Тайна особняка княгини Радзиевской, 18 плюс. Серия: Рассказы о любви 18 плюс читать

Готический триллер, мистика, ужасы в духе Стивена Кинга с элементами эротики. Город Львов. В 1716 году за молодым солдатом саксонской армии короля Августа II, оказавшимся в зловещем особняке не по своей воле, захлопнулись двери ада, навсегда отрезав его от мира живых. Спустя 300 лет, в 2016 году кинорежиссер пытается выяснить тайну исчезновения солдата, не подозревая, что подвергает опасности уже собственную жизнь.  

18+

Часть 1. Июль 1716 года. Ложе любви и боли

Когда греку Деметриосу Георгиу тоу Артосе («Деметриос, сын Георгия, из Арты») исполнилось двадцать лет, он с согласия родителей покинул свой родной Эпир, чтобы завербоваться солдатом в австрийскую императорскую армию. В ту пору император Карл VI увеличивал численность войска для войны с турками, привлекая новобранцев со всей Европы обещанием хорошего жалования.

Надо сказать, что жилось тогда в Эпире под гнетом турецких санджак-беев плохо и бедно – как и во всей остальной Греции. Деметриос рассчитывал за время службы скопить денег, вернуться и жениться. Заодно у него была и тихая надежда вернуться в родные края не просто так, а в качестве освободителя. Вдруг австрийцы погонят турок аж до самого Эпира?

Но в Вене его ждало разочарование: император армию уже сформировал, а на новый набор денег не было. Тогда Деметриос отправился в соседний Дрезден, где завербовался в роту гренадеров короля Саксонии и Польши Августа II. После интенсивного обучения военному делу, а заодно немецкому языку, грек оказался в гарнизоне города Львова на восточных землях Речи Посполитой.

И вскоре попал в серьезную переделку.

В 1715 году буйные и своевольные польские шляхтичи подняли мятеж против Августа II и образовали Тарногрудскую конфедерацию. В июне 1716 года конфедераты разбили саксонцев под Сокалем и заняли Львов. Остатки саксонского гарнизона попали в плен, среди них оказался и Деметриос.

А в следующем месяце в город въехала вдовствующая княгиня Доротея Радзиевская, ярая сторонница конфедерации и враг короля Августа, и вновь начала осваиваться в своем трехэтажном особняке, построенном десять с чем-то лет назад.

Наступило 26 июля 1716 года – день ни для кого ничем не примечательный.

Вечером княгиня потребовала подать карету и вместе с угрюмым итальянцем по имени Бартоломео отправилась в казематы Высокого замка, где содержались пленные солдаты саксонского гарнизона. В замке были пятиэтажная Шляхетская и четырёхэтажная Гультайская башни, использовавшиеся как тюремные. Пленников опускали в подвальные этажи башен на верёвках.

Вслед за каретой ехала крытая повозка. Она была покрыта тканью, досками и решётками на окнах – в таких обычно перевозили знатных арестантов. Карету и повозку сопровождали по два вооруженных конных гайдука – общим числом четыре. Днем такому кортежу горожане почтительно уступали бы дорогу, но сейчас из-за темноты улицы Львова были пусты, лишь один раз навстречу попался конный разъезд городской стражи из числа новых хозяев города - конфедератов.

В это же время во мраке подземелья Гультайской башни сверху метнулся неровный свет факела и вниз полетело несколько грубых верёвок. Пленные саксонцы подняли головы и увидели, как над проёмом склонилась чья-то голова, и тут же раздался резкий окрик:

- Эй, сброд бездельников! Один из вас - грек Артоса из Эпира. Обвяжите его, чтобы мы могли его поднять. И живее, пся крев!

Другие арестанты начали торопливо затягивать узлы на теле Деметриоса.

- Зачем я им понадобился? – с тревогой пробормотал молодой грек. – Казнить, что ли, решили?

- Тебя не за что казнить, - успокоил его один из саксонских солдат. – Лучше порадуйся, что хоть на время вытащат из этой крысиной норы. Может, еще и покормят хорошо. От того, что нам бросают сюда, мы скоро сами превратимся в дохлых крыс.

Потом где; то наверху заскрежетал барабан, наматывая верёвки, и Деметриоса начали медленно поднимать вверх.

Когда карета княгини Радзиевской и следовавшая за ней крытая повозка повозка подъехали к подножью горы, на которой располагался Высокий замок, их уже встречал шляхтич, назначенный конфедератами начальником тюрьмы. С ним было четверо польских драгун, среди которых с понурым видом стоял Деметриос в оборванном саксонском мундире со связанными руками.

Княгиня вышла из кареты, подошла к этой группе, обменялась приветствиями с бросившимся ей навстречу начальником тюрьмы, почтительно поцеловавшим ей руку, а затем и подол ее платья, после чего принялась пристально изучать арестанта.

- Почему ты выбрал именно этого? - спросила она Бартоломео по-итальянски.

- Это греческий наемник, прибыл издалека. Его потом никто не будет искать, как саксонцев. И я знаю, что такой в вашем вкусе.

- А ты его… смотрел?

Посторонний бы человек вопроса не понял, но суть была такова: видел ли итальянец пленника в обнаженном виде?

- Смотрел. Недовольства он у вас не вызовет.

Радзиевская подошла к Деметриосу, заглянула ему в лицо и спросила по-немецки:

- Как тебя зовут, грек?

- Деметриос Георгиу тоу Артоса из Эпира.

- Говори «ясновельможная пани». Сколько тебе лет?

- Двадцать, ясновельможная пани.

- Женат?

- Нет, ясновельможная пани.

- А женщина у тебя когда-нибудь была?

Когда до юного грека дошел смысл вопроса, он ответил отрицательно. На лице княгини появилось довольное выражение, но она тут же с сомнением спросила:

- Ты хочешь меня уверить, что солдаты армии короля Августа не тратят часть своего жалованья на посещение женщин, торгующих своим телом?

- Я не успел. Нам сразу стали задерживать жалованье, а потом я и вовсе попал в плен.

- Охотно этому верю, - усмехнулась Радзиевская. – Откуда у труса и ничтожества Августа деньги для платы солдатам, если он проматывает их на фавориток?

Она отвернулась от Деметриоса, села в свою карету и из окна махнула рукой Бартоломео:

- Забирай его.

Итальянец передал приказ гайдукам, и те запихали грека в крытую повозку, которая вслед за каретой помчалась в сторону особняка княгини, грохоча колесами по булыжным мостовым пустынных улиц ночного Львова.

Сам Бартоломео вновь сидел рядом с княгиней Доротеей, которая некоторое время молчала, а потом вдруг сказала ему:

- Пока всё сложилось очень удачно. Хотя я не сомневаюсь, что после Сокальского разгрома и потери Львова король по своей привычке обратится за помощью к царю Петру. Если это случится, русские будут здесь уже через три недели. Поэтому хорошо, что двадцать шестое июля сегодня, а не через месяц.

Они обменялись понимающими взглядами.

- А вам его не жалко? – спросил Бартоломео, махнув рукой назад, где за каретой на некотором отдалении ехала крытая повозка, в которой везли Деметриоса.

- Нет, - коротко ответила Радзиевская, лаконичностью ответа давая понять, что тема закрыта.

Сзади в это же время в охраняемой крытой повозке трясся Деметриос, которого деревянная скамья повозки из-за прыжков колес по булыжникам львовских мостовых нещадно била по изрядно отощавшему за время пребывания в тюрьме заду. Но молодой грек старался не обращать внимания на это неудобство, потому что полностью предался размышлениям.

Что всё это значит?

Из того, как пристально его разглядывала эта женщина старше него более чем в два раза – на вид ей было около сорока пяти – можно было сделать вывод, что она хочет сделать его своим любовником. То, что сопровождавший её итальянец ранее приходил в тюрьму и Деметриоса специально поднимали из подземелья, чтобы показать этому визитеру в голом виде, тоже говорило в пользу такой версии. Правда, в тот раз Деметриос из-за произведенного осмотра принял этого человека за мужеложца, потому что среди и греков, и саксонцев ходили разговоры о склонности итальянцев к содомскому греху. Но сейчас-то понятно, что он приходил по поручению этой пани.

Но зачем ей какой-то приблудный драный наемник? Это ведь явно высокородная особа, занимающая не последнее место в иерархии взбунтовавшейся против короля Августа польской знати. Она может выбрать в любовники хоть равного себе аристократа, хоть просто какого-нибудь красивого гусара из любой конфедератской хоругви.

Странно как-то все это. Но все же лучше, чем сидеть в подземелье Высокого замка. Наверное, еще и покормят – тут Деметриос мечтательно сглотнул слюну. Главное – он наконец-то впервые будет с женщиной! Он в последнее время собирался совершить такое изменение в своей жизни, но действительность все отодвигала его исполнение.

Да еще такая! Не сопливая девчонка, не солдатская проститутка, а настоящая высокородная польская пани! Он вспомнил, как она выглядела во время встречи у подножья Высокого замка: лицо дышало спокойной, уверенной властностью: в чуть приподнятом подбородке чувствовалась гордость рода, в твёрдом взгляде — привычка повелевать, умение держать дистанцию и не выдавать ни слабости, ни лишних чувств.

Повозка резко остановилась. Один из вооруженных гайдуков заглянул и коротко произнёс:

- Выходи.

Деметриос соскочил с повозки и первым делом огляделся. Его взгляд тут же уперся в строение, порог которого ему, вероятнее всего, предстоит переступить.

Ночь уже накрыла Львов тяжёлым бархатным плащом, и в этом мраке двухэтажный особняк казался не частью города, а чужеродным осколком иного мира. Его стены будто впитывали свет факелов, не отражая его, а жадно глотая — лишь редкие отблески скользили по неровной кладке, выхватывая из тьмы резные наличники с причудливыми, почти звериными завитками. Окна, узкие и глубокие, напоминали пустые глазницы: в них не мерцал ни единый огонёк, и оттого казалось, что дом не просто спит — он насторожённо следит за каждым, кто осмелится подойти ближе.

Факелы трещали, роняя искры, и их неровный свет заставлял тени плясать по фасаду, искажая очертания: то вдруг проступал лишний угол, то на миг возникала ещё одна дверь там, где её быть не могло. Необычность особняка крылась не в размахе, а в странном несоответствии частей — будто его строили не по единому плану, а приращивали комнаты одну за другой, не считаясь ни с пропорциями, ни с логикой. Карниз нависал слишком низко, будто хотел заслонить окна от неба, а кованые решётки на первом этаже сплетались в узоры, напоминавшие не орнамент, а запутанные узлы, из которых невозможно найти выход.

Казалось, создатель особняка запланировал его в качестве иллюстрации к фразе Данте: «Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate», что означало - «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Разумеется, Деметриос не читал Данте, но от вида этого строения ему стало как-то немного не по себе.

Потом ему было велено идти вперед, и в сопровождении Бартоломео и двух гайдуков молодой грек оказался внутри этого странного и жуткого дома. Тяжелые двери с гудом захлопнулись, словно отделяя для него прошлое от непонятного настоящего и столь же неясного будущего.

Бартоломео шел впереди Деметриоса по коридорам; следом шагали двое гайдуков. В полумраке плясали отсветы свечей в бронзовых подсвечниках, выхватывая из тьмы резные панели, статуи в нишах и картины в золочёных рамах — казалось, взгляды персонажей следят за каждым шагом.

В парадном зале свечей было больше: мерцала позолота лепнины, в углах тонули тёмные драпировки, а портреты польских королей, магнатов и дам будто чуть меняли выражение. Деметриос покосился на мраморную скульптуру у окна — словно она вот-вот поднимет голову.

Но особняк, казалось, был пуст: никого из прислуги они по пути не встретили. Впрочем, это можно было объяснить и тем, что уже была глубокая ночь.

Неожиданно их путь завершился в хозяйственной пристройке, не имевшей отдельного входа. Там греку разрешили посетить отхожее место, а затем приказали догола раздеться. Лохмотья, в которые превратился его саксонский мундир, один из гайдуков швырнул в деревянный ящик для мусора. Потом его тщательно помыли, обливая прямо из ведер водой, которая к счастью, оказалась не холодной, потому что стоял июль.

После того, как Деметриос обтерся полотенцем, он в какой-то момент повернулся к одному из гайдуков, чтобы его передать – и сразу сзади последовал удар по голове, не оставляющий никаких шансов сохранить сознание.

Он вынырнул из темноты не сразу — сначала пришла боль, расползавшаяся от затылка по всему телу. Грек приоткрыл глаза, и перед ним дрожали размытые огни: в полумраке комнаты мерцали свечи, отбрасывая неровные блики на каменные стены. Он лежал на мягком ложе, но едва попытался шевельнуться, как металл впился в кожу.

Шею прихватывала тяжёлая скоба — каким-то способом прикрепленный к ложу ошейник, намертво фиксировавший голову, не давая даже чуть приподняться. На запястьях и лодыжках тускло поблескивали железные кольца, стянутые цепями к углам. Цепи были обвиты цветами, и лепестками этих же цветов было устлано ложе, к которому Деметриос был прикован.

Он был гол, и от этого ощущение беспомощности становилось острее.

В воздухе витал густой, пряный аромат восточных благовоний, смешанный с ароматом цветов — сладковатый, с горькой нотой, будто кто-то нарочно пытался заглушить запах сырости и страха. Тени от пламени скользили по стенам, складываясь в причудливые узоры.

Но особую зловещую странность ситуации придавали два предмета по обе стороны от распятого на ложе Деметриоса.

Слева от ложа торчал высокий железный рычаг, до которого он вполне мог бы дотянуться рукой, если бы сдвинулся в ту сторону. Но ни сдвинуться, ни протянуть руку он не имел возможности. Гораздо большее смятение в его сознание внес второй предмет, который лежал на грубой деревянной табуретке, приставленной к ложу справа.

Это были клещи — сравнительно лёгкие, будто специально сделанные для того, чтобы с ними было удобно управляться. Металл был гладко отполирован от частых прикосновений, а на внутренней стороне тускло поблёскивали мелкие зазубрины; каждый, кто видел их, понимал — эти зазубрины не для красоты, они нужны, чтобы хватка не ослабевала ни на миг.

Никаких сомнений в своем предназначении они не оставляли.

- Но за что меня пытать?! – почти выкрикнул Деметриос, от страха облившийся холодным потом, адресуя этот вопрос самому себе. – За какую вину меня хотят наказывать?!

- Если бы наказывали только за вину, мир стал бы раем, - раздался женский голос рядом. – Но он стал адом. Тебе придется принять его таким.

Оказывается, та, что произнесла эти слова, все это время стояла за изголовьем ложа, а грек просто не имел возможности повернуться в ту сторону. Но сейчас она вышла и встала перед его глазами. Он ошалело уставился на нее.

Княгиня Радзиевская, босая, с распущенными волосами, стояла на каменном полу в лёгкой тунике, прикрывавшей бёдра едва до середины, и её взгляд, тяжёлый и обжигающий, скользил по распятому на ложе Деметриосу — в нём мешались властность, предвкушение и тёмная, почти хищная страсть, будто она уже примеряла к нему не слова, а прикосновения, и воздух вокруг нее густел от напряжения, становясь почти осязаемым.

В руках она держала тонкий рог, наполненный какой-то жидкостью. Склонившись над распятым греком, она осторожно поднесла этот рог к его губам.

- Пей! – коротко сказала она.

Деметриос повиновался, приоткрыл рот, обхватил губами край и принялся осторожно высасывать его содержимое – неизвестный настой, напоминающий по горечи полынь. Он уже понял, что это какое-то любовное зелье. Отравить его княгиня вряд ли собиралась – он и так был полностью в ее власти.

Когда он выпил, она убрала пустой рог от его губ, отбросила его в сторону, сорвала с себя тунику и встала перед греком так, чтобы он мог видеть ее всю.

В обнажённом теле княгини Радзиевской, даже в её зрелые сорок пять лет, не было ни намёка на увядание — плавные изгибы сохраняли гордую стать, кожа, словно отлитая из тёплого воска, мягко ловила отсветы пламени свечей, а лёгкая проседь в волосах лишь подчёркивала благородство линий; в каждой черте, в каждом изгибе сквозила не юная хрупкость, а зрелая, уверенная красота, от которой перехватывало дыхание.

- Ты, наверное, не догадываешься, что это такое, - вдруг сказала она, указав на железный рычаг слева от ложа. – Потому что ты, невежественный деревенский грек, вряд ли когда-нибудь слышал про Леонардо да Винчи. Так вот: Леонардо совершил величайшее открытие. Он создал сообщающиеся зубчатые колеса, способные переводить движение из одной линии в другую – ту, что ее пересекает. А недавно его соотечественник Бартоломео, который привез тебя сюда, довел эту мысль до особого совершенства. Сейчас ты в этом убедишься.

