Начинающая

1.

1.

Я уложила Зару в коляску, перекинула переносной манеж через плечо. Коробки, оставшиеся после переезда, вытянули из меня последние силы – нужно было на воздух, подальше от этих картонных лабиринтов. В нескольких минутах ходьбы зеленел парк – молодые деревца, выстроившиеся вдоль дорожек, скамейки, еще пахнущие свежей краской.

Сунула в сумку книгу, – любовный роман с изрядной долей эротики. Почти порнографический, если уж совсем честно. Но написано талантливо. Я уговариваю себя, что книга мне нужна как образец. Материал, для аналитического разбора и совершенствования собственного авторского мастерства. Да-да, я тоже хочу попробовать себя в литературном творчестве. А что может быть увлекательнее, чем разбирать и описывать все многообразные нюансы взаимоотношений мужчины и женщины? Любовь… Она уступает в гармонии только музыке. Кажется, как-то так говорил великий классик.

Проштудировав с два десятка руководств по писательству, решила начать с самих азов. Писатель должен много читать. Желательно хорошей, классической литературы. Не просто бездумно проглатывать страницы, а делать выводы из прочитанного. Перенимать приемы повествования. Делать, так сказать, заметки на полях. И я делаю их. Только не на полях. У меня для этого заведена изящная узкая, с обложкой цвета фуксия, тетрадь на пружинке. Глянцевый картон обложки расцвечен сонмом алых сердечек, будто заранее намекая на содержимое. Классики, описывающие быт и метания дворян позапрошлой эпохи, кажутся мне скучными. Покрытые толстым слоем вековой пыли манускрипты не дают пищу воображению. Не трогают струны сердец современников. Наверное, трогали кода-то. Пока чернила еще не окончательно высохли на пожелтевших листах. Но не сейчас. Заливные луга, тенистые аллеи да березовые рощи нынче не актуальны. То ли дело окунуться в омут страстей на фоне горящего мириадом неоновых огней мегаполиса! Да еще если повествование с перчинкой! Да не с одной, а наполнено ими, как кекс, испеченный щедрым кондитером, не пожалевшим для теста изюма! Особенно, когда Ильяс, мой муж, в длительной командировке, и книга решает сразу две задачи. Образовывает меня. И немного компенсирует отсутствие мужского внимания. Все же сеансы видеосвязи, для игр на расстоянии это не совсем то, что мне нужно. Да и не всегда Ильяс может остаться в номере гостиницы один. За последние дни я проглотила уже два романа залпом. А теперь смакую самый удачный. Хотя заметки делаю все реже.

Зато всечасно ловлю себя на том, что чаще и чаще страницы липнут к пальцам, дыхание учащается, и вот уже книга отложена, а я… От обилия нахлынувших чувственных образов зарябило в глазах.

Вот и парк. Пришлось присесть на первую подвернувшуюся скамейку. Хорошо хоть предусмотрительности хватило проверить, достаточно ли высохла краска на ее планках.

Несколько глубоких вдохов и выдохов, когда свежий духовитый воздух так и льется рекой в легкие, приводят меня в чувство. Достаю тетрадку, пересматривая заметки. Вчера вечером даже попробовала набросать что-то свое, практически автобиографическое. Черт, перечитала, вспомнила, и снова почти поплыла. Нет, в парке придется держать себя в руках. Хотя бы до возвращения домой. Прогулка продолжается, движенье, – жизнь!

Колеса коляски вновь мягко зашуршали по плитке, слегка постукивая на разошедшихся кое-где по весне стыках. Я усмехнулась: хорошо, что я не мужчина! Иначе, что сидеть возбужденной на лавочке, что дефилировать по дорожке с акульим плавником в утягивающих эластичных тренировочных штанах было бы… Ну, в общем, приятно быть женщиной… Все наши желания надежно спрятаны от посторонних глаз. Блэйзер цвета спелого граната, под ней обычный бюстгальтер в тон, уютно баюкающий раскачивающуюся грудь. Не огромную, но и скромной ее не назовешь. Все, как положено у замужних мам, одним словом. Обогнув фонарь, я углубляюсь в тень аллеи, мерно толкая экипаж с дочерью вперед.

Тень аллеи обволакивала, будто прохладным шёлком, и на миг показалось, что город остался где-то за пределами этого тихого зелёного коридора. Зара заворочалась в коляске, тихонько пискнула, потянулась ручонками к ленте на козырьке — я наклонилась, поправила её, шепнула что-то успокаивающее, и она снова затихла.

Я шла дальше, и ритм шагов постепенно складывался в какой-то внутренний такт — будто не просто гуляла, а вписывала в черновик строчку за строчкой. В голове крутилось начало: «Она стояла у окна, и город внизу казался ей лабиринтом, из которого нет выхода, но который почему-то отчаянно хотелось исследовать…»

Неплохо. Но сухо. Слишком по-книжному. А мне хотелось иначе — чтобы чувствовалось, как ветер цепляется за край шарфа, как солнце бьёт косым лучом прямо в глаза, заставляя щуриться, как в груди что-то сжимается от внезапной, почти детской радости — от того, что день хороший, что воздух пахнет мокрой листвой и чуть-чуть — горячим карамельным попкорном из ларька у входа в парк.

Достала тетрадь цвета фуксия, провела пальцем по алым сердечкам на обложке. Открыла на чистой странице. Вывела: «Она не знала, чего хочет. Но точно знала, чего не хочет — чтобы всё оставалось как есть».

Задумалась. Почерк получился неровным, будто буквы сами сомневались в сказанном. Усмехнулась: вот и первый приём переняла у любимых авторов — делать героя противоречивым. Пусть спорит сам с собой. Пусть не знает, куда идёт. Но идёт.

Снова толкнула коляску, и колёса опять зашуршали по плитке, теперь уже чуть быстрее.

Аллея вывела к небольшой полянке, где на траве сидели двое подростков — девушка в свободной рубашке и парень с гитарой. Он перебирал струны, негромко напевая. Девушка слушала, чуть склонив голову, и в её взгляде было столько внимательного спокойствия, что я невольно остановилась, будто наткнулась на что-то важное.

«Вот оно», — пронеслось в голове. Не страсть в неоновом свете мегаполиса, не вспышка эмоций, а тишина между нотами, взгляд, в котором нет спешки, момент, когда два человека просто есть друг для друга. И вдруг поняла: именно это и хочется описать. Не только огонь, но и тепло. Не только бурю, но и беззаботную безмятежность.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я присела на лавочку, отложила тетрадь в сторону, чтобы поправить одеяло лочери. Зара снова шевельнулась, и я улыбнулась, глядя на неё. Её ресницы дрожали во сне. В этот миг всё казалось правильным: парк, аллея, подростки с гитарой, тетрадь с сердечками, даже коробки, оставшиеся дома, — всё складывалось в одну историю. Мою. Ту, которую я ещё не написала, но уже чувствовала.

Встала, поправила шарф, вдохнула глубже и снова двинулась вперёд. Уже не просто гуляя, а собирая слова, как цветы по дороге, — чтобы потом сплести из них что-то стоящее. Например, венок сонетов. Как Шекспир. Чувственно, умно, красиво.

– Постойте, – от фонтана спешила за мной девушка с похожей коляской. Моложе моих лет, но более худощавая. Нет, лучше сказать «стройная». «Худощавая» звучит с легкой отрицательной коннотацией. Да, я немного поднаторела в теории языка. Научилась распознавать тонкие оттенки смыслов. Навык, очень полезный для начинающего писателя! Итак, догоняющая меня девушка не «худая», а… «стройная». Да. Так будет хорошо. Именно, стройная. Эти стройные всегда кажутся такими уверенными. Я сбросила вес после родов, но до их легкости мне далеко. Такие девушки, едят все, не набирая ни килограмма. Коляска с розовым пологом – у моей неожиданной гостьи тоже девочка.

Я притормаживаю, и дочь открывает глаза, глядя на меня внимательно из-за кружевной занавеси. Удостоверившись, что все хорошо, вновь смежает веки.

– Привет, – улыбается незнакомка. – Вот! Ты оставила на лавочке.

Она протягивает мне тетрадь с сердечками на пружинке, и ее пальцы, тонкие, но сильные, на миг касаются моей ладони.

– Я Вика. А это Тоня, – представляется она, пока я прячу тетрадь в сумку.

