тон.

— Тем более, — кивнул отец, не упуская ни одной детали. — Пуля в спине, рядом с лёгким, это ваша прямая специализация. Если кто и может спасти её, то только вы. И когда всё закончится, вы можете ненавидеть меня сколько угодно.

Повисла тяжёлая пауза.

Доктор Альварес смотрел на Марко, и в его глазах боролись противоречивые чувства: жгучая ненависть к человеку, из-за семьи которого пострадала его дочь, и уязвлённая профессиональная гордость, которую этот же человек только что признал.

— Я делаю это не ради вас, — сказал он наконец, тяжело выдыхая. — Я делаю это ради Софии. Потому что она моя дочь, и я никому не доверю её жизнь.

— Я бы не просил о другом, — тихо ответил Марко.

Доктор Альварес медленно повернулся ко мне.

Его взгляд был тяжёлым, оценивающим, но в нём больше не было чистой, ослепляющей ярости. Скорее, там плескалась глубокая, израненная отцовская боль, которую я слишком хорошо понимал.

— Ты любишь её? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.

— Больше жизни, — ответил я, не колеблясь ни секунды, и в этом не было ни капли преувеличения.

— Это она сейчас и проверяет. Твою жизнь. И свою. Молись, чтобы проверка закончилась хорошо.

Он резко развернулся и скрылся за тяжёлыми дверями операционного блока.

Я остался стоять в коридоре, глядя на закрытые створки, за которыми решалась судьба единственного человека, ради которого я был готов и умереть, и жить. Отец подошёл и положил тяжёлую, тёплую руку мне на плечо.

— Он хороший врач. Лучший. Я наводил справки, пока мы ехали. Она в надёжных руках.

— Ты наводил справки о её отце? — удивлённо спросил я, отрываясь от дверей.

— Я навожу справки обо всех, кто имеет отношение к моей семье, — он помолчал, его пальцы слегка сжали моё плечо. — Ты правильно сделал, что убил Росси. Я бы сделал то же самое. Но тебе придётся жить с этим воспоминанием. И это тяжелее, чем просто нажать на курок.

Я молча кивнул, потому что знал это.

Та секунда, когда я нажал на курок и увидел, как гаснет свет в глазах врага, уже впечаталась в мою память раскалённым железом.

Но самое страшное было не это.

Самое страшное заключалось в том, что София открыла глаза за секунду до того, как потерять сознание, и видела меня в этот момент. Видела меня убийцей. И сказала, что не боится. Что ей всё равно.

И это её

«всё равно»

разрывало мне сердце сильнее любой пули, потому что она приняла меня таким, какой я есть, со всей моей тьмой, и я должен был стать достойным этого принятия.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Двери операционной распахнулись лишь через четыре мучительных часа.

Мы всё ещё были там: я, отец, мать, Дом, его отец.

Никто не ушёл.

Никто не спал.

Когда доктор Альварес вышел в коридор, его халат был в крови, а лицо бледным от смертельной усталости, но он держался прямо.

Мы все дружно вскочили со своих мест.

— Она жива, — выдохнул он, и я почувствовал, как ноги предательски подкашиваются, а мир вокруг снова обретает краски. — Пуля прошла рядом с позвоночником, задела край лёгкого, но не задела крупных сосудов. Операция прошла успешно. Сейчас она в реанимации. Состояние стабильно тяжёлое. Ближайшие двадцать четыре часа будут критическими. Если она переживёт эту ночь, дальше будет легче.

— Я могу её увидеть? — мой голос звучал хрипло и жалко.

— Только на пять минут. И только ты, — он бросил короткий взгляд на Марко и добавил с лёгким холодком. — Остальным,позже.

— Спасибо, — прошептал я, чувствуя, как к горлу подступает удушающий ком благодарности. — Спасибо вам.

— Не благодари меня пока. Я делал свою работу. И я всё ещё не в восторге от того, что моя дочь связалась с вашей семьёй, — он замолчал, устало потирая переносицу. — Но ты рисковал жизнью ради неё. Мне рассказали твои люди. Я не знаю, что чувствовать по этому поводу. Но я уважаю это.

