Секрет на троих

Глава 1. Вызов

— Девчонки! — кричу я, как только выхожу из такси, и машу рукой. — Как же я рада вас видеть! — говорю с широкой и приветливой улыбкой. Я обнимаю Мери и Элли. — Как же мы с вами долго не виделись!

Мери, моя подруга и коллега, обнимает меня в ответ:

— Мы заждались тебя! А нам уже пора выдохнуть и повеселиться этой ночью. Элли хватает меня под руку и ведёт к ночному клубу под названием Lunar Vibe. Я замедляю шаг, и в моём взгляде на Элли читается вопрос.

— Что? — смеётся Элли.

— Почему именно в этот клуб? — с ноткой раздражения спрашиваю её. — На этой улице полно других клубов и баров.

— Стеф, ну и глупая девчонка ты! — расплываясь в улыбке, отвечает она.

— Во‑первых, — продолжает она, — это твой проект, и нам очень интересно, какой дизайн ты создала и как всё устроила там. Ну, а во‑вторых, этот клуб у меня взят на рекламу: надо сделать его обзор, и, плюс, мне дали приличный депозит на эту ночь.

— Элли, я восхищаюсь тобой! — аплодирую.

Мери добавляет:

— Ну и в‑третьих, в этом клубе очень горячие владельцы. Тебе ли не знать об этом, Стеф? — смеясь и подталкивая меня бедром в бок.

— Ну вы даёте, девочки! — усмехаюсь я, поправляя своё короткое чёрное платье, которое едва прикрывает бёдра. — Сначала про проект, потом про обзор, а на самом деле вам просто на парней посмотреть хочется. Но, — делаю паузу, — если честно, то я общалась только с бренд‑менеджером, и это была прекрасная женщина. Я задумалась: а ведь и правда, я ни разу не видела ни владельца клуба, ни совладельцев. Мери оживляется, ускоряя шаг она тянет меня за руку к входу.

— Ладно, ничего страшного, сегодня ты точно увидишь их, — говорит она, подмигивая.

Охранник свирепо смотрит на нас, сложив руки на груди.

— Ваш билет, девушки, — говорит приказным тоном.

Элли кокетливо улыбается ему и протягивает пропуск:

— Посмотрите, моё имя, и ещё плюс двое должны быть в вашем списке гостей на сегодняшнее открытие. Охранник недоверчиво берёт её пропуск и внимательно изучает, затем коротко, чуть добрее тоном, говорит:

— Хорошего вечера! — и жестом показывает, чтобы мы проходили.

Элли делает взмах своими золотистыми волосами прямо перед его лицом.

— Приятно, когда твоя работа приносит такие бонусы.

Я стараюсь сдержать смешок и следую за ней с улыбкой.

Внутри пахнет алкоголем и духами; слышен привычный звук басов, сверкают неоновые вспышки. Мы проходим мимо красивых женщин и мужчин к бару.

— Так, где тут самые горячие владельцы? — шепчет мне Мери на ухо.

Я закатываю глаза, но не могу не улыбаться. Элли делает заказ из сета настоек на двоих, а для меня отдельно берёт лимонад с базиликом. Я уже несколько лет не употребляю алкоголь по одной веской причине. Для меня ценно, что подруга помнит и не настаивает. Мы садимся за столик рядом с барной стойкой, оживлённо болтаем, рассказывая последние новости из жизни и море сплетен.

Я замираю, чувствуя, как моё плечо накрывает большая ладонь, а рядом с ухом уже чьи‑то губы.

— Ммм, новая кровь пришла.

Я вздрагиваю от этого низкого и бархатного голоса; по моей спине пробегают мурашки. Пальцы на моём плече сжимаются чуть сильнее, и я наконец оборачиваюсь: передо мной стоит шикарный спортивный мужчина лет тридцати, в чёрной футболке, которая подчёркивает его выпуклые мышцы плеч и рук. От него исходит запах крепкого алкоголя, шоколадного табака и в недоумении смотрю на него своими большими серыми глазами. Он слегка улыбается, облокачиваясь на спинку дивана.

— Ну, привет, малышка. Пришла порезвиться со мной?

— Ты кто такой? — достаточно дерзко отвечаю ему, глядя прямо в его зелёно‑карие глаза, как у хищного животного.

Чувствую, как мою руку рядом дёргает Мери и чуть ли не пищит мне в ухо от восторга.

— Это же Ник Фрост, он владелец клуба и король этого клуба! — шепчет она, сжимая мою руку.

— Не слушай её. Я просто живу свою лучшую жизнь и помогаю людям забыться, — наклоняется он к моему уху.

Я отодвигаюсь от него ближе к Мери, тающей от него, и смотрю на Ника каменным лицом.

— Чёрт, а ты меня заводишь, малышка. Стаканчик виски будешь? — смеясь, говорит Ник.

— Спасибо за предложение, но меня это не интересует, — фыркаю и гордо отворачиваюсь.

Слышу смешок с его стороны, он разворачивает меня рывком к себе.

— Осторожнее, малышка. Обычно такие, как ты, первыми просятся ко мне в койку к концу ночи. Только вопрос: сколько тебе понадобится выпить виски? — говорит он с азартом.

— Какая удача, что мне нисколько не понадобится, ведь я не пью.

Ник лишь разводит руками и, не отрываясь от меня, произносит:

— Окей, тогда один танец — и всё. Я отстану, если тебе не понравится.

У меня не получается подавить ухмылку от его дешёвого подката.

— Можешь прямо сейчас отстать, я тебя не держу, Фрост.

В его взгляде я вижу любопытство и интерес к своей персоне. Он убирает руку с моего плеча, но его хищная улыбка остаётся на лице. Внутри него явно что‑то щёлкает. Он воспринимает это не отказом, а вызовом с моей стороны. Любит ли он, когда девушка не тает от одного его взгляда? Даже интересно…

— Не пьёшь? -опять начинает он разговор. Тогда точно запомнишь эту ночь, — говорит он, подмигивая, и уходит в свою вип‑ложу.

Оборачиваясь, он видит, как я не смотрю в его сторону и продолжаю разговор с подругой.

— Эй, малышка! - Выкрикивает Ник с середины зала. — Мы с тобой ещё не закончили. Найду тебя позже! — добавляет он.

Моя холодность притягивает его, боюсь, что он планирует весь вечер за мной наблюдать.

— Закончили! — и безразличным взмахом рукой сопровождаю свои слова, а взгляд уже направлен не на него.

Повернувшись к Мери уже понимаю, как ей не терпится восхититься парнем.

— Ох, слава богу, ты вернулась, — выдыхая, говорю я Элли.

— Я что‑то пропустила, пока снимала ролики? — присаживаясь, спрашивает Элли.

Мери жестикулирует, рассказывая Элли о Нике. Я же сижу и смотрю на всё это с каменным лицом. Не делаю вид, что мне плевать — мне действительно плевать. Я прекрасно знаю типаж таких парней, как Ник.

Мери вскрикивает, пугая меня:

— Это же Кай!

— Кто? — одновременно с Элли спрашиваем.

— Господи, девки, ну вы и отсталые, — вздыхая, говорит она. — Это же младший брат Ника. Они — два самых горячих мужчины в этом клубе и, по совместительству, владельцы.

Мы с Элли одновременно оборачиваемся, но видим только уходящую вдаль мужскую фигуру, приближающуюся к Нику. Наша Мери наконец‑то успокаивается, и мы наконец‑то можем вернуться к обсуждению наших тем, как вдруг она тянет нас на танцпол.

Танцуя, я чувствую на себе пристальное внимание в спину, но не оборачиваюсь и лишний раз не привлекаю к себе внимания, потому что прекрасно понимаю, кто прожигает дыру в моей спине.

— Стеф, — окликает меня Элли, — пойдём сходим в уборную, мне следует охладиться.— Да, мне тоже, — я хватаю Мери и тащу её за нами, подальше от какого‑то парня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он видит меня, он наблюдает за мной, когда подхожу к нашему столику и потягиваю лимонад через трубочку — ещё до того, как наши взгляды пересекаются. Я прохожу мимо, даже не замедляясь, и продолжаю танцевать — не так, как те, кто пытается привлечь внимание, я просто двигаеюсь и это выглядит очень естественно. Что происходит? Почему мне хочется танцевать так откровенно, сексуально — и всего за пару минут? Я растворяется в толпе, музыке и танце, моё платье поднимается всё выше.

— Ммм, базиликовый лимонад, — глубоко вдыхая аромат, говорит мужской голос, прислоняясь к моему уху, чтобы перекричать музыку. Я не оборачиваюсь, но моё тело напрягается. Неужели меня заводит то, как кто - то шепчет мне на ухо? Мужчина делает движение ближе, чтобы прикоснуться к моему бедру.

— Расслабься, малышка.

Я оборачиваюсь, и мой рот слегка приоткрывается от изумления: что я вижу перед собой?Нет, кого я вижу перед собой? Ник Фрост!

Я чувствую, как каждый бит музыки откликается в моём теле, ощущаю в себе такую лёгкость, неограниченную свободу, возбуждение — и повисаю на шее Ника.

— Вот как… — еле слышу его слова. Не могу уловить ни его речь, ни взгляд, ни движения.

Он замечает блеск в моих глазах.

— Блядь, — усмехается он. — Ты играешь со мной? Притворилась холодной, а внутри вся горишь от желания?

Я даже не могу ответить ему: все мысли и слова застряли где‑то глубоко комом внутри. Сейчас я могу только чувствовать. Он протягивает руку и заправляет выпадающую прядь моих волос за ухо. Пальцы Ника плавно касаются моего лица, и я подаюсь ещё ближе к нему, чтобы ещё раз услышать его запах — табака и крепкого алкоголя. Но тут я слышу его просьбу:

— Скажи ещё раз, малышка, что я тебе не интересен. Но я поверю тебе, только если ты будешь говорить это мне в глаза.

Я отвожу взгляд от его хищных глаз. Музыка грохочет, вокруг двигается толпа, мой фокус направлен на дальнюю стену — туда, где недавно стоял Ник, наблюдая за мной, и где рядом с ним стоял спиной мужчина. Вероятно, это его брат Кай. И я неожиданно для себя выпаливаю, переводя взгляд прямо в глаза Ника:

— Кажется, мне интересны вы двое: ты и твой брат, — киваю подбородком в сторону стены. — Позови его, и познакомимся все вместе, — шепчу ему на ухо.

Ник на мгновение замирает: он явно такого не ожидал.

«В яблочко», — думаю про себя.

Он слегка отстраняется от меня и лишь немного оборачивается назад, через плечо, на дальнюю стену.

— Мой брат, значит, — усмехается он. — А ты смелая… или поехавшая. Но мне нравятся такие.

Я до сих пор всё вижу словно в расфокусировке, но улавливаю движение Ника: он достаёт телефон из кармана брюк.

Через минуту к нам подходит мужской силуэт. Высокий, с тёмными глазами, в чёрной рубашке, с каменным лицом — словно статуя. Он окидывает меня взглядом, и его бровь приподнимается.

— Это вот та самая, что отшила тебя, братец? — его голос наполнен безразличием.

— Кай, значит… — делаю паузу. — Приветик! — мило улыбаясь и склоняя голову набок, но не успевая договорить, чувствую лёгкую встряску от Ника — и мои глаза снова направлены на него.

— Ник, твоё предложение ещё в силе?

Глава 2. В клетке между двумя

Ник переглядывается с Каем; в их взглядах мелькает тень удивления, смешанная с ноткой интереса. Ник едва заметно кивает — своим кивком он даёт мне флеш‑рояль!

— Предложение в силе, малышка, но с одним условием, — говорит он.

Я вопросительно и с недоумением смотрю на него, ожидая ответа.

— Мы всё‑таки потанцуем. Один танец с нами двумя — и мы примем решение, стоит ли продолжать или нет.

Мне даже не требуется время на то, чтобы обдумать это предложения: я протягиваю руку Каю.

— Что ж, если танец сразу с двумя, то я согласна.

Кай нежно прикасается к моей рукес осторожность, проводя пальцами, но затем берёт её полностью.

— Не боишься, что мы не поделим тебя? — Его пальцы сжимаются вокруг моей ладони, и он обходит нас сбоку, останавливается позади меня, и я оказываюсь зажатой между двумя самыми горячими мужчинами этого клуба. Так ведь говорила Мери?

Я никого и ничего не замечаю вокруг себя: в данный момент есть только я и они, наше дыхание, наши прикосновения.

— Танцуй, красавица, покажи, что ты умеешь, впечатли нас, — шепчет мне Крис со спины на ухо.

Моё тело покрывается мурашками, когда он кладёт свои ладони на мои бёдра, Кай умело двигает ими в такт музыке, задавая ритм и направляя меня. Ник подстраивается под нас, и теперь мы все вместе двигаемся в унисон.

Моё дыхание учащается, когда Ник касается своими губами моей шеи, поднимаясь выше к уху.

— Ну что? Убедилась, что я стою твоего внимания? — спрашивает он, уже поглаживая мой живот через тонкую ткань платья.

— Недостаточно.

Ник ухмыляется, проводя языком по уголку рта.

— Держись крепче, — говорит Кай, находясь за моей спиной. Я ощущаю его дыхание у своего затылка и массирующие движения на плечах.

— Мы не привыкли делить между собой, но… ради тебя сделаем исключение.

Ник берёт мою руку, подносит её к своим губам и, целуя внутреннюю сторону запястья, не отрывая взгляда от меня, произносит:

— Ты не забудешь эту ночь, малышка!

Во мне вспыхивает желание как огонь специально раззадорить их, издать еле слышный стон. Ник, замечая это, сжимает мою руку сильнее. Большой палец находится на точке пульса: он прекрасно слышал мой стон, и в его взгляде мелькает ещё большее возбуждение.

— Она уже тает, братишка, прислушайся к её дыханию, — обращается он к Каю.

Кай проводит носом по моей шее, а рука лёгким касанием спускается вниз по позвоночнику. Он прижимает меня так резко и плотно к себе, будто заявляя свои права на меня.

Наши тела излучают жар, и, если бы не его тонкая рубашка и моё платье, клянусь, я бы ощутила, как его кровь кипит в жилах.

— Убедим, но только не здесь, — хрипло шепчет он мне в затылок.— Ник, наша же вип‑комната свободна? Ник кивает. Глаза становятся всё темнее, а взгляд — всё хищнее. Он наклоняется вперёд так, что наши губы находятся в миллиметре друг от друга.

— Последний шанс сказать «нет», малышка. Дальше — только гореть.

У меня хватает сил только на ухмылку, указывающую на принятие его вызова.

— Знаешь, что меня зацепило в тебе, малышка? — обхватывая моё лицо руками, говорит он. — Ты дерзкая. Ник хватает меня за руку и тянет через толпу к вип‑комнатам, не обращая внимания на взгляды и обсуждения людей. Кай идёт следом, стараясь прикрыть нас от любопытных глаз, но у него это объективно не очень получается. Ник в спешке открывает дверь ключом, мы быстрым движением проникаем в комнату, и моему взору открывается уютное пространство с красной приглушённой подсветкой, прекрасной шумоизоляцией и мягкими диванами с бархатной обивкой. Кай заходит и резким движением закрывает дверь, щёлкая замком. Как только он это делает, Ник срывается, как зверь с цепи, прижимая меня к стене, преграждая мне выход двумя вытянутыми руками. Я оказываюсь в клетке.

Он смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах блестит голодный блеск.

— Малышка, покажи, на что ты способна, или мы покажем тебе, на что способны братья Фрост.

Попав в эту клетку, мне ничего не остаётся, кроме как подчиниться им и дать возможность разрядить меня. Не дожидавшись моего ответа, Ник тянет меня на себя, и мы вместе падаем на мягкий диван: я оказываюсь на его коленях.

— Смотри внимательно, малышка, — целуя мою шею и оставляя влажный след, говорит Ник.

Кай медленно и полностью расстёгивает оставшиеся пуговицы на своей рубашке, раскрывая мне лучший вид на его обнажённое тело и татуировки на груди. Он подходит ближе — так же медленно и уверенным шагом. Оказываясь прямо перед нами с Ником, он опускается на колени. Его руки ложатся мне на колени, раздвигая их чуть шире. Платье практически полностью поднялось вверх с моих бёдер.

— Мы не будем спешить. Согласись, хочется растянуть удовольствие? — Его голос до сих пор безразличен и холоден, но в глазах пылает огонь, он проводит указательным пальцем по внутренней стороне моего бедра, останавливаясь у края моих кружевных трусиков.

Ник тем временем нежно целует мою шею, плавно переходя к плечам и обратно, слегка прикусывая кожу, он чувствует как я начинаю изгибаться от удовольствия их прикосновений, я понимаю: мне мало его поцелуев. Я хочу и требую большего. Хочу почувствовать его губы на своих. Я осторожно тянусь к его губам, но он перехватывает моё движение: запускает свою руку в мои волосы и берёт за затылок.

— Нет, малышка, так не пойдёт. Умоляй меня поцеловать тебя, — властным тоном заявляет он.

Кай наблюдает со стороны, слегка отстраняясь от моих ног, но поглаживая их.

— О да, он любит, когда его умоляют, а мне нравится наблюдать за этим.

Слова Кай, стоящего на коленях прямо перед моими раздвинутыми ногами привлекает моё внимание. Я заостряю свой фокус на татуировках: хочу прикоснуться к ним, ощутить жар его тела. Не совладав со своим желанием, я впиваюсь в губы Кая.

Раз один не может дать мне то, что я хочу, то даст другой. Кай отвечает на мой поцелуй мгновенно: его поцелуй жадный, глубокий, грубый. Мы изучаем друг друга на вкус. На фоне сзади слышится тихий смех Ника с нотками раздражения. Наклоняясь к моему уху и прерывая поцелуй, он с хрипотцой произносит:

— Хитрая малышка, но не всё так просто. Его одна рука ложится ко мне на бедро, с силой притягивает меня к себе, а свободной рукой хватает за подбородок.

Я жадно начинаю целовать его, когда наши глаза встречаются, ведь я не выбираю, а беру то, что хочу.

В этот раз Ник отвечает на мой поцелуй, кусая мою нижнюю губу, тянет и засасывает её, каждый раз углубляя поцелуй ещё больше, наши языки встречаются и переплетаются, его пальцы скользят по краю платья, чтобы полностью его снять. По‑прежнему оставаясь между двумя огнями, я чувствую совершенно разную энергетику от них: Ник, как голодный хищник, который облизывается перед тем, как напасть на свою жертву, а Кай, наоборот, холоден и сосредоточен.

Ник отрывается от моих губ, чтобы лицезреть на свой умелый трюк с платьем. Тяжело дыша, он кладёт руки мне на талию, поднимая пальцы по рёбрам всё ближе к краю бюстгалтьера. Отодвинув его, он прижимается губами к моему соску.

— Малышка, ты играешь с огнём, но нам же всем нравится гореть, — выдыхает он.

Его голос запускает во мне новую волну мурашек, которая пробегает вдоль моего позвоночника. Соски твердеют от возбуждения и холода в комнате.

— Да, я хочу сгореть полностью этой ночью.

Кай стоящий всё еще за мной, наклоняется к уху, и его голос звучит как низкий рык:

— Доведём тебя до пепла.

И его зубы смыкаются на моей шее, оставляя метку. Его рука скользит по моей шее, заставляя меня встать с колен Ника и дивана. Ник не теряя времени встает и сразу же опускается поцелуями всё ниже по животу,пальцами зацепляя край моих трусиков, и он смотрит на меня снизу вверх, будто ожидая моего разрешения.

Рука Кая становится крепче на моей шее, и я могу лишь кивнуть — коротко, почти незаметно, но хватка на шее усиливается ещё больше, из‑за этого у меня выскальзывает тихий стон.

— Умница, — шепчет он.

Ник аккуратно стягивает трусики вниз, скользя пальцами по внешней стороне моих бёдер и разводя их шире. Он целует внутреннюю сторону бедра, поднимаясь всё выше. Его дыхание обжигает мою чувствительную кожу, я глубоко вздыхаю, когда его язык проводит по складкам, и выгибаюсь, прижимаясь к груди Кая ещё ближе. Он до сих пор держит меня за шею, чтобы я не упала.

Ник облизывает медленно, смакуя.

— Какая сладкая, — его голос отдаёт вибрацией между ног.

Наклоняясь ближе Кай кусает плечо и стонет, чувствуя, как я дрожу.

— Продолжай, она хочет больше, — обращается к Нику.

Ник поднимает взгляд на меня: глаза тёмные, блестящие в красном полумраке. Он отвечает не словами, а действиями: погружая в меня два пальца, сгибая их, находя то самое место. Я выгибаюсь, подаваясь вперёд навстречу пальцам, чувствуя, что этого мне мало. Ник расстёгивает ширинку своих брюк, освобождая себя. Его член упирается в мой живот — твёрдый, горячий.

Кай разворачивает меня к себе лицом, заводя мои руки назад, чтобы Ник смог их зафиксировать за спиной. Смотря прямо в мои глаза спокойным и выжидающим взглядом, он отходит к стене и скрещивает руки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ник ухмыляется, бросая на Кая короткий взгляд — смесь вызова и триумфа.

— Видела? Я остаюсь, — его голос довольный. — А ты, братец, можешь идти или посмотреть.

Кай только хмыкает в ответ, но не двигается с места. Я прекрасно вижу в его взгляде тёмное любопытство.

— Я посмотрю, хотя бы смогу убедиться, что ты не облажаешься, — его голос безразличен, но в нём слышна усмешка.

Ник, игнорируя его, полностью сосредоточенный на мне, отпускает мои заломанные руки и скользит по моей спине, полностью обнажая грудь, снимая бюстгальтер.

— Теперь мы одни, малышка. Ну почти, — шепчет он. — Покажи, как сильно ты меня хочешь. Я хочу слышать тебя. Его голос низкий и требовательный. Ник разворачивает меня лицом к себе, упираясь бедром о моё бедро, давая почувствовать, насколько он готов.

— Скажи мне. Словами. Его зубы смыкаются на соске, я выгибаюсь, прижимаясь к нему, и впиваясь руками в его плечи.

— Я хочу тебя, — на выдохе говорю я, и это звучит как мольба.

Он улыбается.

— Вот так. Теперь я твой.

Я двигаю бёдрами вперёд и чувствую, как он проникает в меня. В стоне я оглядываюсь через плечо на Кая. Он смотрит на меня из‑под полуопущенных век,е го взгляд внимательный: он видит, как Ник входит в меня, как мои пальцы впиваются в его плечи, как я выгибаюсь навстречу. Его челюсть сжимается, но он полностью себя контролирует и молчит, лишь медленно облизывает нижнюю губу. Ник замирает внутри меня, резким движением перехватывает мой подбородок и возвращает мой взгляд к себе.

— Смотри на меня. Я тот, кто сейчас в тебе. Он возобновляет движения бёдер — медленно, глубоко, заставляя меня чувствовать каждый дюйм.— Кай может смотреть, но кончать ты будешь для меня.— Давай посмотрим, надолго ли его хватит.

Кай тихо, зловеще смеётся, услышав эту фразу. Похоже, его терпению приходит конец: он тут же выхватывает меня из рук Ника и резко входит внутрь на всю глубину. Он двигается с такой точностью и жестокостью, что я вскрикиваю, чувствуя, как его член заполняет меня целиком. Каждый его толчок заставляет меня стонать. Мой мир сужается до пространства, когда я вновь зажата между ними двумя. Ник сзади продолжает ласкать меня, поглаживая волосы и спину.

— Смотри на меня. Только на меня, — голос Кая звучит шёпотом, даже нежно. — Ник подождёт, а ты кончи для меня, — говорит он, не отрывая взгляда от меня.

Мне ничего не остаётся, как только подчиниться ему. Всё моё тело пропускает электрический разряд, и я, обессиленная, падаю в руки Кая. Он успевает подхватить меня, прижимая к себе, пока моё тело всё ещё содрогается в оргазме, но Кай не намерен останавливаться: он продолжает двигаться внутри меня — медленно, продлевая моё удовольствие, пока я сжимаю его внутри.

Его дыхание прямо у моего виска.— Хорошая девочка, — он целует меня в висок, поглаживая пальцами спину и успокаивая мою дрожь. — Я чувствую, как ты сжимаешь меня. Ещё немного.

Он ускоряется, и его толчки становятся отчаяннее. Он напрягается и через мгновение замирает, с глухим стоном кончая мне на живот, прижимаясь лбом к моему плечу, он тяжело дышит.

Ник со стороны дивана присвистывает: — Неплохо, неплохо, брат, — выражая своё уважение. Он подходит ближе.— Но я ещё не закончил, теперь моя очередь, расслабься, я всё сделаю сам, - успокаивающим голосом он говорит. Ник медленно входит, давая мне время привыкнуть, но я бессильно откидываю голову назад, и Ник ловит этот момент, целуя мою шею. Его движения становятся ритмичней. - Слышишь, как он дышит? - шепчет Ник, кивая в сторону брата. - Ему на самом деле не нравится смотреть, но он будет.

Ник только сильнее ускоряется, прижимаясь лбом к моему лицу и я не в силах себя больше сдерживать, издаю последний громкий стон, который заполняет всё пространство в этой комнатке. Ник сжиамая меня в объятиях, кончает с глухим рычанием.

Всё, что я хочу сейчас, чтобы меня отнесли на диван, укрыли и я смогла заснуть. Я настолько обессилена, что уже ничего не слышу и не вижу, мои веки тяжелеют с каждой секундой и я погружаюсь в сон.

-Ну надо же. Уснула прямо на мне. -Шепчет Ник, но в его голосе нет насмешки - только удивление и что-то похожее на нежность.

Кай усаживается на диван ровнее, смотря на спящую меня и потом на брата, и его голос звучит тихо. -Оставь её, пусть спит.

- Фух, ну и ночка, - согласен Кай?

Кай хмыкает с ноткой уважения.

"Она не такая, как остальные. Это точно."

Глава 3. Пробуждение

Я будто застряла на границе между сном и явью — тело тонет в тёмной, тяжёлой, вязкой темноте, а сознание пробивается сквозь эту темноту, карабкаясь и возвращаясь в реальность. В голове гудит, словно кто‑то бьёт меня молотком, а в висках пульсирует острая, ритмичная боль. «Откуда эта боль?» — мысль проскальзывает. — «Меня ударили? Я в больнице?..» Вокруг не пахнет больницей, не слышно людей — только тишина, странная. Тело кажется чужим: чувствуется та самая «ватность» в мышцах, когда даже пошевелить пальцем сложно. Меня будто придавило стальной плитой, лишая воли к движению, на меня давит тишина и атмосфера. Я собираю остатки своих сил, чтобы приподнять веки, но ресницы слиплись, каждое моё движение сопровождается вспышкой боли в голове и глазах.

Наконец ресницы дрогнули, и тут же возникает новая ослепительная вспышка от обычного дневного света: он ударяет по моим глазам, заставляя зажмуриться. Проморгав, я делаю новую попытку открыть глаза. Постепенно появляются контуры пространства: комната, не больничная палата. Я лежу на диване, прикрытая пледом, который едва спасает от прохлады в комнате. По обе стороны от меня — двое мужчин. Рука одного из них лежит на моей талии, тяжёлая и неподвижная, удерживая меня здесь, не давая даже малейшей возможности ускользнуть отсюда. На плече второго я, видимо, спала — его поза расслабленная.

Осознание накатывает волнами: я не в больнице, но я не знаю, как я здесь оказалась, и самое тревожное — я не помню практически ничего, что было до этой минуты. Мне не хочется предаваться панике и срываться на крик, я подавляю любой порыв истерики.

Я не сразу понимаю, кто эти двое мужчин рядом. Мне приходится сделать неловкое движение в сторону того, чья рука твёрдо удерживает меня, — даже этот едва заметный поворот головы отзывается в моей голове такой нестерпимой болью, что мне приходится на минуту закрыть глаза и унять эту боль, но в глазах танцуют красные вспышки. Вздохнув и приоткрыв веки, я сумела уловить черты мужчины. Острые, чёткие черты лица придают его лицу суровую серьёзность — словно он привык принимать решения, от которых зависят судьбы и жизни других людей, но вопреки этой собранности где‑то прячется едва уловимая беззаботность. Волосы тёмного каштана слегка вьются и спадают на лоб, смуглая кожа отливает тёплым, слегка смуглым оттенком. Мой взгляд скользит по его лицу, цепляясь за каждую деталь, и в груди шевельнулось странное чувство — не страх, а тревожность.

«Откуда он мне знаком? Этот изгиб брови и манера склонять голову? Воспоминания кружатся в голове беспорядочно, словно частицы в броуновском движении — то рассыпаются, то появляются яркими кадрами. „Я видела его раньше… или просто мечтала его увидеть?“»

И вдруг, резко, как удар по вискам, в голове вспыхнуло: «Ник Фрост». Но кто второй? Другой силуэт остаётся для меня до сих пор загадкой.

Стараясь не издать ни звука, едва заметно пытаюсь развернуться к другому мужчине — мои движения невесомы, лишь бы шорох не разбудил их: я боялась быть замеченной. Наконец взгляд добрался до незнакомца, меня поразило родство черт с Ником, только волосы прямее и чуть светлее, но при всей внешней схожести друг с другом у этого мужчины в чертах лица не было и тени беззаботности — здесь правит жестокость и неприступная серьёзность: даже во сне он не позволяет себе расслабиться, его лицо остаётся твёрдым. Вглядываясь в его черты лица, затаив дыхание и пытаясь разгадать эту загадку, мужчина слегка приоткрывает одно веко. В тишине этой комнаты звучит его голос — сонный, с той самой утренней хрипотцой, которая делает слово ещё более чувственным:

— Проснулась?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 4. Осколки ночи

Моё сердце замирает, словно провалилось в ледяную воду, затем удары учащаются и отдаются вибрацией по всему телу. В моих глазах вспыхивает звериный страх — такой, что все мои внутренности сжимаются, а к горлу подступает тошнота. Мой взгляд кричит громче, чем все слова: в нём паника, ужас перед тем, что могло произойти.