Неожиданно начинает накрапывать, взявшись невесть откуда, мелкий дождь. Он мимолетен, тучка, набежавшая на солнце, совсем крохотная. Но я все же присаживаюсь на лавочку поблизости, под роскошной кроной дерева. Здесь безопасно, как в домике из одеял, построенном в гостиной во время детских игр. Изумрудные чешуйки листьев столь плотны и многочисленны, что до земли не долетает ни капли. Вика, не дожидаясь приглашения, пристраивается рядом.

Дождь прекращается так же внезапно, и как начался. Вика, вытянув узкую ладошку вперед, тут же следует за ней, под рампу янтарного потока. Она ловит отблеск солнца закрытыми глазами, поворачивая голову из стороны в сторону, стоит только сизому облачку полностью рассеяться в лазури. Я так делала раньше. В детстве.

Ее коляска теперь припаркована рядом со скамейкой. Я раскладываю манеж, делая приглашающий жест. И ее младенец, девочка Тоня, через минуту уже копошится в переносной арене, пока Зара все еще спит. Я отслеживаю взгляд Виктории, уже второй раз возвращающийся к не до конца застегнутой молнии моей сумки. В разрез видно пружинку блокнота и треть обложки книжки, где блондинка млеет в объятиях знойного мачо. Томик того самого «почти порно», засунутого наспех в сумку перед выходом.

– Тебе нравится эротика? – неожиданно спрашивает Вика.

Я оценивающе смотрю на нее. Светло-голубые глаза, каштановые волосы с рыжинкой, коротко подстриженные пикси. Мне не привычно вступать в диалог с незнакомым человеком вот так, сразу. Я не бука, но и не душа компании. Моя же новая знакомая, как раз, напротив. Из тех девушек, которые с разбега вбегают в море. Не проверив глубины. Не удостоверившись, что вода достаточно прогрета для комфортного купания.

– Я Санам, или, для кого привычнее, просто Саша, а это Зара, – киваю на коляску, одновременно, и избегая прямого ответа на вопрос и запоздало представляясь, – Мы только вторую неделю, как переехали в микрорайон. Взяли трешку в ипотеку. Пока что живем среди коробок, как на складе.

Вика рассмеялась – звонко, без оглядки.

– У нас так же было несколько месяцев назад. Хотя жилплощадь и поменьше. Раза в три. До сих пор не все распаковано, – она махнула рукой. – Поэтому я сбегаю сюда, подальше от хаоса и надоевших обязанностей.

Зара подала голос, и я достаю ее, еще сонную, из экипажа, намереваясь пересадить в манеж. Вика пытается было забрать Тоню, но я жестом остановливаю ее.

– Не заморачивайся. Зара может поиграть с Тоней, если ты не против.

Хочу добавить, «в тесноте, да не в обиде». Но вовремя придерживаю язык. А вдруг Виктория воспримет пассаж как намек? На их стесненные обстоятельства. И обидится. Я не представляю, каково это жить в однушке долго… втроем. Да еще и среди так и не распакованных коробок.

– О, я только «за», – смеется она, распахивая объемный пакет, – Мама меня предупреждала: «Родишь – и вся жизнь превратится в обслуживание ребенка».

У Вики оказался целый арсенал игрушек, и скоро оба малыша увлеченно звенели погремушками, давая нам редкую передышку. У грязного романа в моей сумке, неожиданно отыскался брат-близнец. Ну, или почти близнец. Я заметила, как Вика быстро сунула свою книгу, такую же потрёпанную, в изрядно измочаленной обложке, под полог коляски Тони.

– Кажется, не я одна увлекаюсь пикантным чтивом, – почти нейтрально отметила я, вытягивая ноги.

– Точно! – глаза Вики блеснули озорством. И за лаконичным признанием из нее вдруг вырвался целый словесный поток. Будто некто расчистил запруду, давая застоявшимся водам лесного озера устремиться беспрепятственно в низину.

Пока Вика говорила – легко, без умолку, – я украдкой разглядывала ее. Высокая, но не настолько, чтобы я чувствовала себя карликом. Худая, но не тощая, в движениях угадывался рельеф мышц, особенно когда она жестикулировала. На ней были кремовые бриджи и голубая атласная майка, явно новая. Без лифчика. Когда она поднимала руки, ткань прилипала к телу, обнажая очертания сосков – неожиданно крупных для ее миниатюрной груди.

Я всегда так делаю. Рассматриваю других женщин, сравнивая с собой. Мои темные волосы ниже плеч контрастируют с прической спутницы. Как и цвет глаз. Ильяс любит повторять, что мои карие глаза, сияя как звезды в полумраке, «сводят его с ума». Фигура в форме песочных часов и пышная грудь – то, чем я могу гордиться с юности.

Вика, между тем, выкладывала свою жизнь, как карты на стол – без усилий, без пауз.

– …и вот так я забеременела на последнем курсе от единственного мужчины, с которым была. Мои религиозные родители чуть не сошли с ума, – она закатила глаза. – Но я люблю Антона безумно, а его родители меня просто обожают. Сейчас он работает в их фирме, они же помогли нам купить квартиру.

Вика выдохнула, внезапно смутившись.

– Антон говорит, что я болтаю без остановки и не умею вовремя остановиться. Я знаю это. Меня родители с шестого класса по психологам таскали. Но, все без толку. Так что если я утомляю тебя, – хватай Зару и беги!

Я рассмеялась.

Ее рука оказалась в моей в мягком, но крепком пожатии.

– Бежать не буду, но да, ты… энергичная.

Вика потупилась смущенно. Я рассмотрела тонкую вязь серебряной цепочки на ее шее.

– Но мне это нравится. Дюжина дней в окружении коробок и младенца, – и я готова была заговорить даже с почтовым ящиком. А Ильяс в командировке, – отрабатывает надежды начальства, готовя фундамент для разговора о повышении. Так что ты – то, что доктор прописал.

– Санам, а ты… мусульманка?

Я потянула молча за золотые звенья, извлекая наружу притаившийся между грудей полумесяц.

– Да. Но это просто… традиция.

Бывает такое – встречаешь человека и мгновенно чувствуешь родственную душу. И не важна ни разница в возрасте, ни социальный статус, ни вероисповедание. Вика будто развязала мне язык. Я рассказала ей о своей семье, о жарких днях под лучами знойного южного солнца, о замужестве и переезде. Рассказала так, будто словоохотливость была заразной и передалась мне через воздух. Впрочем, мои откровения не покидали границ благоразумия. Тем ошеломительнее был следующий вопрос моей новой подруги:

– Санам, а это… правда?

– Что именно?

– То, о чем написано в твоем дневнике?

И она указала подбородком на тетрадку с пружинкой.

На минуту я окаменела, превратившись в скорбное изваяние. Гранитный памятник собственной неосмотрительности, застывший обреченным сталактитом посреди наполненного жизнью и безмятежностью парка.

– Это не… дневник, – наконец, смогла выдавить из себя я. – Просто… планы. Наметки. Черновики. Для написания собственной книги.

Но Вика не поверила ни единому слову. А может, просто и не слушала.

– Правда, что ты потеряла невинность с отцом своей лучшей подруги? – выпалила она. И тут же сдала назад. – Прости-прости-прости. Я прочла в твоем блокноте. Знаю, что не должна была… Но… прочла.

На этот раз я, в свою очередь, проигнорировала вторую часть фразы. Когда только она успела? Ведь тетрадь в ее распоряжении была не более двух минут!

Сама не веря, что говорю это вслух, откликнулась, вскинув голову:

– Да. И это самый скандальный поступок в моей жизни.

Глаза Виктории вспыхнули, будто сжигая остатки дистанции между нами. А заодно и тонкие перильца приличий, отделяющих светскую беседу от обмена интимными подробностями личной жизни. Она выдохнула так, словно за ней по следу пустили стаю гончих:

– И… как это было?

Я немного помедлила с ответом, пытаясь вернуть контроль над собственным разумом.

– Одновременно захватывающе… И в т же время жутко. Как прыжок со скалы в море.

2.

2.

Пересилив себя, я подняла взгляд. Глаза Вики лучились азартом неудовлетворенности. Все ее существо требовало дальнейших подробностей. И я дала их ей, присоединяясь к толпе девочек, с разбегу штурмующих набегающие волны:

– Но, чёрт возьми, оно того стоило! Каждая минута! Он был нежен и знал, что делает!

Вика аж подпрыгнула на скамейке.

– Только один раз?

Я вновь помедлила с ответом.

– Нет.

Вика закусила губу.

– Но, слава всевышнему, мы вскоре переехали, и я не успела привязаться к нему накрепко…

Золотой полумесяц скользнул вниз, занимая свое законное место среди внезапно уплотнившихся грудей.

– О боже! Правда?! Это же… это как в тех самых книгах!