Она взялась за рычаг и слегка повернула его вперед.

Ошейник, прихватывающий шею Деметриоса, вдруг ожил, сжал его кадык, придавил трахею, словно кто-то большой и безразличный положил ладонь на горло и начал медленно, без злости, нажимать. Воздух ещё шёл, но каждый вдох давался с трудом, как будто дышать пришлось через мокрую тряпку.

Княгиня, внимательно наблюдавшая за лицом своего пленника, вернула рычаг в исходное положение, и давление на его шею резко ослабло.

Деметриос пришел в себя не сразу. Какое-то время он судорожно хватал ртом воздух, словно ему хотелось забрать себе его весь – весь, что собрался в этой комнате. На Радзиевскую он теперь смотрел с каким-то суеверным ужасом.

- То, что у тебя на шее, называется гарротой, - холодно произнесла владелица особняка. – Она в ходу в Испании, а еще в Венеции, откуда родом Бартоломео, и способна сделать любого строптивого упрямца покладистым.

Легкость, с которой Радзиевская применила в его отношении гарроту, встревожила молодого солдата не на шутку. Но достаточно быстро эти мысли пропали, потому что действия княгини теперь приняли совсем иное направление.

Она склонилась над греком, ее ладонь жёстко легла на его волосы, будто не лаская, а обозначая власть, затем пальцы резко скользнули вниз, по обнажённому торсу, словно проверяя, насколько он податлив. Она села рядом, схватила скованные руки и сжала крепко — не для утешения, а чтобы дать почувствовать силу, что ей подвластна. Потом легла сверху всем телом — властно, без намёка на робость, будто заявляя право на каждое его мгновение. Первый поцелуй был не просьбой, а приказом, властным и неотвратимым. И в груди у Деметриоса всё сжалось от внезапного, острого возбуждения — горячего, почти пугающего, от которого перехватывало дыхание и темнело в глазах.

Любовное зелье, которое она его заставила выпить, действовало безотказно.

Радзиевская резко села на него, будто обрубая все прежние колебания, и в дрожащем свете свечей её начавшиеся движения обрели странную, почти хищную ритмичность. Они напоминали не плавный танец индийских танцовщиц, а скорее древний ритуал какого-то неведомого народа — чёткий, выверенный, без лишней мягкости. Каждое ее движение вверх-вниз, вперед-назад звучало в унисон с тихим потрескиванием фитилей, отбрасывая по стенам ломаные тени, будто дом сам вторил этому напряжённому ритму. В её осанке сквозила упрямая решимость — она брала своё, не спрашивая позволения, и в этом была своя безжалостная красота.

Взрыв последовал у обоих одновременно. Деметриос, у которого даже к его двадцати годам ранее ни разу не было близости с женщиной, на все это время даже забыл о гарроте и своем положении пленника, распятого на ложе, – столь восхитительным оказалось все то, что только что произошло.

Только вот дальше началось нечто совсем иное, и переход этот последовал незамедлительно.

Княгиня схватила клещи, резким движением протянула их к скованной ладони Деметриоса и сломала ему палец. От жестокой боли молодой солдат пронзительно закричал, но руку отдернуть не мог – из-за цепи, натянутой между обхватившим запястье железным кольцом и углом ложа.

А Радзиевская уже ломала ему следующий палец, погружая своего пленника в новую пучину боли. Потом она перешла на другую руку.

Если бы Деметриос жил на несколько столетий позже и в СССР, он бы, вероятно, не был бы столь удивлен, потому что именно такая сцена присутствует в фильме «Где ты был, Одиссей? », снятом в 1978 году режиссёром Тимуром Золоевым по мотивам повестей Алексея Азарова. Там именно так проводился допрос эсэсовцами советского разведчика Птижана, которого играет актёр Донатас Банионис. Нечто подобное описано и романе Алексея Толстого «Эмигранты», где члены «Антибольшевистской лиги» Хаджета Лаше пытками вымогают деньги у похищенного ими коммерсанта Леви Левицкого.

Но все это будет намного позже и в других странах. А сейчас Деметриос, испуская крик при каждой новой вспышке боли, то звал неизвестно кого на помощь, то молил о пощаде – словом, делал все то же самое, что и любой другой в такой ситуации. И очень надеялся впасть в спасительное беспамятство, но этого не происходило.

Сквозь эту непереносимую всепоглощающую боль в его сознание рвалась мысль, которую очень хотелось выдать за спасительную: может, он просто спит? Может, это происходит не наяву? Вдруг сейчас весь этот ад исчезнет, и он проснется в тюремной башне Высокого замка, где в это же время, этой же ночью спали вповалку пленные саксонские солдаты? Как он сейчас хотел бы там проснуться! Снова вернуться к той сырости, к скудной еде, к зловонию, к крысам! Теперь все это казалось ему каким-то близким, почти домашним.

В какой-то момент княгиня остановилась, отложила клещи в сторону и некоторое время пристально и как-то изучающе смотрела на его лицо. А грек, скосив взгляд в сторону своих окровавленных искалеченных рук, замолчал.

Эта пауза длилась недолго, потому что Радзиевская опять нагнулась и протянула руку к клещам.

А к Деметриосу вдруг пришло новое чувство – сменившая страх ненависть, которой он тут же дал выход, закричав:

- Будь ты проклята, дьяволица! За что ты меня терзаешь?! Что я плохого тебе сделал?! Так пусть с тобой когда-нибудь сделают то же, что ты делаешь сейчас со мной!

Княгиня резко выпрямилась. Теперь в её глазах пылал гнев.

- Скверный мальчишка! Это так ты отвечаешь на мою любовь?! В тебя, пришлого малолетнего оборванца, до беспамятства влюбилась не какая-нибудь подстилка жалкого короля Августа, а самая гордая и высокородная шляхтянка Речи Посполитой, а ты отвечаешь на ее чувства оскорблениями, как какой-нибудь мужлан, торгующий рыбой на площади Рынок!

Она схватилась за рычаг, приводящий в действие гарроту, и повернула его вперед – теперь уже дальше, чем в первый раз. И грек тут же забыл о своих изуродованных руках, потому что теперь боль сдавила уже горло, но сильнее, чем во время первого ворота рычага. Тупая, давящая, растекающаяся от шеи к вискам. Глаза зажмурились сами. В ушах поднялся гул — сначала тихий, как ветер в печной трубе, потом нарастающий, заглушающий всё. Кровь стучала в голове, ей некуда было отхлынуть. Лицо горело, щёки наливались жаром, казалось, кожа сейчас лопнет.

Радзиевская вернула рычаг на место. Но сейчас молодой солдат отходил от удушения дольше и тяжелее, чем в первый раз. По мере его возвращения к действительности возвращалась и боль от клещей.

- Простите меня, ясновельможная пани, - прошептал Деметриос в отчаянной надежде, что все вдруг остановится; а потом то спасительное беспамятство, о котором он просил Бога все же пришло.

Но в какой-то момент он из этого состояния все же вынырнул – отчасти благодаря княгине. Она склонилась над ним, страстно целовала его лицо – губы, лоб, глаза, виски – гладила его по голове и шептала ему в ухо слова любви.

«А вдруг она передумала? – уцепилась мысль грека за весьма тонкую соломинку. – Вдруг не станет меня дальше истязать, а потом убивать? »

Он заставил себя ответить на ее поцелуй, после чего он продлился невероятно долго. Дальше события развивались совсем странно. Хотя его размозженные руки превратились в источник не собирающейся утихать боли, поцелуи Радзиевской и прикосновения ее обнаженного тела к его телу вкупе с никуда не исчезнувшим из крови любовным зельем вновь привели его в возбуждение. Их тела вновь оказались в любовной связке, как уже было до того, как она пустила в ход клещи.

Оседлавшая его княгиня принялась медленно двигаться на нем вперед-назад. Временами она на мгновение останавливалась, наклонялась, чтобы погладить его истерзанные руки, прильнуть поцелуем к его губам и шепотом спросить: «Тебе не очень больно? », а потом вернуться к своим движениям.

Постепенно к Деметриосу пришло уже знакомое нарастание ощущения распиравшего его изнутри жаркого шара, этот шар рос и рос, а потом разорвал все оболочки его астрального тела, разорвал на тысячи кусков. В этот момент испустила крик и Радзиевская, резко остановившись и застыв на нем подобно изваянию.

Наступила пауза, в течении которой грек выработал, как ему казалось, правильную тактику действий.

- Ясновельможная пани, я могу говорить? – осторожно спросил он.

- Конечно, мой любимый! – воскликнула княгиня. – Что ты хочешь мне сказать?

- Что вы, ясновельможная пани, самая прекрасная женщина в мире. Но если мы так счастливы друг с другом, может быть, вы не будете мучить меня дальше? Я обещаю…

Он вдруг замолчал, потому что не знал, что он в своём нынешнем положении может обещать.

Она нагнулась к нему, вновь обожгла его губы жадным поцелуем и прошептала: «Прости, Деметриос! », после чего… снова взяла в руки клещи.

Дальнейшее заставило грека думать только об одном – чтобы его скорее забрала смерть. Его мучительница больше не ограничивалась одними клещами, которыми она теперь кромсала его уши и нос. Но теперь она ещё и жгла его тело пламенем горящей свечи, загоняла ему под ногти тонкие острые щепки, а его крики, казалось, только усиливали ее рвение.

Этот вырывающийся из груди непрерывный крик не приносил Деметриосу ни толики облегчения; да он и понимал, что стены этой проклятой комнаты и трижды проклятого дома обладали какой-то дьявольской способностью удерживать внутри себя звук, иначе всё было бы слышно на всем ближайшем отрезке улицы и сюда сбежались бы люди.

Он превратился в комок боли — какое-то рваное эхо в каждой клетке, в каждой жиле, в самой пустоте внутри. Разум, ещё цеплявшийся за слова, лопнул, как мыльный пузырь: тело реагировало на каждый поворот клещей, на каждый ожог, на каждую острую щепку спазмом, что метался от груди до висков, а разум всё пытался выстроить защиту — шептал, что это ошибка, что это не может длиться вечно. Но беспамятство не приходило: боль была слишком концентрированной, слишком острой — она не оставляла места для забытья, оставляя лишь мучительное, отрезвляющее осознание: он всё ещё жив, и истязание продолжается.

Но вдруг всё прекратилось, и спасителем оказался… Бартоломео. Распахнув дверь в комнату, он встал на пороге и громко сказал:

- Пора!

В руках он держал две верёвки.

Княгиня резко остановилась, отбросила в сторону последний из предметов, превращенный в пыточную принадлежность, в последний раз прильнула губами к губам грека, снова тихо проговорила: «Прости, Деметриос! », соскочила с него и с ложа, быстро натянула на себя короткую тунику и, босая, не оглядываясь, выбежала из комнаты.

Бартоломео подошёл к распятому на ложе солдату, чье изломанное истерзанное тело, окровавленное и обожжённое, представляло собой жуткое для глаз зрелище, освободил его ноги от цепей, зафиксировавших его на ложе, после чего крепко связал их одной из верёвок. Потом он проделал то же самое с руками пленника, используя вторую верёвку. Затем итальянец освободил его грека от гарроты.

Больше Деметриоса на месте его распятия ничего не удерживало. Он мог совершать кое-какие движения и даже соскочить с забрызганного его кровью ложа на пол, что сразу и сделал. Но вот возможности передвигаться по комнате у него не было – из-за плотно стянутых верёвкой ног.

Бартоломео за время всех своих манипуляций не произнёс ни слова. Завершив сделанное, он короткими дуновениями погасил в комнате все свечи и быстро вышел.

Но… почему-то оставил дверь открытой.

Получается, что греку давали шанс выжить?

Деметриос пополз по полу к выходу из комнаты, и каждый вдох давался ему с трудом. Перед ним, в нескольких метрах, зияла открытая дверь — словно насмешливый выход на свободу, до которого оставалось лишь ползти. Собрав остатки сил, он упёрся плечом в пол и потянул тело вперёд, волоча за собой беспомощные связанные ноги. Каждый сантиметр отзывался болью, но надежда на то, что за дверью — спасение, гнала его вперёд, заставляя стискивать зубы и не замечать ни жжения в связанных запястьях, ни дрожи в мышцах.

Он не прополз даже половины пути до порога, когда вдруг замер, скованный внезапным ужасом. Коридор, который ещё мгновение назад казался тёмным и пустым, теперь вдруг оказался залитым странным розовым свечением — таким густым и плотным, что оно напоминало не свет, а вязкую дымку, похожую на отголосок зловещего заката. Это сияние не просто освещало пространство — оно будто жило своей жизнью, медленно клубясь, перетекая в разные стороны, словно дышало. Деметриос смотрел на него, не в силах пошевелиться, и в груди разрастался новый ледяной ком страха: в этом свете не было ничего естественного, в нём чувствовалась чуждая, почти хищная сила.

Свечение начало заполнять дверной проём, растекаясь по краям, будто жидкость, и вскоре уже проникало в комнату, лаская пол и стены тонкими розовыми струями. Тени в углах дрогнули и отступили, словно сами боялись этого света, а воздух стал тяжёлым, пропитанным странным сладковатым запахом, от которого кружилась голова. Деметриос хотел закричать, рвануться прочь, но связанные ноги не давали ему такой возможности, да и тело будто окаменело: он почему-то понимал, что этот свет отнюдь не несёт ему спасения, а в сознании вспыхнула отчаянная мысль: бежать некуда.

И если то, что происходило в последние часы было для него просто адом, то всё, что последовало дальше, оказалось страшнее ада.

Часть 2. Триста лет спустя. Июль 2016 года. Абордажный крюк

Смартфон вдруг завибрировал и разразился дребезжащим смеющимся рингтоном, заставив Любомира Холича вдруг резко перескочить из какой-то потусторонней действительности в мир, где это устройство связи атаковало его уши, словно напоминая, что именно оно сейчас и есть главный претендент на внимание своего владельца.

Оказалось, что звонил ассистент, который тут же начал грузить режиссера какой-то пустяковой проблемой, которую вполне мог решить и сам. Любомир так ему и сказал, после чего оборвал связь и откинулся назад на кресле.

А вообще-то, следовало бы сказать ассистенту спасибо. Своим звонком он выдернул Холича, в одном лице продюсера и режиссёра киностудии «Словацкое национальное кино», из какого-то весьма и весьма неприятного сна. Странным образом он умудрился заснуть прямо перед включённым компьютером в своём офисе в центре Братиславы, да еще в середине солнечного июльского дня, когда солнце отчаянно пыталось захватить каждый сантиметр пространства, а включенный на полную мощность кондиционер надёжно спасал помещение от изготовившейся туда хлынуть жары.

Удивительно, что содержания своего непродолжительного сна Любомир абсолютно не помнил, но подсознание сохранило послевкусие чего-то запредельно душного и мерзопакостного.

Впрочем, зацикливаться на этом режиссёр не стал. Его настроению сейчас положено быть прекрасным, потому что уже совсем скоро, в начале августа, он наконец-то позволит себе продолжительный отпуск, в который они с женой отправятся на Убатубу, один из самых фешенебельных курортов Бразилии, заодно осмотрев и находящий неподалеку гигантский Сан-Паулу, настоящее чудо урбанизации, где есть и строения, ставшими результатом креативности Оскара Нимейера – этакое творчество почти на грани архитектурного безумия.

Любомир одним кликом «разбудил» дремавший компьютер и принялся просматривать электронную почту. Пробежав глазами одно из сообщений, он едва не подпрыгнул в своём кресле. И содержание того стоило.

Письмо было от директора Львовского исторического музея, где тот предлагал студии необычную сделку. Оказывается, филиал музея, занимающий бывший особняк княгини Радзиевской, построенный триста с лишним лет назад, не так давно был закрыт на ремонт и реставрацию, а экспонаты временно перемещены в основное здание музея. Ремонт начат, но нет финансовых возможностей его продолжить и завершить – из-за бюджетных сложностей.

Поэтому директор выносил на рассмотрение руководства киностудии «Словацкое национальное кино» проект сотрудничества на следующих условиях: особняк на пять лет передается студии в безвозмездную аренду – для съемки исторических фильмов, а студия за это время за свой счет завершает ремонтные и реставрационные работы, чтобы по истечении этого срока передать здание обратно владельцу в состоянии конфетки.

Предложение было столь безумно выгодно, что Любомир с трудом подавил в себе желание в сию же минуту бросить все дела и мчаться во Львов, пока там не передумали. Или пока кто-то другой это предложение не перехватил.

Во-первых, это колоссальная экономия. Если студия не платит деньгами, а вкладывает средства в ремонт, фактическая «цена» аренды будет ниже рыночной. Для долгосрочной аренды, например, под постоянную базу для съёмок, склад декораций, офис, экономия очень серьёзна. Во-вторых, это контроль над пространством. Студия сама определяет, как будет выглядеть помещение после ремонта: планировка, материалы, инженерия — всё можно адаптировать под съёмочные нужды. Это не всегда получается, когда снимаешь готовое пространство и вынужден подстраиваться.