— Я сделал бы это снова. И сделаю, если потребуется, — твёрдо произнёс я, встречая его взгляд.

— Надеюсь, не потребуется, — он кивнул в сторону реанимации.

Я не стал ждать больше ни секунды.

Я вошёл в реанимационную палату, где среди трубок, проводов и мерцающих мониторов лежала София. Она была бледной, слабой, но живой. Её глаза были закрыты.

— Привет, — прошептал я, осторожно опускаясь на стул рядом с кроватью и бережно беря её тёплую руку в свою.

— Я... — слова застряли в горле, и я сглотнул. — Я чуть не умер, когда ты закрыла глаза. Не делай так больше. Никогда.

Я сидел у её кровати всю ночь, не разжимая пальцев, и слушал, как ритмично пищат мониторы, отсчитывая её жизнь.

Где-то в коридоре сидела моя семья.

А я был где-то посередине.

Между двумя мирами. Между тьмой и светом. Между прошлым и будущим.

И впервые в жизни это не пугало меня, а давало огромную, светлую надежду.

Потому что, пока бьётся её сердце, бьётся и моё.

И это единственное, что имело значение.

Эпилог.

Лео.

Прошёл целый месяц больничных стен, бесконечных капельниц, изматывающих процедур и мучительного ожидания.

За это время я выучил наизусть каждую трещинку на потолке её палаты, запомнил имена каждой медсестры и научился по звуку мониторов определять её настроение. За этот месяц доктор Альварес из моего злейшего врага превратился в мрачного, но уважающего меня союзника, а мой отец впервые в жизни признал, что жестоко ошибался насчёт Софии.

Сегодня её наконец выписали, и я привёз её домой, в ту самую маленькую студию на Мейпл-стрит, где когда-то целовал её больную, где мы провели столько вечеров и где всё это началось. Шрам на спине ещё заживал, она двигалась осторожно, но её глаза снова сияли тем самым живым светом, который я так панически боялся потерять навсегда.

— Смотри, — она показала на мольберт у окна, где стоял новый скетчбук, открытый на совершенно чистой странице. — Я ещё ничего не нарисовала после... всего этого. Я ждала, когда вернусь домой. Ждала, когда ты будешь рядом.

— Я всегда рядом, — тихо ответил я, не отрывая от неё взгляда. — Даже когда ты меня прогоняешь.

— Я больше не прогоняю, — она медленно повернулась ко мне, и её серые глаза смотрели прямо, без страха, без привычных увиливаний. — Лео, я хочу, чтобы ты остался. Сегодня. На всю ночь.

Моё сердце предательски пропустило удар, а кровь прилила к вискам.

— Ты уверена? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, хотя внутри всё уже кричало согласие. — Ты ещё восстанавливаешься...

— Я восстанавливалась целый месяц, — она мягко взяла меня за руку и потянула к дивану. — Шрам зажил. Рёбра не болят. И я устала ждать. Я чуть не умерла, Лео. Мы оба чуть не умерли. Я не хочу больше тратить время на страхи. Ни на твои, ни на свои.

Она остановилась у дивана и посмотрела на меня так, как никогда раньше, и в этом взгляде было всё: и желание, и решимость, и та самая дерзкая искра, которая когда-то на крыше сказала мне, что я идиот.

— Я переспала с одним парнем, когда мне было семнадцать, — произнесла она, и её голос звучал на удивление спокойно. — Это было глупо, неумело и очень быстро закончилось. Я не жалею, но и не вспоминаю с теплом. Я говорю это сейчас, чтобы между нами не осталось никаких тайн.

Я тяжело сглотнул, чувствуя, как к щекам предательски приливает жар.

— У меня... не было никого. Вообще, — признался я, отводя взгляд и снова встречая её глаза. — Ты первая девушка, которую я поцеловал. Первая, кого я... всё, что я знаю о сексе, это жалкая теория из интернета, от которой, наверное, больше вреда, чем пользы.