Я рассмеялась, коснувшись ее руки.

– Если честно, было похоже. Ты же тоже читаешь их, да?

Она накрыла мою ладонь своей, пальцы слегка сжались.

– Тссс… Антон не одобряет. Но это мой единственный грех.

Ее рука не отпускала мою. Глаза встретились – в ее взгляде читался немой вопрос.

– Расскажешь? – прошептала она. – Ну знаешь… как все это случилось?

Я никогда и никому не раскрывала деталей своей интимной жизни. Даже мысль об этом казалась абсурдной. Но что-то в Вике ломало все барьеры. Разве не так начинаются фильмы? Нет, это же не кино… Неважно. Мой самый постыдный секрет внезапно воззвал ко мне, как ифрит из огненной бездны. И я готова была уступить соблазну разоблачения, выложив его новой подруге.

Я развернулась на скамейке, чтобы смотреть Вике прямо в лицо, пока рассказываю.

– Мне было восемнадцать, я только окончила школу. Лето. Мои родители – любящие, но сдержанные. А семья Беллы… они были другими. Все время обнимались, смеялись. Их дом казался мне таким уютным. В тот июнь они уехали на неделю к захворавшей тетке отца. После, их отсутствие затянулось. И я почти поселилась у Беллы.

Вика замерла, словно боялась пропустить слово. Ее пальцы сжали край скамейки. Сколько ей сейчас? Девятнадцать? Двадцать? Считай, ровесница героине истории…

– Мама Беллы русская. Светлана. Высокая, умная, образованная женщина. Та, что не лезет в карман за словом.

– А отец…? – прерывисто вскидывается Вика. Она, кажется, всецело поглощена сейчас рассказом. И редкой ролью интерактивной слушательницы, которая может задавать уточняющие вопросы по ходу развития сюжета. Настолько поглощена, что мне приходится немного снизить свой градус вовлеченности. Хотя я бы многое отдала за то, чтобы не делать этого, вольно уплывая памятью в призрачные дали воспоминаний. Но кто-то же должен присматривать за детьми… Хотя бы вполглаза.

– Отец… Давид – мужчина восточного типа. Высокий, смуглый, крепкий, с начинающей пробиваться благородной сединой в слегка курчавых смоляных волосах.

– Смуглый… как ты? – с придыханием интересуется моя благодарная слушательница. И от ее вопроса на моих предплечьях отчего то слегка поднимаются редкие волоски. Я невольно сравниваю свои руки, округлые, женственные, цвета какао, с молочной белизной спортивных предплечий Вики.

– Да… Как я, – соглашаюсь, прежде чем продолжить.

///

– У него небольшая бригада строителей. Иногда он и сам не брезговал физическим трудом, подменяя то каменщика, то экскаваторщика. Техника с ковшом компактная, на эластичных гусеницах, во время простоя стояла прямо во дворе их дома. И немного напоминала игрушку, или подростка, по сравнению с большими, «взрослыми» экскаваторами. Иной раз они возвращались домой, все по уши в грязи. И механизм, и его владелец. И тогда Давид сначала тщательно отчищал Керхером своего железного питомца. Струя воды отчаянно шипела, вырываясь под давлением из сопла, сбрасывая комки глины и засохший налет. Через четверть часа аппарат уже сиял почти первозданной чистотой. Тогда Давид цокал удовлетворенно языком. И только после шел мыться сам, стаскивая по дороге с плеч забрызганную робу.

– У них собственная баня? – вставляет свои пять копеек Виктория.

– Да. Но не только. Еще небольшой бассейн во дворе, а рядом с ним уличный душ, – уточняю я. – Вода в баке душа всегда теплая. И Давид пользовался ей, не экономя, прежде чем зайти в дом.

Я выдерживаю паузу, ловя ее взгляд.

В одном из руководств по писательскому делу написано, что читателя нужно в начале поймать на крючок. Чтобы остро заточенная выгнутая сталь пробила зев рыбы. И дальше важно не упустить добычу, постепенно вываживая ее. Незаметно, но неуклонно, приближая к берегу. Кажется, поклевка у меня вышла удачной. И Вика заглотила наживку.

– Душ был прямо под окном Беллы. Сверху – полупрозрачный тент. В детстве, когда, случалось, изредка гостила у подруги, я не придавала этому значения. Ни расположению душа, ни провисающему куску тента над ним. Не придала бы, наверное, и в этот сезон, если бы разыгравшаяся накануне буря не сорвала импровизированную крышу.

Вика прикусила нижнюю губу.

– На следующий день после непогоды, с утра, я поднялась в ставшую временно нашей общей комнатой, спальню Беллы, за книгой.

Я взяла паузу, пока нашу с Викой лавочку миновала пожилая пара. Женщина с умилением посмотрела на играющих детей. На нас, устроившихся чинно на скамейке под тополем. Идиллическая пастораль. Светлая галактика с массой темной материи внутри.

– И…? – поторопила с продолжением истории компаньонка, стоило паре отойти на пару шагов.

– И… выглянула в окно. Увидела его. Всегда восхищалась Давидом как отцом, но тогда… Он стоял под струями воды – высокий, с черными волосами. Нагой. Мускулы, вода, стекающая по телу…

– Будто абзац из книжки, – прошептала Вика, и ее голос дрогнул.

– Именно, – кивнула я. – А я как раз прочитала свой первый эротический роман. Подруга дала. Сказав, что после него «захочется действий». И она не солгала. Ни про зуд под кожей, ни про настоятельную необходимость как-то унять его.

Вика фыркнула, но щеки ее порозовели.

– Ну, мы все через это проходили, да?

Я почувствовала, что от ее слов жар разливается по моему лицу. Никогда раньше я не слышала столь непосредственной реакции. Или это можно считать признанием? Голова закружилась слегка от непривычного ощущения открытости, от предчувствия, что я приближаюсь к какой-то неизведанной грани. Опасной, но манящей грани. Как тогда, в спальне Беллы. Приобретенный за прошедшие годы жизненный опыт настаивал на осторожности. Предупреждал, что еще не поздно остановиться. И, потихоньку сдавая назад, отойти от края пропасти. Но я продолжила:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Я застыла у окна, наблюдая, как он моется. Когда его руки скользнули вниз… – запнулась, не решаясь сказать прямо. Я замолчала, не желая быть слишком грубой, не зная, насколько чувствительной может быть Вика.

– К члену, – выдохнула Вика и тут же смущенно хихикнула. И добавила, казалось, наслаждаясь каждым произносимым синонимом, позаимствованным со страниц романа в мягкой обложке. – К пенису. К фаллосу. К его мужественной колонне. К…

Теперь сдерживаться не имело смысла.

– Да. Обе руки его удерживали член и яйца, все покрытые мыльной пеной. До этого я никогда не видела настоящий… Он казался огромным. Мыл его он так долго, так тщательно, будто знал, что за ним наблюдают. А я наблюдала. Смотрела, не в силах отвести взгляд.

– Как бандерлоги на питона Каа, – Вика прикрыла рот ладонью, но смешок выдал ее. – Держу пари, эффект был… сильным.

– Казалось, он занимался собой вечность. Но я знаю, что это было всего несколько секунд.

Рассказ будто разжигал что-то во мне. Низ живота сжало знакомым покалыванием, влага проступила между ног. Я продолжила, уже не стесняясь:

– Белла позвала меня, и я отошла от окна, но мысленно осталась там. После этого я стала приходить чаще, подгадывая к его возвращению с работы. Не знаю, заметил ли он отсутствие тента…

– Не мог не заметить, – авторитетно прокомментировала моя спутница.

– Но мне это понравилось. Все, что я знаю, это то, что отсутствие крыши доставляло мне массу удовольствия.

Я посмотрел в глаза Вики. Она одарила меня заговорщической улыбкой:

– Я просто вижу картинку в своем воображении.

– Я устремлялась к окну каждый раз, как обыватель в Древнем Риме, пристрастившийся к зрелищам, в Колизей.

Вика пристально смотрела на меня, растягивая подрагивающие губы в подобие улыбки.

– И что же было дальше?

– Я приняла решение. Не самое разумное для юной девушки, но…, – я пожала плечами. – Решила флиртовать с ним. Соблазнить его.

– Ох! Отца своей подруги! – Вика приподняла брови, отыгрывая изумление.

– В моей консервативной семье не было «подходящей» одежды, так что я импровизировала. Низкие джинсы, обтягивающие эластичные шорты или леггинсы… – я запнулась.

– Чтобы подчеркнуть… что у тебя есть для него… Твою созревшую киску, – шепнула Вика. Ее соски резче обозначились под тканью майки.