А еще налоговые нюансы. Затраты на ремонт могут быть списаны как производственные расходы студии — в отличие от «голой» арендной платы.

Как и следовало ожидать, директор Львовского исторического музея пригласил Любомира или его представителя посетить это место лично, добавив, что по техническим причинам идеальным днём для визуального осмотра здания было бы 26 июля, то есть, уже через два дня.

«Надо ехать! » - быстро решил Холич. Он и сам не хотел откладывать в долгий ящик сделку на столь привлекательных условиях. К тому же, с первого августа Любомир собрался в отпуск. Он тут же отправил ответ с согласием на встречу.

В интернете режиссёр через поиск мгновенно нашёл фотографию здания. При первом же взгляде на особняк его вдруг охватило странное, почти тревожное волнение — будто сквозь экран до него донёсся какой-то зловещий шёпот. Тяжёлые колонны, тёмные окна, словно насторожённые глаза, причудливая лепнина, сплетавшаяся в загадочный узор, — всё это манило и одновременно пугало, рождая в груди смутное предчувствие: будто этот дом хранит какую-то мрачную тайну. И, возможно, даже не одну. В какой-то момент Любомиру даже стало трудно дышать – столь сильным оказалось впечатление от этого строения. Но это ощущение мгновенно прошло.

«Что-то я впечатлительным становлюсь. Наверное, заработался. В отпуск скорее пора! »

Утром 26-го он был уже во Львове, заселился в гостиницу, после чего сделал звонок на контактный номер, указанный в письме. Ему ответил женский голос, сразу же предложивший назвавшему себя Холичу сегодня приехать в особняк в любое удобное ему время.

Когда он подошёл по нужному адресу и увидел здание, что-то внутри него словно оборвалось – от ощущения какого-то неестественного контраста. Солнце плавило асфальт, в городе звенел летний день — где-то за спиной кричали дети, сверкали витрины, воздух дрожал от зноя.

А особняк стоял тёмным пятном, будто впитал в себя всю тень и тишину, и от его стен тянуло ледяным холодом.

Любомир шагнул ближе, и радостный гул города вдруг стих — только сердце колотилось, сдавленное внезапным страхом.

Но это наваждение тут же отступило. Режиссёр решительно рванул на себя тяжёлую дверь – и оказался внутри пустого здания.

Впрочем, с одним человеком ему пообщаться пришлось сразу же. Но охранник оказался предупреждён о визите иностранного гостя и даже не стал спрашивать документов – просто сказал, что Холича уже ждут, и показал, куда следует идти. Объяснение не вызвало проблем: Любомир более-менее знал оба языка, на которых говорили в стране, в которую он сегодня приехал.

Режиссёр медленно шёл по гулкой пустоте старинного особняка, превращённого в музей, и каждый его шаг отзывался глухим эхом в заброшенных залах. Воздух был густ от запаха сырой штукатурки и свежей краски, а тусклый свет, пробивавшийся сквозь мутные стёкла, ложился неровными пятнами на пыльный пол, выхватывая из полумрака поблёкшую лепнину и потемневшие рамы зеркал — словно немые свидетели былой роскоши, теперь затерянные в безмолвии.

На втором этаже многие окна были распахнуты настежь — сквозь них в дом врывался тёплый июльский ветер, пытаясь унести с собой едкий запах краски, но тот всё ещё держался в углах, въедаясь в старые стены. Всюду виднелись следы прерванного ремонта: брошенные инструменты в углу, ведро с засохшей краской, небрежно наброшенный кусок ткани и полосы на полу, будто кто; то спешно протирал его и вдруг замер, оставив всё как есть. Тишина здесь не была пустой — она словно хранила отголоски торопливых голосов и стука молотков, и Холич будто чувствовал, как прошлое и застывшее настоящее сплетаются в этом доме, где каждый угол шептал о незавершённом деле.

Постучавшись в нужный кабинет, он услышал: «Войдите! » и зашёл внутрь. Собственно, интерьер этого кабинета состоял из стола, двух стульев, небольшой тумбочки и шкафа для пальто. Вся эта мебель была невероятно старой.

У встретившей его женщины в возрасте чуть за пятьдесят были чёткие, выразительные черты лица — прямой нос, очерченные скулы, взгляд внимательный и сосредоточенный; волосы светло; каштанового оттенка, уложенные сдержанно, без броских деталей, подчёркивали строгий, собранный образ. Она держалась прямо, с собранной, чуть суховатой грацией, присущей тем, кто много времени проводит в кабинете или зале заседаний: фигура сохраняла подтянутость и стройность, без излишней худобы, но и без заметного объёма — силуэт был скорее пропорциональным, без резких перепадов, а движения выдавали в ней человека, привыкшего к активной деятельности.

- Я член попечительского совета музея, - представилась она с приветливой улыбкой. – Директор просил принести вам извинения, что не смог встретить вас лично, и попросил провести вас по зданию. Завтра он вам позвонит. Ротавирус… Общая летняя беда.

Любомир покивал и выразил своё сочувствие, после чего попечительница предложила ему пройтись по этажам, пообещав рассказать историю особняка.

Вместе с ней кинорежиссёр вышел из кабинета, и они неспешно пошли по коридорам. Впрочем, запустение и «ремонтный» вид этих коридоров и парадного зала он уже успел оценить, новым для него стал лишь осмотр комнат.

Но вскоре его внимание оказалось полностью отключено даже от комнат. Причиной тому стал рассказ попечительницы об истории здания – в этот момент они даже остановились посереди пустого коридора.

- Особняк был построен в тысяча семьсот шестом году для влиятельной вдовствующей княгигни Доротеи Радзиевской, противницы власти тогдашнего короля Польши и Саксонии Августа Второго, тогда поддерживавшей сначала ставленника Швеции Станислава Лещинского, а спустя десять лет ставшей сторонницей оппозиционной Августу Тарногрудской конфедерации. Именно во время короткого контроля конфедератов над Львовом в тысяча семьсот шестнадцатом году случилась первая история, принесшая этому дому мрачную известность. С княгиней была связана и вторая, имевшая место через два года, но о ней я расскажу чуть позже.

Итак, город был взят конфедератами, княгиня стала его почти что властительницей. Одного из пленных солдат саксонского гарнизона, захваченных конфедератами и содержавшихся в подземелье Гультайской башни Высокого замка, двадцатилетнего грека-наёмника по имени Деметриос Артоса ночью забрали из подземелья и привезли в особняк Радзиевской, после чего никто уже никогда его не видел. Есть предположение, что причиной похищения была страсть, возникшая у княгини к этому солдату, на которую он имел неосторожность не ответить. Вероятно, Радзиевская, чьи странности характера отмечали многие, подвергла его каким-то изощрённым сексуальным истязаниям, после чего его умертвили - чтобы скрыть концы. Но каким способом – сказать уже невозможно. Любопытно, что произошло это ровно триста лет назад, в ночь с двадцать шестого июля на двадцать седьмое июля тысяча семьсот шестнадцатого года. А сегодня как раз двадцать шестое июля две тысячи шестнадцатого года.

- Да она прямо какая-то Клеопатра, - удивился Любомир. – Но потом ведь Август вернул себе контроль над Львовом? Почему не было расследования?

- Да, вскоре король примирился с конфедератами – при посредничестве России. Царь Пётр пригрозил бросить свою армию на Львов, если поляки проявят строптивость. Город снова заняли саксонцы. Но положение княгини после этого не ухудшилось, напротив – оно только упрочилось. К тому времени Август уже изгнал свою многолетнюю фаворитку, графиню Козель, бывшую главным врагом Радзиевской, и заточил в крепость Штольпен. Новой фавориткой стала Марыня Белинская, с семьёй которой княгиня была на короткой ноге. А кто станет интересоваться судьбой какого-то солдата, да ещё чужака, наёмного грека?

- А потом? – спросил Холич, сильно заинтересовавшийся услышанной историей. – Почему эти события вдруг всплыли?

- Они всплыли через два года, в тысяча семьсот восемнадцатом году, когда княгиню убили.

- Убили?!

Попечительница кивнула головой:

- Но эта история уже не имеет отношения к предыдущей. Радзиевскую погубила её страсть к быстрой езде. Она требовала от кучера, чтобы он гнал во всю мощь, горожане это знали, поэтому, только увидев издалека её карету, отскакивали на самую обочину улицы. И в это время во Львов пришёл табор польских цыган, к которому прибились ещё две семьи испанских цыган – гитанос. Странно, что их приняли, у таборов жёсткий изоляционизм. И вот молодой цыган из одной из этих семей гитанос зазевался на улице, и карета княгини на полном ходу переехала его насмерть. Но у испанских цыган иные представления о жизни, чем у польских. У погибшего парня в другой семье гитанос была невеста, молодая цыганка по имени Кармен. Отомстить за жениха она сочла для себя делом чести. И эта Кармен проникла в особняк Радзиевской и пырнула её ножом. Даже не пырнула, а прямо искромсала, вся комната была забрызгана кровью. А кучер исчез; понятно, что его убила семья погибшего жениха Кармен. Эта история разошлась по Европе и спустя сто с лишним лет дошла до Проспера Мериме. В качестве сюжета для своей знаменитой новеллы он использовал совсем другую историю, испанскую, но вот имя и необузданный нрав героини он взял из львовских событий. А потом уже Бизе написал свою знаменитую оперу.

Дав слушателю переварить информацию, она продолжила:

- Потом цыганку приговорили к казни, а табор из города выгнали. А сразу после убийства особняк нагрянули судейские чиновники, чтобы осмотреть место преступления. И обнаружили, что княгиня, пока умирала, успела своей кровью написать на стене надпись: «Прощай, Деметриос, любимый мой, но знай – мы ещё встретимся». А трупов оказалось не один, а два. Оказалось, что её управляющий, итальянец по имени Бартоломео, увидев, что произошло, подобрал нож, который бросила Кармен, и им зарезался. Непонятно, что послужило тому причиной: смерть княгини или оставленная ею надпись. Возможно – и то, и другое.

- Прямо шекспировские страсти, - пробормотал Любомир.

- Вспомнив про пропажу солдата по имени Деметриос два года назад, судейские сразу поняли, что его похитили по приказу Радзиевской. Охрана тюрьмы и гайдуки княгини дали показания, что забрал грека из тюрьмы и привёз в особняк как раз Бартоломео. И ещё интересная деталь: в ночь, когда привезли солдата, вся прислуга была из особняка удалена. И конвоировавших его гайдуков Радзиевская тоже удалила. Словом, в ту роковую ночь их в доме осталось трое. Можно не сомневаться, что творилось здесь что-то жуткое.

У кинорежиссёра, который хоть и не был особо впечатлительным, после этой части рассказа даже слегка мурашки поползли по коже. И ещё это произошло от того, что рассказ явно ещё не был закончен – это было видно по лицу собеседницы. Самое интересное было, похоже, впереди.

- А кому потом перешёл особняк? Её детям?

- Нет, у княгини хоть и был единственный сын по имени Войцех, но они отношений не поддерживали. Он жил во Франции и был заколот на дуэли дворянином из близкого круга регента Филиппа Орлеанского ещё за год до смерти Радзиевской; возможно, она об этом даже и не знала. У княгини остались большие долги… Словом, особняк перешёл к другим людям. Но на этом его история не закончилась.

- А об этом я уже догадался, - усмехнулся Холич. – Я уже догадываюсь, что сейчас услышу от вас нечто совсем неординарное.

- Ваша догадка верна, - кивнула женщина. – Как вы помните, история с солдатом случилась в ночь с двадцать шестого июля на двадцать седьмое июля тысяча семьсот шестнадцатого года. Прошло ровно сто лет, Львов уже был под властью Австрийской империи и назывался Лембергом. И вот в ночь с двадцать шестого июля на двадцать седьмое июля тысяча восемьсот шестнадцатого года – ту же самую ночь спустя ровно сто лет! - в городе снова пропал человек, и опять была какая-то связь с этим особняком. Который, кстати, к тому времени вырос в размерах, достроили третий этаж, удлинили боковые крылья здания.

- А кто пропал?!

- Девушка, Катаржина Дзиловская, незамужняя шляхтянка. Она жила с родителями, жениха у неё не было, а был ли любовник – никто не знает. Но ночью она ушла из родительского дома и исчезла. Потом один из обывателей рассказал следственному приставу, что ближе к полночи видел из своего окна, как по улице быстро шла какая-то девушка. Одна! И направлялась как раз в сторону бывшего особняка Радзиевской.

- А кому тогда принадлежал особняк? – быстро спросил Любомир, напряженно внимавший рассказу.

- Одинокому вдовцу барону фон Ремхингену. Но он был уже в состоянии, которое сейчас принято называть деменцией. А главное, в то время он находился на лечении на водах, особняк был пуст, не было ни прислуги, ни сторожа.

- Кажется, я знаю, что было дальше! – почти выкрикнул кинорежиссёр. – Прошло ещё сто лет, и вот в ночь с двадцать шестого июля на двадцать седьмое июля тысяча девятьсот шестнадцатого года… Я правильно строю своё предположение?

- Абсолютно правильно, - согласилась попечительница. – Как вам известно, тогда в Галиции шли бои. Брусилов рвался к Львову-Лембергу, но до него не дошёл. Владельцем особняка тогда был крупный предприниматель Цванцигер, потомок тех Цванцигеров, которые фактически владели Силезией, создав там свою промышленную империю. Опасаясь артиллерийской бомбардировки города и уличных боёв, он уехал из города, прислугу распустил – словом, особняк в эту ночь снова был пуст, как и ровно сто лет назад.

- И кто пропал в этот раз?

- Снова девушка, мещанка Эва Сангушко, опять незамужняя и жившая с родителями. Все повторилось так, как и с Дзиловской сто лет назад. Тоже ночью кто-то видел девушку, направлявшуюся в сторону особняка. Как вы уже поняли, и эта исчезла бесследно.

- Слушайте, вы же подбросили мне классный сценарий для фильма! – восхитился Холич. – А как вам то, что сегодня двадцать шестое июля две тысячи шестнадцатого года? Сегодняшней ночью будет ещё ровно сто лет… Хорошо, что человечество придумало видеокамеры. Возможно, благодаря им завтра тайна особняка будет раскрыта.

Собеседница звонко рассмеялась:

- Увы, буду вынуждена вас разочаровать. Все тайны этого здания остались в прошлом – просто потому, что изменился сам мир. Раньше – да, были и привидения, и оборотни, и вампиры, да и много ещё чего. Но заметьте, что при наших темпах прогресса они вымерли. Не приспособились… Остались разве что тролли, да и те – в интернете. Поэтому «роковая» ночь двадцать первого века станет первой, в которую здесь не произойдёт ровным счётом ничего. Кстати, видеокамеры даже не работают, потому что здание обесточено, нечем платить за электричество. В них и нужды нет, особняк пустой, красть здесь нечего, кроме использованных вёдер из-под краски. Даже охраннику удаётся платить от случая к случаю, поэтому сейчас он сидит, а через пару часов уйдёт. Все, что гипотетически может здесь произойти в эту ночь – это если залезут бомжи, напьются и передерутся. Но и они не залезут, потому что для проветривания мы открыли окна только второго и третьего этажей, а на первом они заколочены.

Разговаривая так, они дошли до конца коридора, и в одном из углов Любомир обратил внимание на… женскую восковую фигуру в полный человеческий рост, поставленную спиной к коридору и лицом в угол. На неё было надето платье пастельных тонов с полонезом, высокая причёска с лентами, тонкие перчатки и серьги.

Внутренний голос подсказал Холичу, что эта фигура изображает как раз княгиню Радзиевскую.

- Вы позволите на неё взглянуть? – спросил он и даже сделал несколько шагов к фигуре, собираясь развернуть её к себе и посмотреть на лицо.

- Нет! -резко сказала попечительница и даже встала на пути у режиссёра. – Не хочется перед вами позориться. Хулиган изуродовал ей лицо, а у нас нет даже средств на реставрацию. Да, это та самая Радзиевская, но автор скульптуры – один из современных умельцев. То есть, музейной ценности она не представляет - так, декорация… Мы даже не перевезли её на основную площадку Исторического музея. Украдут – так невелика потеря.

«Странно как-то выглядит это желание спрятать от меня лицо княгини», - с удивлением подумал Любомир.

Собеседница словно прочитала его мысли.

- Завтра вы встретитесь с директором музея на основной площадке, и он вам покажет портрет Радзиевской, он там на одном из самых видных мест. Кстати, он есть и в моём телефоне. Можете взглянуть.

Холич принял из её рук телефон, в котором попечительница мгновенно вывела на экран нужную картинку.