Мужчина замечает моё состояние: его глаза, только приоткрывшиеся ото сна, на миг расширяются. Он не дёргается, не тянется ко мне, лишь замирает, словно боясь спугнуть меня. Голос звучит тихо и медленно:

— Что с тобой? — выдерживает паузу. — Вспоминай: ты вчера пришла в наш клуб, сама пошла с нами в вип‑комнату.

Его чёрные, непроницаемые глаза не отрываются от моего лица; он чуть приподнимается на локтях, и в его позе читается желание не нарушать мои границы. Ровным, бесстрастным тоном добавляет:

— Никто тебя не тронет.

Ник шевелится рядом, но не просыпается. Мужчина не пытается его разбудить, и в эту секунду я ярко осознаю, что осталась один на один с этим взглядом, с этой тишиной и источником моего страха. Я прижала плед резким движением к своей обнажённой груди ещё сильнее, так, что мои трясущиеся пальцы побелели на костяшках, и, сама того не осознавая, чуть отодвинулась, невольно задев Ника. Движение вышло дёрганым, как у жертвы, загнанной в клетку, без единой попытки сбежать. Дрожащим шёпотом я выдавила:

— Я ничего не помню… Не знаю даже, кто ты. Только Ника вспомнила.

Мужчина застывает: лицо становится пугающе безэмоциональным, словно статуя. Но в его взгляде на долю секунды я улавливаю что‑то: не то обиду, не то понимание? Он медленно опускается с локтей на руки, меняя позу на сидячую, раскрывая обнажённое тело с витыми татуировками на груди, и сдержанным голосом произносит:

— Я — Кай, младший брат Ника. Я не трону тебя, — повторяет он, подняв ладони вверх. — Мы познакомились на танцполе: ты танцевала с нами, потом мы ушли сюда. Было только то, на что ты была согласна. Последние слова он говорит тихо, на выдохе.

Во сне Ник переворачивается и шевелит рукой — и это движение, такое обыденное, притягивает мой взгляд. И тут память начинает складываться в цепочку: воспоминание за воспоминанием выстраиваются в ряд. Вот он подходит к нашему столику, Ник следит за мной в полумраке клуба у стены, ловит каждый мой жест, заводит разговор за разговором. А последнее, что я помню, — его фигура сзади, горячие и настойчивые руки, скользящие лёгким касанием по моим бёдрам… Осознание бьёт меня. Паника смывает всё моё самообладание, и голос срывается с шёпота на крик в этой тишине комнаты:

— Это вы меня чем‑то накачали?!

Кай медленно качает головой в отрицательном жесте.

— Нет, — в его голосе звучит безразличная ровность, а в глазах застыл лёд. — Если ты сама ничего не помнишь, то не надо сейчас строить из себя недотрогу.

Он ненадолго замолкает, и его взгляд цепляется за Ника. Тот как раз потягивается всем телом, зевает, будто сбрасывает остатки сна, и хрипловато спрашивает:

— Кай, что за шум?

Сон стремительно покидает его. Разглядев обстановку — и меня, застывшую в растерянности, — он тут же добавляет с лёгкой усмешкой, в которой слышится дерзость:

— Эй, малышка, ты чего?

Быстрый взгляд метнулся на брата. Кай сдержанно ответил:

— Она не помнит. Думает, что мы с ней что‑то сделали… Или притворяется.

Ник резко поднимается, проводит ладонью по лицу, стирая последние следы сна. Мышцы на его руках и плечах напрягаются, словно он и сам пытается собраться с мыслями.

— Не знаю, что у тебя там за план, но мы не такие. Всё было по обоюдному согласию. Если хочешь, можем посмотреть видео с камер наблюдения.

Мой взгляд, беспомощный и растерянный, мечется от одного брата к другому — от ледяной сдержанности Кая к насмешливой прямоте Ника. Оба сидят передо мной обнажённые и в их телах есть нечто притягательное.

Голос резко срывается, звучит резче, чем я хотела:

— У меня нет никакого плана. Я уверена на сто процентов, что не пила алкоголь: я бы почувствовала. Это вы что‑то сделали — больше никто не мог.

Слова вылетают одно за другим обвинительным тоном:

— Я отчётливо всё помню до того момента, ты, Ник, ко мне подошёл… Что было ночью?

И в этот самый миг, когда вопрос повисает в тишине комнаты, я вдруг понимаю: не знаю, готова ли услышать их ответ. От этой мысли внутри всё сжимается, будто мир сузился до одной точки.

Ник, ничуть не смущаясь, а даже наоборот — с усмешкой в голосе и взгляде, — загибает пальцы, перечисляя факты:

— О, я тебе расскажу, что было ночью. Ты целовала нас, умоляла о продолжении… Мы занимались сексом втроём. Ты кончила. Не один раз.

Его ладонь превращается в сжатый кулак.

Мои глаза расширяются от услышанного, щёки вспыхивают стыдным румянцем. Руки неукротимо дрожат, и вибрация расползается по всему телу.

Ник откидывает свою часть пледа, которая прикрывала его, а потом, не задумываясь, тянется к моим дрожащим рукам — хочет притянуть меня к себе, унять мою дрожь. И тут же, ехидно и стараясь звучать ласково, бросает:

— Эй, ну, малышка, хватит. Это была прекрасная ночь. Ты не могла её забыть.

Я вздрагиваю от его прикосновения, как от удара током, и резко вскакиваю с дивана, вырываясь из его обманчиво мягкой хватки.

— Не трогай меня! Не прикасайся ко мне! — выкрикиваю я, и это звучит уже не как просьба. — Ты же должен помнить. Я тебе явно дала понять, что ты меня не получишь. Разве не ты весь вечер подходил ко мне, пытался соблазнить? Неужели ты не заметил разницы в моём поведении и состоянии?

Последние слова прозвучали почти шёпотом, и в них уже слышатся подступающие к горлу слёзы.

Потом, обернувшись к Каю и кивнув подбородком в его сторону, я выдохнула: — Я вообще не знаю его, не видела, не помню его лица. Именно он мог что‑то сделать с моим напитком… Это, скорее всего, какой‑то ваш план, но не мой!

Кай смотрит на меня, и его и без того тёмные глаза становятся ещё темнее — словно вся злость сгущается в одной точке. В них мелькает какая‑то другая мысль, быстрая, уловить которую я не смогла. Он медленно поправляет волосы, будто хочет сбросить это напряжение в комнате, и спокойно, без напора, но твёрдо произносит:

— Я вообще не подходил к тебе. Уж тем более — к твоему столику и напитку. Как пришёл, всё время стоял у стены с братом, потом ты сама позвала меня к вам.

Он переглядывается с братом, и между ними происходит безмолвный обмен взглядами.

— Если хочешь, я могу отвезти тебя в больницу. Прямо сейчас, — его голос звучит мягче.

— Мне не нужна ни твоя, ни Ника помощь, — процедила я. Голос дрожит, но я стараюсь делать его жёстче, чтобы скрыть, как внутри всё сжимается от ужаса и унижения. — Вы уже помогли. Воспользовались моим состоянием… Не знаю, что вы вытворяли этой ночью со мной, но это можно расценить как изнасилование!

В словах не просто моя боль — в них вся ярость.

Я заметалась по комнате, прикрытая лишь пледом, лихорадочно ищу свои вещи. Наткнулась на своё чёрное платье — оно лежало скомканным на полу. Одним движением я натягиваю его на себя, не разбирая, где перед, где зад, лишь бы поскорее убраться отсюда, от этих тёмных взглядов и глупых оправданий.

— Стой! — делает шаг Ник, преграждая мне дорогу к выходу.

Он возвышается надо мной в одних только боксерах — тяжёлый, огромный. Его грудь вздымается от дыхания, каждый вдох подчёркивает рельеф его мышц, словно гранитные плиты. Я ловлю себя на том, что не могу отвести взгляд, и это злит меня ещё сильнее: он не должен завораживать меня. Я одёргиваю эти мысли о нём.

В груди колотится сердце, я рвусь вперёд, но рядом с выходом застыл Кай, широко расставив плечи, и смотрит на меня каким‑то странным взглядом. Я не позволяю себе ни секунды на раздумья, лишь скользнула по нему быстрым взглядом. В этом взгляде — только решимость: он не станет преградой.

Дверь хлопнула за мной, словно я отрезала комнату от себя. Я вылетаю в основной зал клуба. Здесь всё выглядит нормально, обычно на фоне того хаоса, что творился в той комнате. Уборщики слоняются между столиками, убирая следы вчерашней вечеринки. В воздухе висит тяжёлый запах дыма от пушек, парфюма, кислый аромат алкоголя.

Паника сжимает грудь, мешая мне сделать полноценный вздох. Я отступаю от двери, двигаюсь прочь от вип‑комнаты. Каждый шаг отдаётся в моём теле болью, а в голове крутится мысль: только бы не обернуться, только бы не встретиться взглядом с одним из них.

Я врезаюсь боком в холодную стену и сползаю по ней вниз, прижимая ладонь к груди. Сложила руки, закрыла лицо, будто хочу спрятаться от этого ужаса.

— Стеф, надо собраться, — повторяла я про себя. — Ты всегда всё держала под контролем, ты справлялась. Нельзя позволять им украсть это у себя. Надо разобраться. Надо наказать этих ублюдков. Нельзя, чтобы это повторилось. Ты слишком долго пыталась справиться с прошлым — не для того, чтобы одна ночь могла всё разрушить!

Стискивая зубы, я проговариваю это про себя. Слова в моей голове звучат твёрдо — я стараюсь этим тоном вернуть себе хотя бы каплю контроля.

И тут, сквозь поток собственных мыслей, пробивается чужой голос, но знакомый:

— Девушка, вам помочь?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 5. Правда на экране

Я в растерянности поднимаю взгляд и натыкаюсь на крупного мужчину: руки скрещены на груди, а его строгая форма охранника только подчёркивает его неприступность. В груди ёкает: точно, это же тот самый охранник, который пропускал нас с подругами в клуб. Медленно оборачиваюсь по сторонам, словно надеясь, что всё это сон, но взгляд невольно замирает на двери той самой комнаты, из которой я только что выбежала в истерике. В голове мелькнула мысль: точно, Ник предлагал посмотреть камеры… Но от одной этой мысли внутри всё снова сжимается. Я до сих пор не успокоилась от стресса, который недавно на меня обрушился сразу после пробуждения, и воспоминания царапают в грудной клетке. Мне хочется сделать свои выводы, самой во всём разобраться, шаг за шагом.

Голос срывается и получается даже слегка дрожащим, с паузами:

— Д‑да… Может… Вы сможете мне помочь?

Охранник ловит мой взгляд, устремлённый к двери, ведущей в комнату, и в его глазах мелькает понимание — не сочувствие и не презрение, а скорее привычка разбираться с такими ситуациями.

— Точно, — кивает он ровно. — Вы та самая девушка, которую искали подруги: они потеряли вас из виду. Передали мне ваши вещи: сумку и телефон, на всякий случай, если вы объявитесь. Ваш телефон разрывался от звонков несколько часов подряд, и мне пришлось его отключить.

Я хватаюсь за эти слова, как за ниточку клубка, которая может вывести меня из ступора:

— То есть… Они не видели, с кем я ушла? — переспрашиваю я с ноткой напряжения в голосе.

— Этого я не знаю, — спокойно отвечает охранник. — Пройдёмте со мной в комнату охраны: там мы сможем спокойно посмотреть камеры, и я верну ваши вещи. — Его интонация ровная и практически лишена эмоций — это твёрдый, но успокаивающий голос.

Он протягивает руку без резких движений, давая мне право выбора. Не касается, не вторгается в мои границы — просто ждёт, позволю ли я ему помочь мне подняться. В его жесте столько сдержанности и заботы, что мне кажется, будто моя паника и страх уступают на второй план.

Я подаю ему руку — в пальцах остаётся небольшой тремор, но я стараюсь не показывать, как мне тяжело. Он помогает мне встать, и я тут же отпускаю его ладонь, чтобы не задерживать прикосновение, и на автомате поправляю платье.

Охранник ведёт меня по коридорам клуба в полной тишине: каждый шаг отдаётся эхом. Он шагает уверенно впереди меня и подходит к двери — она скрыта от посторонних глаз, сливается с обшивкой стен, и сразу не догадаешься, что здесь вообще есть какой‑то проход. На моих губах невольно появляется улыбка: это же была моя идея — сделать её незаметной, вписать её в проект, чтобы не бросалось в глаза и скрыть от посетителей.

Охранник открывает дверь, пропуская меня вперёд. Я переступаю порог — и комната накрывает меня полумраком: под потолком тускло горят лампы, синеватым светом на стене мерцает множество мониторов, рабочий стол с разбросанными бумагами и одинокая кружка с недопитым кофе. Мужчина подходит к рабочему столу и уверенно щёлкает клавишами, и на одном из экранов мониторов возникает запись. Картинка дёргается, и я вижу себя: я танцую с Ником и Каем — расслабленная, раскрепощённая, почти как пьяная от ощущения свободы, будто весь мир сейчас вращается вокруг нас. А потом видно, как я ухожу с ними — спокойно, без сопротивления: они не силком меня тащат в комнату — я иду сама, по своей воле.

«Ну хотя бы в этом они сказали правду», — мысль скользит в голове. Я сама с ними пошла, но что со мной было тогда? Почему я сама себя не узнаю на экране? Это будто не я, а какая‑то другая, смелая, безрассудная версия меня.

Параллельно я включаю телефон — экран вспыхивает ярким светом в этой тёмной комнате, и на главном экране мелькает: тринадцать пропущенных от Элли. Внутри всё сжимается. Господи, она, наверное, с ума сошла, когда потеряла меня. Я крепко сжимаю телефон в ладони, закрываю глаза на секунду и пытаюсь собраться с мыслями. Тихим, но уверенным голосом прошу охранника перемотать фрагмент, будто от этого зависит, смогу ли я вернуть контроль над своей жизнью.

Он кивает, не задаёт лишних вопросов, переключает запись на другой фрагмент. На экране вспыхивает знакомая сцена, которую я помню отчётливо: мы с подругами выходим из уборной. Элли с Мери уверенно направляются к бару — заказать ещё одну порцию шотов. А я… я остаюсь у нашего столика, прижимая ладонями стакан с лимонадом и потягивая напиток через трубочку. Но мой взгляд приковывает ещё одна сцена на экране, которую я не замечала, но ощущала в тот момент: в тени у стены, поодаль, стоит Ник. Его поза расслаблена, но в линии плеч, в манере наклонять голову вбок читается его сосредоточенность — он наблюдает за мной. А рядом с ним, спиной к танцполу, вырисовывается ещё одна фигура — мужская, властная, будто вокруг него царит тёмная атмосфера. Даже со спины в нём чувствуется всепоглощающая энергетика: ему не надо даже смотреть в зал — он всё и так контролирует, каждую деталь, каждое движение и вдох. От одного силуэта у меня по коже пробегают мурашки страха.

Охранник, не отрывая взгляда от монитора, произносит спокойно и профессионально:

— Давай мы перемотаем ещё раньше, чтобы убедиться: было ли что‑то в твоём стакане или нет. И главное, потом решим, кто это сделал.

Я нервно киваю, перебирая пальцами по телефону. В этот момент экран телефона вибрирует: входящий звонок от Элли. Я вздрагиваю, будто меня поймали за чем‑то ужасным. Быстро, перебирая пальцами, печатаю ей сообщение: «Дорогая, я тебе перезвоню чуть позже, занята. Со мной всё в порядке». Строчка под сообщением: «Доставлено». Я выдыхаю, понимая, что Элли тоже вся на нервах из‑за моей пропажи, но мне сначала надо разобраться здесь, докопаться до правды.

Охранник напрягается и замирает, тихо просит:

— Придвинься и посмотри поближе.

Я аккуратно подхожу и чувствую, как по спине ползёт колючий холодок. На экране мы с подругами смеёмся, кружимся в танце, уходим в уборную. Наши напитки остаются на столике, и буквально через минуту… Он останавливает картинку. К нашему столу подходит мужчина в чёрной худи: капюшон скрывает лицо, будто он заранее знал, что его могут узнать. Видно, как он наклоняется, сливаясь с этой темнотой клуба, достаёт из кармана упаковку с неизвестным содержимым, без лишней суеты в*с*пает именно в мой стакан, берёт трубочку и спокойно пер*мешива*т, будто наслаждается этим моментом и не боится быть пойманным. И уходит. Спина прямая, уверенная походка, лица по‑прежнему не видно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Охранник щёлкает мышкой, переключается на другой монитор, где другая камера и другой угол обзора. Но и там силуэт словно растворяется в тени, не давая даже намёка, чтобы зацепиться и понять, кто это.

— Сколько ни приближай, — вздыхает охранник, — не могу разобрать лица, — продолжает он говорить усталым голосом.

Я всматриваюсь в безликий силуэт, пытаясь уловить хоть что‑то знакомое: походку, стиль — ничего не отзывается внутри.

— Не знаком мне этот человек, — выдавливаю я.

Охранник кивает.

— По моему опыту, — говорит он с тихой горечью в голосе, — этот человек знал, где стоят камеры. Он не просто прятал лицо — он избегал их.

Он откидывается на спинку стула, тянется к флешке. Без лишних слов он копирует записи, протягивает её мне вместе с карточкой. На карточке: имя Дэвид и номер телефона.

— Если тебе потребуется помощь с показаниями, обращайся. Чем смогу — помогу. А сейчас, маленькая пташка, давай я вызову тебе такси. Скажи, куда тебя везти. И вот… держи.

Он снимает свою тёплую кофту и протягивает мне.

Я смотрю на эту кофту, и внутри меня что‑то сжимается от этого заботливого жеста. В горле встаёт комок, и я киваю, накидывая кофту на себя.

— Спасибо, — шепчу я. — Лучше сначала в больницу: хочу сдать анализы и узнать, что за гадость внутри меня, получить справку, а потом уже с записями и документами — в полицию. — Наконец мой голос становится твёрже.

И тут я стыдливо добавляю, опустив глаза:

— Только, пожалуйста, не сообщайте ничего вашему начальству. Мне… Мне очень стыдно. Я хочу попытаться просто забыть это. Не хочу возвращаться к этому снова.

Он смотрит на меня внимательно и без осуждения.

— Хорошо, — кивает он. — Я ничего не скажу.

Дэвид провожает меня до выхода. Молча. У дверей уже ждёт такси. Он открывает дверь, придерживает её, пока я сажусь.

— Держи связь. Если что, то звони.

Машина трогается. Пальцы сжимают флешку и визитку. Хотелось бы мне, чтобы это был конец, но это только начало…

Глава 6. Справки, секреты и сюрпризы

Воскресное утро. Солнце только выбирается из‑за горизонта, оставляя за собой золотистые лучи. Дорога непривычно тихая — ни гула моторов, ни визга тормозов, кроме моего такси.

Я вышла из машины, сжимая в пальцах телефон, и пытаюсь собрать мысли в кучу. Хочется просто смыть с себя запах клуба, липкий душок чужого парфюма, тяжесть чужих взглядов — и особенно привкус позора, который никак не исчезал. Хочется завернуться в мягкую пижаму и спрятаться под одеялом, будто это могло стереть прошлую ночь. Но впереди дела — требующие моего решения.

Перед дверями больницы я остановилась. Я глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от напряжения, и нажала на кнопку вызова. Пальцы слегка дрожали.

— Стеф! — голос Элли ворвался в ухо оглушительно громко, будто она стояла прямо передо мной. — Ты где была? Мы тебя обыскались! Я уже думала звонить в полицию.

Я закрыла глаза, прижимая телефон к уху, и попыталась улыбнуться — хоть и знала, что она не увидит.

— Всё в порядке, Элли, не волнуйся, — мой голос прозвучал чуть хрипловато. — Как ты? Как Мери добралась?

— Как мы? Да мы тут с ума сходили! — Элли выдохнула. — Сначала думали, что ты ушла с кем‑то… ну, ты понимаешь. Потом решили, что тебя похитили. Потом Мери сказала, что ты просто решила всех напугать ради хайпа… В общем, версий было много.

На заднем фоне раздался резкий, звонкий голос Мери:

— Ты совсем дурочка, Стеф! И ты не воспользовалась моментом, чтобы развеяться с Фростами? Они же такие… горячие! Ну, ты поняла!

Я замерла, чувствуя, как кровь приливает к щекам. В голове пронеслось: «Они знают». И от этого стало тяжелее, но решила не подавать виду.

— Мери? — переспросила я, будто не веря своим ушам. — Ты там?

Элли хихикнула — этот смешок был мне знаком, что я почти увидела её: взъерошенные золотистые волосы, глаза, блестящие от пережитого стресса.

— Когда ты пропала, а мы с Мери допивали вторую порцию шотов, ей стало плохо. Ну, знаешь, эти коктейли с перцем… В общем, пришлось срочно уезжать. Мы поехали ко мне, и я всю ночь слушала, как она стонет и клянётся, что больше ни капли.

Я невольно улыбнулась, и напряжение, стягивавшее плечи, немного ослабло.

— Как сейчас Мери? В порядке? На работу завтра сможешь явиться? — спросила я, уже почти смеясь.

Они обе рассмеялись — этот смех прокатился по проводу тёплым потоком по телу.

— Ладно, я тут, — сказала я чуть тише, будто боялась спугнуть это хрупкое чувство облегчения. — Всё нормально. И вы всё не так поняли. Я действительно танцевала с Фростами, но это ничего не значило, просто флирт, который перешёл… в работу. Мы разговорились, они поняли из разговора, что это я была дизайнером, и мы решили перейти в более тихое место, чтобы обсудить пару рабочих моментов. Просто… много работы. Замоталась. А разряженный телефон передал уже охранник. — Я старалась говорить уверенно, чтобы они поверили в эту нелепую ложь.

— Ну, если «много работы» — это танцы до рассвета, то я тебя прощаю, — поддразнила Элли. — Но в следующий раз хотя бы эсэмэску кинь, ладно? А то у меня сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

И в этот момент мне стало спокойно. Не потому, что всё было хорошо, а потому, что они не знали моего секрета. Не знали, как нелепо и горько всё обернулось. И пусть Фросты забудут моё имя через день — у них таких, как я, действительно тысяча. А у меня есть Элли, Мери, работа и моя рутина. И этого пока достаточно.

— Обещаю, — прошептала я, и в этом обещании было больше искренности, чем во всех моих выдумках за эту ночь.

Мы попрощались, и я нажала «отбой». Телефон тихо звякнул, возвращаясь в беззвучный режим. Я подняла глаза на стены больницы, на большие окна, на табличку с часами работы. Я готова войти. А усталость… усталость подождёт. Внутри всё сжимается от предстоящей процедуры.

И тут телефон снова ожил — не звонком, а вибрацией. «Скорее всего, что‑то Элли написала», — мелькнула привычная мысль, и пальцы сами потянулись к экрану, но вместо имени подруги на тёмном дисплее высветилось сообщение от неизвестного номера: «Не уходи из больницы, мы едем». Подпись — «Кай». Строгие слова, от которых по спине пробежал холодок.

Сердце на мгновение замерло. «Откуда мой номер у него?» — пронеслось в голове. Ответ пришёл почти сразу, обжигая досадой: «Ну конечно, это Дэвид, охранник… Конечно, он не мог не рассказать о произошедшем, несмотря на мою просьбу». Обида царапнула изнутри.

Я стояла, сжимая в руке телефон. Игнорировать сообщение казалось единственно верным решением — я не знаю, что ответить, не знаю, как себя вести. Эмоции путались. «Разберусь позже», — твёрдо сказала я себе, пряча телефон в карман. Глубокий вдох, медленный выдох. «Сейчас необходимо сдать анализы», — напомнила я себе.

Уверенно открываю массивные двери больницы — в холле прохладно, пахнет антисептиком. Быстро заполняю бумаги у стойки регистратуры, коротко отвечая на вопросы администратора. Получив направление, уверенно иду по коридору и сворачиваю к двери с табличкой «Лаборатория».

Я сдала кровь из вены — немного поморщилась, когда игла коснулась кожи. Потом взяла стерильный контейнер и собрала утреннюю порцию мочи. Заполнила бланки, отдала образцы лаборанту и вышла в коридор ждать результатов.

Время будто застыло в ожидании результатов. Я ходила по коридору, нарезая круги от одного конца до другого, и с каждым шагом мои мысли путались всё сильнее: «Ну где же эти анализы? Почему так долго?» Ладони предательски потеют, а внутри всё сжимается в тугой узел — от страха перед правдой.

Лаборантка наконец вышла и протянула мне конверт. Пальцы дрогнули. Я схватила бумаги, впилась взглядом в строчки. «Нет алкоголя… но вот это… это нельзя объяснить случайностью». Вывод был безжалостно чётким: кто‑то намеренно вторгся в моё тело, в мою волю. В груди вспыхнул ледяной гнев — меня лишили права на безопасность, на контроль над собственным организмом. И в тот же миг пришло понимание: одними дрожащими руками тут не поможешь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я вылетела из больницы, глотая воздух, уже совершенно другой, не той нервной девушкой, которой я была, когда заходила, и вдруг замерла на ступенях. Парковка встретила меня не пустотой, а тяжёлой чёрной машиной. У пассажирской двери — Ник. Он стоит, лениво облокотившись на дверь машины, голова чуть склонена, сигаретный дым кольцами поднимается в голубое небо. В его позе была проклятая расслабленность, от которой хотелось кричать.

Когда он заметил меня, его голос, бодрый, почти весёлый, ударил по натянутым нервам: «Думала, так просто сможешь скрыться от меня, от нас…» Он кивнул в сторону окна, и там, за рулём, неподвижный, собранный, сидел Кай. Его лицо было эталоном сосредоточенности, он не смотрел на нас.

Я стояла в шоке, сжимая в пальцах справку и флешку, как единственное доказательство своей реальности. Мир уменьшился до этих двух фигур: один — лёгкий, почти насмешливый, другой — стальной, непроницаемый.

«Со мной всё в порядке, — мой голос прозвучал тоньше, чем хотелось, — не стоило приезжать. Если будет нужно, вас вызовут».

Ник уже увидел всё: мою бледность, расширенные зрачки. Его ухмылка была почти доброй, но в глазах мелькнуло что‑то беспокойное: «Ну да, вижу я, в каком ты порядке. Ты бледная, будто призрака увидела».

Он распахнул заднюю дверь машины простым жестом, словно предлагал не спасение, а всего лишь поездку по городу, чтобы развеяться. «Ладно, расслабься, садись, отвезём тебя в полицию». И эта обыденность — вот что сломало меня. Эта спокойная уверенность, что он знает: я никуда не денусь.

А потом он добавил, будто между делом: «Кстати, на заднем сиденье тебя ждёт сюрприз».

«Что ещё за сюрприз?» — мысль скользнула в голове. Я смотрела на Ника, и весь мой стыд, весь страх перед ним за прошлую ночь вдруг растаял, как дым от его сигареты. Он был таким простым. Без пафоса, без оправданий, без тяжести вины — просто Ник, который курит у машины, улыбается и ждёт, когда я перестану стоять столбом и сяду внутрь. От него исходит странная, почти магнитная лёгкость, которая привлекает меня. Мой внутренний контроль, который я так старательно выстраивала кирпич за кирпичом, рассыпался в пыль.

Словно заворожённая, я медленно двинулась к открытой двери, не отрывая взгляда от его глаз. Я скользнула на заднее сиденье, и дверь за мной захлопнулась с глухим звуком. Ник сел вперёд.

Салон машины пах терпким мужским парфюмом. Я села, вжавшись в сиденье. Провал в памяти отозвался обидой изнутри: они знают, что было между нами, знают каждую секунду той ночи, а я — ничего. Только смутные обрывки ощущений и стыд.

Я робко подняла глаза, не решаясь посмотреть ни на кого из них напрямую, и скользнула взглядом по дороге, но отражение в зеркале заднего вида притянуло меня, как магнит. Там был Кай. Его взгляд был тёмным, но в нём читалось напряжение. Пальцы его побелели, вцепившись в руль, костяшки выступили, словно он пытался удержать не только машину, но и что‑то внутри себя.

И вдруг между нами возникла эта незримая связь — как электрический разряд. Наши взгляды встретились в отражении, и на мгновение мир сузился до этой точки: только я, он и этот тяжёлый, насыщенный эмоциями воздух между нами. В его глазах мелькнуло что‑то, похожее на раскаяние, на тяжесть, которую он нёс один. Он не стал оправдываться, не стал задавать глупых вопросов, чтобы заполнить тишину. Просто коротко бросил:

— Мне жаль.

И в этой лаконичности было больше правды, чем в любых длинных извинениях.

Эти два слова повисли в воздухе, тяжёлые и настоящие. Мне хотелось в них поверить, хотелось почувствовать, что эта пустота в моей памяти хоть немного заполнится его искренностью. Но вместе с тем где‑то внутри шевельнулось сомнение: достаточно ли этого? И главное — хватит ли мне смелости спросить, что же всё‑таки произошло той ночью?