– Именно, – рассмеялась я, стараясь сгладить смущение от точности попадания ее спонтанной догадки. – Тогда я не брилась, так что эффект был сомнительный. Но Давид все равно начал смотреть на меня… иначе. Не как на девочку с бантиками.

– А Антону нравится… иногда, когда я прикручиваю бантики, – неожиданно призналась слушательница. Тем самым чуть притормозив темп излагаемой мной истории.

Но не остановив меня.

Я шутливо толкнула её в плечо, но сама не смогла сдержать улыбку — в груди всё дрожало от воспоминаний, будто я снова стояла у того окна, снова чувствовала этот азарт, этот липкий, сладкий страх: а вдруг заметит? А вдруг прогонит? А вдруг… ответит?

– Ты не представляешь, как это было странно, – призналась я, понизив голос, будто ктото мог нас подслушать. – Каждый раз, натягивая эти шорты, я чувствовала себя одновременно смелой и абсолютно нелепой. Как будто напялила костюм супергероини, но забыла, что у меня еще нет сверхспособностей. И всё равно шла. Потому что стоило ему свернуть за угол, стоило его силуэту появиться в поле зрения — и внутри всё поджималось.

Вика откинулась на спинку, скрестила ноги, прищурилась:

– И ты правда думала, что это сработает? Флирт через окно? Без слов?

Я пожала плечами, глядя кудато в сторону, будто там, в размытом пятне листвы, снова видела тот самый двор.

– Я не думала. Я действовала.

Я описала, как носила купальники без бретелек. Как «случайно» показывала краешки стрингов, купленных специально для этой цели, как позировала, выгнувшись навстречу солнцу, в бикини, у бассейна.

– Твоя грудь уже тогда была такой, как сейчас? – поинтересовалась моя слушательница. И мне польстило ее признание достоинств моей фигуры.

– Да. Однажды мы устроила шуточную потасовку с Беллой. И одна грудь при очередном толчке едва удержалась в чашке купальника. А Давид…

– Он смотрел, – уверенно продолжила Вика. – И возбуждался!

Я кивнула, чувствуя, как щёки снова заливает жар.

– Сжав кулаки, глубоко вздохнул и ушел. Но я успела заметить – у него тогда встал. Впервые полноценно встал на меня!

Вика уставилась на меня, ее дыхание было глубоким, а соски напоминали крупнокалиберные пули.

Я тоже была возбуждена. И куда больше, чем при перелистывании страниц романа. Внезапно, я осознала, что прямо сейчас открываю для себя новую грань чувственности. Удовольствие от изложения крайне откровенной, личной истории. Рассказа, балансирующего на тонком канате, натянутом между отчаянной смелостью и шокирующим саморазоблачением. Было ли в этом что-то от эксгибиционизма? Я не знаю. Знаю только, что мне это понравилось. Пришлось по вкусу рассказывать свою историю. Иметь благодарную аудиторию.

– Я была так горда собой. Я достигла своей цели. На следующий день, улучив момент, я снова наблюдала, как Давид принимает душ.

– Он… он… мастурбировал? – предположила Вика наугад. Я почувствовала себя в положении учительницы, намеренно вызвавшей отвечать неподготовленную ученицу к доске.

– Нет. В отличии от меня. Не сумев сдержаться, я сделала это. Впервые не под одеялом, в тиши своей спальни. А в комнате подруги, среди белого дня, небрежно сбросив шорты к лодыжкам. Отчаянно и быстро.

Все лицо и грудь Вики вспыхнули. Ее веки затрепетали часто-часто, будто собираясь сморгнуть выступившую слезу. Я уверена, что никто никогда не говорил так при ней. Я знаю, что никто не говорил так и при мне, но сейчас уже было поздно жать на тормоза. Я продолжала безумный дрифт, грозящий перейти в неуправляемый занос.

– Именно тогда, в тот день, когда я, засунув руку за резинку все еще пахнущих магазином стрингов, наблюдала за голым отцом своей лучшей подруги, я приняла безрассудное решение. Зайти так далеко, как только можно. Ах, радость юношеской незрелости. Мне так повезло, что все прошло именно так. Оглядываясь назад, я понимаю, что будь на месте Давида другой мужчина, все могло закончиться ужасно.

Я улыбнулась, наблюдая, как Вика ерзает на скамейке.

– Дальше…, – почти умоляюще просит она. Ее грудь вздымается и опадает. И она почти незаметно, но ритмично, сжимает и расслабляет бедра. В воздухе витает сладковатый запах лип и тополей. Но, может быть, к нему примешивается аромат возбуждения? Моего? Собеседницы? Общий? Не суть. Важно, что он вливается в летний коктейль тонкой тягучей струйкой, повышая градус экзотического напитка. Вливается так же незаметно, как колеблется сейчас нижняя половина тела моей слушательницы.

– Потом я стала касаться его при каждом удобном случае. Казалось бы, невинно… Но он отвечал. Руки на моей талии на кухне. Его руки все чаще смыкались чуть выше моих бедер, а не на половине спины… Объятия, которые затягивались. Взгляды, от которых подкашивались ноги…

Дети стали беспокойными, закапризничали. Тоня тянула погремушку на себя. Зара не отпускала.

– Пришло время дневного сна, – озвучила очевидное я, проверяя часы на смартфоне.

– Уже…? – почти растерянно откликнулась новая подруга. Она будто только что очнулась, отходя не сразу от долгого сна.

– Похоже, госпожам Заре и Тоне пора отдыхать, – усмехнулась я, поднимая дочь из манежа.

Вика нахмурилась, глядя на беспокойную Тоню:

– Да, пора.

Я устроила Зару в коляске, смущенно пожав плечами:

– В общем, моя история и так зашла слишком далеко.

Вика укачивая Тоню, замерла передо мной. Глаза ее блестели.

– Санам, я так рада, что встретила тебя.

Она потянулась для объятий. Я обнимала множество женщин – подруг, родственниц, но это было иное. Ее твердые соски уперлись в мою грудь сквозь тонкие слои ткани. Между нами пробежал ток, жаркий и необъяснимый. Объятие длилось секунду, но эффект остался. Или все это было лишь привидевшимся в знойный день миражом? Вика отстранилась, но не отошла, оставаясь в моем личном пространстве.

– Надеюсь, я не кажусь навязчивой, – прошептала она, – но твоя история… У меня была слишком обычная жизнь. Если не против, я бы хотела услышать продолжение.

– Конечно, – кивнула я. – Я никому об этом не рассказывала, даже Ильясу. Но с тобой… все иначе.

– Рада это услышать. Потому что я сама испытываю те же чувства.

– Тогда давай обменяемся контактами.

– … и адресами, – тут же выпаливает Вика.

– И адресами, – после крохотной паузы, соглашаюсь я. – Мы завтра идем в ясли. Входить будем постепенно в коллектив. На этой неделе оставляю дочь на пару часов, чтобы начала привыкать.

– О! Точно, как я! – восклицает спутница почти восторженно. И мне не остается ничего иного, как пригласить ее в гости, ведь детский сад всего в ста метрах от моего дома.

Через минуту, получив приглашение, Вика отступает к коляске, но перед тем как развернуться, бросает через плечо:

– Так я зайду завтра? И мы поведем детей вместе. С самого утра. Мы же можем и не пересечься возле садика.

– Конечно. Давай к восьми. Подходит?

– Да!

– Буду ждать. Чай со льдом… и все такое. И… стучать не надо. Я оставлю дверь открытой.

Звонкая дробь ее босоножек остается за моей спиной.

3.

Лифт, как назло, не работает. Приходится одолевать подъем на шестой этаж пешим порядком, под хныканье Зары.

Порог квартиры пересекаю потной и злой. Накормив, укладываю дочь. Включила вентилятор и рухнув на койку, отключилась сама. Сон принес облегчение напряженным мускулам. Но не сознанию. Мысли путались, кожа горела. Проверив мирно посапывающую Зару, вернулась в нашу с Ильясом спальню. Набрала номер мужа. Но наткнулась на записанное сообщение.

«Два дня буду вне зоны доступа».

Эх, Ильяс! А именно сегодня я так рассчитывала на наш дистанционный контакт…

Сбросила одежду, стоя прямо по центру комнаты. Не беспокоясь о кургане из ткани на ковре, побрела к зеркалу. Распустила волосы, убирая заколки. После, подумав, перехватила их первой подвернувшейся под руку резинкой. Ладони прошлись по бедрам, оценили сужение талии, приподняли налитые груди. На кончиках сосков ощущалась влажность готового выступить молока.