На полотне был не просто портрет, а застывший образ хозяйки властного ума и придворной интриги: в чертах лица читалась твёрдость, чуть надменная линия губ и холодный, проницательный взгляд, который не отпускает зрителя, словно она знает какую-то тайну или не намерена уступать влияние. Поза была уверенной, а костюм — строгим, но с претензией на роскошь. Тяжёлая парча тёмных, землистых тонов, массивные золотые цепи и ленты, убранные в высокую причёску, — всё в облике подчёркивало статус и внутреннюю силу, не оставляя сомнений в её положении в тогдашнем польском обществе.

Поблагодарив собеседницу за экскурсию и познавательный рассказ, режиссёр вручил ей свою визитку с номером своего мобильного телефона, попросив повторно переслать его директору Исторического музея, заодно передав и пожелание скорейшего выздоровления. Завтра Любомир будет ждать звонка директора, поэтому притормозит своё возвращение в Братиславу.

Когда Холич направлялся к выходу, он вдруг подумал, что, возможно, было бы любопытно затеять с этой дамой лёгкий флирт, который добавил бы его поездке дополнительных впечатлений. Правда, она не совсем в его вкусе, а предпочтения у него весьма стандартные для успешного мужчины сорока двух лет. Он регулярно заводит себе молодых любовниц модельной внешности, о чём его умница-жена, конечно, прекрасно знает, но молчит. Попечительница же старше его лет на десять. Но какой-то шарм у неё определённо присутствует. Впрочем, раз он не сообразил вовремя, то уже поздно. По большому счёту, это не имеет для него особого значения: романом больше, романом меньше…

Сейчас его больше волновало совсем другое: тайна этого здания и… сегодняшняя ночь, когда в нём тоже может что-то произойти.

И не увидеть ничего самому?! Равнодушно пройти мимо разгадки многовековой тайны?! А вдруг его мнимое безразличие, за которым скрывается собственный страх, будет стоить кому-то жизни? Как триста лет назад - солдату Деметриосу, двести лет назад – Катаржине Дзиловской, а сто лет назад – Эве Сангушко.

Режиссёр продолжал колебаться. Принять решение было трудно, ох как трудно!

Любомир вышел из особняка и, оглянувшись, замер: здание, будто живое, мрачно взирало на него — заколоченные окна первого этажа, будто пустые глазницы, вдруг контрастировали с распахнутыми настежь окнами второго и третьего этажей, из которых, казалось, кто-то неминуемо выглянет, и от этого двойного послания — скрытности и бездны — по спине пробежал холодок, а по коже пробежал озноб, хотя был и летний день.

Невидимая, почти осязаемая сила всё крепче сжимала грудь Холича, нашептывая в висках одну и ту же неотвязную мысль: этой ночью он обязан вернуться в особняк, чтобы сорвать завесу с тайны, что дремала там три столетия; воздух будто густел от чужого ожидания, а каждый шаг прочь отзывался глухим сопротивлением, словно сама судьба тянула его обратно к этим окнам, маня и одновременно пугая неотвратимостью предстоящего откровения.

- НОЧЬЮ Я СЮДА ПРИДУ! – крикнул кто-то жёсткий, решительный, непреклонный внутри него, подавив остатки внутреннего сопротивления, которое отчаянно нашёптывало: «ЗАЧЕМ?! НЕ НАДО! ТЫ СОШЁЛ С УМА! »

Но если он примет меры, чтобы себя обезопасить? Он – крепкий спортивный мужчина, а если возьмёт с собой еще и средства самообороны, то тогда чего ему бояться?

Например, на окраине города, как режиссёр прочитал в интернете, собираясь в поездку сюда, есть стихийный рынок. На нём наверняка можно купить травматический пистолет, стреляющий резиновыми пулями, способными в момент охладить энтузиазм любого нападавшего. Там же можно приобрести и перцовый газовый баллончик. Когда у него будет в руках первое и второе, хотел бы он посмотреть на того смельчака, который к нему сунется.

Попечительница же обмолвилась о том, что видеокамеры не работают из-за обесточивания здания, а охранник ночью не сидит. То есть, опасаться приезда полиции и скандала из-за незаконного проникновение в помещение не приходится. Главное, чтобы с улицы не было видно, как он сюда зайдёт.

Вернее, не зайдёт, а залезет. Ведь многие окна второго этажа раскрыты для проветривания. А лезть, естественно, нужно со двора, а не с улицы – то есть, не у всех на виду.

Любомир зашёл во внутренний двор и прямо присвистнул. Лучшего места для проникновения в здание было не найти. Двор был отделён от соседней территории, явно используемой под склады, высокой стеной, не позволяющей лишним наблюдателям видеть всё, что на нём происходило. Несколько окон были распахнуты.

Двор не использовался никак. Точнее, его единственным предназначением было нахождение в нём трёх мусорных баков, переполненных и обсыпанных со всех сторон строительными отходами, которые просто не могли поместиться вовнутрь. По мусору пробежала здоровенная крыса и тут же исчезла из поля зрения.

Итак…

Допустим, он сделает абордажный крюк, такой, какие несколько веков назад использовали экипажи военных и пиратских кораблей, ночью закинет это приспособление за открытое окно и легко заберётся по верёвке наверх.

Вот как всё, оказывается, просто!

Покинув двор, он прошёл по улице минут пятнадцать, пока не увидел проезжающее пустое такси.

Остановив машину, Холич отправился на стихийный рынок. Там он провёл около трёх часов и покинул это место, уже будучи обладателем травматического пистолета и перцового баллончика. А ещё – абордажного крюка, который ему на месте соорудил один из местных умельцев, мгновенно раздобывший подходящие комплектующие. Если есть деньги, то нет ничего невозможного – и в этой стране тоже.

Вечером режиссёр с удовольствием поужинал в ресторане гостиницы, вернулся в свой номер, еще пару часов поработал на ноутбуке, после чего запрятал абордажный крюк в рюкзак, который закинул за спину. Одевшись и заперев свой номер, он направился к выходу из отеля.

Любомир вышел из гостиницы, прикрыв за собой тяжёлую дверь, прошёл через несколько оживлённых кварталов с набитыми молодёжью и грохочущими музыкой кафе, вышел на улицу, уводящую из центра города, и вскоре оказался в объятиях ночной тишины. Эта улица, днём шумная и людная, теперь лежала перед ним, словно вымершая, лишь лунный свет серебрил брусчатку да редкие фонари бросали тусклые круги света, лишь иногда по ней медленно проезжал автомобиль и попадались запоздалые пешеходы. Один раз проехала полицейская машина.

Он удалялся от центра, чувствуя, как каждый его шаг отзывается глухим эхом в узких переулках, а воздух, густой и прохладный, будто хранил в себе отголоски столетий — в нём смешивались запах старого камня и сырой листвы.

Здания вокруг казались одновременно прекрасными и зловещими: старинные фасады с лепниной тянулись вверх, растворяясь в темноте, а резные балконы и ажурные решётки отбрасывали причудливые тени, похожие на застывшие крылья неведомых птиц; некоторые окна, тёмные и слепые, будто подглядывали за ним, а кое; где в проёмах мерцал слабый свет, придавая домам вид насторожённых стражей.

Уже вдалеке старинные башенные часы на здании городской ратуши на площади Рынок пробили полночь — глухой, тяжёлый звон раскатился по тихой опустевшей улице, по которой сейчас шёл Холич, будто каждое «бом» вбивало в мостовую железный гвоздь; эхо, хриплое и неровное, цеплялось за карнизы и сползало вниз, смешиваясь с ночной тишиной, а когда последний удар растворился в воздухе, город словно затаил дыхание — и в этой внезапной, звенящей пустоте режиссёру почудилось, что время на миг остановилось, а сам Львов, застывший под луной, стал не городом, а огромной ловушкой, терпеливо ждущей своей жертвы.

Впереди, сквозь переплетение улиц, уже проступал тёмный силуэт особняка Радзиевской — массивный, угрюмый, он манил и отталкивал одновременно, словно сам город шептал режиссёру, что за этими стенами прячется нечто, способное стать величайшим в его жизни открытием.

Любомир подошёл к особняку и зашёл во внутренний двор.

На мгновение он замер во дворе перед тёмным, заброшенным зданием, вглядываясь в чёрную пасть оконных проёмов, — и вдруг в одном из окон второго этажа что; то стремительно мелькнуло: не то тень скользнула, не то отблеск луны дрогнул на осколке стекла.

НЕУЖЕЛИ ИЗ ОКНА НА НЕГО КТО-ТО ТОЛЬКО ЧТО СМОТРЕЛ?

Сердце Холича рухнуло куда; то вниз, холод прошил спину острой иглой, и на миг ему показалось, что за ним неотрывно следят чьи; то внимательные, холодные глаза. Он судорожно втянул воздух, пальцы сами собой сжались в кулаки, а в голове застучала единственная мысль: бежать.

Но затем он заставил себя медленно выдохнуть, встряхнул головой, прогоняя липкий ужас, — и убедил себя, что это просто игра теней, обман ночного света, каприз уставшего зрения; особняк по-прежнему стоял безмолвным и пустым, будто усмешливо поддразнивая его страхом.

Режиссёр резким движением закинул абордажный крюк — тот со звонким лязгом впился в каменную кладку над раскрытым окном второго этажа; он дёрнул трос, проверяя устойчивость, и, убедившись, что крюк держится намертво, быстро перехватил верёвку руками, подтягиваясь с ловкостью, в которой чувствовались долгие спортивные тренировки. В несколько стремительных рывков он взлетел вверх, перевалился через подоконник и тяжело опустился на пол, оказавшись в огромной пустой комнате — пространство встретило его гулкой тишиной и пыльными столбами лунного света.

Тут же Холич вытянул веревку вверх, снял крюк и положил приспособление на пол в углу комнаты. Позже ему таким путём придется выбираться обратно.

Любомир шёл по пустому тёмному коридору особняка, слегка подсвечивая перед собой мобильником, и каждый его шаг, приглушённый толстым слоем пыли, казался ему оглушительно громким — словно он нарочно будил спящие здесь тени. Он напряжённо вслушивался в тишину, ловя малейший шорох: скрип половицы, шелест сквозняка, тихий скрежет где; то в глубине дома, — но вокруг стояла такая густая, неживая тишина, что она сама по себе звучала как угроза. Сердце колотилось всё быстрее, холодный пот стекал по спине, и Холич всё чаще ловил себя на мысли, что надо немедленно развернуться, выбежать прочь, оставить эту проклятую тайну в покое; он уже тысячу раз пожалел, что вообще сюда пришёл. Но упрямое, почти злое упорство, засевшее где; то глубоко внутри, толкало его вперёд — шаг за шагом, мимо чёрных провалов дверей, которые, казалось, провожали его с недобрым вниманием.

И когда впереди, в конце коридора, он увидел очертания той самой восковой фигуры в платье, поставленной лицом к углу и спиной к коридору, он ускорил шаг, словно бросая вызов самой темноте, поглотившей особняк.

Сейчас он возьмёт эту фигуру за плечи, развернёт к себе и посмотрит, что там, чёрт возьми, у неё с лицом! Так ли сильно его испортил хулиган? Или попечительница чего-то не договорила?

Осталось три метра… Два… Один…

Он вытянул вперёд руку.

В это мгновение фигура сама развернулась к нему.

Испустив крик ужаса, режиссёр отпрянул назад – и тут же словно лавина обрушилась ему на затылок, погрузив сознание в колодец глубокого небытия.

Часть 3. Ночь с 26 на 27 июля 2016 года. Продолжение

Холич не сразу вернулся к осознанию реального мира — первым, что пронзило его, была боль: она зародилась в затылке и медленно растеклась по всему телу, словно ядовитая волна. Любомир с усилием приоткрыл глаза — перед взором дрожали расплывчатые огоньки: в сумраке комнаты трепетно мерцали свечи, и их неровный свет ложился дрожащими бликами на грубые каменные стены. Он лежал и ощущал под собой мягкую поверхность ложа, но стоило лишь попробовать пошевелиться, как холодный металл тут же впился в кожу шеи, напоминая о ловушке.

На шее тяжёлой хваткой держалась скоба — ошейник, намертво закреплённый на ложе, он жёстко фиксировал голову, не позволяя даже слегка приподняться. На запястьях и лодыжках тускло отсвечивали железные кольца, от которых к углам ложа тянулись цепи. Странный контраст рождало сочетание: звенья цепей были оплетены цветами, а само ложе, к которому был прикован пленник, усыпано лепестками. Его тело было обнажённым, и от этой нагой уязвимости чувство беспомощности становилось почти невыносимым — он был полностью во власти чьих; то холодных расчётов.

Зловещий оттенок всему происходящему придавали два предмета, застывшие по обе стороны от режиссёра, беспомощно распростёртого на ложе. Слева угрожающе возвышался массивный железный рычаг — он был так близко, что, будь Любомир свободен, хватило бы одного рывка, чтобы дотянуться до него. Но цепи намертво приковывали его к ложу, лишая даже призрачной надежды на движение.

Куда сильнее взволновал его предмет справа — на грубой деревянной табуретке у самого изголовья. Там лежали клещи: лёгкие, почти изящные, словно созданные для того, чтобы рука не уставала ими владеть. Металл был до зеркального блеска отполирован — видимо, от бесчисленных прикосновений, а на внутренней стороне губок тускло мерцали мелкие зазубрины. В них не было ни намёка на украшение: эти насечки служили единственной цели — не дать захвату ни на миг ослабнуть. Один взгляд на них безошибочно раскрывал их предназначение, и от этого по телу пробежал сжимающий сердце холод.

И через несколько мгновений он понял, что в этой комнате он был не один. Ещё была женщина, которая вышла из-за его головы и встала так, что он с ложа мог видеть её всю.

Она стояла на каменном полу — босая, с волосами, свободно струящимися по плечам и спине, в тонкой тунике, едва прикрывавшей бёдра. Её взгляд, тяжёлый, словно отлитый из тёмного металла, медленно скользил по режиссёру, распластанному на ложе, и в этом взгляде сплетались холодная властность, острое предвкушение и что; то хищное, почти звериное — будто она уже мысленно касалась его, примеряя каждое движение, каждое прикосновение. Воздух вокруг неё сгущался, тяжелел, становился плотным, как предгрозовая тишина, и казалось, что даже тени в комнате замирают, повинуясь её безмолвной воле.

- С возвращением тебя, мой суженый, на Ложе любви и боли, - торжественно произнесла его сегодняшняя собеседница, столь живописно рассказавшая ему историю этого здания. – Я ни минуты не сомневалась в том, что после моего рассказа ты этой ночью сюда придёшь.

- Я, вообще-то, на ролевые игры не подписывался, - выдавил Холич из себя.

- Твоя подпись действует только в твоей студии в Братиславе, а здесь не ты режиссер. Сценарии здесь тоже пишешь не ты, - с насмешкой сказала женщина.

- Зато другое подействует. Я просто крикну во все легкие, и охранник снизу прибежит, - пообещал словак. – Допустим, сейчас его нет, но утром-то он придёт.

- Не прибежит. Во-первых, здесь стены держат внутри любой звук; во-вторых, тот, кого ты видел в форме охранника – Бартоломео. Пусть даже в этой жизни его зовут не так. Это он тебя оглушил, приволок сюда и приковал к ложу. А у тебя сейчас проблем и без того много.

- Послушайте, мадам попечительница или кто вы там есть на самом деле! Вы давно у психиатра проверялись? – поинтересовался Любомир. – Сначала вы ночью изображаете восковую статую, потом устраиваете этот цирк, да еще мне угрожаете. Вы хоть понимаете, что за похищение получите срок? И не надейтесь, что сумеете выбить из меня хоть цент.

Попечительница покачала головой:

- Мне не нужны твои деньги, Деметриос. Мне нужен ты. В прошлый раз ты не был таким наглым, хотя, когда попытался дерзить, сразу испытал на себе объятия гарроты.

- Еще и заговариваетесь. Какой я вам Деметриос? Хотите сказать, что за эти полдня вы уже забыли, кто я такой и зачем ваш директор меня сюда пригласил? Если вы путаете меня с каким-нибудь однофамильцем пропавшего триста лет назад солдата, то достаньте из поясной сумки мой паспорт, сверьтесь с ним, развяжите меня и разойдемся с миром. Я даже могу пообещать, что не обращусь в полицию.

- Ты туда и так не обратишься. А назвала я тебя твоим настоящим именем. Ведь ты, как и почти все люди, ничего не знаешь о своем кармическом прошлом. Триста лет назад ты уже лежал, прикованный к Ложу любви и боли, и от начала до конца прошел всё то, что тебе предстоит пройти сегодня.

- Объяснения будут?

- Будут. Только сначала проглоти вот это и запей водой.