Из водоворота собственных мыслей меня выдернул звонкий смешок Ника — такой непринуждённый, будто весь мир для него был одной большой шуткой. Он развернулся всем корпусом, и наши взгляды встретились. В его глазах плясали искры, а улыбка — широкая, чуть дерзкая — расползлась по лицу.

— Посмотри, что в пакете, — сказал он, голос звучал легко. — Думаю, тебе это пригодится. Но я добавил кое‑что от себя ещё… Надеюсь, ты возьмёшь меня с собой.

Я на секунду задержала дыхание. Его улыбка, такая искренняя и живая, невольно потянула уголки моих губ вверх. Внутри что‑то шевельнулось — не то благодарность, не то лёгкое удивление, смешанное с теплом.

— И чем же ты удивишь меня? — спросила я, стараясь сохранить шутливый тон.

Рядом со мной лежал пакет. Я потянулась к нему, пальцы слегка дрогнули. Достала своё нижнее бельё — то самое, в котором была вчера в клубе: ткань ещё хранила едва уловимый запах ночи, музыки и свободы. А следом из пакета выскользнул конверт. Я подхватила его, развернула — внутри лежал сертификат в магазин нижнего белья.

Пальцы медленно крутили конверт, а в голове мысль: «Ещё хочет пойти со мной». На губах играла улыбка, но я решила немного потянуть момент, поиграть в невозмутимость.

— Ах, так вот куда тебя с собой взять? — протянула я, приподняв брови, но в голосе уже слышалась сдавленная улыбка. — Я подумаю…

Ник залился смехом — громким, искренним, от которого, казалось, даже воздух в машине стал легче. В этом смехе было столько радости, что моё «я подумаю» уже звучало не как отказ, а как кокетливое обещание.

Глава 7. Под их защитой

Дорога до полицейского отделения длилась около тридцати минут. В салоне машины повисла тишина — не тяжёлая, не давящая, а будто наполненная невысказанными мыслями. Никто из нас не решался заговорить, лишь изредка переглядывались через зеркало заднего вида: мой взгляд встречался с их — у каждого свой оттенок. Ник, словно чувствуя напряжение, вдруг начинал подпевать песне, звучавшей из динамиков. Он делал это беззаботно, будто мы просто катаемся по городу. Его голос фальшивил, и в этой фальши была попытка разрядить атмосферу. Кай же держался по‑другому — сдержанно. Его руки крепко сжимали руль, пальцы побелели от напряжения, но лицо оставалось невозмутимым. Только в глазах, тёмных, мелькало глубокое беспокойство, смешанное с решимостью. Он не пытался разрядить обстановку, он её держал, словно ограждая нас от всего, что ждало впереди.

Когда машина наконец остановилась у отделения, моё сердце пропустило удар. Я нервно сжала пальцы, пытаясь унять дрожь, и почувствовала на себе внимательный взгляд Кая. Он заметил, как изменилось моё лицо, как я сжалась, будто хотела стать меньше. Его голос прозвучал тихо, но твёрдо, как обещание:

-Мы рядом.

И тут же, подхватывая эти слова, Ник добавил уже иным, подбадривающим тоном, чуть громче, чтобы прогнать страх: «Всё решим, и не такое решали, малышка». Я невольно закатила глаза — привычка. И вдруг поняла: они до сих пор не знают моего имени. Ник всё ещё называет меня этим привычным для него «малышка», и от этого становилось одновременно и тепло, и неловко.

-Я Стефани, можно просто Стеф, — произнесла я, протягивая руку для рукопожатия, будто этот простой жест мог вернуть мне хоть каплю контроля над ситуацией.

Ник ухмыльнулся, первым схватил мою руку и крепко сжал, его улыбка была искренней, немного даже дерзкой.

-Очень приятно, малышка Стеф. В его глазах мелькнули искры уверенности: узнав моё имя, он понял, что пути назад нет. Он не отводил глаз, словно ставил на мне метку. Кай, казалось, вовсе не удивился. Он просто коротко кивнул, будто это знание всегда было где‑то глубоко в его сознании, и сдержанно бросил: «Пойдём».

Я вышла из машины, и, когда за мной с глухим стуком закрылась дверь, этот звук обозначал точку невозврата.

Заходя в отдел, я слышу позади уверенные шаги братьев — они шли следом, и это ощущение их присутствия окутывало меня, как тёплое одеяло. Я чувствовала: пока они рядом, я не одна.

Коридор полицейского участка был длинным, серым. Впереди виднелась дверь кабинета дежурного, и я, собрав всю свою храбрость, постучала. Внутри сидел полицейский — спокойный, погружённый в свои бумаги и работу. Он оторвался от дел, когда я поздоровалась. Его взгляд скользнул по мне, задержался на мгновение, и я уже хотела закрыть за собой дверь, но почувствовала, как что‑то удерживает её. Обернувшись, я увидела Кая. Он стоял, удерживая дверь рукой, и смотрел на меня сверху вниз своим тёмным, непроницаемым взглядом. В этом взгляде читалось: «Я здесь. Я всё решу». От этого взгляда мне вдруг стало чуть спокойнее, и я отступила, давая им пространство, чтобы они могли войти вместе со мной.

Дежурный перевёл взгляд с меня на братьев, потом снова на меня, и в его глазах мелькнуло недоумение: он явно не привык видеть, как молодую девушку сопровождают двое мужчин, чьи позы и взгляды говорили сами за себя. Ник, не теряя своей привычной улыбки, спокойно произнёс: -Здравствуйте, мы вместе. Он заметил стулья и сел на один из них без приглашения, приняв расслабленную позу. Он будто говорил всем своим видом: «Я здесь, я слушаю». А Кай остался у двери, скрестив руки на груди. Он не садился и не пытался казаться расслабленным — он контролировал всё пространство вокруг, готовый в любой момент вмешаться.

Полицейский, кажется, понял это. Теперь он смотрел на меня не просто как на молоденькую девушку, оказавшуюся в беде, а как на ту, за чьей спиной стоят двое мужчин, готовых на многое, если потребуется. Меня попросили присесть и рассказать, что произошло. Моё сердце билось так сильно, что, казалось, его стук слышен на весь кабинет. Голос дрожал, когда я начала говорить — рассказывать, кто я, с кем была, что случилось.

Дежурный начал задавать уточняющие вопросы. Кай спокойно, но твёрдо добавил:

— Мы владельцы этого клуба. Готовы сотрудничать в этом деле.

В его голосе не было ни капли сомнения — только уверенность человека, который привык брать ответственность на себя и защищать то, что ему дорого.

— Да, — подкрепляя его слова, сказала я. Они помогли мне не попасть в беду — оказались в нужном месте и в нужный миг. Но кое‑что я всё же утаила — те самые мгновения ночи. Я покосилась на Ника, сидевшего рядом: его губы изогнулись в ехидной, почти хищной улыбке — словно он сейчас, в эту самую секунду, прокручивал в голове каждую деталь той ночи, смакуя её.

Собравшись с мыслями, я снова повернулась к полицейскому и заговорила ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

— Все детали, которые будут всплывать по ходу дела, вы можете обсудить с нами троими. Если понадобятся ещё какие‑то данные от меня — помимо заявления, записей с камер и справки из больницы, — я всё предоставлю.

Дежурный полицейский молча кивал, водя ручкой по страницам блокнота. Наконец он поднял взгляд и спокойно произнёс:

— Нужен ваш контактный номер и адрес. Вот, возьмите мой номер — если что‑то вспомните, обязательно дайте знать. Можете звонить в любое время суток, хоть среди ночи.

Он сделал короткую паузу, будто взвешивая каждое слово, и добавил:

— И будет лучше, если вы сдадите повторный анализ в течение сорока восьми часов. Это укрепит дело.

Ник молниеносно выхватил визитку из пальцев полицейского и с лёгкой ухмылкой бросил:

— Сохраним. Обязательно.

Кай, до этого стоявший у двери, вдруг оттолкнулся от косяка и шагнул ближе. В его движениях не было суеты — только стальная уверенность. Голос прозвучал твёрдо, без намёка на вопрос:

— Послезавтра заеду утром за тобой и отвезу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я почувствовала, как щёки слегка вспыхнули от этой бесцеремонности, от того, как он просто взял и решил всё за меня. Натянув на лицо вежливую улыбку, я попрощалась с полицейским, стараясь скрыть неловкость, и мы вышли из отдела.

На улице жизнь уже набирала скорость: город оживал, люди спешили по своим делам, машины гудели. Мы остановились у машины, и Ник, чуть склонив голову, спокойно сказал:

— Довезём тебя до дома. Отдохнёшь.

Я молча кивнула, и в этот момент мой живот громко, неприлично уркнул — я не ела со вчерашнего дня, и голод заявил о себе без стеснения. Кай покосился на меня, едва сдерживая смешок, и, сделав глубокий вдох, твёрдо произнёс:

— Давай‑ка сначала заедем перекусить. Ты наверняка голодная.

Ник тут же подхватил идею:

— Да, я бы тоже не отказался от еды. Знаю одно местечко — там подают потрясающие завтраки.

И в этом простом предложении вдруг мелькнуло что‑то тёплое, домашнее — словно в этом хаосе, после всех тревог и страхов, можно было на минуту остановиться, выдохнуть и просто поесть. Но я оглядела себя с ног до головы: помятое вчерашнее платье, чужая кофта на плечах. Всё, что я сейчас хочу, — это уединения, тишины и безопасности. И я покачала головой:

— Давайте отправимся в какое‑нибудь место попроще. Я не в том виде, чтобы посещать пафосные места.

Ник коротко кивнул, словно понимая меня, и открыл дверь:

— Есть закусочная через квартал. Там подают самые вкусные бургеры, тихое место без выпендрёжа.

Глава 8. Завтрак

Внутри закусочной играет лёгкий инди‑поп — негромкий. Это место совсем не похоже на дорожную забегаловку: здесь очень уютно, диваны с красной мягкой обивкой манят присесть и остаться здесь. В воздухе пахнет свежесваренным кофе и выпечкой, заставляя желудок тихо подать голос.

Ник устраивается за столиком у окна с такой вальяжностью, словно эта закусочная принадлежит ему. Он разваливается на диванчике, чуть сползая вниз, и подмигивает мне, когда я сажусь напротив. В этом подмигивании — вся его суть: дерзкая, игривая. Его голос звучит легко, с едва уловимой хрипотцой:

— Ну что, заказывай всё, что хочешь, — сегодня я оплачиваю.

Кай садится рядом со мной — не с Ником. Он молча кладёт карточку меню передо мной. Его плечо почти касается моего, и от этого соседства по коже пробегает лёгкая дрожь. Я чувствую исходящую от него внутреннюю силу: она не давит, а скорее оберегает. Запах его древесного парфюма — чуть терпкий, с нотками кедра и кожи — смешивается с ароматом кофе, создавая какой‑то особенный, ни на что не похожий запах момента. Даже в молчании он говорит больше.

— Я буду чизбургер и кофе, — произношу я, и мой голос звучит чуть тише обычного.

Официантка, улыбнувшись краешком губ, всё записывает и уходит.

Ник откидывается на спинку дивана, закидывая руки за голову, и смотрит на меня с лёгкой ухмылкой, в которой столько озорства, что она почти заразительна. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь на глазах, будто он ищет в них отклик на свою игру.

— Какие планы на завтра? — спрашивает он, а потом, не дожидаясь ответа, добавляет: — Я планирую украсть тебя завтра и воспользоваться возможностью сходить с тобой в магазин нижнего белья — сертификат, который я тебе подарил. И знаешь… — он делает паузу, нарочно растягивая момент, и в его голосе появляется эта фирменная игривая хрипотца, — я был бы не против помочь тебе с выбором.

Я поперхнулась от услышанного, закашлявшись так резко.

Кай мгновенно протягивает мне салфетку: его движения быстры, будто он всегда готов прийти на помощь. Он кладёт свою большую ладонь на мою спину — короткое, уверенное прикосновение, от которого по позвоночнику пробегает волна мурашек. Его ладонь тёплая, тяжёлая.

— Не обращай внимания, — говорит он тихо, и в его голосе нет раздражения, только спокойная твёрдость, — он шутит.

Ник же, ничуть не смутившись, откусывает бургер с таким видом, будто только что не перевернул мой мир вверх дном. Сок от мяса стекает по его пальцам, но он будто не замечает этого.

— Шучу? Нет, малышка Стеф, — произносит он, и его голос звучит серьёзно, но в глазах пляшут бесовские огоньки, — я серьёзно. Я не собираюсь упускать такой момент.

Он снова подмигивает, и в его взгляде вспыхивает до боли знакомый блеск — тот самый. Блеск хищника, который знает, что уже поймал свою добычу, но всё равно наслаждается игрой. Кай закатывает глаза, но я замечаю, как на мгновение напрягаются его плечи, как чуть сильнее сжимается его челюсть — будто он пытается удержать в себе слова: ему не нравится эта игра Ника.

Доев последние кусочки завтрака в уютной закусочной, мы едем по городским улицам. Солнце лениво светит. Машина мягко едет и покачивается на поворотах, и я, прижавшись лбом к прохладному стеклу, чувствую, как напряжение минувшей ночи понемногу отпускает, уступая место щекочущей нервы лёгкости. Машина остановилась у моей парадной: резкий толчок вернул меня в реальность. Кай решительно глушит двигатель: звук обрывается внезапно, будто отрезает нас от всего остального мира.

Ник оборачивается ко мне всем корпусом: движение плавное, чуть ленивое, но в нём столько внимания, что по коже пробегает лёгкая дрожь. В его голосе — та самая нотка кокетства, игривая:

— Проводить до двери?

Слова звучат легко, почти как шутка, но в них прячется желание побыть со мной ещё хоть минуту.

Кай выходит из машины: шаг уверенный, без лишней суеты. Он открывает мою дверь, и в этом жесте нет ни капли показательной галантности — только забота. Протягивая руку, он помогает мне выйти, и на мгновение наши пальцы соприкасаются — короткое, едва уловимое касание, от которого внутри всё поджимается.

Пока я выхожу, Кай не смотрит на меня: его взгляд скользит по двору, по окнам этажей, по тёмным проёмам подъездов. Он сканирует пространство, запоминает каждую деталь, будто этот двор — поле боя, а я — самое ценное, что здесь есть. В его сосредоточенности столько скрытой силы, что становится одновременно и спокойно, и немного страшно — будто он готов заслонить меня от любой беды, даже если она прячется в тени соседнего дерева.

— Нет, я дойду, всё будет в порядке, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Завтра скажешь, откуда тебя забрать, поедем исполнять мой сюрприз, — говорит Ник, и в его улыбке столько предвкушения, что невозможно не улыбнуться в ответ.

Я закатываю глаза, делая вид, что его слова — просто очередная шалость, но внутри всё трепещет.

Я подхожу к двери парадной и оборачиваюсь. Они оба стоят у машины и смотрят на меня. Их силуэты почти одинаковы: тёмные волосы, острые черты лиц. Но выражения лиц разные, как два разных мира. Ник улыбается легко, открыто, будто весь мир для него сегодня добрый и щедрый. Кай серьёзен: его взгляд прямой, внимательный, в нём нет ни тени улыбки, но есть что‑то гораздо более глубокое.

Наконец я поднимаюсь на свой этаж, захожу в квартиру — и тут меня накрывает волна такого тихого, уютного счастья, что хочется просто стоять и дышать. Здесь хорошо, тихо, спокойно — как в коконе, где нечего бояться. Я быстрее снимаю с себя всю одежду, будто хочу избавиться вместе с ней от остатков напряжения и чужих взглядов, и набираю расслабляющую ванну. Тёплая вода обнимает тело, смывая усталость.

Выбравшись из ванны, я закутываюсь в мягкую пижаму: ткань приятно скользит по коже, обволакивая. Плюхаюсь на кровать без сил.

Телефон жужжит: звук резкий. Я поднимаю его, чтобы посмотреть, — и это уже знакомый мне номер. Я ловлю себя на улыбке ещё до того, как читаю текст.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сообщение от Кая:

«Отдыхай,Стеф, если что‑то понадобится, то пиши». В этих словах — надёжная забота, от которой на душе становится светлее.

Следом приходит новое сообщение — от неизвестного номера:

«Завтра я покажу тебе свободу, малышка». Видимо, это от Ника. И в груди зарождается странное чувство трепета и предвкушения.

Ещё сегодня ночью я ненавидела их, обвиняла во всех грехах, швыряла слова, как камни, не думая о том, как они могут задеть. А теперь они мне пишут — и в этом столько неожиданной нежности, что сердце сбивается с ритма. Я ещё не до конца им доверяю. Но это приятное чувство внутри меня растекается теплом по всему телу, прогоняя холод недоверия.

Пальцы быстро бегают по экрану, набирая один и тот же ответ для них:

«Я так устала, что точно просплю до завтрашнего утра».

И, отправив сообщение, я наконец‑то позволяю себе расслабиться, закрыть глаза и раствориться в тишине, зная, что где‑то там, за пределами этой квартиры, двое мужчин думают обо мне — каждый по‑своему.

Утро. Комнату накрыло мягким светом рассвета, и вдруг резкий звон будильника заставил меня вздрогнуть. Я несколько секунд лежала, тянулась — так, что хрустнули плечи, выгибая спину дугой. Наконец распахнула глаза.

Мне нужно снова почувствовать твёрдую почву под ногами, вернуть ту самую дисциплину, что раньше держала меня на плаву. Утренние ритуалы были не просто привычкой — они были моим якорем. Я любила эту строгую последовательность, расписанную по минутам: глоток горячей воды, чтобы пробудить организм; тёплый завтрак, который я ела медленно; прохладная маска для лица; утренний спорт. Каждое действие возвращало меня к себе — шаг за шагом, жест за жестом.

Серый оверсайз‑костюм сел на мне идеально. Выходя из дома, я физически ощущала, как город обнимает меня шумом: всё это было живым, настоящим.

Я прохожу всегда мимо одной кофейни и всегда там беру кофе для нас с Мери. У дверей офиса меня уже ждёт Мери. И в тот момент, когда я приблизилась, она буквально сорвалась с места, подлетая ко мне так быстро, что горячий кофе в моём стакане колыхнулся, едва не выливаясь через край. Её глаза горели не просто любопытством.

Она схватила меня за руку — крепко, почти до боли: пальцы впились в предплечье.

— Ну рассказывай, я вся извелась! Эти двое братьев в действии такие горячие, как и выглядят? Что было на самом деле после того, как вы ушли? — её голос звенел от нетерпения.

Я сделала глоток кофе и осторожно высвободила руку, чувствуя, как на коже остаётся лёгкое покалывание от её хватки, и глубоко вдохнула, собираясь с силами.

— Мери, ну я же вчера вам всё с Элли рассказала, это всё, честно, — мой голос звучал спокойнее, чем я себя чувствовала.

В голове мелькали обрывки: холодный свет больничных ламп, атмосфера серого участка и секс, который я не помнила.

Мери прищурилась, сузив глаза до тонких щёлочек, и в этом взгляде мелькнуло недоверие: она не верила мне, чувствовала, что я утаиваю самое главное.

— Кажется, ты что‑то утаиваешь. Давай на обеде обсудим, — в её голосе уже не было игривости, только настойчивость.

Меня передёрнуло от этой настойчивости: она была как липучка, которую хочешь оторвать, но она сильнее запутывается.

— Нет, в обед я не могу, у меня свидание, — слова вырвались сами собой.

— Свидание? — Мери замерла: её лицо на мгновение стало пустым, как будто мозг не успел обработать информацию. Она наклонилась ближе, почти касаясь меня плечом, и понизила голос до шёпота, в котором слышалось не столько любопытство, сколько тревога:

— С кем?

— С Ником, — я выдохнула его имя, и оно повисло между нами.

— Ты же вчера его отшила, а сегодня у вас свидание, — она чуть отстранилась, изучая моё лицо, словно пыталась понять, что происходит в моей голове. Потом снова подалась вперёд.

— Это серьёзно или ты просто решила развлечься? А как же Кай, он тоже придёт?

В её вопросе сквозило что‑то большее, чем простое любопытство.

— Нет, Кая не будет. Ник захотел устроить мне… сюрприз, и я решила согласиться. Так что в обед я уйду и не вернусь до завтра. Тем более все проекты у меня готовы! — я произнесла это твёрдо.

Мери застыла, переваривая услышанное. В её взгляде мелькнуло что‑то странное: не беспокойство, а какая‑то нервная, дёрганая энергия.

— Сюрприз? — она повторила это слово, как будто пробовала его на вкус, и продолжила, не дожидаясь ответа:

— Этот Ник такой бабник, не удивлюсь, если он затащит тебя в стриптиз‑клуб.

Я улыбнулась — потому что было смешно.

— Я знаю, что за сюрприз. Полный порядок. Давай работать.

Мне хотелось быстрее сменить тему и не рассказывать подробности.

Мы переглянулись, и потом, словно по сигналу, разошлись по своим местам, погружаясь в привычную рутину: доработка проектов, отчёты, звонки с заказчиками.

Я старалась не думать о предстоящем свидании, но время от времени ловила себя на том, что пальцы невольно сжимаются в кулаки, а в груди расцветает странное, колючее предвкушение — как перед прыжком в холодную воду.

Когда наконец пришло время уходить, я вышла из офиса, и город встретил меня новым светом. Я шла, чувствуя, как каждый шаг отзывается внутри лёгким трепетом, и вдруг заметила его. В груди что‑то дрогнуло — то ли от страха, то ли от радости, то ли от того самого предвкушения, которое не давало мне покоя весь день. И в этот момент я поняла: сегодняшний вечер будет совсем не таким, как все предыдущие.

Глава 9. Кружево

Ник застыл у мотоцикла, будто слился с ним, словно они были созданы друг для друга. Он стоит, небрежно прислонившись к байку, и эта расслабленная поза на самом деле таит в себе его мощь, бунтарство. В зубах — сигарета. Он медленно выдыхает, и густой дым клубится перед ним, скрывая черты лица, а потом рассеивается, открывая эту самую улыбку. Не широкую, не показную — чуть кривоватую, с дерзостью и чем‑то ещё, чего я не могу назвать словами. От его улыбки у меня внутри всё переворачивается, а ноги и правда становятся ватными, будто они без костей. Хочется одновременно шагнуть ближе и застыть на месте. Чёрная футболка плотно облегает его плечи и спину, подчёркивая каждый мускул, каждую линию. Кожаная куртка небрежно накинута — она как раз и добавляет его образу бунтарства. Два шлема на руле кажутся символами свободы: один для него, другой… для меня.

Его голос, когда он наконец произносит что‑то, — низкий, чуть хрипловатый, — проходит сквозь меня, как электрический разряд. Я знаю таких мужчин: опасных, притягательных, живущих по своим правилам, где чувства — лишь попутчики. Знаю — и всё равно не могу отвести взгляд. Мне хочется не просто смотреть — хочется нырнуть в этот омут с головой, пусть даже там темно и страшно, пусть даже я не умею плавать. В эту секунду мне не нужна безопасность. Мне нужен он — со всей его дерзостью, дымом, улыбкой и рёвом мотора, который уже начинает звучать в моей голове.

Ник выдергивает меня из водоворота собственных мыслей — его голос звучит неожиданно близко, будто пробивается сквозь пелену задумчивости.

— Ну что, готова к шоппингу? — произносит он, и в этих простых словах сквозит азарт.

Он отталкивается от мотоцикла — движение уверенное, почти ленивое, но в нём его сила, от которой по коже бегут мурашки. Шагает ко мне, протягивая шлем, и в его глазах пляшут озорные огоньки.

— Надеюсь, ты не боишься скорости, — добавляет он с лёгкой ухмылкой, будто уже знает ответ, но хочет услышать его от меня.

— Не боюсь, — выдыхаю я звенящим от предвкушения голосом. — Всегда мечтала прокатиться.

В моих глазах вспыхивает тот самый блеск — не просто интерес, а чистое, почти детское ожидание чуда. Я чувствую, как внутри всё сжимается в тугой узел восторга, а потом распускается.

— О, я вижу этот взгляд, значит, ты готова, — говорит он низким, интимным голосом, в котором слышится что‑то тёплое и немного опасное.

Ник аккуратно надевает на меня шлем — его движения бережные. Он скрепляет мои длинные волосы резинкой для волос, бережно убирая пряди, чтобы не зажать их шлемом. Застёгивает пряжки, и его пальцы на мгновение задерживаются на моей шее — почти невесомое прикосновение, но оно обжигает, как капля горячего воска. Я замираю, чувствуя, как сердце начинает биться где‑то в горле.

— Держись крепче и не отпускай меня, что бы ни случилось! — командует он, но в голосе нет строгости.

Он садится на мотоцикл первым — уверенно. Я сажусь позади него, обхватываю его за талию, прижимаюсь к его спине. Ткань куртки под пальцами грубоватая, но от неё исходит тепло.

Рёв мотора взрывается: резкий, мощный, первобытный. Вибрация проникает сквозь одежду, отдаётся в груди, в животе, в кончиках пальцев — будто сама жизнь вдруг стала громче, ярче, ощутимее. Возбуждение накатывает волной, почти мгновенно, и я понимаю: это не просто поездка, это прыжок в неизвестность, и я готова к нему. Готова ко всему. Ник крепко сжимает руль — в его движениях чувствуется уверенность. Я прижимаюсь к его спине ещё плотнее, ощущаю, как под кожей куртки бьётся его сердце — ровно, сильно, будто задавая ритм самой поездке. Ветер рвёт одежду и свистит в шлеме, но я только крепче хватаю Ника, чувствуя, как мой мир сжимается до этого объятия. Каждый поворот был словно танец — мотоцикл наклонялся, почти касаясь асфальта.

Мы подъезжаем к милому магазинчику в центре города. Ник выключает мотор, и тишина обрушивается на нас. Я снимаю шлем и кладу голову ему на плечо, чувствуя, как постепенно затихает адреналин в моей крови. Ник даёт мне время прожить эти чувства, но через минуту слезает с мотоцикла, помогая мне тоже слезть, и обрушивается на меня с крепкими объятиями, прижимает меня к своей груди. В этот момент я ясно ощущаю, что между нами возникло что‑то более глубокое — спокойствие, рождённое из общей страсти к дороге, из доверия, из этого дня.

— Пойдём обновим твой арсенал, подберём подходящее для тебя бельё… то самое, которое я смогу снять с тебя, — произносит Ник, и в его голосе скользит дерзкая нотка, будто он уже мысленно стирает границы между нами.

Я стискиваю губы, чтобы не рассмеяться — и не выдать, как колотится сердце от его откровенного флирта, от этих попыток соблазнения, таких бесстыдных и в то же время до мурашек притягательных.

— Пойдём, — отвечаю я, стараясь звучать спокойно, но в коротком слове дрожит едва уловимая дрожь предвкушения.

Внутри магазинчика царит особая, почти волшебная атмосфера: мягкий, приглушённый свет льётся, обволакивая каждый уголок. В воздухе витает нежный цветочный аромат — тонкий, едва уловимый. Вокруг висит кружево и шёлк, которые шепчут о тайнах и желаниях. Милая девушка‑консультант встречает нас на входе с лёгкой, понимающей улыбкой, будто ей не впервой видеть такие взгляды, как у Ника, — не оставляющие мне ни шанса остаться равнодушной.

Я осматриваюсь, слегка стесняясь, пряча волнение. Не потому, что я впервые в таком месте, — нет, я знаю, как шуршит шёлк и как кружево ложится на кожу. Но сейчас всё иначе: рядом со мной мужчина, чей взгляд скользит по мне, словно лаская, и от этого становится неловко.

Ник легонько подталкивает меня локтем, и этот простой жест вдруг кажется невероятно интимным.

— На самом деле я уже выбрал для тебя комплект, — говорит он с той самой самоуверенной интонацией, от которой у меня внутри всё поджимается в сладком напряжении. Он подходит к нужному рейлу, берёт комплект и протягивает мне белое кружевное бельё. Кружево невероятно нежное, с тонкими, почти невесомыми бретелями — кажется, его можно разорвать одним прикосновением.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вот это. Примерь, — в его голосе проскальзывает приказной тон, но в нём столько предвкушения, что я не могу сердиться.

Я хмыкаю, пытаясь сохранить невозмутимость, но внутри всё трепещет. Оценивающе осматриваю комплект в его руках, провожу пальцем по тонкому кружеву — оно словно дышит под моим прикосновением.

— Мне нравится. Спасибо, — тихо говорю я, забирая бельё из его рук. И, не оглядываясь, проскальзываю в примерочную, плотно закрывая за собой дверь.

Здесь, в этом маленьком замкнутом пространстве, время будто замирает. Бельё искусно сделано — оно практически не ощущается на теле, словно его и нет. Тонкое кружево струится по коже, очерчивая линию груди, нежно обнимает бёдра, будто шепчет: «Ты сексуальна». В зеркале я вижу не себя привычную, а другую женщину: уверенную, дерзкую. Ту, что готова играть по новым правилам.

По другую сторону двери доносится голос Ника — в нём слышится нетерпение:

— Ну как дела? Ты жива или мне тебя спасать от шока?

Я шепчу, всё ещё не отрывая взгляда от своего отражения:

— Оно прекрасно… — и чуть громче добавляю: — А что? Тебе уже не терпится ворваться и спасать меня?

Слышу, как он усмехается, — этот звук отдаётся где‑то глубоко внутри меня, щекоча нервы.

— Только скажи, что хочешь этого, и я сделаю. Мне хватит одной секунды, — его голос становится ниже, и от этих слов по телу пробегает горячая волна.

Но я тоже не промах. Издаю короткий смешок — лёгкий, дерзкий. Если он хочет поиграть, то я подыграю ему — и, возможно, даже выиграю.