И как Вика ходит без лифчика?

Ум невольно вернулся к обстоятельствам сегодняшней встречи. Разговор в парке. Откровения. Воспоминания. Рука сама выдвинула ящик тумбочки. Откинула край полотенца, прикрывающего его содержимое. То, что так выручало не раз во время длительной разлуки с Ильясом. А если быть честной с собой, то и не особо длительной. И даже не всегда разлуки…

Пальцы отследили рисунок искусственных вен на имитаторе. В меру жестком. В меру гуттаперчевом. Под его всегда бодрые и подтянутые мешочки так приятно подставить ладонь. Ощущая сочетание податливости и упругости. Сжимая и перекатывая, словно подушечку «антистресс». Мы вместе выбирали его в сексшопе. Причем я основательно, с закрытыми глазами, опираясь на тактильные рецепторы, под несколько удивленным взглядом продавщицы. И смущенным кряхтеньем Ильяса. Мне еще тогда пришло в голову, что неплохо бы ввести такой типаж продавщицы в книгу. Пожившая такая, повидавшая много, дама средних лет. Из библиотекаря переквалифицировавшаяся в продавца товаров для плотских утех.

– Опозоришься с тобой, – сказал Ильяс на выходе. Но, тем же вечером, когда игрушка была пущена в ход, супруг уже так не считал.

Вибратора под полотенцем нашлось два. Дельфинчик и кролик. Ушки последнего, выгнувшись, весьма удачно стимулировали клитор. А дельфинчик был так… Купленный наспех в том же магазинчике, что и фаллоимитатор, он исполнял роль антуража и прикола скорее. Ну и не выбрасывать же подарок любимого…

Оставив лишь фальшивый член, взобралась на кресло, чтобы дотянуться до верхней полки шкафа. Там то, что не участвует в наших с Ильясом совместных постановках. О вполне невзрачных девайсах, заказанных по интернету, ему вообще неизвестно. Возможно, они не так эффектно смотрятся, чтобы будоражить мужское воображение, однако у них есть неоценимый плюс. Эффективность, неоднократно доказанная на практике.

Флакон смазки, зажимы, увесистые металлические шарики для влагалища. А еще есть пластиковые, декоративно-радужные, в виде жемчужин, нанизанных на нить, они универсальны.

Как и небольшая серебристая пуля, вложенная в карбоновый чехол, с плавными изгибами, переходящими в подобие рукояти ударного кинжала. Универсальное средство, которое можно использовать и вкупе и по отдельности. Я предпочитаю начинать медленно. Капелька смазки на серебристый кончик. Самый низкий, почти незаметный, что для глаза, что для пальцев, режим вибрации… Низкий басовитый гул наполняет пространство, словно в комнату залетел мохнатый, очень крупный шмель.

Неспешное следование вдоль створок. Не смещая. Не открывая. Просто подталкивая их друг к другу. Минуты через три они становятся как наполненный изнутри теплым кокосовым маслом атлас…

Можно переходить к этапу, который я называю «визит вежливости». Теперь закругленный кончик «пули» касается ненадолго точки в самом верху. Две-три секунды, не более. Когда вибрация только начинает добираться до нервных волокон клитора, я перевожу девайс в режим тягучего упоительного скольжения вниз. На этот раз аккуратно, будто орудуя ножом для вскрытия писем, разделяя самые краешки створок. Вниз. И вверх, не беспокоя глубин. И снова, вскрывая… вниз. Пристраивая металл головки на те же пару секунд там, у тайного и узкого темного хода. И снова вверх. В гости к клитору. И вновь… И вновь… И вновь… Пока салют не взрывается в голове.

Полтора часа пролетают незаметно. Приходится поменять насквозь пропитанные духовитым мускусом мокрые простыни. И, приняв душ, заняться вечерней рутиной. Стирка, готовка, игры с ребенком, чтение, укладывание спать.

Вечером я ловлю себя на том, что снова и снова вспоминаю Вику. У меня были подруги, но никогда – «задушевных подруг навеки». С Беллой могло бы сложиться, но мы переехали. А с Викой… будто что-то щелкнуло. Хотя мы познакомились только вчера.

Среди ночи неожиданно звонит Ильяс. У нас случается видеосекс. Против которого я ничего не имею против. Будто и не кончала трижды накануне. Естественно, об этом обстоятельстве Ильяс так и не узнает. Он пару раз приходит под мои вольные упражнения с искусственным членом, пару грязных намеков и симуляцию оргазма. Полноценного разговора не получилось бы, как и полновесного секса. Я видела, что он утомлен. Выдав вторую порцию спермы, Ильяс на глазах начинает проваливаться в сон. И я не став мучить мужа, тепло прощаюсь с ним. Тем паче, что для разогрева мне хватило с лихвой. И я прекрасно знаю, что делать дальше. Карбоновый чехол, облитый ароматизированной смазкой, идеально заполняет меня сзади, привычно уходя по самое основание. Короткие погружения имитатора как кивки болванчика на торпеде авто, предсказуемо доводят меня до первого, предварительного, оргазма. А сочетание потирания пальцами клитора с двойным проникновением, на сей раз более интенсивным, и к оглушительному основному! Кончаю так, что еще четверть часа звенит в ушах. Под этот малиновый перезвон и засыпаю, так и не расставшись с так комфортно заполнившей пустоту компактной игрушкой из карбона.

///

Утром проснулась на растрёпанных простынях. Мои верные механические друзья валялись рядом, а пробка все еще сидела внутри. «Бедный Ильяс, – подумала я, – когда вернется, ему не сдобровать». Оставив пробку на месте, дотянулась до ящика с бельем. Первыми под руку попались старые, еще со студенчества оставшиеся, приятные к телу, вещи. Короткая футболка с героем звездных войн и вполне анонимные трусы. Проверив ребенка, пошла заваривать чай.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Время замедлилось, размазалось, вместе с маслом по поджаренному тосту. Не двигаться, ни думать не хотелось совсем. Блаженная пустота, разлившаяся в коридорах картонного лабиринта, манила и убаюкивала. Взгляд, блуждая, наткнулся на одну из коробок. «Кухня. Мелкая утварь». Я как раз методично раскладывала содержимое по полу, когда дверь за спиной внезапно открылась.

– О, Санам! – Вика стояла на пороге с Тоней на бедре и сумкой для подгузников. У меня совершенно вылетела из головы и наша договоренность, и мое предложение заходить без звонка. Как и то, когда я успела открыть замок двери. Или же я и не запирала его? Подсознание или рассеяность стали причиной? – Доброе утро!

Я вскочила, разгибаясь, застигнутая врасплох. Осознав, что на мне лишь растянутая майка и поношенные трусы.

– Прости, я… Сейчас оденусь!

Вика замерла с странным выражением: не шок, не осуждение… что-то неуловимое.

– Чай на кухне, Зара в манеже! – бросила я и рванула в спальню.

Запершись, стянула трусы – и ахнула. Черт. Пробка. Когда я наклонялась, Вика наверняка увидела отпечаток «рукояти кинжала» у меня между ягодиц. Плюс под майкой… никакого бюстгальтера. «Должно быть, она решила, что я шлюха», – подумала, вытаскивая пробку.

Пока переодевалась, у меня было время подумать. «Вика не ханжа, Санам. Ей нравится твоя история, и если судить по ее соскам, она ей очень нравится. Кажется, вчера она и сама намекала на мастурбацию? Я почувствовала себя более уверенной.

– Рабочий костюм? – Вика ухмыльнулась, когда я вернулась.

Я, наконец, взглянула на часы. Ого, а Виктория пришла слишком рано. Торопится некуда, можно еще успеть разобрать пару контейнеров.

– Да, после – за работу, – отпила чай, который она налила.

– Я потратила неделю на распаковку. Давай помогу – закончим в два раза быстрее. Я отлично систематизирую.

– Не хочу тебя обременять…

Но Вика уже маршировала в гостиную.

– Пустяки! За дело.

Она схватила коробку «Постельное белье» и направилась к спальне. Я бросилась вперед, едва успевая натянуть простыню на моих, ставших вдруг очень стеснительным при свете дня, «верных друзей.

– Первая – готово!

Вика поставила коробку, нарочито, не глядя на контуры «коллекции», проступающие предательски под тонкой простынкой. Она даже не моргнула.

– Продолжай, я принесу следующую.