Она рассмеялась легко и звонко, без тени насмешки, и нежно погладила меня по щеке.

— Значит, мы оба немного новички, — улыбнулась она. — Это нормально.

Она первая подалась вперёд и поцеловала меня.

Медленно. Её губы были тёплыми и мягкими, с лёгким привкусом травяного чая, который она пила весь последний месяц. Мои руки легли на её талию, притягивая ближе, и я чувствовал её дыхание, частое и прерывистое, понимая, что она тоже волнуется.

— Мы можем остановиться в любой момент, — прошептал я ей в губы.

— Я знаю, — выдохнула она. — Но не хочу.

Она сняла футболку через голову, и я замер, не в силах отвести взгляд.

Тонкое кружево бюстгальтера, тёплая кожа, тонкая линия шрама, которая выглядывала из-под бретельки.

Моя.

— Ты прекрасна, — выдохнул я благоговейно.

— Ты тоже, — её пальцы скользнули по краю моей футболки. — Давай это снимем. Я хочу тебя видеть.

Я стянул футболку, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

София провела ладонями по моей груди, плечам и рукам, словно изучая и запоминая каждую мышцу, и от каждого её прикосновения по коже бежали мурашки.

— Ты дрожишь, — заметила она, прижимаясь ближе.

— Я волнуюсь. Это нормально?

— Более чем. Я тоже.

Она расстегнула мои джинсы, и они бесшумно упали на пол, а затем её собственная юбка последовала за ними. Мы остались в одном белье, стоя друг напротив друга в тишине её маленькой студии, где за окном шумел вечерний город, а здесь, внутри, время полностью остановилось.

Я бережно подхватил её на руки, старательно помня о её спине, и отнёс на диван. Опустил на мягкие подушки и навис сверху, опираясь на локти.

— Я могу сделать тебе больно. Если что-то будет не так...

— Ты не сделаешь, — она обхватила моё лицо ладонями и заставила посмотреть ей прямо в глаза. — Я доверяю тебе, Лео. Полностью. А теперь перестань говорить и поцелуй меня.

Я подчинился, и поцелуй получился глубоким и долгим, а пока наши языки сплетались, мои пальцы неловко, но настойчиво расстегнули её бюстгальтер. Когда кружево соскользнуло в сторону, я отстранился на секунду, чтобы посмотреть на неё, обнажённую, прекрасную, с этим новым шрамом, который не уродовал её, а делал ещё более живой и реальной.

— Ты замёрзла? — спросил я, заметив мурашки на её коже.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Немного. Согрей меня.

Я наклонился и поцеловал шрам на её спине, осторожно, почти благоговейно, затем ключицу, затем грудь. Когда мой язык коснулся её соска, она застонала и выгнулась навстречу.

— Тебе нравится? — выдохнул я против её кожи.

— Да... продолжай...

Я продолжил, и мои губы с пальцами исследовали её тело медленно и внимательно, запоминая каждую реакцию, то, как она вздрагивает, когда я касаюсь её живота, как задерживает дыхание, когда провожу пальцами по внутренней стороне бедра, как сжимает простыню, когда я наконец касаюсь её там, где она уже влажная и горячая.

— Можно? — спросил я, задержав пальцы у края трусиков и глядя ей в глаза.

— Да.

Я стянул их и на мгновение замер, глядя на неё, полностью обнажённую, раскрытую и доверяющую мне больше, чем кому-либо в этом мире.

Это был самый интимный момент в моей жизни, который не идет ни в какое сравнение с жалкими подростковыми фантазиями.

— Иди сюда, — прошептала она.

Я сбросил боксеры и лёг рядом, всё ещё не решаясь нависнуть над ней, но она сама потянулась ко мне, прижимаясь всем телом, и от ощущения её обнажённой кожи на моей у меня перехватило дыхание.

Её пальцы скользнули вниз и обхватили меня, осторожно и изучающе.

— Ты... — она улыбнулась, кусая губу. — Я не ожидала, что ты такой.

— Какой?