Приоткрываю дверь примерочной совсем чуть‑чуть — только чтобы высунуть голову. Моего тела не видно, только лицо, и я высовываю язык, дразняще, по‑детски, но в этом жесте столько огня, что воздух между нами начинает искрить.

Ник замирает. Его взгляд темнеет, становится почти хищным, и он делает короткий шаг в сторону примерочной — резкий, порывистый, как у зверя, почуявшего добычу. Я успеваю захлопнуть дверь и щёлкнуть замком — и этот звук отзывается во мне победным звоном.

— Учти, малышка Стеф, я же всё равно войду туда, — его голос теперь звучит глухо, с обещанием.

Я смеюсь — искренне, свободно, чувствуя, как адреналин бурлит в крови.

— Если зайдёшь, то это будет означать только одно — ты проиграл.

— Проиграл? — усмехается он, отходя от двери. В его смехе слышится вызов, и я знаю: эта игра только начинается.

Его шаги удаляются, и я выглядываю из примерочной, чтобы подозвать девушку‑консультанта — попросить что‑нибудь похожее на этот комплект, но в другом цвете. Но взгляд невольно цепляется за Ника: он теперь ходит рядом с отделом мужского белья, специально демонстрируя небрежность, но я вижу, как напряжены его плечи, как часто он бросает короткие взгляды в мою сторону.

Стою в примерочной, любуясь собой в этом белом комплекте, и чувствую, как внутри разгорается пламя. В отражении зеркала вижу, как дверь аккуратно приоткрывается. Хочу обернуться, чтобы забрать бельё у девушки, но вместо этого встречаю пронзительный взгляд Ника. Он плавно ныряет в примерочную, закрывая за собой дверь, и в этом движении столько решимости, что у меня перехватывает дыхание.

Я замираю, встречая его взгляд в отражении, — сердце пропускает удар. Ник закрывает за собой дверь, и щелчок замка звучит как выстрел. Пространство мгновенно становится душным, тесным.

— Ты сказала, что если я войду… — его голос вибрирует, низкий и обволакивающий, как мурлыканье хищного кота, и он делает шаг ко мне, — то я проиграю. Но ты не учла, что я не играю по твоим правилам.

Я стою неподвижно, словно статуя. Он подходит практически вплотную к моей спине, его пальцы касаются моей талии — едва‑едва ощутимо, но электрический разряд пронзает кожу. Его глаза скользят по моему отражению, оценивая, поглощая меня взглядом — от макушки до кончиков пальцев ног.

От этих лёгких, еле уловимых прикосновений я делаю глубокий вздох, сорвавшийся тихим стоном, и закрываю глаза, чтобы ощутить всё в полной мере.

Я открываю их только тогда, когда он резким движением разворачивает меня к себе. Я смотрю на него исподлобья, из‑под опущенных ресниц.

Его дыхание становится тяжёлым, когда он осматривает мой зад в зеркале, и он выдыхает:

— Чёрт… — ладони сжимают мою попу твёрдо и властно. — Ты так прекрасна.

Он наклоняется к моему уху, и я чувствую вибрацию его шёпота на коже:

— Надеюсь, ты это понимаешь. Иначе мне придётся тебе объяснить. Медленно. Прямо здесь. Прямо сейчас.

— Объясни, — шепчу я ему в ухо, привставая на носки.

Его пальцы всё сильнее сжимают мои бёдра, дыхание сбивается.

— Ты уверена? Если я начну, то не смогу остановиться, — он проводит обжигающим языком по моей шее, оставляя влажный след.

— Рядом с тобой, Ник, я чувствую, как отпускаю все свои границы и контроль. Мне плевать, даже если кто‑то услышит или увидит нас. Я не помню нашей прошлой совместной ночи, но сейчас я хочу запомнить всё, — шёпотом отвечаю я, целуя его шею в ответ.

Его ладонь ложится на мою щёку, нежно поглаживая скулу.

— Ты не помнишь, тогда я сделаю так, чтобы этот вечер ты запомнила. Каждую секунду, — последнее предложение он практически рычит. Он проводит большим пальцем по моим губам, разглаживая их.

— Скажи мне, если хочешь остановиться. Но если хочешь продолжить — просто смотри на меня.

Я не отвожу глаз от него, не моргаю, растворяясь в его взгляде, давая своё безмолвное согласие.

— Хорошая девочка, — шепчет он.

Ник смотрит так, будто пытается запечатлеть каждую черту в памяти. Я приподнимаюсь на носочках выше и тянусь своими губами к его губам. Наши рты соприкасаются сначала осторожно, его язык скользит по моим губам, будто просит разрешения. Я приоткрываю рот, и тогда он углубляет поцелуй, делая его требовательным. Его руки скользят по спине, расстёгивая бюстгальтер.

— Я хочу слышать тебя. Каждый твой звук, каждый стон. Не сдерживайся.

Моя рука скользит по краю его футболки, и я срываю её, сразу прижимаясь к нему обнажённым телом, жадно целуя.

— Ты сводишь меня с ума, Ник.

Его ладони скользят по бёдрам, он приподнимает меня, заставляя обвить его талию ногами, и прижимает к стене примерочной. Я чувствую через ткань его брюк пульсирующую твёрдость.

— Скажи мне, чего ты хочешь, — его голос низкий, хриплый. — Я дам тебе всё, что ты попросишь.

— Я хочу тебя всего. Войди в меня, — говорю я, обхватывая его голову и глядя прямо в глаза.

Его дыхание срывается, в глазах вспыхивает дикий голод.

Он плавно опускает меня на пол и разворачивает к зеркалу, прижимаясь сзади. Его пальцы спускаются к краю новых трусиков, умело сбрасывая преграды.

— Посмотри на нас, — шепчет он мне в спину, руки скользят по животу, задирая ткань. — Я хочу, чтобы ты видела, как я вхожу в тебя.

Он отодвигает препятствие в сторону, и я чувствую, как он скользит по моей влажной плоти. Он приподнимает мои бёдра, и его головка касается моего входа.

Я смотрю в отражение зеркала на него — мои глаза блестят от возбуждения, похоти и желания. Я тихо стону. Мой стон ломает его контроль.

Он входит глубоко, одним плавным, безжалостным толчком. Из моего горла вырывается приглушённый крик.

— Тсс, тише, малышка. Или ты хочешь, чтобы нас все услышали?

Я мотаю головой в отрицании.

Он двигается медленно, глубоко, давая мне прочувствовать каждый дюйм. Я чувствую, как сжимаю его всё крепче, балансируя на грани экстаза.

— Ты такая тугая, — говорит он, покусывая мою кожу.

Я подаюсь бёдрами ближе к нему, чтобы он полностью заполнил меня, и стону его имя.

Он начинает двигаться быстрее и глубже, его пальцы спускаются к клитору и становятся настойчивыми.

— Ник, — шепчу запыхавшимся голосом, — я скоро кончу. Я больше не могу.

Чувствую, как волна желания обрушивается на меня, накрывая с головой, — она разливается по низу живота тягучим током, лишая воли и мыслей. Его шёпот проникает в самое сердце, обволакивает, растворяет остатки сомнений:

— Давай, малышка Стеф. Позволь себе…

Я теряю последнюю нить самообладания — она рвётся с тихим треском, и я содрогаюсь в его объятиях, сильнее сжимая его внутри. Тело изгибается в неистовых движениях, будто повинуясь не разуму, а древнему ритму, который вдруг стал единственно верным. Ник следует за мной, уткнувшись лицом в мою шею, вдыхая запах моей кожи, и замирает в последнем, глубоком толчке — время будто останавливается, схлопываясь в одну звенящую секунду.

Мы смотрим друг на друга, тяжело дыша, — в этом взгляде столько всего: и изумление, и восторг, и лёгкая растерянность от того, как быстро мир перевернулся с ног на голову. Тихий смех вырывается из нас, смешиваясь с осознанием только что пережитого безумия — такого яркого, такого настоящего, что кажется, будто мы выскользнули за пределы обыденности и на мгновение оказались где‑то вне времени.

— Это безумие, — шепчу я, всё ещё не в силах унять дрожь в голосе.

— Это только начало, — отвечает он, и в его глазах вспыхивает обещание, от которого по коже бегут мурашки.

— Мне нужно немного привести себя в порядок, прежде чем я смогу выйти из примерочной, — говорю я, пытаясь собрать разбегающиеся мысли, но пальцы всё ещё подрагивают, а сердце колотится в бешеном ритме.

Ник, отдышавшись, натягивает одежду, потом замирает на миг, словно хочет запомнить этот момент до мельчайших деталей, и нежно целует меня в лоб — этот поцелуй очень нежный. Потом он уходит, бесшумно прикрыв за собой дверь, а я остаюсь наедине с эхом его слов и теплом, которое никак не хочет отпускать.

Через пару минут справляюсь и я — поправляю волосы, провожу ладонями по лицу, будто стирая с себя последние следы этого безумия, и выхожу в основной зал магазинчика. Воздух здесь кажется прохладным и непривычно обыденным, но мир всё равно выглядит чуть иначе — ярче, живее, будто кто‑то незаметно добавил красок.

Я подхожу к кассе с бельём в руках, чувствуя себя одновременно уязвимой и невероятно сильной, когда Ник берёт меня за руку — крепко, уверенно, без лишних слов. Он оплачивает комплект, не отрывая от меня взгляда, и в этом молчании столько смысла, что слова становятся лишними. Девушка на кассе приподнимает бровь, явно пытаясь скрыть удивление, но Ник лишь улыбается — улыбкой довольного кота, в которой читается и лёгкое озорство, и абсолютная уверенность в том, что всё идёт именно так, как должно.

Мы подходим к мотоциклу, и он, чуть наклонившись ко мне, тихо говорит:

— Давай я тебя довезу до дома. Это было потрясающее свидание. — В его голосе слышится лёгкая улыбка, будто он сам до конца не верит, что всё сложилось именно так.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова — мне действительно необходимо отдохнуть от нахлынувших эмоций. Сердце всё ещё бьётся где‑то у горла, а в груди смешались восторг и тихая усталость, словно я только что пробежала длинную дистанцию под ярким солнцем.

Дорога домой кажется удивительно спокойной. Ветер ласково касается лица, а внутри медленно расплывается чувство умиротворения — будто весь мир на мгновение замер, чтобы я могла перевести дух.

Ник останавливает мотоцикл у моего подъезда, слезает, подходит ко мне и нежно целует. В этом поцелуе — и благодарность за вечер, и обещание чего‑то большего, и лёгкая грусть от того, что пора прощаться.

Я стою, держа в руках пакет с его сюрпризом, и смотрю вслед удаляющимся огням мотоцикла. В груди теплеет от мысли, что этот вечер навсегда останется со мной — в деталях, в запахах, в каждом мгновении.

Глава 10. Откровения

Я поднимаюсь к себе в квартиру, всё ещё находясь в водовороте эмоций, пережитых с Ником за эти полдня, никак не желающих утихать. Только горячая ванна понемногу стирает их, утягивая в тишину. Я уже улеглась в кровать, когда резкий дверной звонок разорвал это хрупкое спокойствие.

«Что?.. Кого принесло в такой поздний час?» — мысль скользнула, как острый нож лезвием по коже. Я никого не ждала, и эта внезапность напугала.

На цыпочках, почти не дыша, я крадусь к двери, стараясь не выдать себя ни шорохом, ни скрипом пола. Сердце колотилось, перекрывая все остальные звуки. Прильнув к глазку, я всматриваюсь в полумрак лестничной площадки. Мужской силуэт — чёрный спортивный костюм, тёмные волосы, растрёпанные, будто он бежал всю дорогу. В глазах — испуг, напряжённая тревога. Кай… Что он тут делает? Руки слегка дрожат, когда я осторожно поворачиваю замок и приоткрываю дверь. Он буквально влетает внутрь, едва не сбивая меня с ног, но в последний миг успевает схватить, удержать.

— Что случилось? — выпалила я инстинктивно, ещё не успев толком опомниться. — Что-то с Ником?

Кай не ответил сразу — вместо этого он впился в меня взглядом, будто пытается прочесть ответ прямо на моём лице.

— Тебе не звонил участковый? — спросил он, и в его голосе — непривычная паника, которую я не ожидала услышать от него.

— Участковый? — переспросила я, пытаясь ухватиться за эту деталь. — Нет, я не видела его звонка. Он связывался с тобой? Он что-то нарыл по нашему делу?

Он держит меня за плечи — крепко, до лёгкой боли: его пальцы почти впиваются в кожу, сильнее, чем нужно. Взгляд мечется по моему лицу, словно он проверяет, точно ли со мной всё в порядке.

Голос его звучит растерянно и в то же время предельно напряжённо:

— В твоём дворе была подозрительная машина. Она следила за тобой почти весь день — от дома до работы, стояла какое-то время у офиса, потом исчезла и снова появилась во дворе часа три назад. Тёмный седан… без номеров. Тебе это о чём-нибудь говорит?

Он наконец отпускает меня и проводит рукой по своим волосам, взъерошив их ещё сильнее.

— Участковый позвонил мне, потому что я просил его вчера проверить камеры во дворе. И мои опасения подтвердились. — Стеф, это не совпадение, — голос Кая стал жёстче, в нём зазвучала тревога. — Кто-то следит за тобой. Я не хочу ждать, пока этот кто-то решится на что-то большее.

Страх тонкой иглой проникает под кожу, мой взгляд меняется — в нём теперь читается не просто вопрос, а настоящий испуг.

— Ты уверена, что тут нет ошибки? Может, это всё-таки совпадение… — я пытаюсь зацепиться за малейшую возможность, чтобы не верить в худшее. — Описание машины мне не знакомо, и у меня по-прежнему нет ни единого предположения, кто это может быть.

Кай медленно покачал головой, и я заметила, как напряглась его челюсть, как будто он сдерживает бурю эмоций.

— Ошибки нет, — произнёс он глухо. — Потому что этот урод на той же машине стоял на противоположной стороне дороги в ту ночь… в клубе.

Я застыла, словно мир на секунду перестал вращаться. Информация, которую он добыл вместе с участковым, обрушилась на меня, как цунами, — я и представить не могла, что кто-то способен следить за мной.

— Значит, он видел, что я была сегодня с Ником… — пробормотала я, пытаясь уложить мысли в голове. — Но когда мы приехали, я даже не обратила внимания на обстановку вокруг… Всё казалось таким обычным.

Взгляд Кая стал жёстче — но не в мою сторону, а будто от самой ситуации и происходящего.

— Стеф, я не из тех, кто срывается по пустякам и всё бросает, — голос его звучит ровно. — Если он узнал, что ты написала заявление, то сейчас небезопасно оставаться одной. Я останусь здесь сегодня. На диване, да хоть на полу — мне без разницы. Но одну я тебя не оставлю.

Он замолчал, давая мне время переварить сказанное. В его глазах не было ни тени сомнения — только абсолютная решимость. И я понимала: спорить бесполезно. Внутри всё сжимается от страха и неловкости. Его слова пугали, а сама ситуация казалась до абсурда странной: он — брат Ника, с которым я успела сблизиться, а теперь мне предстояло провести ночь наедине с Каем. В груди шевельнулось смутное беспокойство, но тут же вспомнилось: завтра он должен отвезти меня в больницу и к участковому. Я коротко кивнула, соглашаясь.

— А Ник знает, что ты здесь? И где он сам? Мы расстались с ним час назад…

В глазах Кая мелькнуло лёгкое раздражение.

— Знает, — коротко кивнул он. — Уехал в клуб, по работе.

— Хорошо, — выдохнула я, чувствуя, как напряжение чуть отпускает. — Спасибо, что не оставил одну. Сейчас найду бельё, постелю тебе на диване.

Кай снял кофту в прихожей, а я ушла в спальню, стараясь унять дрожь. Когда я вернулась в гостиную с постельным бельём, он стоял у окна, будто сканируя пространство взглядом. Его глаза скользили по комнате, отмечая каждую деталь — полку с книгами, старую фотографию на стене. Казалось, ему важно было понять, чем я живу, что для меня важно. Поза его была напряжённой, собранной — как у человека, который каждую секунду готов к действию. Но стоило ему заметить меня, как черты лица чуть смягчились.

— Спасибо, не переживай, я всё постелю, а ты иди спать. Я посторожу, — сказал он, перехватывая у меня стопку белья.

Я нервно усмехнулась.

— Ты правда думаешь, что я смогу уснуть после таких новостей? Может, скоротаем время? Попьём чай, посмотрим фильм?

Не дожидаясь ответа, я щёлкнула пультом телевизора. Экран вспыхнул, комната осветилась мягким тоном.

— Как насчёт чего-нибудь лёгкого? Без погонь, преследований и убийств… — добавила я чуть тише.

Кай согласно кивнул, опускаясь на диван и откидываясь на спинку. Его плечи чуть опустились, но напряжение никуда не делось. Я принесла две чашки с ромашковым чаем — горячим, успокаивающим. В гостиной повисла странная тишина, в которой страх и спокойствие переплелись воедино. Хотелось нарушить её чем-то простым, человеческим. Хотелось поговорить по душам — потому что молчать было неловко, а слова будто застревали в горле.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы заговорили одновременно.

— Если… — начал Кай.

— Кай… — перебила я, но тут же осеклась.

Он чуть наклонил голову, кивком давая понять: продолжай.

— Мне жаль, что я тогда наговорила вам в клубе, — призналась я, глядя на пар над чашкой. — Но я правда в тот момент была так напугана… И я благодарна за всю заботу, что ты проявляешь эти пару дней. Но вот что мне интересно…

Кай повернулся ко мне, и в его взгляде появилось что-то тёплое, внимательное — будто он наконец позволил себе не быть только защитником, а просто человеком, который слушает.

— Вы с Ником такие разные. Ты младший брат, но ты намного серьёзнее, такой… холодный. Почему ты такой? Ты мог бы и не помогать мне в этом деле. Ник не особо впрягается, он более расслабленный.

Кай медленно поставил кружку на столик, будто в этом движении обдумывал ответ.

— Во-первых, ты не должна извиняться. Ты имела право бояться, — произнёс он спокойно. — Во-вторых, да, мы разные. Ник — это свет, он умеет жить легко, будто каждый день — праздник. А я… всегда был тем, кто смотрит на вещи трезво. Контролирую всё и всех вокруг. Не могу объяснить, почему так вышло, — это просто факт, как цвет глаз или форма носа от рождения.

Я слушала, не отрывая взгляда, и делала маленькие глотки чая, чувствуя, как тепло проникает внутрь.

— В чём-то мы с тобой похожи, — тихо сказала я. — Я тоже пытаюсь всё держать под контролем. С Ником я чуть сблизилась и понимаю, какой он, но ты… ты загадка. Расскажи о себе, какой ты? Каждый раз, когда ты рядом, когда я просто смотрю на тебя или касаюсь тебя, меня пробивает холодок.

Несколько секунд он молчал, будто взвешивая слова, прежде чем выпустить их на волю.

— Я не привык говорить о себе, — наконец произнёс он, глядя на свои руки. — Я — тот, кто доводит дело до конца. Если я дал слово — я его держу. Если я рядом — значит, я не уйду. Он поднял взгляд, и в нём мелькнуло что-то редкое, почти неуловимое, но оттого ещё более ценное. — Я не умею быть лёгким, как Ник. Я скорее тот, на кого можно положиться.

Его откровенность поразила меня — простотой, честностью, которая не нуждается в украшениях.

— Ты говоришь как настоящий рыцарь, — улыбнулась я, стараясь скрыть, как сильно дрожат внутри струны души.

Кай усмехнулся, и в этой усмешке было столько смущения, что она показалась почти мальчишеской.

— Рыцарь — это громко сказано, — пробормотал он. — С тобой, Стеф, всё иначе. Ты не просишь тебя защищать — ты позволяешь. И если я для тебя рыцарь, то я согласен на это.

От услышанного мои глаза чуть расширяются. Я тут же стараюсь скрыть удивление, натягивая на лицо спокойную маску.

— Кстати, было бы интересно посмотреть на Кая, который отпускает контроль, — произношу я с ноткой дерзости, будто хочу вывести его на чистую воду.

В уголках его губ появляется лёгкая усмешка, как будто он знает какой-то секрет, недоступный мне. Эта полуулыбка цепляет, заставляет сердце биться чаще.

— Ты хочешь проверить? — бросает он с вызывающим взглядом. — Возможно… может быть, когда-нибудь я покажу. Если ты будешь рядом.

Я смотрю на него, и в голове мелькает навязчивая мысль: «Но почему он хочет, чтобы я была рядом?» Этот вопрос крутится, как заевшая пластинка, и не даёт покоя. Его откровенность смущает меня, но его присутствие не тяготит меня — напротив, рядом с ним воздух кажется свежим. Мы продолжаем смотреть фильм, но сюжет уже не цепляет. Время от времени мы переглядываемся — короткими, почти незаметными взглядами, в которых тысяча невысказанных слов. Я замечаю, как он боковым зрением проверяет, здесь ли я, обращает внимание на моё дыхание. Но усталость потихоньку берёт своё. Тихий шум телевизора убаюкивает. Я долго пытаюсь удержаться от сна, но в итоге сдаюсь — засыпаю с ощущением чьего-то спокойного, надёжного присутствия рядом.

Я просыпаюсь от чириканья птиц. Сквозь штору пробивается мягкий свет, рассыпаясь по комнате золотистыми бликами. Шея затекла, а голова покоится на чём-то большом и твёрдом. Я приоткрываю глаза — и вижу плечо Кая. На нём я проспала всю ночь. Несмотря на неудобную позу, мне уютно — будто весь мир укрыл меня невидимым пледом. Я не убираю головы, лишь чуть приподнимаю взгляд и смотрю на Кая. Он спит так умиротворённо: лицо расслаблено, дыхание тихое, едва слышное, а прядь волос мягко упала на лоб. Моя рука сама тянется убрать её — движения ласковые, почти невесомые. Кай вздрагивает, но не просыпается. Вместо этого он находит мою вторую руку и сжимает её, пальцы переплетаются с моими. Я задерживаю дыхание, боясь пошевелиться, и просто разглядываю его: как медленно поднимается и опускается грудь, как на лице застыло выражение редкой безмятежности. Мне не хочется его будить — пусть хоть сейчас он не держит всё под контролем, пусть просто будет здесь, в этом тихом мгновении. Я пытаюсь осторожно высвободить руку, но Кай что-то бормочет во сне. На долю секунды я замираю, но он лишь отворачивает голову на другой бок и отпускает мою руку.

Я бесшумно встаю с дивана. На кухне ставлю чайник, потом ухожу в душ — смыть остатки сна. Когда возвращаюсь в гостиную и подхожу к кухне, чтобы приготовить завтрак, слышу, как просыпается Кай. Он резко вскакивает, окидывает взглядом комнату и, заметив меня, выдыхает:

— Я не ожидал, что усну… А ты рано проснулась.

Я усмехаюсь:

— Хороший из тебя сторож, — подшучиваю над ним. — Извини, не хотела разбудить. Я тут собираюсь готовить завтрак. Будешь?

Кай усаживается на диван и потягивается. В его взгляде — лёгкая усталость, смешанная с чем-то тёплым, почти благодарным.

— Завтрак? Я не привык, чтобы кто-то готовил для меня, — говорит он.

— Что ж, если не привык, то можем приготовить вместе, — предлагаю я.

В его глазах мелькает удивление, а потом — искорка азарта.

— Вместе? Ну, посмотрим, кто из нас лучше готовит, — его голос звучит мягко, с лёгкой игривостью.

— Тогда омлет и кофе с бутербродами, — решаю я.

Он кивает. Я вручаю ему сковородку, а сама разбиваю яйца в миску и начинаю их взбалтывать. Пока мы возимся у плиты, Кай вдруг говорит:

— Ник написал, что сегодня тоже будет в клубе. Так что сегодня только ты и я.

При упоминании Ника по моему телу пробегают мурашки, в голове моментально вспыхивают воспоминания вчерашнего дня. Я невольно начинаю:

— Вчера с Ником… — и тут же замолкаю, обрывая себя. Это немного неуместно обсуждать с Каем. — Ты кофе с молоком или без? — торопливо меняю тему.

Кай на мгновение замирает, будто чувствует, как я резко свернула с дороги, но не оборачивается и не настаивает на продолжении.

— Без молока, — коротко отвечает он. Пауза повисает в воздухе, тонкая, как натянутая струна. Потом он всё-таки решается:

— Если он перешёл границу, скажи мне. Я поговорю с ним.

— Нет, что ты! — тороплюсь оправдаться. — Всё было по обоюдному согласию, всё было хорошо.

Взгляд Кая устремлён на меня, и в его глазах мелькает что-то похожее на ревность — или, может быть, это просто тень беспокойства. Он молчит, лицо остаётся бесстрастным, и затем спокойно ставит сковородку на плиту, где начинает шипеть омлет.

— Ник умеет дать человеку то, что он хочет, — негромко произносит Кай. — Особенно если сам этого хочет.

В воздухе пахнет готовым кофе, смешиваясь с напряжённой тишиной. Я аккуратно расставляю чашки на столе — каждое движение размеренное, чтобы скрыть бурю внутри. Я подняла взгляд и неуверенно, тихо произнесла:

— Он ничего не говорил?

Фраза повисла в воздухе. В этом вопросе сплелись и надежда, и страх услышать правду, и отчаянное желание хоть как-то прояснить.

Резкий голос Кая ворвался в эту хрупкую паузу, как порыв холодного ветра:

— Говорил. Каждое слово звучало как удар — чёткий, безэмоциональный, но от этого ещё более пронзительный. Он не сводил с меня глаз, и в его взгляде читалась та самая привычная осторожность, будто он стоял на краю обрыва и боялся сделать лишний шаг. — Что ты ему понравилась, что с тобой всё по-другому, — продолжил он.

Я невольно сжала край столешницы, пытаясь найти опору в чём-то твёрдом и реальном. Слова о Нике кололи, но ещё больнее было то, как Кай их произносил — без драмы, просто как факт, который нужно принять.

— Но Ник говорит так каждой второй, — добавил он. — Это его стиль. Ты сама что думаешь? Он для тебя просто весёлое приключение или что-то большее?

Я протянула ему чашку с кофе, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись — случайный контакт, от которого по коже пробежал электрический разряд.

— Рядом с Ником я чувствую себя живой, — тихо призналась я, глядя куда-то в сторону, чтобы не встречаться с ним взглядом. — Мир становится ярче, будто кто-то выкрутил насыщенность на максимум. А не просто обычным роботом, у которого всё расписано по плану.

Кай принял чашку, но не сделал ни глотка. Его голос стал тише, мягче, но от этого не менее напряжённым:

— А что ты чувствуешь, когда рядом я? — он задал вопрос прямо, и в его глазах было не простое любопытство — там читалось что-то глубокое, серьёзное, почти отчаянное.

Я замерла, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Слова давались тяжело, потому что они были правдой.

— С тобой… — я запнулась, подбирая нужные оттенки. — С тобой всё иначе. Я чувствую много всего сразу: скованность, страх, стабильность, безопасность… Иногда тепло. Каждое слово было как шаг по тонкому льду — я боялась провалиться, но продолжала честно отвечать.

Кай слушал, не перебивая, не отводя взгляда. Он медленно поставил чашку на стол и сделал шаг ближе. Теперь между нами оставалось всего несколько сантиметров — достаточно, чтобы чувствовать тепло его тела, но недостаточно, чтобы коснуться.

— Скованность и страх — это нормально, — произнёс он, и в его голосе прозвучала неожиданная мягкость. — Я не привык быть мягким, и со мной сложно. Я не буду давить, но если захочешь узнать меня ближе — я не сбегу.

Его слова падали в тишину, тяжёлые и настоящие, и я вдруг поняла, что он даёт мне шанс — не играть, не притворяться, а заглянуть за те барьеры, которые он так старательно выстраивал.

Я выдохнула.

— И как узнать тебя ближе? — прошептала я, почти не слыша собственного голоса.

Он чуть наклонил голову, и в этом движении проскользнула едва уловимая уязвимость — такая редкая для него.

— Начни с простого, — ответил он, и в его тоне появились нотки напряжения, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Спроси о личном. Обо мне, не о работе.

В этот момент я почувствовала, как рушится ещё одна его стена. Я снова набрала воздуха в грудь, собираясь с силами, и задала вопрос, который жёг язык:

— Почему у тебя такое отношение ко мне? После одной ночи в клубе и нескольких дней знакомства… Почему ты срываешься ко мне?

Он сделал ещё один шаг, сокращая расстояние до минимума, и его голос стал почти интимным — тихим, глубоким:

— Я чувствую ответственность за тебя, — признался он, и в этих словах — только голая правда. — Я не хочу, чтобы ты уходила. Я не умею говорить красиво, как Ник, но я умею и хочу быть рядом, если ты позволишь.

Его тело оказалось так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах — тёплое, неровное. Он прижал меня к кухонному гарнитуру, не грубо, но твёрдо, словно хотел оградить от всего мира, стать для меня стеной. Я инстинктивно упёрлась рукой ему в грудь, ища хоть какую-то точку опоры в этом водовороте эмоций. Он не целовал меня — он замер в миллиметре от моих губ, касаясь их лишь дыханием, и в этой сдержанности было больше страсти, чем в любом поцелуе.

Собрав остатки смелости, я тихо, но твёрдо произнесла:

— Как ты можешь этого хотеть — быть рядом? Вчера у меня был секс с Ником… Тебя это не волнует? Не волнует и то, что я не помню нашей ночи втроём?