Она выскользнула, оставив меня наедине с моими внутренними ощущениями. С коктейлем, смешанным из стыда и облегчения. Эта женщина, которую я знаю меньше суток, теперь знает про мои ночные утехи… Неловкость, как сорняк, пустила ростки на почве неуверенности. Но потом вспомнились вчерашние слова гостьи:

«Эй, мы все так делаем, да?»

Выгружая полотенца, я расслабилась. Да, Вика. Мы действительно делаем это.

Вика притащила еще одну коробку. Только сейчас я отметила, что на ней тот же комплект одежды. Бриджи, подчеркивающие мускулистый рельеф голеней, и майке без бюстгальтера. Когда она бросила коробку на кровать, я мысленно поблагодарила судьбу, что та случайно не задела кнопку включения пули.

– Ты отлично промаркировала коробки, – сказала она, вытирая пот со лба. – Давай сначала расставим их по комнатам, а потом будем распаковывать.

Я замерла, рассматривая ее. Майка прилипла к телу, обнажая длинные, несоразмерно толстые соски. Вика заметила мой взгляд и усмехнулась:

– Да, как Антон шутит, мой сорок пятый калибр рулит.

– Это, кажется, что-то из боевиков?

– Точно! Антон обожает фильмы с перестрелками и крутыми парнями. А твой Ильяс?

Прежде чем я успела среагировать, она ущипнула собственные соски, оттянув их:

– Визитная карточка. Грудей кот наплакал, зато соски хоть на конкурс достижений народного хозяйства отправляй. В раздел молочного животноводства. Но Антону нравится.

Я застыла с открытым ртом. Вика покраснела и отпустила грудь:

– Прости, я перегнула. Мне просто... слишком комфортно с тобой. Буду вести себя прилично.

– Не вздумай сдерживаться, – махнула я рукой. – У меня давно не было такой подруги. И спасибо за помощь.

Вика рассмеялась и повернулась к двери:

– Кстати, помощь не бесплатна.

Она замерла на пороге, ее соски все еще твердо выделялись под тканью:

– Я должна услышать конец той истории.

Я складывала полотенца в шкаф:

– Хочешь краткий вариант?

– О нет, – Вика вернулась с новой коробкой, – мне нужна полная, максимально нецензурная версия.

Ее слова заставили меня сглотнуть.

Мы отвели детей в сад. Прогулялись вдоль набережной, отдыхая, на ходу обмениваясь ничего не значащими фразами, просто чтобы убить время.

Я отметила, что изредка попадающиеся навстречу парни откровенно пялятся на нас. И, пожалуй, перевес в приоритете мужского внимания был на стороне моей спутницы. Виной тому была обтягивающая ткань на неприкрытой груди или что-то еще?

Я поймала себя на том, что разглядываю Вику. Разглядываю глазами мужчины, с небольшой толикой оставшейся женской ревности.

Несмотря на стать спортивной фотомодели, у Вики убийственная задница. Идеальный изгиб. И ее бриджи только подчеркивают сферичность, расколотую ложбинкой. Черт, я не могу перестать смотреть.

Вернувшись домой всем квартетом, мы успокоили еще не отошедших от коммуникативного стресса дочерей. И вернулись к прерванному занятию, по пути приглядывая за отпрысками.

Пока дети то играли, то дремали, половина коробок уже перекочевала в места предназначения.

– На сегодня хватит, – объявила я.

– Уверена? – Вика вытерла шею.

– Ты была потрясающей. Не могу злоупотреблять твоей добротой.

– Только сегодня, – она подошла вплотную и положила руки мне на плечи. – До тебя я только телевизор смотрела и на беговой дорожке потеть умела. С Тоней сложно заводить друзей. А с тобой... я сразу почувствовала связь.

Ее губы коснулись моей потной щеки. Я ждала шока, но его не было.

– Прости, увлеклась, – Вика отстранилась, ища в моих глазах реакцию.

– Все в порядке, – я сделала шаг назад. – Но предупреждаю – раз вызвалась помогать, буду использовать по полной.

Вика покраснела. Непонятно почему.

– Теперь про историю, – потребовала она.

Мы вышли на лоджию. Перетащили туда два кресла, включили радионяню, чтобы услышать, не проснулись ли дети. Между нами стояли стаканы с чаем со льдом.

– На чем я остановилась?

– Ты довела бедного Давида до ручки и вовсю увивалась вокруг него, – Вика причмокнула губами.

– Я вряд ли так выражалась!

– Но ведь так и было? – ее босые ноги коснулись моих.

– Ты забегаешь вперед, – я шлепнула ее по коленке. – Вернись на пару страниц назад.

Вика рассмеялась. Ее голень приятно нагревала мою кожу.

– Твой опыт такой... смелый. Я бы никогда не смогла. Позволь мне насладиться твоей развратной историей.

Я вздохнула:

– Да, я трогала Давида при каждом удобном случае. Но была осторожна – чтобы Белла или его жена не заметили. Мы обменивались... интригующими взглядами.

– Интригующими? – Вика приподняла бровь.

– Такими, от которых ноги подкашивались. А однажды...

Я замолчала, глядя на ее губы, смоченные чаем.

– Однажды он принимал душ. И я...

– Подглядывала? – прошептала Вика, подсказывая.

– Да. А он поднял глаза и увидел меня.

Вика ахнула:

– О боже!

– Я тогда отпрыгнула от окна, надеясь, что он не рассмотрел.

– Это же... – Вика перевела дух, – как в самом горячем романе.

– Сейчас звучит смешно. Но тогда... Мне было восемнадцать, я понятия не имела, что делаю.

Вика вдруг стала серьезной:

– Ты действительно рисковала.

– Да. И в итоге мне чертовски фартануло.

– "Фартануло", – повторила она, проводя пальцем по краю стакана. – Интересный выбор слов. Как будто только вчера откинулась!

Я шлепнула ее по ноге сильнее:

– Если будешь перебивать, остальное не услышишь.

Вика прикусила губу, но в ее глазах горел азарт. И, как ни странно, осознание чужого возбуждения, подхлестывало меня. Впивалось безжалостным острием, словно нетерпеливый наездник пришпоривал под собой бегущую неторопливой рысцой лошадь. Я поняла – сегодня ночью мне снова придется сменить простыни.

Вика заставила меня сделать паузу – ее губы приоткрылись, словно мои слова были крупными пушистыми снежинками, и она готова была ловить их на лету, не пропуская ни одной. Я продолжила, чувствуя, как жар поднимается к щекам:

– В тот вечер всё изменилось.

Я сделала глоток чая, стараясь не дрожать. Кондиционер загудел, сбивая ритм нашего диалога.

– Давид стал... другим. Более тактильным. Один раз он стоял позади меня, разговаривая с Беллой и её мамой. Между нами был кухонный островок.

Вика придвинулась ближе, её тёплая ладонь легла на моё бедро. Знакомая теплая волна прошла крупной рябью до самой макушки.

– Он положил руки мне на талию. Ненадолго. Но это было... намеренно.

– И? – прошептала Вика.

– Я моментально промокла.

Она закусила губу.

– Весь вечер он ловил мой взгляд. Улыбался. Смотрел дольше, чем нужно.

– И ты хотела...

– Больше всего на свете в тот миг мне хотелось сорваться с места. Добежать до ванной и кончить, – выдохнула я. Размышляя параллельно, что не так уж много изменилось с той поры. Я хотела это и сейчас. Но… Сдержаннее. Терпеливее. Опытнее.

Вика зажмурилась, её пальцы непроизвольно сжали мою ногу.

– Не останавливайся.

Я глубоко вдохнула:

– Так продолжалось до ночи. Давид касался меня – мимоходом, случайно. Но я чувствовала каждый раз.

Вика скользнула ладонью выше по бедру.

Кажется, сдержанность покинула меня. А за ней последовало, не замешкавшись, и терпение. Оставалось уповать лишь на опыт, по-мужски стойко сдерживающий натиск чувственных волн. И даже, кажется, зажегший путеводный маяк на берегу.

– Извини, Вика. Я на минутку. Проведаю девочек, кажется что-то услышала в динамике. Моя гостья разочарованно вздохнула, убирая ладонь. Глоток холодного чая вряд ли помог полностью вернуть ей самообладание.

Дети тихо спали. Но во внимании нуждалась еще одна подопечная. И я дала ей требуемое, по пути в ванну заглянув в спальню. Пальцы наощупь вытянули из-под простыни серебристую пулю. –- Хлоп, – я плотно прикрыла за собой дверь ванной.

– Щелк!

Хромированные бока миниатюрного цилиндра послушно и знакомо завибрировали, стоило повернуть регулятор. Глядя на себя в зеркало, на горящие маковым цветом щеки, я прошептала:

– Нет.