Она поднесла к его губам небольшую таблетку, а другой рукой – тонкий рог, заполненный жидкостью.

Любомир едва не расхохотался:

- Наконец-то! Вот я и понял причину вашего странного поведения. Но, извините, компании вам в этом не составлю. Я, конечно, иногда выпиваю, как и все, но ничего подобного не употребляю. Кайф можете ловить и в одиночку или с вашим… Как его там – Бартоломео?

- Это виагра. Угостить тебя природным любовным зельем, как в прошлый раз, я не могу, потому что рецепт его изготовления утрачен.

- Так у нас в программе еще и секс? – поинтересовался режиссер.

- Не только, но и он тоже.

- Я не буду пить! – решительно сказал Любомир. – Почему я должен тебе верить, что это именно виагра, а не какая-нибудь дрянь, вызывающая галлюцинации?

- Придется поверить, - вздохнула женщина, дотянулась рукой до рычага слева от Холича и слегка повернула его вперед.

Металлическое кольцо, облегающее шею режиссера, жёстко фиксируя её, вдруг начало сдавливать ему горло. Кадык вдавился внутрь, дыхание сбилось, воздух пробивался сквозь сузившуюся гортань короткими, рваными толчками. Словак пытался сделать глубокий вдох, но не мог — лёгкие словно отказывались наполняться, а в груди нарастала тяжёлая, давящая пустота.

Но продлилось это недолго, какие-то мгновения. Попечительница вернула рычаг в исходное положение, жестокая хватка железа ослабла, спасительный воздух вновь хлынул в легкие.

Любомир с наслаждением хватал его ртом; казалось, он не мог надышаться – столь прекрасным и божественным был этот воздух, в котором ему только что было отказано.

- Видишь, как мало нужно человеку для счастья? – улыбнулась похитительница. – Так что, пьём или бастуем дальше?

Режиссер судорожно закивал и позволил запихать себе в рот таблетку, проглотил ее и принялся жадно пить воду из поднесенного рога. В какой-то момент он даже слегка поперхнулся и закашлялся.

- Достаточно, - бросила она, убирая рог от его губ. – А теперь перед тем, как виагра подействует, я готова удовлетворить твое естественное любопытство и рассказать тебе причину, по которой ты сначала побывал здесь ровно триста лет назад, а теперь оказался снова.

------------------------------

В зените могущества, на рубеже III–II веков до н. э., Карфаген простирал властную руку над просторами Западного Средиземноморья, словно гигантский осьминог, чьи щупальца охватывали побережье Северной Африки, плодородные долины Сицилии, берега Южной Испании, острова Сардиния и Корсика, а карфагенские мореходы уже дерзко бороздили воды Атлантики, достигая берегов современного Марокко.

Его ось составляла несокрушимая триада: контроль над ключевыми морскими путями превратил город в богатейший торговый узел, где сходилось сырьё Запада и ремесленные изделия Востока, а на службе у богатства стояла грозная сила — наёмная армия, закалённая в походах, и непобедимый флот, чьи боевые галеры наводили ужас на соперников. Над всем этим величием возвышался город-властелин, чья олигархическая верхушка, обогащённая торговлей, искусно балансировала между центробежными тенденциями покорённых земель и неукротимым стремлением к экспансии, но чья власть с необходимостью опиралась на жестокую эксплуатацию зависимых территорий и народов.

Над могучим Карфагеном витал дух его богов — строгих, требовательных, словно само море, что кормило город: во главе пантеона стояли Ваал Хаммон, суровый владыка плодородия и небесного жара, чей образ рисовали в виде старца с бараньими рогами, и Танит, богиня; покровительница, чьим знаком был треугольник с кругом — этот символ мелькал на стелах, в храмах и на амулетах, будто печать самой судьбы; также почитали Мелькарта — покровителя мореходов и основателей, сродни Гераклу, и Эшмуна, дарующего исцеление, а жрецы, гладко выбритые и сдержанные, вели обряды так, что даже шелест благовоний казался голосом богов, требующим верности, жертв и неустанного служения во имя величия города.

И рядом с ними нависала зловещая тень Молоха — бога, чьё имя шептали с трепетом и ужасом, боясь даже лишний раз произнести его вслух: в представлении горожан он был воплощением неумолимого огня — яростного, пожирающего, равнодушного к мольбам, и его идол, отлитый из бронзы, возвышался над жертвенником подобно чудовищному стражу, чьи пустые глазницы будто впитывали страх толпы, а раскрытые руки, изогнутые в застывшем жесте, словно заранее тянулись к дару, который город обязан был принести ради спасения; в час великих бедствий, когда над морем сгущались тучи войны или голод подступал к городским стенам, к подножию статуи вели детей знатных семей — и пламя, вспыхивавшее в чреве идола, на миг озаряло лица жрецов, неподвижных, как каменные изваяния, и толпу, застывшую в безмолвии, где даже вздох казался кощунством перед лицом беспощадной силы, требовавшей самой дорогой жертвы.

Но боги отвернулись от Карфагена: после долгих лет процветания город словно исчерпал свою судьбу, и высшие силы больше не оберегали его. В 146 году до н. э. римские легионы под командованием Публия Корнелия Сципиона Эмилиана завершили Третью Пуническую войну штурмом и разрушением города. Перед решающим наступлением Сципион совершил древний ритуал эвокации: он публично обратился к богам Карфагена, умоляя их покинуть обречённый город и переселиться в Рим, где для них возведут новые святилища. И боги ушли, а на месте когда-то самого могущественного на планете города осталась груда развалин.

Но это случилось в нашей реальности.

Однако существует и другая реальность – параллельная нашей. Там все сложилось иначе. Из всех войн Карфаген вышел победителем и за две с лишним тысячи лет стал фактическим владыкой мира.

В той реальности, где колесо прогресса застыло, а два тысячелетия текли, словно вязкий мёд, не меняя облика мира, наука уступила место тайным знаниям: вместо машин и паровых котлов жрецы чертили на песке руны, расшифровывая язык ветров и звёзд, а карты земель слагались не по измерениям, а по видениям провидцев, погружавшихся в трансы у священных костров; лишённый тяги к механике, человеческий разум отточил интуицию и чувство скрытых связей — и именно эта тонкая, почти призрачная мудрость вознесла Карфаген на вершину мира: его корабли скользили по морям, ведомые не компасами, а знаками небес, купцы заключали союзы, читая в глазах собеседников невысказанные клятвы, а жрецы Ваал Хаммона и Танит, постигшие ритмы стихий, укрощали бури и насылали туманы, чтобы заслонить флот от врагов, — так, в тишине, без грохота станков, но с шелестом пергаментов и звоном ритуальных колокольцев, Карфаген стал не просто державой, а сердцем вселенной, где власть держалась не на пушках, а на знании, что тоньше шёлка и крепче стали.

Но случилась беда. Другие карфагенские боги не были способны защитить людей от все более ненасытного Молоха. Голод Молоха стал безудержным: он уже не довольствовался положенными жертвами — сам выбирал, кого забрать, и его тень скользила не только по улицам Карфагена, но и по далёким землям — выхватывала из толпы мужчин, женщин, детей, стариков, будто сама реальность покорно расступалась перед его волей, и вскоре ни в одном краю не осталось места, где можно было бы укрыться от его взгляда.

Спасением стал Портал, открытый жрецами Молоха и связавший почти было обреченную реальность параллельного Карфагена – с нашей. Карфагеняне на своей стороне построили новый храм Молоха, а в нашей реальности на месте, где открывался Портал, в 1706 году был построен особняк вдовствующей княгини Доротеи Радзиевской – чуть в отдалении от центра Львова. Это событие пришлось на пятилетний период 1704-1709 годов, когда город находился под контролем претендента на польский престол, ставленника шведов и противника Августа II и России - Станислава Лещинского, которого поддерживала и Радзиевская.

Когда велось строительство, жители Львова с некоторым изумлением поглядывали на рабочих. Это были молчаливые темнолицые люди, не похожие ни на турок, ни на арабов, ни на берберов, ни на негров. Общались они между собой коротко и на каком-то никому не известном языке.

Открывать ворота, через которые Молох мог проходить из карфагенской реальности в нашу и обратно, а потом так же их закрыть можно было только заклинаниями, известными на обеих сторонах лишь посвященным. В Карфагене это были жрецы Молоха, а на нашей Земле – единичные люди, в число которых вошли княгиня Радзиевская и ее управляющий Бартоломео.

Была открыта удивительная особенность: получив принесенную жертву в нашей реальности, то есть, в особняке княгини, Молох, возвращаясь обратно в реальность параллельного Карфагена, почему-то утихал и вполне удовольствовался полученным, не терзая более население. Успокаивался он на сто с лишним лет. Поэтому позже сенат Карфагена и суффеты приняли решение – открывать Портал лишь один раз в сто лет – с 1716 года, далее в 1816, 1916, 2016 – и так до бесконечности. И в одну и ту же дату, которая соответствует нашей ночи с 26 на 27 июля, которую карфагенские пифии храма Танит – прорицательницы, способные частично заглядывать в будущее – назвали самой благоприятной. Именно в эти даты в стенах особняка Радзиевской должен был приноситься в жертву Молоху человек из нашей реальности, на сто лет спасая этим судьбу карфагенян и их сателлитов в реальности параллельной. Жертвоприношение должно было совершаться в комнате, соседней с той, в которой находился Портал.

Если в Карфагене тень Молоха сгущалась над безмолвными алтарями и в его чрево бросали детей — чистых, испуганных, ещё не успевших узнать мир, — то в нашей реальности чудовище обрело иные вкусы. Его голод переродился, стал тоньше и изощрённее: теперь ему требовались не невинные, а те, чьи сердца уже успели научиться любить.

Молох жаждал принесения в жертву сексуальных партнёров служителей его культа — но не просто как жертв, а как сосудов, наполненных противоречивым, обжигающим коктейлем чувств. Их нужно было сперва доводить до исступления любовью, а затем истязать, вытягивая из тела крик за криком, а из души — дрожь отчаяния, потом снова повторять этот цикл - и лишь потом отдавать во власть жестокого бога. Именно смешанная аура любви и боли манила его, словно густой, терпкий дым, который он вдыхал с наслаждением. Любовь придавала боли особую глубину, а боль делала любовь невыносимо яркой — этот ядовитый сплав был для Молоха самой сладкой приманкой. Он упивался моментом своего прихода в помещение, где чувство и страдание сливались воедино, превращаясь в тёмную, пульсирующую энергию, которой он насыщался перед тем, как забрать саму жертву, -чтобы через сто лет снова вернуться в нашу реальность через открытый заклинанием служителя Портал и получить новую жертву, уже заранее предвкушая этот горький, пронзительный аромат чужой судьбы.

Первой принесённой жертвой стал похищенный солдат короля Августа – грек Деметриос Артоса. Его из числа пленных саксонцев выбрал Бартоломео – руководствуясь вкусами княгини. Приехав за ним на карете, Радзиевская и впрямь влюбилась в солдата с первого же взгляда, поэтому в особняке сумела вложить всю свою страсть как в совокупление с ним на Ложе любви и боли – так и в его истязание. В соседней комнате («комнате инициации») Бартоломео с помощью заклинаний открыл портал и, впустив Молоха, которого не мог видеть, - только розовое свечение – отбежал подальше, как и княгиня. Дверь в комнату для жертвоприношений они, разумеется, оставили открытой, хотя и закрытая не стала бы помехой для жестокого бога. Привлечённый аурой любви и боли – лучшей приманкой! – Молох явился туда и забрал солдата. Как всё это происходило, Радзиевская и Бартоломео видеть не могли, потому что отбежали на хорошее расстояние.

А вот в 1816 и в 1916 годах жертвоприношения совершали уже какие-то другие люди, жившие в те эпохи и имевшие доступ не только в особняк, но также в тщательно замаскированные и заколоченные комнаты для инициации и жертвоприношения. Понятно, что служителями Молоха в те два раза выступали мужчины – это видно по тому, что в обоих случаях жертвами были сделаны девушки, которых эти мужчины провели через цикл совокуплений и истязаний.

Что же давало новым служителям Молоха участие в жертвоприношениях?

Во-первых – причастность к знаниям тайн мира и Портала, а уже это означало многое, возвышая служителей над «невежественной толпой».

Во вторых - особенные свойства, которые получали эти люди. Например, они знали о реинкарнации гораздо больше, чем принято о ней знать простым обывателям, большинство из которых в неё ещё и не верят. Как и карфагенские жрецы Молоха, организаторы жертвоприношений могли ПОМНИТЬ СВОЁ КАРМИЧЕСКОЕ ПРОШЛОЕ! То есть, самих себя в своём предыдущем воплощении. И даже раньше.

Но и это ещё не всё. Служители Молоха могли знать кармическое прошлое любого другого человека – им для этого было достаточно лишь на него взглянуть.

Та, что в прежнем воплощении три столетия назад была княгиней Радзиевской, получила новую жизнь в 1964 году. И – вновь во Львове, городе, где находится Портал.

Нетрудно догадаться, что она с детства знала о своём предназначении в новой ипостаси. Трудно было, конечно, изображать «взросление несмышлёной девочки», когда помнишь всю свою жизнь вплоть до смерти в прежнем воплощении, но она с этим справилась. Потому что знала – для исполнения жертвоприношения в ночь с 26 на 27 июля 2016 года предназначена именно она.

Всю свою последующую жизнь она посвятила тому, чтобы получить полный доступ к особняку, ставшему к тому времени филиалом Исторического музея. В последние годы СССР она вступила в КПСС, рассчитывая сделать партийную карьеру, а после распада Советского Союза стала яростной ненавистницей всего советского, сделав упор на национализм, что как раз во Львове было не столь уж дискомфортно. Памятники Ленину здесь сносили под восторженный рёв толпы.

Максимальное влияние ей удалось набрать, став на какое-то время депутатом парламента и примкнув к его радикальной фракции. Именно тогда она стала выступать в качестве покровителя Исторического музея, выбивая для него дополнительное финансирование, что позволило получить доступ в здание в любое время и даже влиять на решения дирекции музея.

А ночь с 26 на 27 июля 2016 приближалась, до неё оставалось всё меньше и меньше лет. Но посланец Карфагена, способный заклинаниями открывать и закрывать Портал (чего она сама не умела), всё не появлялся.

И вдруг…

Однажды в выделенный ей в особняке кабинет пришёл неприметный иностранец с рюкзачком. Одного брошенного на него взгляда хватило ей, чтобы понять – это тот, кто в своём предыдущем воплощении носил имя Бартоломео. Хотя его внешность не имела ничего общего с внешностью «того» Бартоломео – что, кстати, можно сказать и о попечительнице, совершенно не похожей внешне на княгиню Радзиевскую.

И звали этого человека иначе. Но он тоже был итальянцем - и тоже родом из Венеции!

Получалось, что карма каждого из них, явно благосклонная к Молоху, помогла спустя сто лет воссоздать этот тандем. Или же на эту карму был способен как-то влиять сам Молох?

Дело было лишь за выбором жертвы. До даты инициации и жертвоприношения оставались уже считанные недели, а она всё не могла определиться с кандидатурой.

И вдруг она случайно открыла одну из статей в интернете и увидела фотографию…

Одного взгляда, брошенного на фото, хватило ей, чтобы понять: ЭТО ТОТ, КТО В ПРЕЖНЕМ ВОПЛОЩЕНИИ БЫЛ ДЕМЕТРИОСОМ. Тем самым солдатом. Триста лет назад.

Только сейчас этот человек носил имя Любомира Холича и в жизни весьма преуспевал, став продюсером и режиссёром студии «Словацкое национальное кино» в одном лице.

- Вот мы и встретились, любимый мой, - задумчиво проговорила попечительница, впившись глазами в фотографию. – Вернее, ещё не встретились, но за этим дело не станет.

Вместе с Бартоломео, как она теперь мысленно называла своего сообщника, они составили изощрённый план – как заманить режиссёра во Львов и сделать так, чтобы в ночь с 26 на 27 июля он пришёл в особняк. Один.

И Холич попался в подстроенную ему ловушку – поверил письму, написанному якобы директором Исторического музея. Потом хакер, которому Бартоломео хорошо заплатил, взломал почту Холича и стёр всю переписку. Ведь когда-то его хватятся и начнут искать. Если он успел кому-то сказать о своей поездке и её цели, то личность попечительницы нигде не засвечена. Пусть словацкая и здешняя полиции вместе трясут директора Исторического музея, который ни о чём и близко не ведает.

- И вот ты здесь. Оцени, как сильно моё чувство к тебе, если я приложила столько усилий, чтобы спустя триста лет вернуть тебя на Ложе любви и боли. Наше с тобой.