Кай замер, и его взгляд мгновенно потемнел, словно небо затянуло грозовыми тучами. Он чуть отстранился, но всё ещё не сводил глаз с моих губ. В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина — и в ней, как в зеркале, отразились все наши сомнения и желания, которые мы так усердно прячем друг от друга.

— Волнует… но не так, как ты думаешь, — он делает паузу, будто каждое слово приходится выдирать из груди, взвешивать, прежде чем выпустить наружу. — Ник — мой брат. Я знаю его лучше всех. Знаю эту его улыбку, от которой у девушек кружится голова, знаю, как легко он зажигает и так же легко гасит чужие надежды. Он не умеет любить — он умеет развлекаться, превращая чувства в игру, где правила меняются каждый час.

Пальцы Кая касаются моего подбородка — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже пробегает дрожь. Он приподнимает моё лицо, заставляя встретиться с ним взглядом. В его глазах — тревога, непривычная, почти чуждая ему, и от этого она цепляет ещё сильнее.

— Меня волнует, что ты можешь быть для него просто ещё одной ночью, — тихо, но твёрдо говорит он. — А ты заслуживаешь большего.

В моих глазах — непонимание, смешанное с растерянностью. Мир вдруг качнулся, и я не успеваю за этим движением. Голос звучит жёстче, чем хотелось бы, громче, но без крика — будто я пытаюсь защититься от его слов, спрятать за этой резкостью.

— Почему тебя это волнует? — спрашиваю я, застыв в этом странном ступоре, где смешаны обида, удивление и что-то ещё, чему я пока не готова дать имя.

Его пальцы всё ещё держат мой подбородок, и во взгляде он словно борется с чем-то — с собой, со своими чувствами, с тем, что рвётся наружу и пугает даже его самого.

— Потому что я вижу тебя, — хрипло, с усилием выговаривает он, словно каждое слово даётся ему тяжело. — Не как объект, не как развлечение, а как человека. И потому я не хочу быть вторым, тем, к кому приходят, когда первый уже ушёл. — В голосе — хрипотца, будто он долго молчал, а теперь слова прорываются. Он отпускает мой подбородок, но не отстраняется — наоборот, прислоняется ближе, так, что между нами почти не остаётся воздуха. — Я хочу быть тем, кого выбрали не из-за адреналина и безумства, а потому что… — Он замолкает, будто не решается договорить, но в этой недосказанности — вся его уязвимость.

Я замираю, чувствуя, как внутри всё сжимается от этих слов. Они проникают глубже, чем я ожидала, задевают что-то давно спрятанное, почти забытое.

— А если я не собираюсь никого выбирать? — Мой голос звучит неожиданно спокойно, даже холодно, но это спокойствие — маска, за которой прячется смятение. — Той ночью в клубе мы были втроём, и ты не отказался… Ты после этого решил, что я не просто объект для развлечения? А если я захочу повторить всё то, что было той ночью в клубе? Как ты себя поведёшь? — Слова вылетают резко, почти дерзко, но в них — вызов, смешанный с надеждой. Я смотрю на него прямо, чуть приподняв подбородок, будто пытаюсь казаться увереннее, чем есть на самом деле. В глазах — смесь упрямства и уязвимости.

Кай долго смотрит на меня, и в его глазах — буря, которую он пытается удержать под контролем. Вихрь эмоций — ревность, желание, борьба с самим собой — всё это мелькает в его взгляде.

— Я не исчезну всё равно, — наконец произносит он низким, почти опасным голосом, в котором слышится твёрдость. — Просто буду рядом с тобой, пока не решишь для себя. — Он наклоняется ещё ближе, и его дыхание обжигает мои губы, когда он тихо добавляет: — А если захочешь повторить… — Его взгляд становится почти хищным, но в нём нет жестокости — только решимость. — Тогда я скажу Нику, что в этот раз будет по-моему. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь на губах, на линии скул, будто он запоминает каждую черту. Рука ложится на талию, сжимает чуть крепче, чем раньше, — не грубо, но так, чтобы я почувствовала его силу, его желание не отпускать. — Прошлый раз он задавал темп, — шепчет он, и в этих словах — обещание, от которого у меня перехватывает дыхание. — Но если повторим — я не буду вторым. Я буду решать, когда начать и остановиться, когда я возьму тебя так, как хочу.

Мои ноги подкашиваются, а сердце трепещет, словно пойманная птица, готовая вырваться из груди. Его откровенность, эта новая сторона Кая, которую я никогда не видела, ошеломляет. Я не ожидала, что он может чувствовать так глубоко, говорить так прямо, обнажая свои желания и страхи.

— Ты не обязана отвечать, — тихо добавляет он, и в этом голосе — мягкость, которая контрастирует с его недавней твёрдостью. — Но знай, Стеф, я не говорю пустых слов.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но вдруг замираю, принюхиваясь. На кухне стоит резкий запах гари — едкий, возвращающий нас из этого напряжённого, почти нереального момента в обычную реальность.

Кай мгновенно реагирует: его рука резко хватает сковородку, а я, очнувшись, выключаю плиту. Мы смотрим друг на друга — и вдруг оба заливаемся смехом. Смех выходит нервным, немного сбивчивым, но таким настоящим, что напряжение, висевшее в воздухе, рассеивается, словно дым.

— Да, видимо, из нас нет лучшего повара, — смеётся Кай, и в его смехе слышится облегчение.

— Может, оно и к лучшему, что омлет сгорел, — улыбаюсь я, чувствуя, как бешено колотится сердце, но теперь уже не от напряжения, а от странного, смешанного чувства — облегчения и чего-то нового, что только начинает прорастать внутри. — Я совсем забыла, что мне надо сдать анализ натощак.

Глава 11. Неполная правда

Утренние потрясения обрушились на меня с такой силой, что я и не подозревала о своей уязвимости. В машине по дороге к больнице с Каем повисла тишина — мы почти не обменялись ни словом. Каждый из нас был заперт в клетке из собственных мыслей. Я снова и снова прокручивала в голове каждую фразу, каждое движение, каждый мимолётный жест и оттенок голоса — словно пыталась сложить из осколков цельную картину. Кай тоже не нарушал тишину. Он вёл машину — плавно, сосредоточенно. Когда он припарковался у больницы, заглушил двигатель и повернулся ко мне, в этом движении сквозила его обычная собранность. Он молча вышел, распахнул мою дверь и протянул руку:

— Идём. Чем быстрее сдадим анализы, тем быстрее разберёмся.

Я лишь кивнула, соглашаясь.

Сдача анализов уже не вызывала того острого волнения, что в первый раз. То ли потому, что это не впервые, то ли потому, что рядом был Кай — его молчаливое присутствие действовало на меня успокаивающе. Мы дождались результатов и направились к машине. Кай вдруг заметил, что я будто растворилась в своих мыслях, ушла куда-то далеко, за пределы этой больницы и этого дня. Он нарушил тишину осторожно:

— Всё в порядке? — В его голосе звучала такая бережность, будто он боялся спугнуть меня одним неверным словом. Он открыл дверь машины, но не спешил её закрывать, когда я садилась. — Ты выглядишь так, будто находишься в каком-то другом измерении.

Я подняла на него взгляд, и наши глаза встретились — в этом мгновении застыло столько невысказанного, что воздух между нами сгустился. В его взгляде читалась тревога, смешанная с желанием помочь, а в моём — усталость от попыток всё держать в себе.

— Да, всё в порядке, — проговорила я, но голос прозвучал чуть глуше, чем хотелось бы. — Просто думаю о предстоящем разговоре с участковым… о том, как всё пройдёт.

Но я не договорила. Не стала делиться тем, что на самом деле крутилось в голове: мыслями о нём, о сегодняшнем утре, о Нике — о том, как все эти нити сплелись в один прочный узел.

Кай сел за руль, завёл машину и, глядя прямо перед собой, произнёс твёрдо, без тени упрёка, но с той самой проницательностью, от которой становилось не по себе:

— Ты врёшь. И делаешь это плохо. Ты мне не договариваешь.

Наши взгляды снова встретились, и в этом молчании вдруг открылось всё: и напряжение, и та невидимая связь, которая держала нас рядом. В его глазах было ожидание — не требование, а именно ожидание того, что я решусь сказать хоть что-то. А в моих, наверное, была борьба.

После долгой паузы я тихо сказала:

— Мы можем просто доехать до участка. Молча. Без лишних вопросов. Просто… с пониманием.

Он чуть кивнул, принимая эти условия, и машина плавно тронулась с места. В салоне теперь звучали только гул двигателя, редкие сигналы встречных машин — и тишина, которую мы не пытались заполнить пустыми словами, музыкой. Мы не стремились разорвать её разговорами, напротив — в этой тишине было что-то исцеляющее, словно нам давали время просто быть рядом.

Мы замираем у входа в полицейский участок.

— Ты пойдёшь со мной, — говорю я не как просьбу и даже не как приглашение, а как факт. Он должен быть рядом. Должен стоять за моей спиной. Кай чуть приподнимает бровь — в этом жесте мелькает тень удивления, но спорить он не собирается. Ему и самому важно быть здесь, в этой точке. Он шагает рядом, чуть позади, будто очерчивает вокруг меня круг защиты.

Внутри здания всё то же: запах старой краски и сырости, сероватая тишина, в которой каждый шаг отдаётся глухим эхом. Безлюдность коридора пугает.

Участковый поднимает взгляд, едва мы переступаем порог его кабинета. В его глазах — усталость, смешанная с ожиданием.

— Вы пришли. Я ждал вас, — произносит он спокойно, кивая на стул напротив. — Вы по поводу новых подробностей по вашему делу?

Кай остаётся у двери — скрестив руки на груди, он стоит неподвижно, как страж. Его взгляд скользит по комнате, цепко, внимательно, не упуская ни одной детали.

— Да, всё верно, — отвечаю я, опускаясь на стул. Мой голос звучит ровно, без дрожи. — Кай рассказал мне, что за мной следили. И не день, не два — продолжительное время. Этот человек знает, где я живу, где работаю… — Я делаю короткую паузу. — Скажите честно: безопасно ли мне сейчас находиться в собственной квартире? Я не паникую. Страх где-то внутри, холодный и тяжёлый, но я не позволю ему взять верх. Сейчас мне нужна ясность, а не утешения. Мне нужно избавиться от этого сталкера — раз и навсегда.

Участковый откидывается на спинку стула, потирает переносицу.

— Видите… — он пододвигает ко мне снимок. На нём — край номерного знака, частично скрытый грязью, будто кто-то нарочно постарался стереть следы. — Водитель всегда в капюшоне, лица не разглядеть. Но тут есть кое‑что интересное. Мы смогли восстановить часть номера. Машина зарегистрирована на фирму, которая арендует офис в соседнем здании, рядом с вашей работой. Может, вы сможете что‑то вспомнить? Или проверить?

Я замираю, всматриваясь в снимок. В голове мелькают образы: утренние маршруты, случайные взгляды из припаркованных машин…

— Хм, рядом с работой… — шепчу я. — Возможно, у меня есть человек, с которым я могу это обсудить.

Он неторопливо записывает что‑то в блокнот, будто каждое слово — важный фрагмент головоломки, и, не поднимая глаз, произносит:

— Если есть кто‑то, кому вы доверяете, — обсудите. А по поводу того, безопасно ли оставаться жить в вашей квартире, если вы живёте одна… Я бы советовал переехать. Только не делайте этого в одиночку. Пусть кто‑нибудь из доверенных лиц поможет с вещами. И никому не сообщайте новый адрес.

Он протягивает мне бланк с адресами дежурных частей и номерами телефонов.

— Если заметите хвост — сразу сообщите.

В тот же миг Кай оказывается у моего стула — быстрый, словно тень, которая вдруг обрела плоть. Он выхватывает бланк из моих пальцев.

— Я прослежу за этим.

Участковый смотрит на нас, задерживая взгляд на Кае, и в его глазах читается уважение к этой внезапной, но такой надёжной опоре.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Если будете разговаривать с человеком по поводу другого офиса, будьте осторожны. Не спрашивайте напрямую — просто поинтересуйтесь. Не показывайте, что вам это важно.

Мы выходим из кабинета, и я, всё ещё не до конца осознавая происходящее, тянусь к бланку, который Кай держит в руке.

— Отдай мне, прошу.

Он резко поднимает руку, уводя бумагу за пределы моей досягаемости, и ухмыляется:

— Нет. Пусть будет у меня.

— Но… участковый мне его отдал. Мне это пригодится. Теперь я знаю, какая машина за мной следит, и смогу сразу набрать нужный номер.

— Не понадобится тебе это, — спокойно отвечает он. — Я буду рядом. Так что бланк скорее понадобится мне, чем тебе.

— В каком смысле ты будешь рядом? — не понимая, спрашиваю я.

— Ты переедешь к нам, — говорит он ровным, не терпящим возражений тоном.

— Ха, к вам? Ты что, пошутить решил? Как ты себе это представляешь?

— У нас две спальни, сигнализация. Ты будешь в безопасности, пока мы не найдём этого ублюдка.

Он делает шаг ближе, словно заслоняя меня от всего мира, накрывая своим телом, как щитом.

— Или ты предпочитаешь ночевать одна, зная, что кто‑то знает, где ты живёшь?

— Нет, конечно, нет… Но я бы…

— Что ты? Пожила бы у подруг или в отеле? — он качает головой, будто отметая эти варианты как заведомо провальные. — Это небезопасно. Самое надёжное место — там, где я смогу быть рядом и не сойти с ума от беспокойства. И, кстати, Ника я уже предупредил: теперь он спит на диване в гостиной, а ты — в его комнате.

Я едва сдерживаю улыбку, слушая его ответ.

— Я с вами в одной квартире… и в комнате главного соблазнителя! — фыркаю я. — Звучит как анекдот, честное слово!

Но в глубине души понимаю: выбора у меня и правда нет.

Кай едва заметно улыбается — так, что уголки губ лишь чуть приподнимаются, будто он сам не хочет выдавать свои эмоции.

— Ну, Ник постарается всё сделать так, чтобы это звучало как комедия, — тихо замечает он, и в его голосе слышится лёгкая ирония.

Мы выходим из участка, прохладный воздух будто смывает напряжение последних часов. Я вдруг решаюсь:

— Давай заедем ко мне на работу. Хочу доделать пару дел, да и с Мери надо поговорить.

— Хорошо, — кивает Кай. — Мне зайти с тобой?

— Нет, ни в коем случае! — резко останавливаюсь я, чуть не врезавшись в фонарный столб. — Лучше не стоит. Мери знает, что у меня было свидание с Ником. Если теперь рядом со мной появишься ты… у неё сразу возникнет тысяча вопросов.

Уже мягче, почти шёпотом, добавляю:

— Лучше не надо.

Кай кивает, но в его взгляде мелькает напряжение.

— Ладно, — соглашается он, и голос его звучит чуть глуше, чем раньше. — Только не говори ей, что мы знаем про слежку.

В этих словах — не просьба, а почти предостережение. И от этого по спине пробегает лёгкий холодок.

Мы подъезжали к офису, и время будто замедлилось. Кай резко остановил меня, схватив за руку, — его пальцы впились в запястье, не грубо, но твёрдо, словно он пытался удержать не только меня, но и надвигающуюся опасность. Он замер, вглядываясь в стоянку, скользя взглядом по фасадам соседних зданий, по рядам припаркованных машин. В его глазах читалась холодная сосредоточенность, почти звериная насторожённость. Машины того ублюдка нигде не было видно. Лишь убедившись, что вокруг ни намёка на угрозу, он едва заметно кивнул — молчаливое разрешение выйти.

Я выбралась из машины, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает, и поднялась на свой этаж. В кабинете, залитом дневным светом, я увидела Мери — она сидела за своим столом, уставившись в окно. Едва услышав шаги, Мери подняла взгляд — и тут же её лицо озарилось искренней улыбкой.

— О, привет! — воскликнула она, отодвигаясь на стуле от стола и жестом подзывая меня ближе. — Я уж думала, ты сегодня вообще не придёшь. Я тут собралась пиццу на обед заказать… Присоединишься? Или ты ненадолго?

Я подошла к её столу, подтянула свой стул и опустилась на него.

— С радостью поем, — призналась я. — Вообще ничего не ела сегодня, эти полдня будто выжали из меня все силы. Да и заодно, пока пиццу везут, поработаю. Но мне понадобится твоя помощь.

Мери кивнула, уже тыкая в экран телефона, оформляя заказ в приложении. А я тем временем старалась подобрать слова так, чтобы они звучали правдоподобно, без лишнего напряжения, — будто мне просто любопытно, а не жизненно важно узнать правду.

— Мери, мне нужно подготовить отчёты за полгода по проектам, — начала я как можно небрежнее. — Помнишь тот проект дизайна для заказчика из соседнего здания? Тот, в котором я тебе помогала… Ты не общаешься с ним сейчас?

Честно говоря, когда участковый упомянул соседнее здание, в голове у меня мгновенно вспыхнул образ одного человека — резкий, чёткий, будто фотография, которую давно пыталась забыть. Теперь мне нужно было убедиться, прежде чем делать выводы и тем более — обвинять.

Мери нахмурилась, задумчиво перебирая в памяти детали, её пальцы машинально постукивали по столу.

— Тот заказчик? С которым мы делали дизайн офиса в соседнем здании? — повторила она, словно пытаясь вытащить нужные воспоминания. — Да, мы с ним переписывались… Но он пропал где‑то месяца три назад. Сказал, что уезжает. Она откинулась на спинку стула, посмотрела на меня с любопытством, в её взгляде мелькнуло что‑то вроде лёгкой настороженности.

— А что? Тебе нужно с ним связаться? Ты ведь не просто так об этом спрашиваешь…

Я стараюсь сохранить невозмутимое выражение лица, не дать ни единой эмоции прорваться наружу. Внутри всё сжимается от напряжения, но внешне я оставалась спокойной — почти равнодушной. Неужели я этому научилась от Кая?

— Нет, что ты, — улыбнулась я, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно. — Просто интересно, как сложилась судьба того проекта… Для отчёта, понимаешь? Тогда заказчику всё понравилось, и я хотела бы получить обратную связь.

Мери прищурилась, её взгляд стал чуть более пристальным — она явно не до конца мне поверила. Но, к счастью, не стала давить. Вместо этого она открыла почту и быстро пролистала старые письма, будто хотела поскорее закрыть эту тему.

— Вот, нашла, — сказала она, разворачивая экран компьютера так, чтобы я могла видеть переписку.

Я быстро скользнула взглядом по строчкам, запоминая адрес электронной почты, и постаралась ничем не выдать, насколько важен для меня этот крошечный кусочек информации. Она закрывает почту, и я ловлю этот её взгляд — короткий, — он снова и снова метнётся к окну, туда, где стоит Кай. В этом движении столько напряжения, что воздух между нами будто сгущается. Я нарочно не поднимаю глаз, делаю вид, будто целиком поглощена мерцанием экрана ноутбука. Пусть думает, что не замечаю. Пусть не заводит этот разговор.

Минут двадцать тянутся медленно. Наконец она возвращается, неся две тарелки с пиццей. Ставит одну передо мной, коротко кивает в сторону окна — туда, где всё ещё стоит силуэт Кая. Откусывает кусок, и на губах появляется эта её полуулыбка — не весёлая, а какая‑то колючая.

— Кай, значит? — произносит она, и в голосе звенит что‑то похожее на упрёк, только приглушённый. — Это уже другой Фрост. Выглядит серьёзнее. Так ты теперь с обоими?

Я вздрагиваю — не от слов, а от того, как точно она попала в самое уязвимое место. И тут же натягиваю на себя маску спокойной уверенности, будто эта ложь уже давно готова.

— Мери, — говорю я, и мой голос звучит непривычно твёрдо, почти холодно, — это не то, что ты подумала. Это по работе. Ты же помнишь, я делала для них проект клуба. Только работа. Больше ничего. Произнося эти слова, я сама замираю на мгновение — настолько они звучат убедительно. И от этого становится не по себе: я почти поверила в собственную ложь. Почти.

Мери тут же поднимает руки в извиняющем жесте, будто пытается стереть сказанное, вернуть всё на место.

— Прости, — шепчет она. — Ладно, это не моё дело.

— Ничего, порядок, но на самом деле мне пора уже. Спасибо, Мери, за пиццу, — я натянуто улыбнулась. — Пожалуй, побегу — доделаю всё дома.

Мери молча кивнула, провожая взглядом до дверей.

Я вышла из офиса и глубоко вдохнула прохладный воздух, пропитанный городской пылью. Я узнала то, что искала, — и этого было достаточно, остальное не имело значения.

Кай уже стоял у машины, прислонившись к дверце, будто нарочно занял эту позу, чтобы казаться расслабленным. Но я заметила, как напряглись его плечи, едва он увидел меня. Он не задавал вопросов — просто ждал, когда я подойду и сяду.

— Я узнала подробности, — тихо сказала я, опуская глаза, чтобы не выдать, как дрожит голос. — Но давай обсудим, когда будем дома… Мне нужно всё переварить.

Кай снова кивнул — коротко, сдержанно — и плавно вырулил со стоянки. Я ловила его украдкой брошенные взгляды в зеркало заднего вида: он проверял, нет ли хвоста.

Через полчаса машина въехала в тихий район, где улицы казались отрезанными от остального мира. Дома стояли в полумраке, будто прятались от чужих глаз. Кай припарковался у одноэтажного дома с тёмными окнами. Дом выглядел лаконично, почти неприступно — как будто сам по себе был частью какой‑то старой, надёжной тайны.

Уже у двери он тихо произнёс:

— Добро пожаловать в нашу крепость. Надеюсь, Ник уже спит… Не хочу, чтобы он с порога начал задавать вопросы.

Я остановилась на мгновение, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает, сменяясь усталостью.

— Не собираешься его посвятить в дела? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Кай открыл дверь и жестом пропустил меня внутрь, на секунду задержав взгляд на моём лице, словно пытаясь прочесть, что творится у меня внутри.

— Не хочу, — ответил он, и в его голосе прозвучала твёрдость. — Ник — хороший брат, но болтун. Скажет невзначай кому‑нибудь, а нам этого сейчас не надо.

Глава 12. В логове змея

Дверь распахнулась, впуская меня в дом, и сердце на миг замерло — я была готова увидеть склеп, пропитанный пылью и холодом. Но реальность оказалась куда притягательнее. Интерьер не кричал о роскоши, он шептал о сдержанной власти: тёмные, почти чёрные балки под потолком, лаконичные линии, просторная гостиная вместе с кухней, хотя снаружи дом казался маленьким. Мебель из тяжёлого тёмного дерева. Света не было — по крайней мере, привычного, резкого; лишь тонкая подсветка тянулась вдоль стен под самым потолком, рождая на поверхностях живые узоры.

Серый текстиль, небрежно брошенный на кресло, казался частью замысла интерьера. Воздух был густым, насыщенным: ваниль сплеталась с горьковатым запахом табака и тёплой, чуть смолистой древесиной — словно сам дом дышал.

Кай кивнул в сторону длинного коридора — движения его были скупы, но в них чувствовалась уверенность человека, привыкшего, что мир слушает и подстраивается под него.

— Пойдём, покажу твою комнату. Она напротив моей, — ровным голосом сказал он.

Я усмехнулась, пытаясь скрыть, как дрожит внутри что‑то напряжённое:

— Ты хотел сказать — моё временное пристанище. Точнее, комнату Ника. Надеюсь, я не найду там сейчас подвешенную девушку с кучей игрушек?

Кай рассмеялся — искренне и этот смех на секунду разогнал сгустившиеся вокруг тени.

— Ник любит гостей, но не настолько.

Он шёл впереди, и казалось, что тени не просто ложатся на него — они танцуют вокруг, подчёркивая его силуэт, делая его ещё более властным. Этот дом, этот строгий тёмный интерьер были ему идеально к лицу. В конце коридора он остановился, распахнул дверь и замер у порога, жестом приглашая меня войти первой.

Я шагнула внутрь — и пространство снова обмануло ожидания: комната оказалась просторной, наполненной воздухом, но не пустотой. У просторной кровати — тумба, на ней — тонкий светодиодный светильник, излучающий приглушённый свет. Шкаф, несколько комнатных растений в керамических горшках — неожиданно деталь, которая вдруг сделала комнату живой. Но взгляд тут же притянуло к стене напротив кровати: огромное граффити в японском стиле. Змей, обвивающий цветы сакуры, — линии были резкими, но в то же время текучими, будто нарисованными одним непрерывным движением кисти. В этом образе было что‑то гипнотическое, почти зловещее. «Это в духе Ника», — мелькнуло в голове. И тут же мысль оформилась в чёткую метафору: он — как этот змей, расчётливый, а цветы — девушки, которых он захватывает в свои объятия и уже не отпускает. Я медленно обвела комнату взглядом, впитывая каждую деталь, пока Кай стоял в дверях, не спеша уходить.

— Если что‑то не нравится, скажи. Я постараюсь что‑нибудь придумать для твоего комфорта.

— Нет, всё в порядке. Мне нравится, — я искренне призналась.

Кай кивнул, но не ушёл. Он остался стоять в проёме, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня с той самой внимательностью, от которой становилось одновременно уютно и неуютно.

— Хорошо, отдыхай. Завтра расскажешь всё, — он сделал шаг назад, чуть наклонив голову. — Если что‑то понадобится ночью — просто постучи в комнату напротив.

Дверь тихо закрылась, и я осталась одна. Только эхо его шагов ещё какое‑то время слышалось по коридору, а потом стихло, и дом снова наполнился своим густым безмолвием.

«Да, в интересное местечко я попала», — прошептала я в эту тишину.

Медленно, почти неосознанно, я провела ладонью по покрывалу кровати — ткань была гладкой, прохладной, но пахла иначе: парфюмом Ника, пряным, насыщенным, с едва уловимой нотой кожи и чего‑то ещё, неуловимого, что заставляло сердце биться чуть быстрее. Этот запах был слишком откровенным, слишком страстным для тихой комнаты. Подойдя к стене, я остановилась перед граффити. Пальцы сами собой потянулись к рисунку, очерчивая контур змея, скользя по линиям, будто пытаясь разгадать в них скрытый смысл. Картина завораживала своей глубиной — в ней было столько движения, столько напряжения, что казалось, будто змей вот‑вот оживёт.

Спать хотелось отчаянно, но усталость была не только физической — она переплелась с тревогой. К тому же у меня не было ничего, во что можно было бы переодеться. Тревожить Кая не хотелось — он и так сделал для меня слишком много за эти дни. На цыпочках, стараясь не нарушить тишину, я подошла к шкафу Ника. Дверца открылась с лёгким скрипом. Внутри пахло тем же парфюмом — густой, обволакивающий аромат. Среди строгих, лаконичных вещей взгляд сразу выхватил самую обычную чёрную футболку. Я достала её, натянула на себя. Футболка была мне как платье — широкая, свободная.

Усталость наконец взяла своё. Мысли, кружившиеся в голове, начали рассыпаться. Я легла в кровать, и запах Ника вновь окутал меня. За окном шумел ветер, а я лежала, прислушиваясь к этому шёпоту, к тишине дома, к собственному дыханию — и чувствовала, как медленно, капля за каплей, напряжение покидает тело.

Сон накрывал меня тяжёлым покрывалом, но не успел мир раствориться во тьме — в тишине комнаты раздался предательский скрип двери. Я лежала, повернувшись лицом к входу, и, едва приоткрыв глаза на этот резкий звук, застыла.

В проёме, словно вырезанный из самой темноты, вырисовывался силуэт. И в этой кромешной мгле горели два хищных огонька — его глаза. Они мерцали, будто в них сама ночь, полная опасностей и запретных обещаний. Ник. Я узнала бы этот взгляд из тысячи — в нём всегда таилась усмешка: дерзкая и беспощадная.

Он стоял, лениво растягивая губы в полуулыбке, и просто смотрел, будто наслаждался этим мгновением.

— Ну и кто тут спит в моей кроватке? — протянул он низким, чуть хриплым голосом, в котором звенела насмешка. — Неужели та самая малышка, что вчера так сладко стонала моё имя?

Шаг. Ещё один. Он двинулся вперёд, но замер у самой кровати, нависая надо мной, словно тень, от которой не скрыться. Его взгляд скользил по мне, обжигающий.

Я приподнялась, инстинктивно подтягивая к себе одеяло и поджимая ноги, словно загнанный в угол зверёк, который всё ещё надеется, что хищник его не тронет. Но я знала — этот хищник любил игру.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Кай сказал, что ты будешь спать в гостиной, на диване… Что ты тут делаешь? Я не ожидала тебя тут увидеть, — пробормотала я сонно.

Не спрашивая разрешения, он опустился на край кровати — властно, это было его законное место. Матрас чуть прогнулся под его тяжестью.

От него пахло алкоголем, табаком и густым, душным воздухом ночного клуба — запахом свободы. Этот аромат окутывал, проникал под кожу, будоражил и пугал одновременно.

— Кай много что говорит, — он чуть склонил голову, и в полумраке блеснула кривая усмешка. — Но я не из тех, кто слушается. Тем более младшего брата.

Пауза повисла между нами.

— Что скажешь, малышка? Поболтаем? — с нескрытой насмешкой произнёс он.

— Кая тоже позовём поболтать? — бросаю я с дерзкой искрой в голосе, будто подбрасываю спичку в тлеющие угли.

Ник запрокидывает голову и смеётся.

— Могу, но тогда разговор будет совсем другим, — произносит он, и в его тоне сквозит ленивая уверенность человека, который привык диктовать условия.