Но ладонь уже направила ракету к цели.

– А-а-аш! – я поразилась той легкости, с которой девайс вошел. Еще одно надавливание… Незамысловатое. Почти невесомое. И мой «универсальный солдат» прочно обосновался на позиции, затаившись в колодце. А я провалилась по пояс в озеро неги, наслаждаясь будоражащим стрекотанием бесстыжего серебряного кузнечика… И покалыванием, со стремительностью, лесного пожара, распространяющимся вверх по телу. Вот уже язычки пламени лизнули под диафрагму…

– Санам! Саша! – голос Вики вернул меня к действительности.

Я подмигнула изображению в зеркале, возвращая белье на место. Стрекотание дневной цикады, неслышное постороннему ухо, продолжало наполнять меня блаженством.

Вернувшись на лоджию с пакетом сока, я, под благовидным предлогом, первым делом, немного сдвинула кресло. Теперь при всем желании, моя гостья не смогла бы дотянуться до меня, не вставая. Я готова была вынести предсказуемую атаку моего персонального «железного дровосека». Но вот если оно будет сочетаться с непредсказуемым касаньем теплой человеческой руки… Тут я в себе уже была не так уверена.

4.

4.

– Что было дальше!? – вскинулась Вика, лишь я расположилась в кресле.

– Когда Белла наконец уснула, я... трогала места, которых он касался.

Моя слушательница порывисто выдохнула, с сожалением оценив разделяющую нас сейчас дистанцию.

– Я не могла уснуть. Встала за водой, – продолжила я неторопливо. Осторожно свела бедра вместе, скрещивая в замок лодыжки. Слегка потянулась, находя положение, когда начальная вибрация пробьет путь к ядру тела. Добившись нужного эффекта, замерла на мгновенье. Как же славно!

Вика кашлянула.

– На мне были практически детские трусики. С единорогом и радугой. И они совсем не по-детски промокли.

– О боже, – прошептала она.

– Я думала, все спят. Но Давид...

– Где он…?

– В кабинете. Смотрел старый фильм.

Вика прикусила нижнюю губу.

– Он увидел свет от холодильника. И через минуту уж стоял в полутьме у двери. Улыбаясь.

– Улыбаясь?

– Да. Такой... знающей улыбкой.

Я описала, как почти голая, последовала за ним. Хотя он не произнес ни слова. Ни сделал ни жеста. Как вошла в кабинет.

– Он сказал...

Вика наклонилась вперёд.

– Сказал что?

– Милые трусики. Единороги... фантазия. Но тебе уже восемнадцать. Не хотелось бы чего-то... взрослее?

Вика ахнула. Её грудь вздымалась, соски торчали сквозь майку.

Жидкое пламя подогревало мои легкие снизу, как дно адского котла.

– И тогда... Его пальцы коснулись меня.

– Где?

– На резинке.

Я показала на себе, пройдясь краешком стакана поверх футболки по опоясывающей невидимой линии.

Вика зажмурилась.

– Он... – Он сказал, что-то о том, как важно встретить подходящего мужчину. Для того, чтобы стать взрослой.

– А ты?

– Повернулась. Его пальцы...

Я замолчала. Вика дрожала.

– Они...

– Ну?

– Были на поясе моих трусиков. Отгибая его.

– И… дальше?

– Я видела его пальцы... и свой куст. Я была так взволнована, но и смущена. У меня большой куст, и тогда я ничего не делала с ним, пока не пришло время купальников.

Вика резко вдохнула.

Вибрация прорвала плотину диафрагмы. Разлилась беспокойно переливающимся, подмигивающим бликами озером. Омыла снизу потяжелевшие груди. Отдаться на произвол стихии оказалось так приятно…

– Ты остановилась.

– Да.

– Не останавливайся.

Она была вся мокрая – от пота, от возбуждения. Я тоже.

– Продолжай.

Соски встали, натягивая ткань. Выстраивая мифический мост между грудью и низом живота. Мост, раскачиваемый единой вибрацией.

Я не знала больше, что сейчас делаю. Рассказываю историю? Или что-то еще?

Ноги Вики раздвинулись непроизвольно. Я видела, как её безымянный, с золотым ободком, палец прочертил линию по внутренней стороне бедра.

– Потом он...

Вика прижала ладонь к своему бедру, прикрывая глаза.

– Что он сделал?

– Спросил...

– Что?

– "Ты уже женщина?"

Вика ловила каждое мое слово. Клянусь, я чувствовал запах нашего возбуждения. Мои тайные помощники получат немалую нагрузку, когда она уйдет. Вика отпила сок, и уставившись на меня, ожидала.

– Я была так взволнована. Давид сказал «трусики». Сейчас это звучит глупо, но в ту ночь в той темной комнате это прозвучало так дико. Я положила свои пальцы рядом с его пальцами, они соприкоснулись. Я почувствовала электрический разряд.

– Мои родители строги. Мама следит за моим выбором вещей. Но эти трусики мне и самой нравятся, в них удобно. И я… еще не женщина.

– И...

– Его рука...

– Да?

– Зашла под резинку.

Её ногти впились в кожу подлокотника. Мое собственное удовольствие продолжало нарастать. Но оно продолжало прибавлять медленно, предсказуемо, чуть ли не с геометрической выверенностью академического графика.

Вика застонала.

– О боже.

– И тогда...

– Что?

– Я...

Я не закончила. Вика внезапно встала, её стакан опрокинулся. Щеки ее пылали, глаза лихорадочно метались по углам лоджии.

– Мне нужно... Мне нужно домой. Срочно.

Она не договорила. Развернулась и почти побежала к двери. Когда я последовала за ней, то застала ее уже сонной Тоней на руках, пересекающей порог.

– Вика?

– Завтра! – крикнула она через плечо. – Ты закончишь завтра!

Накинув цепочку, я сползла на пол прямо тут, в прихожей. И так и осталась сидеть, дрожа, привалившись к двери. Между ног пульсировало. Завтра будет завтра. Само собой. Но кончить я намеревался уже сегодня. Сию минуту. «Вижу цель – не вижу препятствий!» Невольно рассмеялась под всплывшую негаданно на поверхность сознания фразу. И тут же, задыхаясь в стонах, претворила ее в жизнь!

///

На следующее утро, встав рано, я перебираю в уме события прошлого. Расставляю их, как шахматные фигуры по доске. Или как режиссёр — актёров по сцене. Вот здесь — Белла, с её вечной улыбкой и наивной верой в людей. Чуть левее — Светлана, с бокалом белого вина и сигаретой в длинных пальцах, она всегда говорила медленно, будто смакуя каждое слово. А в центре — Давид. Его тень ложится на всё, как от мощного развесистого дуба в полдень. Я беру тетрадь с сердечками. Открываю на чистой странице. И пишу, правя черновик. Отходя от реальных событий. Совсем немного. На дистанцию, необходимую для разбега творческого воображения. И составления чуть подправленной композиции вступительной части моей будущей книги. Или лучше дать все события прошлого врезками-флэшбэками? Так, чтобы читатель не сразу понял, что героиня рассказывает о себе? Что она — не просто рассказчица, а участница. Соучастница. Пленница собственного воспоминания. И возбуждения.

Кажется, только что придумала название для своей книги.

«Как в первый раз». Или «Как в последний». Я ещё не решила. Нет, все это не то!

Начало. Начиная. Начинающая!

«Она не знала, чего хочет. Но точно знала, чего не хочет — чтобы всё оставалось как есть».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вместо эпиграфа.

И под ним, чуть ниже, другим почерком — будто кто-то другой водит моей рукой:

«И потому я начала писать».

Дочь хнычет, и я вынуждена отложить литературную эйфорию до лучших времен, приступая к привычным обязанностям.

///

Мы вновь отвели детей в ясли. На улице накрапывал мелкий дождь, ветер периодически налетал, трепля полы юбок, в которые мы облачились, не сговариваясь заранее.

— Подожди! – Вика исчезла за дверью магазинчика. Вернулась оттуда с узким бумажным пакетом в руках.

— Вино? – догадалась я. – С утра? Но это же…

— Не прилично. Как и то, чем мы собираемся заниматься сегодня.

— А чем мы собираемся заниматься?

— Во-первых, я решительно намерена дослушать твою историю. Даже если для этого мне предстоит применить допрос с пристрастием, — рассмеялась моя новая лучшая подруга.

— Ого! Вот это настрой! А во-вторых?

— А дальше как пойдет! – отмахнулась легкомысленно спутница. Через десять минут мы уже удобно расположились в гостиной, на диване. На журнальном столике рядом тут же застыли два прозрачных бокала, будто гвардейцы в карауле.