Любомир подумал, что, похоже, её фантазии зашли уж слишком далеко. Она не просто сумасшедшая, а опасная сумасшедшая. Это уже видно по его нынешнему положению, где его оглушили и банально распяли на этой широкой кровати. Да ещё у неё здесь сообщник, которого она называет Бартоломео, понятно, что такой же шизик. И эта парочка сейчас и впрямь может сделать с ним всё что угодно. И даже прикончить.

И как теперь ему себя вести? Он же не психиатр.

- Хорошо, допустим, реинкарнация существует, и ты в своём прежнем воплощении испытывала страсть ко мне – в моём прежнем воплощении, - начал Холич, медленно подбирая слова. - А сейчас решила повторить. Но есть одна несостыковка. Когда кто-то одержим любовью к кому-то, он ведёт себя как раз обратным образом – готов принести себя в жертву ради любимого человека. А не принести его в жертву какому-то Молоху. Последнее больше смахивало бы на ненависть.

- Ты рассуждаешь с позиций невежественного человека из толпы, непричастного к знаниям тех тайн, которые известны мне и которые я сейчас приоткрыла перед тобой. Триста лет назад я дала тебе запредельный опыт, чередование наслаждения и страдания, а сейчас повторю то же самое. Мало кто на Земле такое испытал. Избранными являются не только служители Молоха, но и приносимые в жертву. И ты – один из немногих избранных. Разве я могла бы делать всё это в отношении тебя, если бы ты был мне безразличен?

- Интересная логика. Кстати, я только сейчас тебя вспомнил. Пару лет назад видел в интернете и даже по телевизору, вспомнил твои высказывания. Ты такая бандеровка, что пробу негде ставить. Поёшь дифирамбы тем, кто во время войны резал поляков, но при этом считаешь себя новым кармическим воплощением польской княгини. Так выглядит раздвоение личности? Ты хоть знаешь, что это чуть ли не главный признак шизофрении?

- Никакого раздвоения нет, - рассмеялась собеседница. – Тогда Львовом владели поляки, сейчас – не они. А у кого под рукой Портал, тот потенциально способен управлять миром, потому что в случае чего может предъявить ему свои условия. Молох здесь – сильнейший аргумент.

- Кажется, наш тесный мир скоро не в состоянии будет вместить всех тех, кто хочет им управлять, - грустно пошутил режиссёр.

- Речь не об административном управлении. Как я уже тебе рассказала, в параллельной реальности Карфаген за два тысячелетия пришёл к своему доминированию не грубой силой, а эзотерическим путём. Но хватит разговоров. Виагра давно должна была подействовать, и твоё тело сейчас хочет любви, чем я и воспользуюсь.

Она сбросила тунику, оставшись полностью обнажённой, наклонилась к Любомиру, и её ладонь твёрдо опустилась на его волосы — не в жесте нежности, а как знак неоспоримого господства. Пальцы, не задерживаясь, резко скользнули вниз по обнажённой груди и животу, будто испытывая его волю, проверяя, насколько он способен сопротивляться. Усевшись рядом, попечительница схватила его скованные руки и стиснула их с нарочитой силой — не чтобы утешить, а чтобы он в полной мере ощутил, в чьей власти находится. Затем, не колеблясь ни мгновения, она легла сверху, всем весом прижимая его к ложу, — в этом движении не было ни тени неуверенности, лишь твёрдое заявление своих прав на каждый его вздох, на каждое мгновение его жизни.

Её первый поцелуй обрушился на него не как мольба, а как приказ, властный и беспощадный, не оставляющий места для отказа. В груди Холича всё сжалось от внезапного, обжигающего возбуждения — оно накатило волной, острой и пугающей, от которой перехватывало дыхание, а перед глазами темнело, размывая реальность. Виагра, которую она заставила его выпить, действовала безукоризненно, разжигая в нём пламя, над которым он уже не имел власти.

Похитительница опустилась на него резким, почти хлестким движением — словно одним махом отсекла любые сомнения и прежние колебания. В трепетном, дрожащем свете свечей её движения обрели особую, хищную чёткость: они не походили на текучую грацию танцовщиц — скорее напоминали древний, суровый ритуал забытого племени, где каждый жест был выверен до миллиметра и лишён всякой мягкости. Ритм её движений — вперёд и назад, вверх и вниз — сплетался с тихим потрескиванием горящих фитилей, а по каменным стенам метались изломанные, рваные тени, будто сам дом вторил этому напряжённому, почти зловещему такту.

В её осанке читалась упрямая, непреклонная решимость: она брала то, что хотела, не прося разрешения, и в этой беспощадной прямоте таилась своя особая, жёсткая красота. Разрядка настигла их обоих одновременно. Режиссёр на эти мгновения совершенно забыл и о гарроте, и о своём положении пленника, распростёртого на ложе, — всё затмило чувство, настолько пронзительное и яркое, что оно стёрло из памяти и страх, и унижение, оставив лишь ошеломляющую новизну пережитого.

Но дальнейшей паузы не последовало.

Мгновение — и атмосфера в комнате резко переменилась, будто невидимая грань была перейдена в один неуловимый миг. Попечительница молниеносно схватила клещи и, не давая Любомиру даже осознать, что происходит, обхватила инструментом к его скованную ладонь — а затем резким, безжалостным движением сломала палец.

Острая, пронзительная боль взорвалась в руке, и Холич закричал — крик вырвался из груди сам собой, хриплый и отчаянный. Но отдёрнуть руку он не мог: цепь туго натянулась между железным кольцом на запястье и углом ложа, намертво удерживая его на месте, превращая любую попытку вырваться в бесполезную муку.

Не останавливаясь ни на секунду, женщина тут же взялась за следующий палец, снова и снова обрушивая на пленника новую волну боли. А когда первая рука превратилась в источник невыносимого страдания, она без промедления перешла ко второй — каждое движение было точным, холодным, лишённым малейшей дрожи, будто она не причиняла боль, а выполняла привычную, доведённую до автоматизма работу.

В какой-то момент боль вспыхнула ослепительной, режущей волной — и Любомир рухнул в чёрную пустоту, где не было ни времени, ни звуков, ни даже ощущения собственного тела. Сознание погасло мгновенно, будто кто-то резко задул свечу, и на долгие мгновения мир схлопнулся до абсолютной тишины и тьмы.

Выныривать из этого небытия было мучительно: он будто продирался сквозь вязкий, тяжёлый туман, каждый раз цепляясь за обрывки ощущений. Несколько раз ему казалось, что он почти вернулся, но реальность снова ускользала, растворяясь в серой дымке, и он вновь проваливался в бездонную глубину.

Когда сознание наконец утвердилось, первым, что он почувствовал, была жгучая, пульсирующая боль в руках — она накатывала волнами, отзываясь в каждом суставе и сухожилии изломанных кистей рук. Холич с трудом разлепил веки, и перед глазами поплыли размытые очертания комнаты, медленно обретающие чёткость.

Попечительница больше не терзала его клещами, она даже отложила их в сторону — теперь её движения стали плавными, тягучими, пальцы скользили по его коже уже не с жестокостью, а с настойчивой лаской, пробуждая тело вопреки его собственной воле. Она знала, что делает: действие виагры никуда не исчезло, и постепенно, сквозь боль и оцепенение, в нём начало разгораться иное чувство — тяжёлое, неотступное, от которого становилось одновременно и стыдно, и невыносимо сладко.

Вновь оседлав режиссёра, женщина начала двигаться — медленно, тягуче, будто растягивая каждое мгновение. Время от времени она замирала на миг, склонялась к нему, невесомо касалась пальцами его израненных рук, прижималась губами к его губам и тихо, почти шёпотом, спрашивала: «Не слишком ли больно? » — а затем снова возвращалась к своим размеренным, неотвратимым движениям, словно сама эта пауза была лишь частью её замысла.

Внутри него постепенно разгорался жар — он рос, наливался тяжестью, превращаясь в пылающий шар, который всё сильнее давил изнутри, будто искал выход, разрывая границы его ощущений.

Этот огонь ширился, заполняя каждую клетку, пока наконец не прорвался наружу, сметая все преграды, дробя его внутренний мир на тысячи осколков. В тот же миг попечительница вскрикнула — резко, пронзительно, — и замерла, застыв над ним, словно высеченное из камня изваяние, в котором слились воедино страсть, власть и мгновение абсолютной, оглушающей кульминации.

После небольшой паузы истязание возобновилось.

Она водила по его коже дрожащим пламенем свечи, выжигая на ней узоры боли, а под ногти загоняла тонкие, безжалостно острые щепки — и каждый крик Любомира, срывающийся с пересохших губ, будто подливал масла в её холодную ярость, разжигая в ней всё большее, почти восторженное рвение. Пошли в ход и клещи, новыми жертвами которых стали его уши и нос.

Но больше впасть в беспамятство у него не получалось. Видимо, попечительница знала толк в своём деле, поэтому до болевого шока так и не доходило.

- Пора! – вдруг услышали оба почти над ухом.

Это в комнату вошёл человек в форме охранника – вошёл так, что они и не заметили. Но произнесённое им слово оказалось чудодейственным. Похитительница соскочила с ложа и выбежала из комнаты, не сказав ни слова.

Охранник приблизился к ложу, где лежал Холич, — его тело, покрытое ожогами и запекшейся кровью, являло собой тягостное, почти невыносимое зрелище. Молча, без единого слова, человек в форме сперва освободил ноги пленника от железных цепей, приковывавших их к ложу, а затем туго стянул их грубой верёвкой. То же самое он проделал и с руками: снял оковы и крепко связал запястья второй верёвкой. После этого он снял с шеи режиссёра гарроту — теперь ничто больше не прижимало Любомира к ложу.

Едва обретя возможность двигаться, Холич рывком соскочил на пол, покрытый пятнами его собственной крови. Но далеко уйти он не мог: туго стянутые верёвками ноги почти лишали его способности передвигаться. Охранник, не нарушив молчания ни единым звуком, короткими резкими выдохами погасил все свечи в комнате и стремительно вышел. При этом он почему; то не закрыл за собой дверь — она осталась приоткрытой, будто в тёмный проём просачивалась тонкая полоска надежды. И от этой детали в груди у режиссёра шевельнулось странное чувство: неужели ему всё; таки оставили шанс выжить?

«Не оставили», - вдруг понял он с тоской.

Если только что коридор за дверью казался безжизненным и погружённым во тьму, то теперь его пространство заполнилось необычным розовым свечением — густым, почти осязаемым, похожим на тягучую дымку, будто кто; то перенёс сюда отсвет зловещего, застывшего заката. Это сияние не просто рассеивало мрак — оно будто обладало собственной волей: медленно клубилось, перетекало, извивалось, словно живое, и дышало тяжёлым, неестественным дыханием. Любомир застыл, не в силах шевельнуться, а в груди разрастался ледяной ком ужаса — в этом свете не было ничего земного, в нём ощущалась чуждая, хищная сила, будто сама тьма обрела новую, пугающую форму.

Свечение неторопливо заполняло дверной проём, растекаясь по краям, точно густая жидкость, и вскоре уже просачивалось в комнату, обвивая пол и стены тонкими розовыми струями. Тени в углах, словно испугавшись, дрогнули и отползли вглубь, уступая место этому странному свету, а воздух сделался плотным и тяжёлым, пропитанным сладковатым, приторным запахом, от которого кружилась голова и мутилось сознание. Холич хотел закричать, рвануться прочь, но связанные ноги лишали его всякой возможности бежать, да и тело будто сковало невидимым льдом — он отчётливо понимал, что этот свет не сулит ему спасения, и в голове пульсировала горькая, отчаянная мысль: бежать некуда, он заперт не только верёвками, но и самой этой неестественной стихией.

Из розового свечения, заполнившего коридор, через дверной проём в комнату медленно вползло длинное щупальце — скользкое, тёмно; серое, с едва заметной рябью на поверхности, будто по нему пробегали тихие волны напряжения. Оно тянулось вперёд плавно, почти лениво, но в этом движении чувствовалась холодная целеустремлённость. Щупальце подбиралось к пытавшемуся отодвинуться Любомиру всё ближе, изгибаясь, словно пробуя воздух, и наконец коснулось его плеча — холодным, упругим прикосновением, от которого по коже побежали ледяные мурашки.

В следующий миг оно стремительно обвило его — плотно, безжалостно, будто заранее знало, как лучше сковать жертву: одно кольцо легло на грудь, другое стиснуло бёдра, а тонкий конец жёстко зафиксировал запястья. Режиссёр рванулся, попытался вырваться, но хватка была железной, не оставляющей шанса. А потом щупальце дёрнулось — резко и неумолимо — и потащило его к выходу, волоча по полу, будто безвольную куклу. С каждым рывком розовая пустота коридора будто надвигалась всё ближе, и Любомир понял: сопротивляться бесполезно, его неумолимо уносит прочь из комнаты, в страшную неизвестность, скрытую за порогом.

Часть 4 и завершающая. Спустя восемь лет. Июль 2024 года

Как и везде, во Львове риэлтеры часто предлагают квартиры в аренду не только длительную и посуточную, но и почасовую. Последняя – способ уединения для самых молодых пар, не имеющих жилищных условий для встреч, а также для пар постарше, где оба имеют свои семьи (или кто-то один), но хранить супружескую верность по каким-то причинам не намерены.

Используется бесконтактный способ попадания в квартиру. Пара перечисляет риэлтеру деньги, он после получения сообщает код замка ключницы возле входа в квартиру. Набираешь код, достаёшь ключ – и ты внутри. Попользовался квартирой положенное время – закрываешь дверь, кладёшь его обратно и закрываешь ключницу. Всё просто.

Но эта квартира в спальном районе Львова, застроенном ещё в брежневские времена, была арендована на час отнюдь не для эротических забав, хотя встреча происходила между мужчиной и женщиной. Только вот цель встречи, которую инициировал Бартоломео, была совсем иной.

- Суффеты и сенат велели задать тебе вопрос: почему ты допустила расконсервацию особняка и использование его военной комендатурой? – холодно спросил он на языке карфагенян. - У тебя вполне хватало перечисленных тебе средств, чтобы банально дать кому-то взятку.

- Дело не в деньгах. У меня не хватило влияния, чтобы этому воспрепятствовать, - пожала плечами попечительница. – Не забывай, что я уже десять лет как не депутат. А с военными хоть часто и можно о чём-то договориться за большие деньги, но сейчас это не вышло. Зато мне удалось воспрепятствовать использованию второго и третьего этажей. Всё привезённое они складируют на первом, а выше не поднимаются. Печати там не тронуты. Ты и сам всё видел, раз прошёл через Портал.

- А вот почему-то у меня хватило влияния, чтобы через несколько дней они оттуда убрались. И они уберутся, - отрезал Бартоломео. – Можешь взглянуть.

Он протянул ей выданный военной комендатурой на его имя пропуск в здание особняка, где он был обозначен как представитель совместной военной миссии стран НАТО.

Собеседница молча вернула ему удостоверение. Она ещё не понимала, к чему он клонит.

Но итальянец не собирался долго держать её в неведении.

- Суффеты и сенат приняли решение отстранить тебя от ведения Портала, - обрушил он на неё безжалостное сообщение. – А ты знаешь, что означает отстранение.

Не давая ей опомниться, он подошёл к окну, отодвинул занавеску, поднял левую руку и медленно её опустил. Тотчас же сидевший на скамейке во дворе молодой человек, наблюдавший за окном, встал и пересел на другую скамейку – в знак того, что он видел жест Бартоломео.

- Ты сейчас дал кому-то сигнал, чтобы на выходе меня убили? – дрогнувшим голосом спросила женщина.

- Да. Поэтому выходить будешь через десять минут после меня. Надеюсь, у тебя хватит достоинства соответствовать статусу служительницы Молоха, пусть даже бывшей, и не прятаться по чердакам и подвалам, надеясь протянуть ещё несколько дней?

- А ведь ты мог не заметить моей промашки и не сообщать сенату и суффетам, раз через несколько дней проблема всё равно уйдёт, - с горечью сказала попечительница. – Значит, ты мстишь мне за то, что в ТОЙ жизни я не ответила на твою любовь? Ну да, ты же мучительно завидовал Деметриосу, моему избраннику, и даже счёл бы за счастье для себя оказаться на Ложе любви и боли вместо него. Только служители Молоха не могут быть приносимыми в жертву, а главное – я тебя не любила. Ты думаешь, я не поняла, что это ты тогда впустил Кармен в особняк? Поэтому я, ещё будучи живой после того, как она меня изрезала, и написала кровью эту надпись на стене. Для тебя написала, потому что Деметриос-то прочитать её уже не мог.

- Да, я любил княгиню Радзиевскую, а вот тебя – нет, - медленно и с расстановкой произнёс венецианец. – Потому что ты – не она. Ты - пародия на неё, и это не важно, что у тебя её полная кармическая память. Даже когда ты восемь лет назад на Ложе любви и боли терзала режиссёришку, всё, на что тебя хватило – это скопировать её действия. Ты для меня никто и мне безразлична. Мстить ей через тебя было бы глупостью. Поэтому я просто выполнил инструкцию, безо всяких эмоций и размена на сантименты.