Он наклоняется ближе — настолько, что я чувствую тепло его дыхания на своей коже, смешивающееся с едва уловимым запахом его парфюма. И шепчет прямо в лицо, почти касаясь губами моей щеки:

— Я не слепой. Вижу, как Кай смотрит на тебя. Но я не собираюсь делить тебя. Ты уже принадлежишь мне — особенно после того, что было в примерочной.

Потом отстраняется — резко, обрывая невидимую нить, натянутую между нами, и смотрит твёрдо, без тени улыбки:

— Так что давай без игр.

Я смотрю на него, в груди пульсирует раздражение, что заставляет меня не отводить взгляд. Щёки горят, и я не знаю, от гнева это или от того, как сильно он сейчас на меня действует. Пальцы сжимаются в кулаки, а в горле стоит ком.

— Думаю, играешь тут только ты, — выдавливаю я.

— Может быть, — спокойно соглашается он, чуть приподнимая бровь. — Но заметь: ты не спешишь меня выгонять.

Он делает шаг к двери, останавливается, оборачивается:

— Если захочешь продолжения вчерашнего, ты знаешь, где меня искать, — бросает он.

Затем выходит, аккуратно прикрывая за собой дверь.

— Да иди ты! — выкрикиваю я шёпотом, который полон бессильной ярости. Схватив подушку, швыряю её в дверь. Она глухо ударяется о дверь и падает на пол.

Из‑за двери доносится тихий довольный смешок Ника:

— О да, характерная… Это мне нравится. Спокойной ночи, дикая малышка Стеф.

Я замираю, вслушиваясь в удаляющиеся шаги — они становятся всё тише, растворяясь в тишине коридора, а я остаюсь одна, с бешено колотящимся сердцем и смятением.

Я пыталась загнать раздражение на Ника в самый дальний угол души, но слова его брата всё ещё звенели в ушах. Он играет с девушками — и я не позволю ему снова проскользнуть в мою постель, даже если тело предательски тянется к нему, а сердце сжимается от желания.

С этой глухой, тяжёлой обидой, смешанной с тоской, я зажмурилась, будто пытаясь выдавить из памяти его ухмылку, и провалилась в сон — глубокий, на время заглушивший все чувства.

Утро ворвалось в сознание не светом, а теплом чужого тела — настойчивым, знакомым. Я распахнула глаза — и первое, что увидела, был Ник. Он спал рядом, рука его властно обвила мою талию, пальцы чуть задрали футболку под одеялом. Сейчас он не казался дерзким и неукротимым, как ночью. Он был похож на большого кота, который прижался к моему плечу, уткнулся носом в кожу и тихо мурлычет во сне.

Я рванулась из этих объятий резко и он вздрогнул, просыпаясь.

— Что ты делаешь? — выпалила я, толкнув его в бок.

— Доброе утро, колючка, — лениво протянул он, щурясь от света. — Я не привык спать на диване, а упустить шанс поспать в своей кровати, да ещё и с такой сладкой… Ну прости, не смог. Не злись.

В ту же секунду дверь распахнулась без стука, и в комнату шагнул Кай. Он замер на пороге, и его взгляд заметался между мной — с растрёпанными волосами, в смятой футболке — и обнаженным Ником, который лежал рядом с довольной, чуть нахальной улыбкой.

— Ник, я же просил тебя, — голос Кая прозвучал сдержанно.

— Да я просто спал рядом, она не возражала, — легко отмахнулся Ник.

Кай медленно разжал кулаки, сделал шаг вперёд.

— Он ничего не сделал? — спросил он, глядя на меня.

— Нет… не сделал, — выдохнула я, ещё не успев до конца осознать, что именно чувствую. — Просто… не ожидала его тут увидеть.

Не успела я договорить, как Ник обрушился на меня — жадно, требовательно, его рука вцепилась в затылок, удерживая, не давая отстраниться, и мир сузился. Он оторвался медленно, облизнул губы, и на лице его расцвела эта дьявольская ухмылка — самоуверенная, дерзкая, сводящая с ума.

Я заметила взгляд Кая — тяжёлый, потемневший от злости, — и вскрикнула:

— Стоп! Не такого утра я ждала! Выйдите все, быстро!

— Ладно‑ладно, понял, ухожу, — Ник скользнул мимо Кая, нарочно задев его плечом, будто бросая вызов.

Кай вышел следом, прикрыв за собой дверь. В комнате повисла тишина, нарушаемая только бешеным стуком моего сердца.

Я натянула джинсы, подошла к зеркалу на стене — и не узнала себя: лицо пылало, губы припухли от поцелуя, глаза блестели так, будто во мне бушевал шторм. Внутри всё кипело, из-за злости, желания и растерянности. «Да что он творит… Но какой же он сексуальный… Как магнит, тянет к себе… Засранец. Настоящий змей», — пронеслось в голове, и я сама не знала, ненавижу ли я его в эту минуту или хочу снова почувствовать эти руки на себе.

Из коридора доносились приглушённые голоса — обрывки фраз, словно осколки разговора: «Она не игрушка», «Не твоё дело». Потом всё стихло.

Я провела рукой по волосам, пытаясь пригладить их, вернуть себе хоть каплю контроля, и глубоко выдохнула. Нужно было выйти. Нужно было посмотреть им в глаза и понять, что теперь будет.

— И как… мы будем уживаться теперь втроём? — спросила я, подходя ближе.

Ник первым нарушил тишину:

— А что тут уживаться? Предлагаю просто расслабиться и получать удовольствие, — он нагло подмигнул.

Кай бросил на него короткий предупреждающий взгляд — холодный, как лезвие.

— Ты гостья. Мы оба это уважаем.

Я встала между ними — вплотную, ощущая эту разницу: от Ника веяло жаром, дерзостью, необузданной энергией, от Кая — холодной сдержанностью, спокойствием. Оба смотрели на меня, и воздух между нами густел от напряжения.

Моё сердце забилось чаще, а в голове вспыхнули воспоминания — яркие, как пламя. Та ночь в клубе: пульсирующий бит, который проникал под кожу; Ник сзади — его горячие ладони на моих бёдрах, шёпот на ухо, от которого по телу бежали мурашки; Кай спереди — спокойный, внимательный, его взгляд следил за каждым моим движением, его пальцы на моих губах — лёгкие, но властные. Я помнила, как они двигались в унисон, как наше дыхание сливалось в одно, как слова Ника обжигали, а молчание Кая говорило больше любых признаний. Я была зажата между ними — между огнём и льдом — и это сводило с ума.

Сейчас, стоя в коридоре, я чувствовала то же самое — ту же тягу, ту же дрожь, ту же смесь страха и желания. Воспоминания накрыли внезапно, волной, смывая границы между прошлым и настоящим.

— Я вспомнила ту ночь, — выдохнула я, и голос сорвался.

Ник ухмыльнулся и придвинулся ближе, его голос опустился до низкого:

— О, та ночь… Ты была такой… живой. Помню, как ты выгибалась, когда мы оба тебя трахали…

Кай посмотрел на меня сверху вниз, мягко приподнял мой опущенный подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом.

— Ты помнишь ту ночь, — тихо сказал он. — Но помнишь ли ты, чего хотела именно ты?

Я замерла, пытаясь выцедить из памяти не ощущения, не вспышки удовольствия, а собственное желание — чистое, без примесей.

— Тогда я была не в состоянии трезво оценить, где мои желания, а где эффект от напитка, — наконец призналась я, опуская взгляд. — Я помню, что мне было хорошо. И я хочу повторить это снова… но не пока я в тумане. Я хочу чувствовать всё — осознанно. Даже если это будет неправильно.

Кай молчал, его рука легла на моё плечо. И в этом касании чувствовалось всё: сила, уверенность, готовность стать опорой. В его взгляде таилось понимание — глубокое, словно он не просто смотрел на меня, а читал каждую тень, каждую невысказанную тревогу, каждый страх, который я так старательно прятала. Казалось, он видел не только то, что лежит на поверхности, а всё — до самого дна, и всё равно оставался здесь, рядом, не пытаясь ничего исправить.

— Хорошо, — произнёс он почти шёпотом. В нём не было обещания бурной страсти или слепой преданности — только тихое обещание заботы. Не права диктовать, а уважения к моему выбору, к моим страхам, к моему темпу. — Мы сделаем так, как ты захочешь, начнём с малого: кофе, разговор…

Ник не сводил с меня глаз. Его дыхание оставалось ровным.

— Я умею ждать, — произнёс он, и в голосе скользнула горькая усмешка. — Хоть это и испытание, блядь… Такое, что хочется сорваться, но я подожду, потому что ты того стоишь.

Глава 13. На краю обрыва

Ник опускает голову на моё плечо — его подбородок едва касается кожи, а потом, не поднимая глаз, тихо, с тёплой хрипотцой, произносит:

— Моя комната… вернее, уже наша — свободна. Я пойду подремлю, но ты в любой момент можешь прийти ко мне. И, кстати, тебе безумно идёт моя футболка.

Он легонько целует моё плечо и ленивой походкой уходит в комнату. Я провожаю его взглядом, потом, едва слышно цокнув языком на выдохе, направляюсь следом за Каем на кухню.

На кухне у плиты стоит Кай — спиной ко мне, в руках держит турку. Аромат свежесваренного кофе разливается по комнате. Он так сосредоточенно следит за туркой, не замечая меня. Наконец он оборачивается, ставит турку на стол и, чуть приподняв бровь, спрашивает:

— Рассказывай: что узнала у Мери? Или сначала кофе?

Я усаживаюсь на высокий стул за стойкой, пальцы нервно переплетаются, скользят друг по другу, выдавая внутреннее напряжение. И начинаю:

— Когда участковый упомянул, что машина связана с офисом из соседнего здания, в голове тут же всплыло одно имя. Как-то Мери работала над проектом для заказчика оттуда, но в самый ответственный момент сильно заболела и не смогла прийти на финальную презентацию. Я вызвалась помочь — и выступила вместо неё, представила весь её труд как её работу. Заказчику понравился не только проект… но и я.

Я делаю паузу и выдыхаю.

— Он пытался ухаживать за мной — очень настойчиво. Но я его отвергла.

Кай не сводит с меня глаз, слушает, не перебивая. Молча разливает кофе, пододвигает чашку ко мне. Над ней поднимается лёгкий пар, и я глубоко втягиваю этот горьковатый, успокаивающий аромат, унимающий мою внутреннюю тревогу.

Его взгляд едва заметно напрягается.

— И ты думаешь, это он следит за тобой? Из‑за отказа? — Он делает глоток обжигающего кофе.

— Это было пять месяцев назад. С тех пор прошло немало времени, а три месяца назад он вообще уехал, — я подношу чашку к губам, но не пью, только грею пальцы о фарфор. — Но моё чутьё… оно не даёт покоя. Что‑то здесь не так, слишком много совпадений.

Я поднимаю глаза на Кая. Он повторяет мои слова, будто раскладывая их по полочкам:

— Пять месяцев назад… уехал три месяца назад… а чутьё говорит, что он рядом. — Его пальцы крепче сжимают чашку, костяшки белеют.

— Я не видела ту машину раньше, не знаю, его ли она, — тихо добавляю я.

Кай кивает, делает ещё один глоток, и с каждым мгновением его взгляд становится всё твёрже, собраннее — будто внутри щёлкает какой‑то невидимый переключатель.

— Ты помнишь его имя? Фамилию? Хоть что‑нибудь, что поможет его найти?

Я резко вскакиваю со стула и начинаю метаться взглядом по комнате в поисках телефона. Осматриваю столешницу, полку, наконец выхватываю его из‑под стопки бумаг.

— Нашла! — Голос звучит громче, чем нужно, выдавая облегчение. — На встрече с Мери я запомнила его почту — у них была переписка по проекту.

Я показываю Каю адрес, пальцы слегка дрожат.

— А имя… Итан Грант.

Кай достаёт свой телефон, пальцы перемещаются по экрану быстро, уверенно, будто он проделывал это сотни раз. Делает несколько заметок, коротко кивает.

— Я найду его. Но мне нужно знать: ты хочешь, чтобы я просто проверил его причастность? Или чтобы он раз и навсегда понял, что приближаться к тебе — плохая идея?

Я выпрямляюсь, смотрю ему прямо в глаза и твёрдо говорю:

— Если ты найдёшь его и выяснишь, что он причастен к той ночи в клубе, я хочу встретиться с ним лично.

Кай снова кивает — на этот раз медленно, взвешенно, будто принимает всю ответственность ситуации на себя. Он властно опирается на столешницу, будто закрепляя свою решимость, и медленно приближает ладонь к моей руке — так близко, что между нашими пальцами остаётся лишь маленький зазор.

— Я займусь проверкой Итана, не переживай. Если хочешь, то вместе со мной будешь участвовать, а сейчас предлагаю прогулку по городу. Но надень что‑нибудь удобное.

— Но у меня нет вещей… Всё дома.

Кай молча уходит в прихожую — и вскоре возвращается, держа в руках пакет.

— Рано утром я съездил к твоему дому, проверил обстановку и забрал кое‑что из вещей, — спокойно говорит он, а потом, едва заметно усмехнувшись, добавляет: — Прости, что взял ключи от дома из твоей сумки.

Его внимательность к деталям поражает до глубины души — в этом жесте столько заботы, я редко такое встречала.

— Спасибо, Кай, — шепчу я.

Я допиваю кофе — последний глоток заряжает энергией, и тут же срываюсь с места: бегу переодеваться в спортивный костюм, торопливо собираю волосы в длинный, высокий хвост. Выхожу из уборной — и замираю на секунду: Кай уже стоит в дверях. Его взгляд медленно скользит по мне, по фигуре, по туго стянутым волосам, а потом он чуть кивает, будто одобряя:

— Умно.

Мы выходим из дома, садимся в машину, и он включает музыку — негромкую, просто для фона. Кай уверенно сворачивает с привычной дороги своего района, и вот уже уютные дома сменяются серой промышленной зоной. Мимо проплывают заброшенные здания — мрачные, с пустыми, разбитыми окнами. Улица пуста, будто здесь давным‑давно не ступала нога человека. Но спустя пятнадцать минут пейзаж резко меняется: мы выезжаем на извилистую дорогу, и перед глазами расстилается совсем другой мир. Вдоль трассы тянутся холмы, укутанные густыми лесами, а дорога всё поднимается и поднимается, будто стремится дотянуться до неба.

— Есть одно место… тихое. Я иногда приезжаю туда, чтобы побыть одному. Никто об этом месте не знает. Даже Ник, — тихо говорит Кай, не отрывая взгляда от дороги.

Я удивлённо смотрю на него, в груди вспыхивает странное, трепетное чувство: «Почему он решил показать его мне?» Но не решаюсь задать вопрос — слова будто застревают в горле. Вместо этого тихо произношу:

— Спасибо, что доверился мне. Мне очень приятно.

Вскоре мы подъезжаем к смотровой площадке. Она кажется дикой — будто кроме Кая здесь никогда и не бывал никто другой. Природа будто нарочно спрятала это место от чужих глаз. Кай выходит из машины, обходит её и открывает мне дверь. Протягивает руку — его ладонь тёплая, надёжная. И когда я выхожу, он не спешит отпускать мою руку. Я оглядываюсь вокруг — и дыхание замирает. Передо мной обрывистый край холма, а вдалеке виднеется силуэт города.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Как здесь красиво… Здесь просто прекрасно, — шёпотом выдыхаю я. — Жаль, что мы не взяли с собой еды — здесь так и просится тихий дневной пикник: плед на траве, бутерброды, горячий чай из термоса… Но даже без этого место кажется идеальным. Спасибо, что показал это место, — снова говорю я, глядя на него и по‑прежнему не отпуская его руку.

Кай подходит к капоту машины и замирает, глядя на город внизу. Ветер играет с его волосами, растрепывая пряди, и в этот момент он выглядит таким расслабленным, будто именно здесь сбрасывает с плеч все тревоги, обретая ту самую свободу. Я продолжаю смотреть по сторонам: позади высятся холмы, густо поросшие деревьями, солнце стоит высоко, заливая всё вокруг золотистым светом. Но ветер здесь такой сильный, что его порывы почти заглушают тепло солнечных лучей. Не выдержав, подбегаю к обрыву, раскидываю руки в стороны и начинаю кружиться. Смеюсь, улыбаюсь — ветер подхватывает мои волосы, я распускаю их, снимая резинку, заставляя развеваться. На этой высоте я чувствую себя птицей, парящей над городом, свободной и лёгкой.

Краем глаза замечаю, как Кай смотрит на меня — и на его лице медленно расцветает улыбка, тёплая, искренняя, будто он по‑настоящему восхищается этим моим детским порывом.

— Я бы хотел вот так же — отпустить всё и просто кружиться, — с лёгкой улыбкой произносит он.

Я подбегаю к нему, хватаю за руку и тяну к обрыву. Он не сопротивляется, идёт следом.

— Ты доверяешь мне? — спрашиваю, глядя ему прямо в глаза.

Он кивает, и я, подняв обе его ладони, делаю ими плавное движение — будто это взмах крыльев.

— Теперь ты тоже летишь, Кай.

Смотрю на наши поднятые руки, на то, как ветер играет с нашими волосами. На лице Кая я замечаю, как появляется улыбка — спокойная, светлая, будто он наконец‑то позволил себе быть здесь и сейчас. Он крепче сжимает мои ладони, делает ещё один уверенный взмах и закрывает глаза, полностью растворяясь в этом моменте.

— Спасибо… И прости, Стеф, но я не могу сдерживаться, — тихо произносит он, открывая глаза.

Я вопросительно смотрю на него — и в следующую секунду всё замирает.

Его ладони аккуратно касаются моего лица, бережно, словно я — что‑то хрупкое и бесконечно ценное. Он медленно тянется ко мне, обхватывает моё лицо руками и нежно целует в губы. Его губы едва касаются моих — лёгкое, почти невесомое прикосновение, а затем поцелуй становится смелее, увереннее, будто надорвалась нить сдерживаемых чувств. Ветер не утихает ни на миг — он кружит вокруг нас, вздымает волосы, словно пытается поднять нас ввысь, оторвать от земли. Пальцы Кая скользят по моим скулам, очерчивая линии лица, и мы не торопимся — каждое мгновение хочется растянуть, впитать, навсегда запечатлеть в памяти.

— Я планировал сдерживать себя… но не могу, — хрипло произносит он, голос дрожит от напряжения.

Я поднимаю на него взгляд, и в этом взгляде — всё: разрешение, приглашение, обещание.

— Продолжай.

Чувство невесомости накрывает меня целиком — я словно парящая, свободная птица, которая только что выпорхнула из клетки. Не хочу, чтобы это заканчивалось. Наши дыхания сплетаются, губы снова находят друг друга, и мир сужается до этого мгновения. Его рука ложится на мою талию и притягивает ближе, и даже сквозь плотную ткань костюмов я ощущаю жар его тела — живой, пульсирующий. Когда мы на долю секунды отстраняемся, в наших глазах читается тот самый голод, который мы так долго прятали, сдерживали, теперь он рвётся наружу.

— Я привык всё контролировать… абсолютно всё. Но рядом с тобой я теряю этот контроль, — он снова целует меня, а его рука скользит под кофту, прижимая меня к себе так крепко, будто боится, что я исчезну.

— Ты можешь не сдерживать своего внутреннего зверя. Я готова потерять контроль вместе с тобой, — шепчу я, и мой голос уже хриплый от желания, от этой сладкой, обжигающей близости. Дыхание становится тяжелее, рванее. Глаза Кая, и без того тёмные, как самая глубокая ночь, теперь кажутся бездонными, почти дикими. Он прижимается к моему уху и рычит, и этот звук вибрирует где‑то внутри меня:

— Если я его выпущу — назад дороги не будет. Я не умею останавливаться.

Он смотрит на меня, и в его взгляде — первобытная жажда, ожидание и угроза одновременно. Он ждёт только моего ответа, моего разрешения, чтобы сорваться с цепи.

— Я уверена на тысячу процентов, что хочу этого. Можешь не сдерживать себя. Я не против, — говорю я, и голос мой дрожит, но в нём нет ни капли сомнения.

— Если мы сделаем это, я хочу, чтобы ты была здесь, со мной. Не думала ни о ком. Не о Нике. Не вспоминала никого. Только ты и я.

Я провожу пальцами по его волосам, глажу, успокаиваю.

— Кай, сейчас для меня есть только ты. Этот вид на город, эти холмы, этот безумный ветер… Только ты. И я целую его — жадно, отчаянно, без остатка.

Его руки сжимают мою талию под одеждой, и он выдыхает, ощущая моё тепло, моё дыхание, моё доверие. Он подхватывает меня под бёдра, приподнимая, и я обвиваю его ногами, прижимаясь всем телом. Он делает шаг к краю обрыва, туда, где ветер бьёт с удвоенной силой, а внизу, в дымке облаков, мерцает город — далёкий, чужой, не имеющий никакого значения.

— Я хочу, чтобы ты запомнила этот момент, — говорит он низким, почти звериным голосом, и в нём слышится не просьба, а клятва.

В груди у меня бешено колотится сердце — от высоты, от ветра, от его прикосновений, от осознания, что мы стоим на грани. Адреналин пульсирует в венах, обжигая изнутри.

— Я запомню каждый миг, — отвечаю я, глядя ему прямо в глаза.

Он плавно опускает меня на землю. Я стягиваю с себя кофту, освобождаю его от одежды, и вот он стоит передо мной — обнажённый, настоящий, его грудь вздымается от тяжёлых вздохов. Мышцы напряжены, словно он всё ещё борется с собой, но взгляд уже не скрывает ничего. Под моими пальцами его тело — горячее, сильное. От него исходит такой жар, что даже этот яростный ветер не в силах его остудить. Я сбрасываю остатки одежды и остаюсь перед ним полностью обнажённой — на краю обрыва, под бескрайним небом, в объятиях Кая.

— Ты даже не представляешь, как давно я хотел увидеть тебя такой, — он проводит ладонью по моим бёдрам до талии. Он наклоняется, касается губами моей шеи, его язык скользит по коже, спускаясь к ключице. Целует, лижет, пробует меня на вкус, не отрываясь, будто хочет запомнить каждую линию, каждый изгиб.

Мы опускаемся на раскиданные вещи, на прохладную землю, и его тело нависает сверху, защищая, укрывая от ветра, от всего мира. Он словно создаёт вокруг нас невидимый купол, где есть только мы — и больше никого. В его взгляде пылает голод — такой острый, что, казалось, прожигает меня насквозь. Он прижался бёдрами, и сквозь тонкую ткань я ощутила его возбуждение: твёрдое, обжигающе горячее, настойчиво давящее на самую чувствительную точку. Я выгнулась ему навстречу, а его голос, низкий и вибрирующий, будто прокатился по коже мурашками.

— Ты чувствуешь, что делаешь со мной? — выдохнул он, и в этом вопросе слышалось признание собственной слабости.

Он скользнул ниже, и его язык, горячий и настойчивый, очертил контур груди, задержавшись на соске, лаская его до сладкой дрожи. Вторая рука тем временем медленно скользила вдоль живота, спускаясь всё ниже, будто разжигая огонь в каждой точке моего тела, к которой прикасался. По телу пробежала волна наслаждения, и мурашки рассыпались по коже.

— Кай… я не могу ждать, — прошептала я почти со стоном, и это прозвучало как мольба, сорвавшаяся с пересохших губ. — Я хочу чувствовать тебя внутри…

Его пальцы нашли меня — влажную, горячую, пульсирующую от нетерпения. Стон вырвался из груди, когда он коснулся самого чувствительного места, и мир на мгновение сжался до этого прикосновения. Моя рука скользнула вниз по его напряжённому телу, нащупывая твёрдый бугор под тканью. Кай резко выдохнул сквозь стиснутые зубы, когда я сжала его, и в этот миг он сам освободился от преграды. Его член, с блестящей каплей на головке, упёрся в моё бедро — горячий, тяжёлый, живой. Не тратя ни секунды на раздумья, он шире развёл мои бёдра, навис надо мной и направил себя к моему входу. Он входит так мучительно медленно, что это стало сладкой пыткой — каждая секунда растягивалась в вечность. Мои стенки сжались вокруг него, и мы одновременно застонали, на мгновение закрыв глаза, чтобы удержать этот взрыв ощущений. А потом он начал двигаться — глубже, сильнее, задавая ритм, от которого всё внутри сжималось и трепетало. Ветер гулял по нашим разгорячённым телам, пытаясь остудить пылающую кожу, но мы не замечали ни холода, ни порывов ветра. Где‑то внизу жил своей жизнью город — огни мелькали, машины неслись по улицам, люди спешили по своим делам… Но для меня в тот момент не существовало ничего, кроме него. Его рука нашла мою ладонь, пальцы переплелись с моими, крепко, почти отчаянно, и он прижал её к земле рядом с моей головой — будто хотел удержать меня, привязать к себе, сделать этот миг вечным.

Я тону в ритме его движений — глубокие, почти отчаянные толчки отзываются во мне дрожью, и я стону прямо в его губы, не в силах разорвать этот поцелуй. Мои зубы слегка прихватывают его нижнюю губу.

— Прошу, не останавливайся… — шепчу я, и слова растворяются в его дыхании.

Он рычит мне в губы, пальцы впиваются в бёдра, оставляя следы. Темп нарастает — каждый новый толчок глубже, сильнее, будто он стремится проникнуть не только в тело, но и в самую душу. Он приподнимает мою ногу выше, и я чувствую, как он заполняет меня целиком, до предела, до того самого края, где реальность становится невыносимо яркой. Волна жара прокатывается по животу, растекаясь по венам огнём. Его пальцы находят чувствительный клитор, начинают выписывать медленные круги — и даже в этом вихре страсти в его движениях нет ни капли спешки: он знает, что делает.

Наши тела движутся в унисон, будто были созданы друг для друга, чтобы слиться в этом безумии. Больше нет места нежности — только первобытная потребность, которая копилась слишком долго. Он на грани, и от этого новая волна возбуждения накрывает меня с головой: я изгибаюсь, содрогаюсь под ним, вцепляюсь в его плечи — твёрдые, словно они из стали. Его стон сливается с моим дыханием, а затем он достигает пика. Кай тяжело опускается на меня, его дыхание сбито, рваное. Наши пальцы по‑прежнему сплетены — словно ни один из нас не решается разорвать эту невидимую, прочную нить между нами. Мы неторопливо гладим друг друга, наслаждаясь моментом.

Прохладный ветер скользит по разгорячённым телам, остужая кожу, но не в силах унять жар, что всё ещё пульсирует внутри каждого из нас. Я слышу, как наши сердца отбивают один и тот же ритм. Мы не торопимся разомкнуть объятия, не стремимся разорвать это мгновение. Он всё ещё внутри меня, и это чувство наполненности — такое сокровенное, интимное, до странности правильное — окутывает меня.

Он шепчет у самого виска, и его голос дрожит:

— Я не думал, что это будет так… что ты будешь так…

Он не успевает закончить — я поворачиваюсь к нему, встречаю его взгляд и тихо договариваю:

— Так прекрасна?

Он лишь кивает, и в этом движении столько безмолвного восхищения, что у меня замирает сердце.

Теперь я вижу Кая другим: это не тот сдержанный мужчина, которого я знала раньше. Сейчас он — тот, кто теряет контроль, кто берёт то, чего жаждет всей душой, не пряча своих желаний. И мне нравится эта его сторона — дикая, искренняя, настоящая. Этот миг был потрясающим, чувственным, будто мы сорвались с какой‑то невидимой грани и полетели в неизвестность, не боясь упасть. Я скольжу пальцами по его груди, едва касаясь кожи, провожу губами по шее — и не могу остановиться. Не могу оторвать взгляда, не могу насытиться им. Весь мир съёжился до этой точки, до нас двоих, и больше ничего не существует.

Его поцелуй — глубокий, отчаянный, словно он пытается вложить в него всё, что не в силах выразить словами. И я чувствую: наши мысли сейчас сплетены в одну. «Мы не знаем, что это, но мы точно не хотим, чтобы это заканчивалось». Он притягивает меня ближе, укладывает мою голову себе на грудь, и я слышу, как ровно и сильно бьётся его сердце. Его пальцы нежно перебирают мои волосы, накручивая на палец лёгкие пряди, а другая рука крепко, но бережно обнимает меня. Я обвиваю его руками в ответ, растворяясь в этом объятии.

Мы просто лежим, глядя на город, раскинувшийся у подножия холма. Небо медленно наливается закатным светом, и кажется, что сам день замирает. Я не хочу, чтобы день заканчивался. Мне так хорошо здесь, в его руках, и впервые за долгое время я чувствую себя по‑настоящему свободной.

Глава 14. Три сердца в одной комнате

Мы с Каем растворились в этом дне, в закате, гуляя по холмам, где каждый шаг был наполнен трепетом, нашей тайной. Город внизу зажигал свои огни, словно оживая. Мы наслаждались, сидя на обрыве, последними лучами солнца, что окрашивали небо в оттенки пурпура и золота.

Но тишину нарушает вибрирующий телефон Кая. Всё ещё погружённый в этот момент, он внимательно изучает информацию.

— Стеф, я выяснил адрес Итана. Ты готова съездить и проверить его? — Сжимая мою ладонь, он не торопит меня с ответом, но я уже знаю, что готова. В его взгляде читается полная готовность действовать. Мы выезжаем с нашего уединённого места, и я замечаю, как меняется его лицо. Нежный и расслабленный Кай исчезает, уступая место холодному, сосредоточенному мужчине, готовому на всё.

— Ты останешься в машине, — произносит он, напряжённо держа руль.