Вика пришла с кухни, неся уже открытую бутылку вина. Ее босые ступни уютно и бесшумно тонули в высоком ворсе ковра. Она поставила вино на стол и, не спрашивая, пододвинула ближе ко мне бокалы.

— Ты в порядке после... вчерашнего? — спросила она, наливая вино.

Я фыркнула:

— Думаешь, я такая хрупкая? Почти невинная шалость не выбьет меня из седла!

— Невинная, — она протянула мне бокал, ее пальцы слегка коснулись моих. — Интересное прилагательное.

Я отхлебнула, чувствуя, как тепло разливается по телу.

— А что, по-твоему, это было?

Вика прикусила губу, ее глаза скользнули вниз — к моим губам, потом ниже.

— Начало, — прошептала она.

Мы сидели на диване, пустые тарелки с сыром и тонко нарезанным сервелатом мигом опустели, когда бутылка была опустошена лишь наполовину. Вика развалилась в углу дивана, ее ноги почти касались моих.

— Так что там было дальше? — она подняла бокал, наблюдая за мной через край. — С Давидом.

Я закатила глаза:

— Ты ненасытна.

— А ты недоговариваешь, — она пихнула меня ногой. — Ну же. Он все-таки трахнул тебя той ночью?

— Вика!

— Что? — она рассмеялась. — Мы же взрослые девушки.

Я потягивала вино, выбирая слова.

— Нет. Не той ночью.

— Оооо, — она протянула, подтягивая ноги под себя. — Значит, было продолжение?

Я кивнула, чувствуя, как воспоминания накрывают волной.

— На следующее утро.

Вика замерла, бокал застыл на полпути к губам.

— Детали, — потребовала она. — Мне нужны детали.

Я глубоко вдохнула.

— На следующее утро я проснулась рано. Все еще спали. Я надела...

— Трусики с единорогами? — подсказала Вика.

— Нет, — я улыбнулась. — Ничего.

Ее брови поползли вверх.

— Совсем ничего?

— Только майка. Длинная, чуть ли не до коленей.

— И?

— И пошла на кухню.

Я замолчала, наблюдая, как Вика уже знакомым манером непроизвольно сжимает бедра.

— Он был там?

— Угадай.

— О боже, — Вика откинулась на спинку дивана. — И что?

— Он сидел за столом. Читал газету. В одних шортах.

— И?

— И я села к нему на колени.

Вика ахнула.

— Просто так?

— Не совсем, — я потянулась за вином, намеренно затягивая момент. — Я сказала: "Доброе утро, Давид."

Вика замерла, ее глаза расширились.

— И что он?

— Сначала он...

Внезапно Вика перебила меня, вскочив с дивана.

— Подожди.

Она исчезла на кухне, вернулась с полной бутылкой вина, хлопнуы дверцей холодильника, и долила нам обеим.

Я даже не подозревала, ни про то, что в пакете их было две, ни про непосредственность гостьи, воспользовавшейся моим холодильником!

— Теперь продолжай.

Я рассмеялась:

— Ты серьезно?

— Абсолютно, — она прижала охлажденный бокал к груди, и я заметила, как ее соски затвердели под тонкой тканью. Лифчики Вика игнорировала, видимо, из принципа.

— Ну, — я сделала глоток. — Сначала он сделал вид, что не понимает. Сказал: "Санам, ты уверена?"

— А ты?

— Я взяла его руку и завела себе под майку.

Вика закашлялась, подавившись вином.

— Бл..ь, — выдохнула она.

— Да, — я улыбнулась. — Примерно так он и отреагировал.

Вика поставила бокал, ее руки слегка дрожали.

— И потом?

— Потом он поднял меня, одним движением сильных рук. Знаешь, предплечья его мне показались тогда такими… могучими… объемными… Он поставил меня на ноги подле кресла...

— И?

— И стянул с меня майку. Также, как вздел меня с колен. Одним сильным, уверенным движением.

Вика зажмурилась, как будто представляя картину.

— А ты?

— Я принялась расстегивать его шорты. Сначала у меня ничего не получилось. Молния заклинила, не желая подчиниться. Но он не торопил. А я была упорна, хоть и смущена донельзя своей первозданной наготой, открытой мужчине.

— И?

Я наклонилась вперед, понизив голос:

— Застежка сдалась. И голиаф Давида выскочил наружу!

— Он… был так велик?

— Тогда он мне показался просто великаном. Но, сейчас я понимаю, что у страха всегда глаза велики. Пожалуй, Давид был среднего, вполне обычного мужского размера.

Вика застонала:

— О господи... Значит, тебе было с кем сравнивать!

Я скромно промолчала, нежелая разом рассыпать, как крупу перед курицей, все свои секреты перед Викой.

Наступило молчание. Вика тяжело дышала, её грудь вздымалась. Я чувствовала собственное возбуждение, пульсирующее между ног. Вино разливалось по венам тёплой волной, смывая остатки осторожности. За окном моросил дождь, серой пеленой затянув панораму города, и от этого гостиная казалась островом — крохотным, уютным, отрезанным от всего мира.

— Знаешь, о чём я думаю? — Вика поставила бокал на столик, и стекло звякнуло о дерево чуть громче, чем следовало. — Я думаю, что ты всё это придумала.

— Что? — я приподняла бровь.

— Вот это всё. Давида. Первый раз. Скалу, море, прыжок. Слишком уж... гладко. Как в книжке.

Я рассмеялась.

— Хочешь правду?

— Хочу.

— Правда в том, что гладко было только в моей памяти. Потом. Когда я рассказывала это себе — раз за разом, — я шлифовала детали. Убирала лишнее. Там ведь были и неловкости. И страх. И чувство, что я делаю что-то непоправимое.

Вика молчала. Потом протянула руку и коснулась моего запястья.

— А теперь ты врёшь мне?

— Нет, — я накрыла её пальцы своими.

Она смотрела на меня долго, не отводя глаз.

— Я завидую тебе, — сказала она тихо.

— Чему?

— Тому, что у тебя было. С Давидом. Настоящее. Не по расчёту, не по залёту, не потому что «пора». Просто потому что желание преодолело все!

Я почувствовала, как её колено прижалось к моему. Тонкая ткань бриджей, моя кожа под юбкой. Тепло перетекало из тела в тело, как вино из бутылки в бокал.

— Вика...

— Что?

— Ты сейчас...

— Я знаю, — она не отвела колено. Наоборот, чуть подалась вперёд. — Я знаю, что делаю.

Дождь за окном усилился, барабаня по карнизу. В спальне, за стеной, спали дети. Сопели в своих кроватках, не подозревая, что происходит в гостиной. Или подозревая.

— Ты сказала, что это начало.

— Сказала.

— Начало чего?

Вика улыбнулась. Медленно. Краешками губ.

— А вот это, — она чуть отстранилась, но не убрала руку, — ты мне расскажешь. В следующий раз.

— В следующий раз?

— Ну да. Разве ты не собираешься дописать свою книгу? А я... — она пожала плечами, — я хочу быть твоим первым читателем. Или, — она склонила голову набок, и в этом жесте было столько кошачьей грации, что я невольно залюбовалась, — соавтором. Как тебе идея?

Я рассмеялась. На этот раз легко, почти беззаботно.

— Соавтором? Ты вообще писала когда-нибудь?

— Нет. Но я умею слушать. А ты умеешь рассказывать. И потом, — она подняла бокал, — у нас есть вино. Это уже половина успеха.

Мы чокнулись. Стекло звякнуло тонко, хрустально. Вика сделала глоток и поставила бокал обратно, не глядя.

Вика поднялась с дивана. Потянулась, выгибая спину, и атласная майка натянулась, обрисовывая каждую линию. Я смотрела. Не отводила глаз. И она знала, что я смотрю.

— Я пойду, — сказала она. — Поздно. Антон, наверное, уже волнуется.

Она надела туфли, подхватила сумку. У двери обернулась.

— Завтра. В парке. В то же время. Принесёшь тетрадь?

— Принесу.

— И ручку?

— И ручку.

— Хорошо. Тогда... — она улыбнулась той самой улыбкой, с которой, я знала, вбегают в море, не проверяя глубины. — Продолжим. С того места, где остановились.

Дверь закрылась тихо, почти беззвучно. Я осталась одна. В гостиной пахло вином, дождём и чужими духами.

Я взяла тетрадь с сердечками. «Она не знала, чего хочет. Но точно знала, чего не хочет — чтобы всё оставалось как есть».

Конец