- Я – это она, - тихо сказала женщина.

- Нет. И сейчас ты сама в этом убедишься.

Он ушёл на кухню, порылся там в ящиках, принёс в комнату длинный и острый тесак и вложил его в руку собеседницы, после чего подошёл к ней вплотную и откинул свою голову назад, максимально открыв шею для возможного удара ножом.

- Бей. Тебе уже нечего терять, твоей жизни осталось на десяток с лишним минут. Отомсти за себя. Ну?

Попечительница сжала в руке нож, в её глазах появилась ярость, она замахнулась и… разжала пальцы. Тесак выпал из её руки и полетел на пол.

- Я не могу, - тихо сказала она.

- А раньше могла? С режиссёром? Она-то и сейчас смогла бы. Теперь убедилась, что ты – не она?

Не дожидаясь ответа, Бартоломео развернулся и вышел из квартиры, неплотно затворив за собой дверь.

Вернувшись в свой отель, он рухнул на кровать и мгновенно заснул.

Проспал он весь остаток дня, а потом ещё всю ночь – до такой степени изнуряющей оказалась его усталость. Утром он ленивым движением включил телевизор, и в номер ворвались взволнованные интонации диктора.

- Вчера, девятнадцатого июля около половины восьмого вечера она вышла из подъезда соседнего дома и направилась в сторону своей парадной…

- Сзади её догнал человек в перчатках с пистолетом без глушителя и выстрелил с дистанции примерно двух метров. Пуля попала в висок…

- Пострадавшую срочно госпитализировали в больницу, врачи провели операцию, после чего перевели женщину в реанимацию в состоянии глубокой мозговой комы. Несмотря на усилия медиков, через три часа она скончалась, не приходя в сознание…

- Убийство связывают с её политической деятельностью, хотя есть и другие версии…

Бартоломео выключил телевизор и взглянул на часы. Пора ехать.

На входе в особняк Радзиевской ему пришлось дважды предъявить пропуск людям в камуфляже и с автоматами – сначала на улице, затем за дверью. Оба раза перед тем, как его пропустить, удостоверение придирчиво изучили вдоль и поперёк. Но придраться было не к чему.

Проходя через парадный зал первого этажа, уставленный рядами огромных ящиков, Бартоломео с отвращением глянул на суетящихся людей в таком же камуфляже, что и часовые на входе, которые ходили между этими ящиками, что-то переписывали и тут же клеили на них какие-то бирки.

«Через несколько дней вас здесь не будет», - подумал он, вспомнив обещание военного коменданта города, и эта мысль немного улучшила ему настроение.

Поднявшись на второй этаж, венецианец прошёлся по коридору, досконально убедившись, что ни с одной двери печать не сорвана. После этого он сорвал небрежно прилепленные обои, маскирующие входы в две потайные комнаты – для инициации и для жертвоприношения.

Открыв ключом дверь во вторую из них, он зашёл внутрь и убедился, что всё в ней в порядке и на месте, затем вышел оттуда и снова «замаскировал» дверь.

А вот из комнаты для инициации, где и находился Портал, Бартоломео выходить не собирался. Произнеся несколько заклинаний, от которых его разум, что называется, «поплыл»; он почувствовал, что привычные контуры предметов окружающей обстановки стали медленно расплываться, вся действительность вокруг него всё больше становилась какой-то зыбкой и размытой.

Это означало, что сейчас он окажется в реальности параллельного Карфагена.

Так и произошло. Итальянец убедился в этом тогда, когда понял, что стоит уже в зале храма Молоха, построенного на пустоши, географически соответствующей местонахождению города Львова в реальности нашей.

Высокие колонны из полированного известняка обрамляли это огромное помещение, а в центре на гранитном возвышении сиял медный идол с аметистовыми глазами; мозаичный пол из мрамора и серпентинита складывался в строгий узор, а ровный свет бронзовых светильников подчёркивал роскошь инкрустированных фризов и наполнял пространство ароматом мирры и ладана.

К нему подошёл гладко выбритый жрец Молоха, одетый в прозрачную льняную тунику, ниспадающую до ступней, с головным платком и шарфом, перекинутым через левое плечо.

- Сенаторы и суффеты в сборе, заседание начато, ты готов предстать перед ними для отчёта? – сухо спросил жрец.

- Я готов, - слегка поклонился Бартоломео.

В следующее же мгновение одна из стен храма исчезла и глазам итальянца открылось другое помещение, которое словно стало продолжением храма Молоха, сливаясь с ним в единое целое.

Это был зал заседаний сената Карфагена, размещавшийся в здании, называемом Бирсой.

Он дышал строгой мощью: колонны с резными пальметтами словно тянулись к небу. Мозаика на полу складывалась в узор, символизировавший баланс власти; сквозь арочные проёмы лился яркий свет, подчёркивая блеск бронзовых светильников.

Вдоль стен тянулись скамьи, заполненные тремястами сенаторами. На гранитном помосте в креслах с медными эмблемами сидели двое суффетов, высших лиц исполнительной власти.

Все, кто сейчас находился в зале, сенаторы и суффеты, были одеты в длинные, свободные туники финикийского покроя. Отличительными элементами статуса служили конические шапочки, которые эти государственные мужи носили, убирая волосы, а также аккуратно подстриженные бороды.

Бартоломео знал, они сейчас они его так же видят, как и он их, хотя физическое расстояние между помещениями составляло почти две тысячи километров. Карфагенская цивилизация была не технократической, а эзотерической, поэтому его контакт с находящимися во дворце сената достигался за счёт телепатических способностей сенаторов и суффетов, а не путём видеосвязи, которая в этой реальности была попросту не нужна.

- Мы тебя слушаем. Говори, - приказал Бартоломео первый суффет.

- Я выполнил поручение. Неудачница отстранена.

- А ты понял настоящую причину её отстранения? – спросил суффет.

Этого вопроса итальянец не ждал, поэтому честно ответил:

- Нет.

- Мы решили передать тебе единоличное управление Порталом со стороны твоей реальности, чтобы ты смог выполнить будущее основное задание. Ты помнишь, что я тебе говорил в прошлый раз?

- Я помню, - ответил Бартоломео. – В последнее время Молох становится всё более ненасытным. Ему стало мало жертв, приносимых в параллельной реальности, то есть, в моей, и он стал охотиться на людей вашей реальности -карфагенской. Число его жертв неумолимо растёт, каждый день – в разы. Я понял так, что теперь в моей реальности жертвоприношения потребуются уже не раз в сто лет, а чаще, много-много чаще.

- Нет. Оно потребуется только одно.

Это сказал второй суффет. И он же продолжил:

- Через шесть дней, в ночь с двадцать шестого по двадцать седьмое июля по вашему летоисчислению, ты произведешь внеочередную инициацию, заклинаниями вызовешь Молоха в вашу реальность, совершишь жертвоприношение, и, пока он будет забирать жертву, пройдёшь через открытый Портал в нашу реальность и вместе с жрецами Молоха закроешь за собой Портал НАСОВСЕМ. Чтобы Молох навсегда остался у вас. Ты понял? Запечатаешь его навечно. А ты останешься в реальности Карфагена.

Итальянцу показалось, что пол ушёл у него из-под ног. Это что же получается? Карфагеняне намерены отказаться от своего бога?!

А, собственно, почему бы нет? У них ведь есть и другие боги, они кривую и вывезут. Зато страшного Молоха с помощью Бартоломео хитростью выманят в нашу реальность и намертво замуруют за ним «проход», навсегда освободив реальность параллельного Карфагена от прожорливого чудовища, неуязвимого для любого оружия из-за его способности перетекать из одного измерения в другое.

То есть, терзать он продолжит уже не карфагенскую, а нашу реальность. Ту, где люди ничего о нём не знают и его не ждут. Они даже не смогут понять, куда и почему с каждым днём начнёт исчезать всё больше и больше людей в разных концах земного шара.

Итальянец заколебался – вместо того, чтобы радостно крикнуть: «Я готов! » Но ход его мысли карфагенские государственные мужи предвидели.

- За исполнение поручения тебя у нас ждёт богатое и знатное будущее, - ожидаемо поняв его состояние, проговорил суффет. - Ты получишь титул, состояние, обширные поместья и войдёшь в число четырехсот самых уважаемых граждан.

Он замолчал, давая Бартоломео осмыслить, какая великолепная перспектива ему уготована

Только вот венецианец подумал совсем другое:

«Ого! Мне предлагают стать спасителем всего человечества в карфагенской реальности, а что обещают взамен? За такое можно было бы объявить пожизненным диктатором, а то и поклоняться - так как раньше Молоху, которого здесь не станет. А тут… Всего-то – войти в топ-четыреста! Крохоборы! Впрочем, чего от них ждать в отношении чужака, а я таким для них навсегда останусь. Но соглашаться придётся. Иначе меня самого отстранят, как эту, а поручение будет выполнять кто-то другой. Можно, конечно, просто плюнуть на всё, согласиться, а самому в завтра же уехать из Львова. Тогда я, конечно, спрячусь от карфагенского сената, но не от Молоха, которого уже другие люди переселят к нам через Портал. Да и надоела мне наша реальность до чёртиков. Лучше провести оставшуюся жизнь в параллельном Карфагене, чтобы и в следующих воплощениях рождаться в карфагенской реальности, а не в нашей, которая после переселения в неё Молоха будет обречена на вечный ужас».

- Я готов! – твёрдо сказал он.

- Тогда тебе сейчас предстоит выслушать пифию, - произнёс первый суффет.

Тотчас же один из слуг сената распахнул двери, выскочил из зала и через пару мгновений вернулся обратно, сопровождая женщину в тёмном одеянии.

Это была жрица храма Танит с особым даром ясновидения. Таких в Карфагене называли пифиями, позаимствовав это слово у эллинов, когда-то построивших храм своего бога Аполлона и назвавших так его служительниц.

- Посмотри на этого человека, - обратился к ней суффет. – Только что ему было дано важнейшее поручение, посвящать в подробности которого мы тебя не намерены. Скажи, какие трудности его могут подстерегать и что он должен сделать для их преодоления.

Пару минут пифия сосредоточенно смотрела на Бартоломео, а потом вскрикнула:

- Как, вы решили изгнать Молоха?!

По рядам сенаторов прошёл ропот.

- Женщина, больше ты не должна произносить такого в Бирсе, а тем более – за её пределами, - сурово проговорил суффет, и каждое его слово падало как капля расплавленного металла – Отвечай на заданный тебе вопрос.

- Для жертвоприношения, которое этот человек собрался совершить, ему нужна любимая женщина, - сказала жрица Танит. – Но такая у него была лишь в прежнем воплощении, да и та на его любовь не ответила. В этом воплощении он одинок и не способен никого любить. Поэтому у него есть лишь один путь – использовать любую постороннюю женщину, представляя в те мгновения на её месте ту, прежнюю, из его предыдущей жизни.

Пифия на мгновение замолчала, а затем продолжила:

- Когда он будет выбирать женщину для этой цели, вероятность успеха задуманного составляет восемь долей из десяти, а вероятность неудачи – две доли из десяти. То есть, каждая пятая из тех, из кого он будет выбирать, невольно способна сделать этот план неосуществимым.

- И что он должен сделать, чтобы избежать ошибки?

Жрица Танит пожала плечами:

- Этого я не знаю. Вероятно, ему придётся прислушаться к внутреннему голосу.

- Хорошо. Ты свободна, - сказал первый суффет и знаком велел слуге сената проводить пифию до выхода.

Дождавшись момента, когда она покинула зал, он обратился к Бартоломео:

- Возвращайся к себе и действуй. Помни о своей будущей награде, о том, что ты станешь одним из первых людей нашей реальности после того, как сделаешь обречённой свою.

Зал заседаний сената исчез. Перед глазами итальянца вновь была стена храма Молоха.

Произнеся положенные заклинания, он вновь оказался по «нашу» сторону Портала – в комнате для инициации в особняке Радзиевской.

В это же время в Карфагене пифия вышла из строгого здания Бирсы и ступила на мощёную улицу; вокруг вздымались двухэтажные дома с плоскими крышами, между ними тянулись узкие проходы, звенящие голосами торговцев и скрипом повозок, а в воздухе витал густой запах смолы, пряностей и нагретого камня; она шла размеренно, не поднимая глаз, лишь изредка касаясь пальцами амулета на груди, и с каждым шагом шум деловой части города слабел, уступая место торжественной тишине, что стелилась ближе к священному кварталу, где уже виднелись высокие стены и бронзовые врата храма Танит.

Воин из стражи Бирсы быстро её нагонял. Поравнявшись с пифией, он выхватил меч и пронзил ей грудь. Всё произошло так быстро, что она не успела даже вскрикнуть

Воин спокойно спрятал меч в ножны и размеренным шагом направился обратно – в сторону Бирсы.

Вскоре он услышал за спиной топот и крики. Оглянувшись, он увидел, что его нагоняют люди из городской стражи, на ходу вытаскивая оружие.

Воин спокойно остановился, дождался, когда они подбегут поближе, и показал им зелёный браслет с золотой печатью, надетый на его запястье. Этот знак означал, что его носитель исполняет волю сената.

Стражники резко остановились, что-то невнятно пробормотали, спрятали оружие и направились обратно, а воин продолжил свой путь к месту службы.

А в карфагенском сенате Бартоломео на минуту вновь стал предметом обсуждения – только уже в своё отсутствие.

- Какое решение примет уважаемый сенат насчёт судьбы этого человека после того как он исполнит поручение? – спросил суффет, обращаясь к залу.

Сенаторы молча вытянули руки и стали один за другим опускать большой палец вниз – этот жест карфагеняне позаимствовали у римлян два с лишним тысячелетия назад.

Дальнейшая участь Бартоломео была решена – о чём он, разумеется, знать не мог.

-----------------------------------------------------------

Вернувшись в номер своего отеля, он включил ноутбук и задал в поиске запрос о проститутках Львова. Сразу же открылось множество ссылок, и венецианец кликнул на одну из них.

От множества анкет с пикантными фотографиями у него зарябило в глазах. Казалось бы, ему надо выбрать ту, внешность которой хоть отчасти бы напоминала черты Радзиевской, чтобы ему во время совокупления было легче представить на её месте княгиню. Но Бартоломео решил идти другим путём, потому что небольшое внешнее сходство было бы для него слишком слабым триггером. Внешность проститутки не имела для него никакого значения, потому что осуществлять это совокупление он собирался с закрытыми глазами – только так он сможет представить под собой ту, которая когда-то не ответила на его чувство.

Поэтому он провёл сортировку по другому признаку – отобрал и перенес на созданную им страницу анкеты тех, кто за хорошую доплату соглашался работать на выезде. Рисковые барышни…

Теперь – самое главное. Надо выбрать одну из пяти, осознавая, что вероятность успешного выбора – восемьдесят процентов, а вероятность провала плана – двадцать. То есть, из каждых пяти одна может оказаться для плана губительной – сама того не зная. Или две из десяти, или три из пятнадцати – неважно.

Заморачиваться на большое количество Бартоломео не стал и перенёс к себе только пять анкет. С экрана на него смотрели пять девушек разной внешности и с разными именами. Вернее, с разными псевдонимами – понятно, что на самом деле их зовут не так.

Итальянец воззвал к своему внутреннему голосу – но он молчал.

Получается, что выбор придётся совершать методом слепого тыка, сыграть в рулетку. Но не в такую уж плохую рулетку – «плохая» вероятность составляла всего одну пятую.

Отвернувшись от экрана, Бартоломео начал водить рукой с мышью по столу, это значило, что курсор сейчас бестолково мечется по экрану. Резко остановив руку, он быстро взглянул на экран и чертыхнулся – курсор уехал далеко за пределы всех пяти анкет.

Венецианец повторил манипуляцию ещё раз. И тут ему повезло больше – курсор уткнулся в одну из анкет.

Это была щекастая толстушка с пухлыми губками, на вид лет двадцати пяти. Магда – это, понятное дело, псевдоним, по паспорту и в жизни её зовут не так. Бартоломео содрогнулся от мысли, что на месте этой девушки ему придётся с закрытыми глазами представлять Радзиевскую. Но судьба выбор сделала, восемьдесят процентов за то, что он правильный, хотя и другие двадцать тоже никуда не деваются.

Итальянец набрал указанный в анкете номер – и женский голосов ответил почти сразу.

- Оплачиваю всю ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое, а еще час завтра для предварительной встречи в фотоателье. Нужна будет ваша фотография для пропуска.

- Для пропуска? – удивилась девушка на другом конце связи.