— Большой. И горячий, — она слегка сжала пальцы, и я зашипел сквозь зубы, чувствуя, как напряжение сводит мышцы. — Это хорошо. Я боялась, что будет неудобно.

— София... если ты продолжишь так делать, я закончу раньше, чем мы начнём, — хрипло выдохнул я.

— Тогда не будем затягивать, — она легла на спину и потянула меня за плечи. — Я готова. Ты готов?

— Да. Я... да.

Я навис над ней, упираясь одной рукой в подушку, а другой направляя себя.

Медленно, дюйм за дюймом, я вошёл в неё, и мир вокруг просто взорвался. Я ожидал физического удовольствия, но реальность оказалась в тысячу раз интенсивнее. Её тепло, её влажность, её тихий стон, когда я заполнил её до конца, это было не просто сексом. Это как стать одним целым с человеком, которого ты любишь больше жизни. С человеком, который чуть не умер у тебя на глазах, а теперь лежит под тобой, живой, тёплый, любящий.

— Ты в порядке? — прошептал я, замирая и боясь пошевелиться.

— Да... — она обхватила меня ногами, притягивая глубже. — Двигайся. Медленно. Дай мне привыкнуть.

Я начал двигаться, медленно и осторожно, прислушиваясь к каждому её вздоху и стону.

Ритм был рваным, я всё ещё учился и всё ещё боялся сделать ей больно, но она направляла меня. Её пальцы на моих плечах, её голос, шепчущий, что нужно быстрее, а потом медленнее. Она была терпеливым учителем, а я самым усердным учеником на свете.

И в какой-то момент всё вдруг совпало.

Я перестал думать и бояться, просто чувствуя её тело подо мной, её ноги вокруг моей талии, её руки на моей спине и её дыхание, сбивающееся на стоны. И волны удовольствия, которые накатывали одна за другой, нарастая и требуя выхода.

— Лео... — она выгнулась подо мной, и я почувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг меня. — Я сейчас...

— Давай, — выдохнул я, целуя её шею.

Она закричала, тихо и сдавленно, кусая губу, и её оргазм стал последней каплей.

Меня накрыло следом. Я рухнул рядом с ней, всё ещё дрожа и пытаясь отдышаться, а она тут же прижалась ко мне, утыкаясь лицом в плечо.

— Это было... — начал я, проводя рукой по её волосам, но не нашёл слов.

— Да, — согласилась она, поднимая на меня сияющие глаза. — Именно так.

Мы лежали в тишине. Я гладил её волосы и смотрел в потолок, на котором плясали отблески уличных фонарей. Её студия, такая маленькая и уютная, стала для меня целым миром, а она сама центром этого мира.

— Знаешь, что самое странное? — тихо спросил я, нарушая уютную тишину и медленно проводя пальцами по её мягким волосам.

— Что? — сонно пробормотала она, не открывая глаз и плотнее, с блаженной улыбкой прижимаясь к моей груди.

— Я думал, что после всего этого пережитого, после склада, выстрела и больницы, наш первый раз должен был быть каким-то невообразимо драматичным, словно в кино, — признался я, чувствуя, как к горлу подступает тёплый, сжимающий сердце ком.

— Секс не обязан быть идеальным, чтобы быть по-настоящему хорошим, — мягко возразила она, приподнимаясь на локте и нежно, почти невесомо целуя меня в кончик носа.

— Я люблю тебя, София, — прошептал я, глядя в её бездонные серые глаза.

— Я тоже тебя люблю, Каррера, — улыбнулась она, — Даже когда ты ведёшь себя как полный идиот.

— Особенно когда я идиот, — рассмеялся я, притягивая её обратно в свои крепкие объятия.

Она рассмеялась и снова улеглась на моё плечо.

Через минуту её дыхание стало ровным, и она уснула. А я лежал и думал о том, что месяц назад чуть не потерял её навсегда, а сегодня она спала в моих объятиях, тёплая, живая, любимая.

И ради этого стоило пройти через ад, ради этого стоило стать мужчиной, тем, кого она выбрала, и тем, кем я всегда хотел быть.

Конец