— Нет, — резко обрываю его. — Мы не знаем, причастен ли Итан к чему‑либо, и я понимаю твоё желание защитить меня, но я должна быть рядом.

В его взгляде мелькает недовольство, но он, кивнув, соглашается:

— Если я скажу «назад», ты отходишь от дела. Без споров.

Мы въезжаем в новый район, где возвышаются современные новостройки. Находим нужный адрес и въезжаем во двор. Там, как по описанию, стоит машина, которая следила за мной. Наши взгляды встречаются — тревожные, полные ожидания.

— Ты будешь позади меня, — говорит он, и я киваю, соглашаясь на его условия.

Мы выходим на улицу. Он внимательно осматривает двор и машину, но ничего необычного не замечает.

— Давай попробуем подняться в квартиру, — предлагаю я. — Если он там и откроет дверь, мы узнаем всё.

Кай оборачивается на мои слова — в его движении не столько удивления, сколько осторожное недоверие. Он замедляет шаг и, нахмурившись, обдумывает моё предложение. Пауза тянется слишком долго. Наконец, после едва уловимого колебания, он одобрительно кивает — и этот кивок кажется мне почти клятвой: мы идём до конца.

Мы поднимаемся по ступеням, и каждый шаг отдаётся в груди волнением. В воздухе витает странное, колючее предвкушение, которое щекочет нервы, заставляет сердце биться чаще. По коже пробегает лёгкая дрожь, будто невидимые пальцы скользят вдоль позвоночника. А Кай спокоен, пугающе невозмутим, словно для него такие моменты — привычная часть жизни. Эта его собранность одновременно и успокаивает, и тревожит меня ещё сильнее.

Он нажимает на звонок, и короткий, резкий звук рассекает тишину лестничной клетки. Мы замираем, прислушиваясь к каждому шороху, готовые к любому исходу — к распахнутой двери, к грубому общению, к чему угодно… Но минуты тянутся, а за дверью — ни звука. Ожидание становится почти невыносимым. Мы подходим ближе, прижимаемся к холодной поверхности двери, пытаясь уловить хоть намёк на жизнь внутри. Но оттуда не доносится ни шороха, ни шагов — только глухая, безжизненная тишина.

— Либо его нет, либо он не хочет открывать, — тихо произносит Кай.

Я тяну Кая подальше от двери, будто сама близость к ней может выдать нас. Наклоняюсь к нему и шепчу, едва шевеля губами, чтобы никто точно не мог услышать нас:

— Давай не будем дожидаться здесь. Я могу написать ему на почту — ту, что мы знаем. Возможно, так у нас получится зацепить его, вывести на чистую воду.

— Что ты ему хочешь написать? — спрашивает он, чуть наклонив голову, и в его взгляде мелькает интерес.

— Думаю, просто напомню о себе, — отвечаю я, пытаясь унять дрожь в голосе. — Уточню что‑нибудь по работе, сделаю вид, что ничего не подозреваю… И предложу встретиться где‑нибудь.

Кай обдумывает мои слова, и вдруг на его губах проступает лёгкая тень улыбки — едва заметная, но от этого ещё более пронзительная. Для меня это неожиданно: в этой улыбке нет веселья, но есть какое‑то мрачное удовлетворение, будто он наконец увидел в моём плане ту самую недостающую деталь.

— Хорошо, — кивает он. — Мы можем сделать это дома.

Мы спускаемся по лестнице, и каждый шаг теперь кажется чуть легче — мы уходим, так и не узнав, был ли кто‑то в квартире. Но эта машина, припаркованная у подъезда, — словно молчаливое доказательство. Она словно кричит мне: человек, который совершил тот ужасный поступок в клубе, который следил за мной, прячется где‑то здесь. Это Итан — я чувствую это каждой клеткой, хоть прямых доказательств у нас пока и нет.

Внезапно двигатель машины взвывает, разрывая тишину грубым звуком, и я вздрагиваю, выныривая из водоворота собственных мыслей. Кай замечает моё задумчивое лицо — и на секунду касается моей ладони, будто пытаясь передать мне часть своей невозмутимости. А потом снова возвращает руку на руль, и этот жест кажется мне обещанием: он рядом, и мы разберёмся во всём.

Мы подъезжаем к дому, и сердце на мгновение замирает — будто мир сузился до этой картины. Ник, пританцовывая в такт музыке, стоит у плиты, а воздух пропитан ароматом пасты — таким густым и уютным, что он словно обнимает нас с порога.

Услышав шаги, Ник оборачивается — и тут же на его лице вспыхивает эта его фирменная ухмылка, дерзкая.

— Какие люди! Я вас заждался! — восклицает он, взмахнув деревянной лопаткой. — Давайте быстрее, пока паста не остыла, а то я её сам съем!

Я застываю на пороге, словно вросла в пол. Вид Ника — в одних боксерах, с фартуком, небрежно повязанным на голую грудь, — выбивает из груди воздух. В груди всё сжимается, и я сглатываю — то ли от голода и манящего запаха еды, ведь мы с Каем не ели весь день, то ли от этого нелепого зрелища. Щёки предательски розовеют, и я опускаю взгляд, надеясь, что никто не заметит моего смущения.

Ник бросает короткий, внимательный взгляд на Кая — тот едва заметно напряжён. И в этом обмене взглядами столько смысла, что слова становятся лишними. Они понимают друг друга без единого слова, будто между ними проскочила невидимая искра: «Всё в порядке». Ник пожимает плечами, будто сбрасывая напряжение, и снова поворачивается к плите, будто ничего и не было. И вот он уже не просто готовит — он сервирует стол, расставляет тарелки с той же небрежной грацией, с какой минуту назад пританцовывал у плиты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Кай проходит в гостиную, тяжело выдыхает, сбрасывая с плеч невидимый груз, и опускается на диван. Щёлкнув крышкой ноутбука, он мягко подзывает меня:

— Иди сюда, напишем ему вместе?

Я сажусь рядом, пальцы чуть подрагивают, пока я ввожу адрес электронной почты. Строчки ложатся на экран сухо и официально: «Уважаемый Итан Грант, вас приветствует Стефани. Ранее наша фирма дизайнеров делала для вас проект. Хотела бы собрать обратную связь: всё ли вам нравится, нет ли каких‑либо замечаний?» Нажимаю «Отправить». Воздух становится легче, и я наконец могу выдохнуть.

Кай обнимает меня, слегка прижимая к себе, и тихо говорит:

— Если он умный, то выждет и отправит ответ позже.

Из кухни доносится свист Ника — короткий, насмешливый, и его голос звучит почти игриво:

— А если тупой, то ответит через минуту! Кстати, а вы о ком?

Мы с Каем переглядываемся — в глазах у обоих удивление. Мы ведь так и не рассказали Нику, что узнали. И теперь его внезапный интерес кажется почти комичным. Ник плюхается рядом с нами на диван, укладывает руку мне на плечи — ненавязчиво, а так, будто это самое естественное движение на свете, — и всматривается в экран ноутбука, будто пытается прочесть между строк. Я не отстраняюсь. Тепло его руки странным образом успокаивает.

— Не думаю, что он сразу ответит, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сейчас не самое подходящее время для деловых переписок. Да и не такой уж он и глупый. Дождёмся утра.

Ник резко вскакивает с дивана и широким, даже чуть театральным жестом указывает на кухню:

— Двигайте попы к столу, поедим уже наконец!

Я не сдерживаю глухого смешка — он всегда умеет разрядить даже самую тяжёлую тишину.

Передо мной возникает тарелка пасты с курицей, и Ник щедро сбрызгивает её ароматным базиликом. Запах тут же окутывает меня, тёплый и пряный, будто возвращает в ту самую ночь в клубе, когда всё только начиналось.

— Твой любимый базилик, — подмигивает он мне, и в этом жесте столько игривости. Он словно дразнит меня, напоминая о нашем первом взгляде друг на друга, о том электрическом мгновении, когда мир будто сузился до одной точки.

Ник наклоняется ближе, так, что я чувствую тепло его дыхания, и шепчет — так тихо, что слышу только я:

— Ты выглядишь вкуснее, чем эта паста.

А потом, уже громче, с нарочитой серьёзностью:

— Приятного аппетита!

От его слов хочется одновременно прикрыть глаза и смотреть на него не отрываясь.

Кай, сидящий рядом, молча пододвигает ко мне соус, без суеты — только тихая забота, которую он никогда не выставляет напоказ.

Вся эта сцена — будто кадр из фильма, где нет места тревогам. Минуты назад мы отправили то самое сообщение для Итана, но сейчас оно кажется чем‑то далёким, почти нереальным. Мысли о нём уходят на второй план, растворяются в запахе базилика, в смехе Ника, в спокойном присутствии Кая.

Я поднимаю голову и встречаю взгляды обоих братьев. Они смотрят на меня, ожидая, что я первой попробую еду. В их глазах — смесь азарта и нежности, и на секунду меня охватывает странное чувство: будто это проверка, уловка…

Я медленно поднимаю вилку, подношу её к носу, вдыхая аромат — базилик, чеснок. И наконец пробую.

Вкус взрывается на языке — насыщенный. Мои глаза распахиваются шире, и я не могу сдержать восторженного вскрика:

— Это очень вкусно!

Ник расплывается в довольной улыбке и откидывается на спинку стула. Его глаза блестят, будто он только что выиграл какую‑то важную битву — и, возможно, так и есть. Он превзошёл самого себя, и это видно в каждом его движении.

— Действительно вкусно, не ожидал, — бурчит Кай, но тут же прячет улыбку, опуская взгляд в тарелку. Он всегда такой — сдержанный, немного угрюмый.

Мы с Ником переглядываемся — и смеёмся, и в этом смехе столько лёгкости, что кажется, будто весь мир стал чуть добрее.

Я неспешно ем пасту, украдкой наблюдая за братьями. Ник хохочет над собственной неуклюжестью, когда капля соуса падает на его обнажённый живот. Не моргнув глазом, он стирает её пальцем и слизывает — и в этом жесте столько непринуждённой сексуальности, что у меня на секунду замирает сердце. Кай, напротив, ест неторопливо, каждое движение у него продумано, выверено, будто он ведёт какой‑то свой внутренний диалог.

Мы болтаем — о клипах, которые видели, о забавных историях из клуба, о пустяках, которые вдруг становятся важными, когда их рассказываешь тем, кто слушает. Поддразниваем друг друга, и в этих шутках столько тепла, что они кажутся почти объятиями.

Я беру ещё одну вилку пасты, медленно прожёвываю, чувствуя не только вкус еды, но и вкус этого вечера, этого мгновения, этих людей рядом. И вдруг понимаю: пожалуй, ничего вкуснее я в жизни не пробовала. И дело совсем не в пасте.

После весёлого ужина мы, едва держась на ногах от приятной усталости, сгружаем посуду в раковину, а потом с тихим стоном облегчения плюхаемся на диван.

Ник устраивается с краю, закидывает ноги на журнальный столик и принимается щёлкать каналами.

— Вот это я понимаю — вечер. Еда, телевизор и никаких приключений на голову.

Кай садится по другую сторону дивана, и мне не остаётся ничего, кроме как устроиться между ними. Я бросаю короткие, робкие взгляды то на одного, то на другого, чувствуя, как в груди шевелится странное, трепетное напряжение — будто воздух в комнате стал гуще.

Я молча смотрю прямо перед собой, на мелькающие кадры экрана, но боковым зрением замечаю, как голова Кая откидывается на спинку дивана. Ему, кажется, совсем нет дела до того, что творится на телевизоре. Его взгляд скользит по мне, задерживается, будто пытается прочесть что‑то в моих чертах. Он тянется к моей руке — не напористо, а едва уловимо, словно боится спугнуть этот тихий момент. Лёгкое касание пробегает по коже, и я вздрагиваю — не от испуга, а от внезапного осознания: в эту минуту он думает обо мне. Он хочет оставить след в моих мыслях, закрепиться там.

Ник замечает этот жест, и его бровь ползёт вверх. Он переводит взгляд с Кая на меня, а потом снова на Кая — в его глазах мелькает шутливое раздражение.

— Не люблю, когда кто‑то хочет украсть моё одеяло, — усмехается он, всё ещё глядя на Кая. — И, между прочим, у меня тоже есть чувства.

Я слежу за лицом Кая: оно на мгновение напрягается, черты становятся чуть резче, а его пальцы на моей руке слегка сжимаются — будто он хочет удержать не только мою ладонь, но и самого себя от стычки.

Мне нужно как‑то рассеять это напряжение, в котором каждый взгляд словно метко выпущенная стрела. Напряжение сгущалось в воздухе, становилось почти осязаемым — и я боялась, что ещё чуть‑чуть, и оно взорвётся. Я оборачиваюсь к Нику, стараясь, чтобы голос звучал как тёплый шёлк, и тихо произношу:

— Вот твоё одеяло. Никто его не крадёт. — Передаю ему одеяло в руки.

Ник медленно переводит на меня взгляд — в нём мелькнуло что‑то вроде удивления. Он чуть подаётся вперёд, сокращая расстояние между нами до считанных сантиметров, и голос его вдруг становится ниже:

— А знаешь, я тут подумал… Может, мы готовы к чему‑то большему, чем просто смотреть телек? — Он проводит пальцем по моему предплечью — едва‑едва, почти невесомо, так, что по коже пробегает лёгкий холодок. Улыбка трогает лишь один уголок его губ.

Но эти прикосновения словно не достигают меня — будто между мной и его рукой была непроницаемая преграда. Потому что всё моё внимание стянулось в одну точку: туда, где ладонь Кая сжимает мою руку всё крепче, и где его взгляд, казалось, прожигает дыру в моём затылке, напоминая о себе, заявляя права на моё тепло.

— Интересно, к чему мы готовы? — отзываюсь я. — В шарады поиграть хочешь?

И, продолжая говорить с Ником, я чуть сильнее сжимаю пальцы Кая — подавая тихий сигнал: я чувствую тебя, я знаю, что ты здесь.

Ник усмехается, и в его глазах вспыхивает озорной вызов:

— Шарады? Серьёзно? Я предлагаю тебе увидеть звёзды, а ты мне настольные игры. — Он на секунду прищуривается, будто взвешивая что‑то в уме, а потом добавляет: — Хотя… я могу сыграть. Но если выиграю — ты должна выполнить одно моё желание.

— Принимаю твой вызов, — отвечаю я, и в груди что‑то дрожит — то ли от азарта, то ли от страха перед тем, куда это может завести. — Начинай.

— Ладно. Первое слово — это то, что ты сейчас чувствуешь, сидя между нами двумя. — Он показывает жестами: два пальца, изображающие людей, а между ними — круг, словно очерчивая пространство, наполненное электричеством.

Кай не вмешивается. Он просто наблюдает, и от этого молчания мне становится только жарче. Я чувствую, как он нежно поглаживает мои пальцы — лёгкими, едва уловимыми движениями, от которых мысли разлетаются, как испуганные птицы. Я не могу сосредоточиться на вопросе — все мои чувства стянулись в ту точку, где соприкасаются наши руки.

— Хаос, — наконец выдыхаю я, словно сбрасывая с себя невидимую тяжесть.

Ник хлопает в ладоши и расплывается в довольной ухмылке — в ней столько мальчишеской радости, что я невольно улыбаюсь в ответ:

— Да, и ты в самом центре его. Но раз угадала — твой ход.

Я перебираю в голове разные варианты, пока не вспоминаю тот миг днём, когда рядом с Каем мне казалось, что у меня выросли крылья и я могу летать.

— Начало — голос птицы, конец — на дне пруда, а целое в музее найдёшь ты без труда, — выпаливаю я, чуть похлопав Ника по плечу, будто подбадривая. — Ну что, умник, сможешь отгадать?

Он прищуривается, нервно постукивая пальцами по дивану, и начинает повторять загадку вслух, словно пытаясь поймать её смысл за хвост. Его лоб покрывают лёгкие морщинки, он хмурится, а потом вдруг его лицо озаряется — он щёлкает пальцами, будто нашёл потерянную деталь головоломки. Но я‑то знаю: он не догадается.

— Пение… Пение — голос птицы. А на дне пруда — тина… Пенис? Нет, стоп… — Он смеётся, качая головой, и смотрит на меня с восхищённым недоумением. — Ладно, сдаюсь! Что это? Ты меня заинтриговала.

— Картина, дурачьё, — бросаю я с лёгкой усмешкой, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло от маленькой победы.

На мгновение Ник замирает, а потом разражается громким, искренним смехом — таким, что даже воздух в комнате будто становится легче.

— Чёрт, я «пение» не так понял, — он качает головой, но в его взгляде я улавливаю что‑то новое — не просто игривость, а будто уважение, смешанное с удивлением. Он смотрит на меня так, словно увидел впервые. Но тут же переводит взгляд на брата, который сидит, довольно ухмыляясь: ему явно доставляет удовольствие, что Ник проиграл.

— Утомил ты меня, — зеваю я, прикрывая рот ладонью, и только тогда понимаю, как сильно навалилась усталость. Веки становятся тяжёлыми, и сон подкрадывается незаметно, обволакивая меня своей мягкой тьмой.

Кай замечает это раньше, чем я успеваю сказать хоть слово.

— Идём, я провожу тебя, — тихо произносит он и помогает мне подняться с дивана.

Мы идём в мою временную комнату, а позади раздаётся голос Ника:

— Спокойной ночи.

— Доброй ночи, Ник, — отзываюсь я, не оборачиваясь, но чувствуя, как его взгляд провожает меня до самой двери.

Кай задерживается у моей кровати. Он аккуратно поправляет одеяло, укрывая меня, будто стараясь защитить от всех ночных теней, а потом нежно касается губами моего лба — едва ощутимо, как обещание.

— Спи. Я буду рядом, — шепчет он.

Я закрываю глаза, и сон окутывает меня, словно тёплое одеяло, пряча от всех тревог и сомнений, оставляя только тихое чувство защищённости.

Глава 15. Выбор сердца

Мне снится обрывок воспоминаний — образ Итана Гранта, застывший в памяти с нашей последней встречи пять месяцев назад. Он стоит прямо передо мной, такой реальный. Его коротко стриженные волосы чуть взъерошены, взгляд с прищуром — хитрый, почти хищнический, будто он уже просчитал каждый мой шаг и теперь лишь выжидает, чтобы нанести удар. А его пухлые губы медленно тянутся к моим… «Нет, только не это!» — кричит внутри меня что‑то отчаянное. Я пытаюсь вырваться из его железной хватки, дёргаюсь, царапаюсь, но моё тело стало чужим, непослушным. Всё бесполезно. В следующий миг сцена дрожит, расплывается, и вот он уже сидит в своей чёрной кофте, натянув капюшон так низко, что лицо почти скрыто тенью. Только этот взгляд — всё тот же, пронзительный, прищуренный — продолжает следить за мной, выслеживать, как зверь добычу. Я срываюсь с места, бегу прочь от его машины, асфальт под ногами кажется зыбким, будто я бегу по мокрому песку. Он преследует меня, и вдруг пространство снова меняется, перелистывается, как страницы книги, и я оказываюсь в нашем тайном месте — там, где всё кажется проще, где воздух пахнет свободой и покоем. Рядом Кай.

Лёгкий выдох срывается с моих губ — я сбежала от Итана. Сердце, ещё недавно колотившееся где‑то у горла, начинает понемногу успокаиваться. Но едва я оборачиваюсь, как вижу: он выходит из машины, медленно, будто знает, что бежать уже некуда. И в этот момент я просыпаюсь — резко, но не вскакиваю.

Тишина в спальне, слышно только бешеный стук моего сердца — он отдаётся в висках, в груди. И ещё — тихое, ровное сопенье. Чуть поворачиваю голову и вижу: на краю моей кровати, склонив голову, спит Кай. Его пальцы крепко сжимают край моего одеяла — будто даже во сне он боится, что я исчезну. Он здесь. Рядом. Как и обещал.

Я вглядываюсь в его черты, стараясь запомнить каждую линию, каждую тень на лице. В голове — только он. Сон был с ним, мысли — о нём, даже страх, что парализовал меня минуту назад, теперь кажется далёким. Перед глазами вспыхивает та ночь в клубе: я оборачиваюсь и вижу лишь его удаляющийся силуэт. В каждом движении — власть, уверенность: «Это мой клуб, я здесь главный». Я прокручиваю в голове все его слова, все поступки, каждую мелочь, которая когда‑то заставила моё сердце биться чаще. Ни с одним мужчиной я не чувствовала этого странного, пугающего сочетания — спокойствия и бушующего внутри огня, ощущения полной защищённости. Стараюсь осторожно повернуться, чтобы не разбудить его, хочу разглядеть каждую чёрточку, впитать этот миг, сохранить его где‑то глубоко внутри. Но едва я чуть сдвигаюсь, как кто‑то тихо приоткрывает дверь комнаты.

— Кай, выходи, — звучит голос Ника. Тихий, непривычно сдержанный. Обычно он весь — смех, шутки, бесконечная энергия, но сейчас в его голосе слышится что‑то серьёзное, тревожное.

Кай приоткрывает глаза, отрывает голову от кровати. Я чувствую, как он на прощание едва ощутимо проводит пальцами по моим волосам — лёгкое прикосновение, от которого по коже бегут мурашки. Я замираю, притворяясь, что всё ещё сплю, и он бесшумно, словно тень, выходит из комнаты. Я остаюсь одна в комнате с потоком бесконечных моих мыслей. «Зачем Ник позвал его? Почему он был так серьёзен?» — эти вопросы царапали сознание, не давая ни секунды покоя. До меня едва доносились их удаляющиеся шаги по коридору — глухие, тяжёлые, покрытые тайной. «Что они задумали?» — шептала я про себя. Я продолжала лежать на кровати, застыв в ожидании, чтобы хоть немного уловить звуки. В этой напряжённой тишине мой слух обострился до предела: сквозь стену долетали глухие голоса братьев — они ушли в гостиную. Я ловила обрывки фраз, среди них скользнуло упоминание моего имени. Оно прозвучало так тихо, что я могла бы убедить себя, будто мне почудилось… но нет, оно было. И от этого кровь стыла в жилах. Решимость вспыхнула во мне. Я поднялась с кровати и бесшумно, на цыпочках, подкралась к двери, мысленно повторяя: «Лишь бы они не узнали, что я проснулась». Каждый шаг давался с трудом.

У двери я замерла, затаив дыхание, и осторожно, едва касаясь, слегка прокрутила дверную ручку — так, чтобы этого не заметили. Теперь голоса из гостиной доносились отчётливее, и я напрягала слух, впитывая каждое слово, каждый оттенок интонации. Даже шорох одежды был слышен — будто кто‑то из них переминался с ноги на ногу, не находя себе места.

Первым, что я отчётливо услышала, была усмешка Ника — самодовольная, дерзкая, будто он уже праздновал победу, которой ещё не было.

— Даже если она и очередная, что с того? Братец, тебе‑то какое дело до этого? — его голос звучал легко, почти небрежно.

— Дело в том, братец, что она — не игрушка. И не очередная твоя интрижка на ночь или на несколько ночей. Ты сам это знаешь, — голос Кая был стальным, холодным.

Ник лишь рассмеялся в ответ:

— А ты, значит, знаешь, что для неё лучше? Ты, который пытается делать вид, что всё под контролем, но сам не раскрываешься перед ней настоящим. Я хотя бы честен в том, что я — мудак.

Я услышала шорох — видимо, Кай сделал шаг, приближаясь к Нику. Я напрягла слух до предела.

— Я не делаю вид. Я хочу просто быть рядом с ней, — тихо, но твёрдо произнёс Кай.

Ник тяжело вздохнул.

— А если я тоже так хочу? Если я тоже чувствую что‑то настоящее? Что ты тогда будешь делать, брат?

— Мы оба прекрасно знаем, что это не так. Ты просто не можешь чувствовать, — ответил Кай после короткой паузы.

Тишина повисла в гостиной. Она заполнила каждую щель, каждую мысль, каждый вздох.

— Не могу? Ты так уверен? — Голос Ника изменился — из привычного насмешливого он стал серьёзным.

Кай ответил не сразу, будто взвешивал каждое слово:

— Потому что я знаю тебя. Ты — тот, кто убегает, когда становится слишком близко. Ты боишься близости и чувств.

— А ты, значит, не боишься? Это ты закрылся от всего мира, а теперь вдруг решил, что она — твоя? Ты просто хочешь владеть ею, — с нервной усмешкой бросил Ник.

Я услышала, как шаги Кая удаляются от брата, а затем где‑то ближе, уже у стены коридора, он остановился, и, я готова была поспорить, облокотился на неё, скрестив руки на груди.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я не хочу владеть. Я хочу быть рядом. Это разные вещи, — спокойно, но непреклонно произнёс он.

— Кай, ты забываешь: это я первый приметил её в клубе. И если бы не я, то ты даже не узнал бы её. Я первый — значит, она моя, — в голосе Ника звучала упрямая уверенность, но где‑то на дне слышалась неуверенность, которую он пытался скрыть.

Внутри меня всё сжалось от этих слов. Ладонь сама собой прижалась к двери — она слегка дрожала, но я не отойду, не смогу. Я должна была услышать ответ.

Молчание затянулось — оно было слишком долгим.

— Даже если ты увидел её первым, как ты говоришь, несмотря на это, она выберет меня. Ты видел, как она по‑разному на нас смотрит. Ты можешь сколько угодно говорить, что она твоя, но факты говорят об обратном, — голос Кая стал ледяным, суровым.

Ник фыркнул, но впервые в его голосе я услышала отчётливые нотки неуверенности:

— Она просто запуталась. Дай нам время, и она поймёт, кто ей нужен.

— Она уже выбрала. Я знаю. И если ты попытаешься встать между нами — я не отступлю. Даже ради тебя. Нет, драться я не стану с тобой, но я всё сделаю, чтобы она увидела тебя настоящего, — твёрдо произнёс Кай.

— А если она выберет меня? Что тогда?

— Я приму её выбор. Но я не буду просто наблюдать в стороне, пока ты играешь с ней. Предположим, если она выберет тебя — я уйду. Но если узнаю, что обидишь, — вернусь. Но этого никогда не будет.

Снова повисла тишина — тяжёлая, наполненная сдерживаемыми эмоциями. Я слышала тяжёлые вздохи обоих, будто они изо всех сил сдерживались, чтобы не наброситься друг на друга.

— А если ты меряешь, чья она будет, только потому, что ты её первый заметил в клубе, то я огорчу тебя: это был я, а не ты. Я первый, кто её увидел. И даже это, по твоей логике, даёт мне больше преимущества, — добавил Кай. — Я не расскажу, как и где это произошло. Стеф узнает об этом первой.

Моё сердце замерло, а воздух будто застрял глубоко в дыхательных путях. Конечности онемели, и на мгновение мне показалось, что я перестала чувствовать собственное тело. Всё, что я знала о той ночи в клубе, вдруг перевернулось с ног на голову, рассыпалось на осколки, и я не знала, как собрать их обратно.

Но, кажется, не только меня повергли эти признания в шок. Ник молчал, но затем он заговорил громче, будто пытаясь заглушить собственные сомнения:

— Ты врёшь. Она нравится мне, так что отступи.

— Я ждал, когда ты полностью осознаешь, что она не очередная. Но ты продолжаешь играть. Я вижу это, — Кай сделал паузу. — Теперь я больше не жду.

Он развернулся, чтобы уйти к себе в комнату, оставляя Ника один на один с собой и своими мыслями. Я услышала приближающиеся шаги по коридору и бесшумно закрыла дверь — так же тихо, как и открывала. Не хотела, чтобы кто‑то из них видел, что я всё слышала.

Я едва успела запрыгнуть и нырнуть под одеяло, как дверь моей спальни открылась. Шаги Кая были лёгкими, почти невесомыми, но я чувствовала его присутствие каждой клеточкой своего тела. Слышала его сбитое дыхание — последствие тяжёлого разговора, который оставил след не только в словах, но и в самом воздухе. Он решился подойти к кровати и поправить моё одеяло — движение было едва заметным, но таким бережным, что у меня защемило сердце. Я не видела, но чувствовала его скользящий по мне взгляд — тёплый, внимательный, полный невысказанных слов.

— Спи, — прошептал он нежно, и в этом шёпоте было столько заботы, что на глаза навернулись слёзы.

Он вышел из комнаты так же тихо, без единого звука, будто растворился в темноте коридора.

Я лежала с закрытыми глазами, но сердце колотилось так сильно, что казалось, его слышно на другом конце дома. Слова Кая отдавались эхом в голове: «Я первый её увидел». Как это возможно? Всё, что я знала о той ночи, оказалось ложью — или что‑то другое? Мне необходимо было докопаться до правды.

Но в одном я была уверена абсолютно: я выбрала Кая, он был прав. Я хочу быть с ним, хочу, чтобы он был со мной — не из‑за того, кто первый меня заметил, а потому что только рядом с ним я чувствовала себя настоящей.

Глава 16. Точка невозврата

Я снова переворачиваюсь с боку на бок, будто пытаюсь укрыться от собственных мыслей, но сон упорно обходит меня стороной. Каждое слово из того подслушанного разговора въелось в память. Голос Кая звучит в голове снова и снова, и с каждым повтором в нём проступают новые оттенки — в нём теперь слышится не просто речь, а целая вселенная недоговорённостей, обрастающая вопросами, от которых сжимается сердце. Смотрю в потолок — и комната вдруг кажется чужой. Тени на стенах выглядят зловеще, воздух застыл, пропитанный тишиной, которая сдавливает меня. Я пытаюсь ухватиться за воспоминания о той первой ночи в клубе: мелькающие огни, смех подруг, гул толпы, наш столик… и вот к нему подходит Ник. Его улыбка тогда ослепила, как вспышка, и я не поддалась этому свету, изначально заметив, что за этим — лишь пустота.