- Да. Эту ночь мы проведём на моей работе, а там пропускной режим.

- Что-то не нравится мне это, - с сомнением сказала Магда.

- Дело ваше, - холодно сказал Бартоломео и собрался оборвать связь.

- Подождите, подождите! – засуетилась девушка. – Я согласна, только мне надо знать адрес заранее. У нас свои правила безопасности.

- Да запросто. Знаете бывший особняк Радзиевской?

- Это музей, который сейчас на ремонте? – проявила неожиданную осведомлённость Магда.

- Да. Но сейчас там режимный объект. Если вы обратили внимание, его охраняют вооружённые военные. Я не вижу проблем для вашей безопасности.

Встретиться в фотоателье они договорились на следующий день в пятнадцать часов.

Отключив связь, венецианец с кривой усмешкой подумал, что зря эта девушка не доверилась внутреннему голосу, заглушив его соблазном хорошего заработка. Могла бы и в живых остаться. А раз так – ну уж извините!

И какая ему разница, что кто-то будет знать адрес. Когда её начнёт кто-то искать – если вообще начнёт – то его в этой реальности уже не будет, он уже будет в параллельном Карфагене, а здесь навсегда оставит вместо себя Молоха.

Тратить время на всякие там извращения с гарротой, цепями, свечами, клещами и острыми щепками он не собирался, поэтому заранее вышвырнул всё это барахло в подсобку, превратив Ложе любви и боли в обычную двуспальную кровать, такую, как в отелях. После совокупления он просто забьёт её, но не насмерть, а до оглушения, потому что Молоху нужна только живая жертва. Главное – не переусердствовать, но здесь он не сомневался в том, что сделает всё как надо.

Во время встречи Бартоломео, прежде чем передать девушку фотографу, протянул ей несколько купюр.

- Здесь больше, чем за час, - удивилась Магда.

- Это ещё и аванс за ночь. А на месте я заплачу тебе больше, чем ты обычно берёшь за всю ночь.

Если до этого у девушки были какие-то сомнения, то сейчас они улетучились. Этот дядечка-иностранец - солидный, щедрый и положительный. И национальность его она определила безошибочно.

В прошлом году Магда вместе с другими львовянками ездила на заработки в Австрию и там была «прикомандирована» к придорожному мотелю на въезде в Инсбрук. Большинство клиентов составляли итальянцы-дальнобойщики, вели они себя очень по-джентльменски и часто даже денежку подкидывали сверх тарифа. Единственной странностью было то, что многие из них притаскивали с собой ещё и страпоны, которые просили пустить в ход. Этого Магда не понимала: если ты латентный педрила, то зачем тебе девушка, когда в Европе нет проблем с возможностями для любой самореализации? Впрочем, в техническом плане это даже лучше – напряга меньше. Вероятно, и у этого дяденьки в его рабочем помещении где-нибудь заныкан резиновый агрегат.

И понятно, что это командированный военный, которому хочется поразвлечься. Сейчас инструкторов из военных миссий стран НАТО во Львове едва ли не столько, сколько фонарей на улицах. Потому и пригласил её на режимный объект.

----------------------------------------------------------

Наступило 26 июля.

В двадцать три часа вечера они встретились недалеко от входа в особняк. Если автоматчик на улице в первый момент с удивлением глянул на Магду, но, тщательно изучив её пропуск, оформленный Бартоломео в военной комендатуре, пропустил их безо всяких вопросов во взгляде, то часовой, стоявший внутри, с одного же взгляда безошибочно определил род её занятий, но отреагировал с юмором – скабрёзно подмигнул итальянцу.

- Ублюдок, - тихо прошептал Бартоломео на языке карфагенян, когда они чуть отошли от часового.

Пока они проходили мимо рядов ящиков в парадном зале, которых, впрочем, слегка поубавилось, и небольшого количества людей в камуфляже, продолжавших что-то там перетаскивать и переклеивать, Магда во все глаза с удивлением смотрела на происходящее.

- Хватит пялиться! – прошипел Бартоломео. – Я тебя не для того привёл.

Венецианец и его спутница поднялись на второй этаж. По пути сомнения девушки вновь ожили. Она подумала: а вдруг дядечка, натешившись её телом, позовёт ещё и служивых. Если на неё навалятся всем коллективом, ей точно мало не покажется. Особенно если они будут чем-то обдолбаны, что для местных тыловых вояк не редкость. Но пути назад уже нет. Остаётся надеяться, что всё обойдётся.

Открыв ключом дверь в комнату для жертвоприношений, он сунул Магде пачку купюр и тут же знаком приказал ей раздеваться, начав срывать одежду и с себя.

Когда оба остались голыми, Бартоломео молча швырнул Магду на Ложе любви боли, напрыгнул на нее как барс, навалился всем телом и, войдя в нее резким движением, начал совершать толчки - сначала нервные и судорожные, затем более жесткие, ритмичные и почти механические.

Женщина под ним была тёплой, податливой, отзывалась на каждое движение — и именно эта готовность мешала. Княгиня Радзиевская не была бы готовой. Княгиня Радзиевская не лежала бы с закрытыми глазами и приоткрытым ртом, не гладила бы его по плечу привычной, ремесленной лаской. Она смотрела бы на него — сверху вниз, с той же снисходительной полуулыбкой, с какой давала понять, что любит другого - Деметриоса.

Бартоломео закрыл глаза и начал строить её. Черту за чертой. Холодную белизну кожи, не эту — другую, ту, что он в предыдущей инкарнации привык видеть в вырезе ее вечернего платья. Запах — не дешёвые духи, а что-то тонкое и неразличимое.

Он заставил себя представить лицо Радзиевской близко, так близко, что чужое тело под ним стало лишь материалом, медиумом, через который он мог до неё дотянуться.

И постепенно — не сразу, не сразу — чужая плоть перестала быть чужой. Руки, скользившие по его спине, стали её руками. Дыхание — её дыханием. Он впился в губы, которые не были губами княгини, и всё-таки на эти короткие, обманные мгновения поверил, что это она, что он наконец взял то, в чём ему было отказано.

А потом открыл глаза.

И увидел чужое лицо, размазанную краску, потёртую подушку. Княгини не было. Не было и не будет. Но первая задача была выполнена, аура его односторонней любви в какой-то момент появилась и зафиксировалась в этой комнате. Первая часть приманки для Молоха успешно создана. Теперь дело за второй. Предстояло создать ауру боли, только боли не своей - чужой.

Бартоломео начал воссоздавать в памяти прошлое.

Радзиевская его отвергла не из-за того, что он недостаточно старался служить ей, — она его отвергла, потому что он — это он, а другой — это другой. И это воспоминание ударило как обвал, и именно тогда, на излёте близости, ярость наконец пошла из него, тёмная, густая, невозможная.

Он посмотрел на женщину под собой, и Магда увидела в его глазах что-то, от чего попыталась отодвинуться. Но было поздно.

Бартоломео начал ее бить. Рыча, брызгая слюной, выкрикивая ругательства и не обращая внимание на ее крики о помощи и мольбы о пощаде.

Совсем близко, внизу особняка были люди в камуфляже, суетившиеся вокруг своих ящиков, но они ничего не могли слышать из-за свойства стен пола и потолка этой комнаты: сложенные из магического камня, как и наружные стены особняка, они обладали лишь односторонней звукопроводностью. Он мог слышать то, что происходило снаружи, а люди на первом этаже не могли слышать ничего из того, что происходило в комнате.

Он не считал удары. Считал только её движения — каждый рывок, каждый всхлип, каждую попытку отползти. Они мешали. Они возвращали его в настоящее, в эту комнату, к этой чужой женщине, которая была лишь подставкой, холстом, на который он проецировал лицо княгини.

Когда Магда наконец затихла — обмякла, перестала дёргаться, лишь грудь едва вздымалась, — что-то внутри него щёлкнуло. Не жалость. Не ужас. Что-то простое и холодное: осознание выполненной задачи. Ее боль вместе с яростью, которую Бартоломео выжимал из себя капля за каплей, заполнила комнату, устоялась, уплотнилась и теперь висела в помещении ровно, как набат в замершем колоколе.

Аура любви и боли была создана. Это означало, что цель достигнута, полная приманка возникла. Когда он произнесет заклинания, Молох придет. Чтобы навсегда остаться в этой реальности и избавить от себя параллельный Карфаген.

Бартоломео посмотрел на Магду — безразлично, как смотрят на отработанный инструмент. Разумеется, она жива. Он и бил ее с тем расчетом, чтобы не убить. Это было важно не из милосердия. Молоху нужна только живая жертва.

Связав девушке руки и ноги верёвками, он, захлопнув дверь, вышел – открыть комнату для инициации. Там он начал готовиться к ритуалу. Дальше всё будет просто. Когда он произнесёт положенные заклинания, откроет Портал, новым заклинанием вызовет Молоха и увидит появление розового свечения, то выскочит из этой комнаты, раскроет дверь комнаты с его пленницей, после чего отбежит на безопасное расстояние. Как только по ряду признаков он поймёт, что Молох покинул комнату для инициации и направился к жертве, он вновь забежит туда, пройдёт через Портал и уже с той стороны вместе с карфагенскими жрецами Портал закроет и запечатает его навсегда. Молох останется здесь.

После его заклинаний Портал открылся. Вновь начали проступать контуры зала храма Молоха, приобретающие всё более чёткие очертания.

Стоп! Прежде чем вызывать жестокого бога, надо посмотреть, что там с Магдой.

И Бартоломео бросился туда.

Всё это время девушка была в сознании – она лишь притворилась, что его потеряла. Но как только её мучитель вышел, она, превозмогая боль, сумела приподняться и даже дотянуться до своей сумки.

Там смартфон, который должен стать её спасением.

Хотя руки и были связаны в запястьях, что ограничивало движения кистей, она всё же сумела несколькими рывками немного расслабить натяжение верёвки, кое-как открыть сумку, достать телефон и набрать номер полиции.

Ей ответил дежурный.

- Маньяк-садист, - всхлипнула Магда. – Извращенец… Избил меня до полусмерти, связал, скоро вот-вот вернется. Он убьёт, я уже поняла…

- Адрес? – быстро спросил дежурный.

- Особняк Радзиевской… Второй этаж…

- Девушка, там режимный объект, - раздражённо сказал голос. – Друзей своих разыгрывайте. Всего доброго!

Связь оборвалась.

Магда поняла – это смерть. Неизбежная. Этот человек ненадолго ушёл куда-то по своим делам не потому, что решил от неё отстать. Сейчас он вернётся и её убьёт. Свой приговор она уже почла в его глазах.

«Ты считаешь, что этого не заслужила? » – с сарказмом спросил её внутренний голос.

На это она ничего возразить не могла.

До того, как она стала проституткой, она была медсестрой. И очень-очень хотела хороших денег, поэтому согласилась ассистировать врачу-аферисту в проведении нелегальных абортов – когда женщинам было официально отказано в легальной операции из-за наличия противопоказаний.

Во время одной из таких операций начались осложнения. Женщину ещё можно было спасти – если вызвать скорую. Но это означало спалиться и обоим получить тюремный срок – врачу и медсестре. Никто из них скорую не вызвал, женщина погибла. Что врач сделал с телом, Магда не знала, потому что он её отослал, объяснив, что в её же интересах молчать о случившемся.

Поначалу девушка ждала, что за ней придут, вздрагивала от любых шагов на лестнице. Но никто за ней не пришёл. Только вот успокоения это не принесло, потому что ещё долго Магде пришлось успокаивать свою совесть.

Месяцами.

Но потом всё же совесть не то, что успокоилась, а как-то задремала, спряталась. А сейчас… Девушка поняла, что вот оно – возмездие, которое она заслужила. Её жестокая смерть, возможно, очистит её душу от совершённого греха. Поэтому надо принять её как должное.

Но и этот гад не должен остаться без возмездия. И Магда внезапно поняла, как она может отомстить за себя.

Недавно ей переслали одно объявление с электронным адресом, скачанное в Даркнете. От того, что там предлагалось, она пришла в ужас. Но стереть забыло. А, вот и оно…

Девушка быстро кликнула на электронный адрес и вбила в поле письма несколько строк, после чего отправила сообщение. И тут же на всякий случай стёрла вместе с объявлением – оказалось, что вовремя.

Потому что Бартоломео ворвался в комнату как вихрь, вырвал у неё смартфон и принялся разглядывать.

- Кому отправила письмо? – яростно спросил он.

- В полицию…

- Дура! Полиция сюда не приедет. А если и приедет, то…

Он замолчал. Не объяснять же ей, которая уже полутруп, что если полиция сюда и нагрянет, то его уже здесь не будет. Как и её.

Сунув смартфон себе в карман, он обрушил Магде на голову тяжёлый кулак, убедился, что она теперь уже точно без сознания, после чего вышел, оставив дверь настежь открытой.

Войдя в комнату для инициации, уже окончательно состыкованную Порталом с храмом Молоха карфагенской реальности, он больше не медлил ни минуты и стал произносить заклинания, вызывающие Молоха.

Закончив, он устало присел на пол. Всё. Дело сделано. Через четыре минуты Молох начнёт появляться. Сначала появится розовое свечение, затем…

Дальше всё пойдёт по прежнему плану. Венецианец начал внутренне собираться, приготовившись вовремя выскочить из комнаты. Но что-то вдруг его отвлекло, едва-едва проведя по сознанию лёгоньким прикосновением.

Сначала Бартоломео уловил тонкий, едва слышный свист — он прорезал воздух где; то высоко и далеко, будто царапнул слух ледяной иглой. Но вдруг звук стал таким пронзительным, что по спине пробежал холодок, а в груди что; то тревожно сжалось. И в это же мгновение совсем рядом завыла сирена воздушной тревоги.

Свист нарастал, становился всё резче и злее, заполняя собой тишину, и венецианец понял - беда уже близко.

Он замер, вслушиваясь в нарастающий вой, и с каждым мгновением тот звучал всё ближе, безжалостно и неотвратимо.

Бартоломео в первый момент даже не успел понять, что происходит: невидимая сила сорвала его с места и швырнула вперёд, словно тряпичную куклу, а затем с силой впечатала в каменную стену. Это первая взрывная волна пронеслась по особняку с яростью разбуженного зверя, прокатилась по коридорам и залам, расшвыривая всё на своём пути.

Удар пришёлся по телу, а не по голове, поэтому Бартоломео даже не был оглушён. Напротив, следующая его мысль вдруг обрела беспощадную ясность.

Магда оказалась именно той одной из пяти, которая должна была принести неудачу и обрушить весь план. Потому что она нашла способ своей посмертной мести ему. Она ведь видела ящики и людей в камуфляже, прекрасно поняла, что к чему, и решила в обмен на свою жизнь забрать жизнь итальянца. Откуда-то у неё оказался роковой электронный адрес, на который она и отправила сообщение. Отнюдь не в полицию…

А там получатели сообщения мгновенно сопоставили это со своими снимками и другими предыдущими данными и столь же мгновенно приняли решение. На всё это у них ушло всего несколько минут.

А теперь – всё…

Отвечая на его мысль, вторая ударная волна, многократно усиленная тем, что сдетонировала часть содержимого ящиков на первом этаже, ворвалась в пространство с рёвом, разрывая саму ткань реальности. Она разбросала тело Бартоломео на фрагменты, не оставив и следа от прежней цельности, а стены комнаты, веками державшие в себе чужие тайны, не выдержали чудовищного давления и рухнули внутрь, превращаясь в груду острых обломков. Воздух наполнился криком камня и дерева — они ломались, трещали, рассыпались в прах, и казалось, что сам дом в этот миг испустил свой последний, отчаянный стон.

Третья взрывная волна, самая безжалостная, прошлась по особняку княгини Радзиевской, словно рука равнодушного игрока, щелчком сбрасывающего на стол сложенный карточный домик. Стены, ещё недавно казавшиеся незыблемыми, сложились внутрь и рухнули, поглотив всё, что было внутри. В воздух взметнулась густая пелена вековой пыли — она клубилась, расползалась во все стороны, скрывая под собой руины и стирая последние очертания былого величия дома, будто его никогда и не существовало.

Почему-то принято считать, что после смерти освобождённая душа то ли взлетает куда-то вверх, оттуда без эмоций обозревая всё «прежнее», навсегда потерявшее значение, то ли мчится по какому-то светящемуся тоннелю. Но ничего этого не происходит. Человек не помнит момента, когда он проваливается в обычный сон – вот так и душа при смерти мгновенно засыпает, не способная как-то уловить и зафиксировать это мгновение.

Именно такое произошло с душой Бартоломео. Он погрузился в глубокий сон без сновидений – до следующего воплощения. Этот сон может продлиться месяц, год, пятьдесят лет и даже триста – как в прошлый раз. Но однажды…

Однажды с первым криком новорожденного ребёнка он начнёт просыпаться.