Но теперь перед глазами встаёт другой образ: возможно, Кай, стоящий где‑то в темноте, скрытый полумраком, наблюдающий, не вмешиваясь. Пальцы судорожно сжимают край одеяла. Он видел меня раньше, чем я вообще узнала о его существовании… и молчал. Почему? Что он прятал за этим молчанием? За дверью тихо. Может, все давно спят, а может, тоже не могут сомкнуть глаз, каждый в своей ловушке из мыслей. А я лежу здесь, разрываясь между тем, что чувствую, и тем, что узнала, — будто меня тянут в разные стороны две невидимые силы, и я боюсь, что от этого разлома что‑то во мне треснет навсегда.

Ник… Да, сначала его дерзкие подкаты кружили голову, будоражили кровь, дарили тот самый адреналин, от которого сердце выпрыгивало из груди. С ним было легко смеяться, легко забывать обо всём. Но я вижу: за этой лёгкостью — пустота, бездонная и холодная. Рядом с ним я — часть его игры, яркая фишка, но не человек, с которым хочется делить тишину.

А Кай… Кай — это тишина, в которой слышно, как бьётся собственное сердце. Он не сыплет броскими фразами, не пытается ослепить дешёвым блеском. Его взгляды говорят больше любых слов — в них столько глубины, что от неё захватывает дух. Рядом с ним я не играю роль, не подстраиваюсь, не пытаюсь быть кем‑то другим. С ним я — настоящая. И это пугает до дрожи, потому что быть настоящей — значит быть уязвимой.

Я снова переворачиваюсь на бок и крепко зажмуриваюсь, будто так я смогу скрыться от этих мыслей. Но перед внутренним взором тут же возникает его лицо — серьёзное, с лёгкой тенью усталости, будто он нёс на плечах груз, который никому не хотел показывать. Вспоминаются его руки — такие бережные, будто он боялся сломать меня одним неловким движением. От этих воспоминаний внутри всё расплывается тёплым светом, смешанным с трепетом, и я понимаю: то, что я чувствую к нему, — не просто влечение. Это что‑то гораздо глубже, настолько глубокое, что от одной мысли об этом становится страшно.

Часы тянулись бесконечно, каждая минута растягивалась в вечность. Я заметила, как небо за окном медленно светлеет, окрашивая комнату в бледно‑розовые тона, и поняла, что так и не смогла сомкнуть глаз. Рассвет застал меня всё в той же позе — сжавшейся, напряжённой, пытающейся удержать внутри бурю эмоций. Теперь главная задача — выйти из комнаты и сделать вид, будто я ничего не слышала, будто тот напряжённый разговор между братьями не перевернул мой мир с ног на голову. Прислушиваюсь у двери — за ней по‑прежнему тихо. Собрав всю смелость, что у меня осталась, я натягиваю на лицо лёгкую улыбку, больше похожую на маску, и выхожу в коридор. Дверь в комнату Кая закрыта. Интересно, что он сейчас делает? Спит ли, уткнувшись в подушку, или тоже смотрит в потолок, гоняя по кругу те же мысли. Лёгкими, призрачными шагами я иду по коридору, и сердце на миг замирает, когда вижу Ника. Он развалился на диване — расслабленный, отрешённый, листает ленту с видео, погружённый в свой привычный, уютный мирок, где всё просто, понятно и не требует от него ни решений, ни боли.

Он замечает меня, и я, собрав в кулак остатки спокойствия, выдавливаю из себя улыбку — самую непринуждённую, на какую только способна.

— Доброе утро! Ты уже проснулся?

Ник поднимает глаза — в них мелькает лёгкая усталость, смешанная с привычной иронией.

— Доброе утро, красавица. Проснулся. Кофе будешь?

— Д‑да… — начинаю я, и в ту же секунду чувствую, как тёплая ладонь Кая ложится на мою талию. Не грубо, не властно — собственнически, но с той тихой уверенностью, от которой внутри всё сжимается и одновременно расправляется, словно крылья. Его грудь почти касается моей спины; я ощущаю ровное, спокойное тепло его тела, запах, только его, узнаваемый, родной. Если бы здесь не было Ника, я бы развернулась, уткнулась ему в плечо и позволила себе его поцеловать. Но я не могу. Поэтому делаю крошечный шаг вперёд, разрывая наш интимный контакт, и выдавливаю:

— Да, давайте выпьем кофе все вместе.

Ник ловит этот жест — едва заметное движение, но он всё видит. Он лишь усмехается, чуть кривя губы, и отворачивается, чтобы заняться кофе. В этом жесте — молчаливое согласие не лезть туда, где и так тесно от невысказанных слов.

— Вообще‑то я проснулась, чтобы проверить, пришёл ли ответ от Итана, — говорю я скорее себе, чем им, и, высвободившись из утренней хватки Кая, иду к ноутбуку. Мне нужно держаться на расстоянии — не только от Кая, но и от собственных чувств, чтобы между братьями не вспыхнула искра напряжения.

Открываю крышку — и пальцы невольно сжимаются. Экран кажется слишком ярким. Я нервничаю, и эта дрожь передаётся воздуху. Кай молча подходит. Не касается меня, не пытается утешить словами — просто встаёт рядом. И этого достаточно. Ему не нужно ничего говорить, чтобы я почувствовала: я не одна.

Уведомление. Одно короткое, но оглушительное: «Новое письмо».

— От Итана, — произносит Кай. В его голосе — не просто констатация. Там слышится напряжение.

Мы замираем, склонившись над экраном, и читаем вслух, будто так слова обретают больший вес: «Получил твоё сообщение. Был удивлён — будто в прошлом оказался. Проект замечательный, всё идеально. Кстати, давно не виделись. Встретимся?»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы переглядываемся с Каем. В его взгляде — целая буря: осторожность, ревность, желание защитить. И ещё — молчаливое разрешение действовать так, как я считаю нужным.

— Давай ответим ему согласием, но предложим своё место, — говорю я, и голос звучит твёрже, чем я чувствую себя на самом деле.

Кай едва заметно кивает. Он не отводит взгляда от экрана, но я знаю: он уже прокручивает в голове десятки сценариев, взвешивает риски.

— Соглашайся, но предложим нейтральное место. Парк у набережной — людно, светло, безопасно. Или кафе, — шепчет он, чтобы Ник не услышал.

Я быстро печатаю, и пальцы летают по клавиатуре, словно пытаются обогнать собственные мысли. Кай следит за каждым словом, появляющимся на экране, будто от них зависит не просто встреча, а целая цепочка событий, которую мы не в силах предсказать.

— Хорошо, пусть думает, что он контролирует ситуацию, — тихо добавляет он, и в этих словах — целая стратегия, выстроенная на недоверии и опыте.

Ник подходит с кружками, протягивает их, и в его движении — попытка вернуть обыденность, сгладить острые углы. Он тянется взглянуть на экран, но Кай мягко, но непреклонно прикрывает крышку ноутбука.

— Не твоя забота, — бросает он брату, и в этой фразе — не грубость, а граница, которую он проводит ради меня.

Мне становится не по себе — от этой защиты, от напряжения, которое висит в воздухе, как грозовая туча. Но я стараюсь не подавать вида. Тянусь к кофе, сжимаю тёплую керамику пальцами и делаю первый глоток. Я вглядываюсь в экран, и сердце вдруг пропускает удар. Ответ приходит мгновенно, словно Итан сидел, не отрываясь, у экрана, снова и снова обновляя почту, будто боялся пропустить моё сообщение.

«Согласен, тогда парк у набережной, сегодня в 14:00, там есть миленькая кофейня».

Кай читает сообщение через моё плечо. Его пальцы ощутимо сжимаются на моём плече, но он молчит. Я чувствую, как он напряжённо обдумывает каждое слово, взвешивает, просчитывает варианты. В его молчании — целая буря.

— Плохо, — наконец тихо произносит он, и в этом слове столько скрытого беспокойства, что оно отзывается где‑то глубоко внутри меня. — Он согласился слишком быстро. Есть ли у него план… или это просто ловушка? В любом случае мы будем готовы.

14:00.

Я сижу за столиком на открытой веранде в парке, и передо мной стоит чашка с остывшим чаем. Время тянется мучительно медленно. Итан опаздывает уже на десять минут. Нарочно? Провоцирует? Заставляет меня нервничать, чтобы я потеряла контроль? И вот он появляется — резко, будто выныривает из тени аллеи. Лёгкая, небрежная походка, дорогие вещи сидят на нём так, словно он родился в них. Он выглядит уверенным, даже самоуверенным. Когда наши взгляды встречаются, на его пухлых губах появляется улыбка — та самая, от которой по коже пробегает неприятный холодок. Это лицо именно таким я и видела его в своём кошмаре.

— Ты пришла. Я думал, передумаешь, — говорит он, опускаясь на стул напротив.

Краем глаза я замечаю Кая — он сидит через несколько столиков, делая вид, что поглощён книгой. Но я знаю: он следит за каждым движением Итана, за каждым моим вздохом. Его присутствие придаёт мне сил, и я выпрямляюсь, расправляя плечи.

— Я не из тех, кто так поступает, — отвечаю я, глядя прямо в глаза Итану. В моём голосе ни капли дрожи — только холодная решимость. — Давай не будем тянуть резину и перейдём сразу к делу. Я же не просто так с тобой решила встретиться. Я хотела узнать… — я протягиваю ему снимок машины, стоящей в моём дворе, — это ты?

Итан медленно переводит взгляд с меня на фотографию, потом снова на моё лицо. Его проклятая улыбка не исчезает — она лишь чуть‑чуть меняется, становится тоньше, хитрее, будто он прокручивает в своей мерзкой голове, как он всё это проделывал. Он откидывается на спинку стула, расслабленно, почти лениво.

— Допустим, я. И что дальше? — его голос звучит слишком спокойно, пугающе ровно. — Ты же не думала, что я просто так позволю тебе исчезнуть из моей жизни.

Он подаётся вперёд, и его глаза сужаются, в них вспыхивает что‑то хищное, настойчивое.

— Мы не закончили, ты и я.

Моё тело словно окаменело — ни дрожи, ни страха, только жгучая, почти осязаемая ярость, что пульсировала в висках. Рука, сжимавшая ручку кружки, побелела от напряжения — казалось, ещё немного, и фарфор треснет под натиском этой глухой, холодной злости.

— Значит, в клубе тоже был ты… тот, кто поколдовал над моим напитком, — я швырнула на стол следующий снимок с камер наблюдения клуба, и он лёг на столешницу. — Я была там не одна. Да и откуда ты вообще узнал, что я буду именно там?

Итан скользнул взглядом по фото, и его лицо в одно мгновение переменилось: привычная насмешливая улыбка сползла, обнажив что‑то жёсткое, почти звериное. Он провёл пальцем по снимку.

— Да, ты была с подругами. И я выслеживал тебя уже довольно долго. Узнать, где ты будешь, — не проблема. Если знаешь, с кем ты общаешься.

Я подалась вперёд, почти нависая над столом, и в груди разгорался огонь — не страха, а гнева, который обжигал изнутри.

— Видишь ли… я сдала анализы. Обратилась в полицию. Так каков был твой план? Сделать меня послушной? Воспользоваться?

Итан молчал несколько долгих секунд. Я замечаю, как его привычная спокойная маска даёт трещину: тонкие линии напряжения прорезали лицо, а в глазах мелькнуло что‑то тёмное, почти бездонное, прежде чем он вдруг тихо, зловеще рассмеялся — звук был похож на скрежет металла по стеклу.

— Ладно, ты поймала меня. Это был я, — произнёс он угрожающе. — Я хотел, чтобы ты была более… сговорчивой. Ты всегда такая упрямая, такая независимая, успешная. Я просто хотел сломать эту твою безупречность, показать, что ты не такая уж пай‑девочка. Трахнул бы тебя, чтобы ты наконец посмотрела на меня. Я бы не отвернулся от тебя… но всё пошло не по плану. А теперь скажи: что ты собираешься с этим делать?

Внутри всё сжалось. Я чувствовала каждой клеткой, что он недоговаривает, прячет что‑то за этими словами.

— Тебе кто‑то сливал информацию обо мне? — спросила я, и голос прозвучал неожиданно твёрдо.

Он откинулся на спинку стула, нервно крутя в пальцах ключи от машины — металл тихо позвякивал.

— Да. У меня есть человек в твоём окружении. Но я не скажу кто. Это моя страховка.

Громкий, резкий смех вырвался из груди прежде, чем я успела его сдержать. Он прозвучал почти истерично, и несколько людей за соседними столиками обернулись, бросая на нас любопытные взгляды. Но мне было всё равно.

— Итан, у тебя нет страховки, — проговорила я, и в голосе звенела сталь. — Я подала сигнал Каю.

Кай поднялся из‑за своего столика неспешно, с той самой хищной грацией, которая всегда заставляла меня замирать — в нём было что‑то от дикого зверя: спокойный, собранный, смертельно опасный. Он двигался так, будто время вокруг него текло медленнее. Итан заметил его слишком поздно — лишь когда тень легла на стол, а тяжёлая рука легла на спинку его стула.

— Он весь твой, Кай. Добейся от него любым способом, кто ему помог следить за мной.

— Привет, Итан, — голос Кая звучал почти дружелюбно, но в этой вежливости таилась угроза. — Кажется, нам есть о чём поболтать.

Итан побледнел, но попытался сохранить лицо. Его взгляд метался между мной и Каем, как загнанный зверь, который ищет лазейку. Рука его дёрнулась к карману, но замерла на полпути.

— Не советую, — тихо, почти шёпотом произнёс Кай. Он наклонился, и я увидела, как его пальцы впились в плечо Итана, чтобы тот понял: любое резкое движение может стать ошибкой. — Твоя рука останется целой, если не будешь дёргаться.

Итан замер, а потом медленно, неохотно поднял руки в примирительном жесте.

— Ладно, ладно… Куда ты хочешь отвезти меня? — его голос дрожал, и в нём слышался не столько страх, сколько осознание поражения.

Кай не ответил. Лишь коротко, едва заметно кивнул мне — и этого хватило, чтобы всё стало ясно: мы уходим. Он поднял Итана со стула, удерживая за локоть, и со стороны это могло показаться даже дружеским похлопыванием. Но я знала правду. Они двинулись через парк, а я шла следом, чувствуя, как адреналин бурлит в крови, обжигая вены, заставляя сердце биться где‑то в горле. Я могла бы испугаться такого Кая — сурового, беспощадного, готового ломать чужие жизни ради моей безопасности. Но вместо страха во мне росло странное чувство: он открылся для меня с новой стороны, и эта сторона не пугала. Она заставляла чувствовать себя защищённой, как будто весь мир наконец встал на нужную сторону. Итан оглядывался назад через плечо, и в его глазах — смесь страха и злости.

«Так тебе и надо, ублюдок», — пронеслось в моей голове.

Глава 17. Предательство

Мы подъезжаем к дому Фростов — массивные ворота медленно разъезжаются. Я шла следом за Каем и Итаном, чувствуя, как воздух сгущается с каждым шагом. Мы миновали главный вход дома; за домом виднелся задний двор — пустынный, будто специально расчищен для чего‑то недоброго. Гараж за домом, который я не видела, когда впервые приехала в этот дом, тогда царила непроглядная тьма, и никто не собирался устраивать мне экскурсию по владениям Фростов. Теперь же серые стены показались мне во всей своей величественности, выставляя напоказ свою холодную неприветливость. Высокие потолки, бетонный пол отдавал сыростью, а воздух… В нём витал странный, тяжёлый запах — не просто сырости, а чего‑то старого, застоявшегося, будто боль здесь оседала на стенах, как пыль. Мы втроём вошли внутрь, и тишина накрыла нас плотным покрывалом. Вдоль стен тянулись стеллажи с садовыми инструментами — лопаты, грабли, секаторы, — они выглядели обычными, почти безобидными, и от этого становилось только страшнее. А в центре, под единственной свисающей лампой, стоял одинокий деревянный стул. Яркий свет безжалостно выхватывал его из темноты, делая центром внимания.

Кай жестом указал Итану на стул. Тот побледнел, будто из него разом выкачали всю кровь, и медленно опустился на сиденье. Его плечи ссутулились, поза стала жалкой, совсем не похожей на ту уверенную, которую он так старательно демонстрировал раньше.

— Значит, так, — голос Кая прозвучал спокойно, отчего слова приобрели особое, леденящее значение. Он снял кожаную куртку и небрежно бросил её на вешалку в углу, затем закатал рукава рубашки до локтей. Я невольно задержала взгляд на его предплечьях — жилистых, сильных, с проступающими венами. В этом жесте была демонстрация силы. — У тебя есть два варианта, — продолжил Кай, и лёгкая улыбка тронула его губы, но в ней не было ни капли тепла. — Ты говоришь мне имя информатора прямо сейчас, и, так уж и быть, я позволю тебе уйти целым и невредимым. Либо мы будем разговаривать по‑другому. Я не люблю жестокость, но очень люблю получать ответы на свои вопросы.

Итан судорожно сглотнул, и его взгляд заметался между мной и Каем, словно он искал в наших лицах хоть намёк на милосердие. Но я не собиралась его спасать. Не потому, что мне было всё равно, — просто я знала: если сейчас дрогну, всё было зря.

— Я не буду мешать Каю разбираться с тобой, как он считает нужным, — сказала я, встретившись взглядом с Итаном. Мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Он знает, что делает.

Кай медленно обошёл стул и остановился за спиной Итана. Его движения были неторопливыми, почти ленивыми. Он наклонился, почти касаясь уха Итана, и прошептал:

— Ты слышал, что она сказала? — Он чуть отстранился. — Я работаю с полицией, у меня есть связи. Я далеко не последний человек в городе. Если ты вдруг исчезнешь, всем будет плевать. Так что у тебя есть ровно десять секунд, чтобы назвать имя. Потом будет больно.

Итан посмотрел на меня — в его взгляде читалась отчаянная мольба, последняя попытка переубедить меня и сжалиться над ним. Вся его прежняя самоуверенность рассыпалась.

— Итан, лучше признайся, — сказала я чуть тише, но не от сочувствия, а от усталости. — Я не знаю, что Кай с тобой сделает, но узнаю только в том случае, если ты не скажешь.

Кай начал загибать пальцы — один за другим, размеренно, будто отсчитывал не секунды, а последние мгновения спокойной жизни Итана. Его лицо оставалось бесстрастным, почти скучающим, и это пугало больше любых угроз. Когда он загнул последний палец, движение его руки стало молниеносным — жёсткий удар кулаком пришёлся Итану прямо в лицо. Я не закричала. Не отшатнулась. Только бесшумно прикрыла рот ладонью, словно пыталась удержать внутри тот невольный вздох. Всё произошло слишком быстро, чтобы успеть испугаться по‑настоящему. Из разбитой губы Итана хлынула кровь, он сплюнул её, и на мгновение в его глазах мелькнуло что‑то похожее на злорадство — горькое, отчаянное.

— Говори! — мой голос сорвался на крик.

Он поднял на меня окровавленное лицо, и в его усмешке не осталось ничего человеческого.

— Подружка твоя, вот кто, — прохрипел он, и горький смех вырвался из его груди. — Мери. Твоя подруга и коллега. Мы сговорились с ней. Ты её раздражаешь своей правильностью, а мне нужна была ты.

Воздух вдруг стал тяжёлым, пропитанным предательством, и имя «Мери» повисло между нами. Я не хотела верить, но земля и правда уходила из‑под ног — не от страха, а от того, как рушилось что‑то важное.

Итан хохотал — хрипло, надрывно, и этот смех впивался в мои нервы, раздражая меня. Он сплёвывал кровь на пол, будто бросал её мне в лицо вместе со своими словами:

— Она ненавидит тебя, понимаешь? Твою вечную улыбку, организованность, твой идеальный порядок в жизни. Ты думала, что она твоя подруга? — Он рассмеялся. — Она сливала мне каждое твоё движение, детка.

Я не смотрела на него — взгляд сам собой цеплялся за Кая. Он молчал, и в этой тишине было больше ярости, чем в любом крике. Его челюсть сжалась так, что на скуле проступил жёсткий рельеф, а пальцы едва заметно подрагивали — он сдерживал себя, чтобы не сломать Итану шею прямо здесь.

Тот вытер остатки крови и слюны с разбитых губ, будто пытался вернуть себе хоть каплю достоинства:

— И что теперь ты будешь делать со своей драгоценной подружкой и мной?

Слова вырвались сами, острые:

— С этой сукой я разберусь сама. Тобой займётся Кай и полиция.

Мы с Каем поняли друг друга без слов — один короткий взгляд, едва уловимый кивок, и он уже шагнул вперёд. Схватил Итана за волосы, резко запрокинул голову назад. Тот дёрнулся, попытался что‑то пробормотать, но Кай только сильнее сжал пальцы, и звук захлебнулся где‑то в горле.

— Ты слышал её? Судьба у тебя теперь простая, — голос Кая был пугающе спокойным, будто он говорил о чём‑то будничном — о погоде или расписании поездов.

Итан ещё раз жалко шевельнулся, будто хотел возразить, но тут же замер, осознав, что спорить бесполезно. Кай отпустил его, словно сбросил что‑то грязное, и достал телефон, быстро набирая номер. Итан остался сидеть на стуле, опустив голову. Вся его храбрость осыпалась, как сухая штукатурка, и теперь в нём не было ни наглости, ни смеха — только человек, который вдруг понял, что всё потерял.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Кай посмотрел на меня — в его взгляде не было ни злости, ни торжества, только холодная собранность:

— Иди в дом. Дай мне час — и он уже будет в полиции. Я разберусь. А ты пока подумай, что скажешь Мери. Поедем к ней вместе.

Я кивнула, не в силах выдавить ни слова, и медленно пошла к двери. За спиной слышался ровный, деловой голос Кая — он говорил с кем‑то по телефону, чётко, без лишних эмоций. А я шла, чувствуя, как внутри медленно остывает ярость, уступая место чему‑то тяжёлому и неизбежному — разговору, которого нельзя избежать.

Дверь гаража хлопнула у меня за спиной, будто отрезая не просто помещение, а тот миг, когда я ещё пыталась держать себя в руках. Ник возник передо мной, как стена, которую не обойти, поймал за плечи, и в его пальцах — не сила, а тревога.

— Ты в порядке? — спросил он, и в голосе столько напряжения, что оно ложится поверх моей злости, делает её ещё невыносимее. — Выглядишь так, будто готова уничтожить этот мир.

Я не отвечала, просто потянула его за собой, крепко, настойчиво. Он упирался, чуял, что там, за дверью, что‑то не так, но я не давала ему времени на вопросы. Только когда мы оказались у входа в дом, он резко развернул меня к себе, чуть встряхнул — не грубо, а так, чтобы вернуть в реальность, — и посмотрел прямо в глаза, будто пытался прочесть там то, что я не говорю вслух.

— Ответь мне! — в его голосе уже не просто тревога, а приказ, который нельзя игнорировать.

— В порядке, — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи. — Сейчас переоденусь, и мы с тобой вдвоём поедем к Мери. У Кая и так хватает дел, а ты мне поможешь.

В комнате я сорвала с себя одежду, будто она жгла кожу, натянула спортивный костюм — простой, удобный, такой, в котором можно двигаться быстро и не думать о том, как выглядишь. Пока пальцы лихорадочно застёгивали молнию, я искала бумагу, чтобы оставить записку для Кая: «Я сама разберусь с Мери, рядом будет Ник, свяжусь с тобой, когда закончу». Сложила листок, вышла обратно и оставила его под дворником на стекле его машины. Ник уже ждал у своей машины, открыл пассажирскую дверь, жестом пригласил сесть — спокойно, будто ничего не происходит, но я видела, как напряжены его плечи, как он косится на меня, пытаясь угадать, что творится у меня внутри.

— Залезай, — сказал он, когда я оказалась рядом. — Расскажешь по дороге. Что именно твоя подруга натворила.

Двигатель урчал, машина плавно тронулась, и только тогда я позволила себе выдохнуть — но это не облегчение, а скорее подготовка к удару. Воздух в груди был горячим, тяжёлым, я дышала так, будто только что пробежала десять километров, и злость внутри пульсировала в такт каждому вдоху. Если бы Мери была красной тряпкой, я бы бросилась на неё без раздумий, как разъярённый бык, — но сейчас мне нужно было не рвать, а ломать по кусочкам, вытаскивая правду.

— Она выбрала предать меня, — сказала я, глядя прямо перед собой, на дорогу, которая уводила нас всё ближе к её дому. — Это она сливала всю информацию Итану. Они сговорились, хотели попытаться уничтожить меня… но не учли, что не на ту напали.

Ник усмехнулся — коротко, почти незаметно, но в этой усмешке не было насмешки, скорее удивление, смешанное с уважением.

— Я вижу перед собой ту самую девчонку с района, которая может за себя постоять, — произнёс он, слегка покачивая головой. — Я удивлён, не ожидал от тебя такого.

— Я просто терпеть не могу предательство, — ответила я, и в этих словах не было пафоса, только правда. — И считаю, что за это надо наказывать.

Машина свернула на знакомую улицу, где жила Мери, и Ник сбавил скорость. Он притормозил у её дома, заглушил двигатель и повернулся ко мне, и в его взгляде — не просто готовность помочь, а обещание вмешаться, если потребуется.

— Если хочешь — сначала поговори с ней сама, — сказал он тихо, но твёрдо. — Но если она тебя хоть пальцем тронет… я не остановлюсь.

Я кивнула, потому что слова сейчас были лишними.

— Я зайду сама, — сказала, открывая дверь. — Она не тронет меня, она слабачка. Дай мне двадцать минут, и она будет как миленькая сидеть здесь, в машине. — Подмигнула, стараясь вложить в этот жест хоть каплю лёгкости.

Вышла, захлопнула дверь и пошла к подъезду, чувствуя на себе его взгляд. Из опущенного стекла донёсся его голос — спокойный, но громкий:

— Двадцать минут. Ровно. Если ты не выйдешь через это время, я ворвусь туда.

У подъезда я обернулась, махнула ему рукой — не в знак прощания, а чтобы показать, что всё под контролем. Хотя никакого контроля не было, была только решимость и ярость, которая не давала дрогнуть. «Надеюсь, Итан не успел рассказать ей, что мы списались и планировали встретиться», — мелькнуло в голове, пока я нажимала на звонок. Если он растрепал всё, она, скорее всего, не откроет.

Но дверь распахнулась, и на пороге стояла Мери — с той самой привычной, приветливой улыбкой, от которой раньше становилось теплее, а теперь только холоднее.

— Какая неожиданность! — её звонкий голос врезался в тишину, и я едва успела поймать себя, чтобы не вздрогнуть. — Я как раз собиралась заварить чай. Заходи, у меня есть твои любимые пирожные.

«Отлично, значит, скорее всего, Итан ей не рассказал», — пронеслось в голове, и это дало мне крошечное преимущество, за которое можно было ухватиться.

— Мери, дорогая, привет, — произнесла я, выдавливая самую искреннюю улыбку, на которую только была способна, и сделала шаг вперёд, чтобы обнять её. Она ответила на объятие, и от неё пахло ванилью — сладким, приторным запахом, который раньше казался уютным, а теперь раздражал до скрежета в зубах. Этот запах будто подчёркивал её фальшь, делал её предательство ощутимее.

Я больше не могла терпеть эту игру. Резким движением дёрнула её за волосы, оттягивая голову назад, и она вскрикнула — звук, который на секунду повис между нами, а потом растворился в тишине. Я прижалась к её уху, и мой шёпот прозвучал не как угроза, а как приговор:

— Лучше тебе не устраивать здесь истерику, а слушать меня и отвечать на все мои вопросы.

Мери вздрогнула, попыталась вырваться, но моя хватка не оставляла шансов. Она замерла, тяжело дыша, и в этом дыхании — не только страх, но и понимание, что ей не освободиться. Воздух в квартире будто сгустился, пропитался предательством и запахом страха. Я впилась взглядом в Мери, словно пыталась выцарапать из её глаз хоть искру раскаяния, но видела лишь ту самую ядовитую зависть, что годами копилась под маской приятельской улыбки. И как я раньше не заметила этого?

— Ты… Ты что делаешь, Стеф? Ты с ума сошла? — её голос сорвался на тонкий, дрожащий визг, похожий на скрип. Она инстинктивно дёрнулась, когда я снова потянула её за волосы, и тут же замерла, осознав: сопротивляться сейчас она не может себе позволить. — Ладно‑ладно, не делай мне больно. Что тебе нужно?

Я не отвечала. Просто притащила её к креслу, чувствуя, как под пальцами путаются пряди её волос. Усадив её, я взяла стул с кухни, поставила напротив и опустилась на него, чуть наклонившись вперёд, будто хотела проникнуть прямо в её мысли.

— Какого чёрта, Мери? — мой голос звучал пугающе спокойно, и пусть от этого спокойствия ей становилось только страшнее. — Я думала, мы подруги. Не самые близкие, но мы пили кофе в перерывах, делились глупостями и секретами, гуляли, веселились, работали вместе… А ты решила меня подставить? Зачем? Почему ты так меня ненавидишь?

Мери на секунду замерла, а потом её лицо исказила кривая усмешка; она закинула ногу на ногу, небрежно поправляя растрёпанные волосы, распутывая узлы.

— А ты как думаешь, Стеф? — она хмыкнула, закатив глаза, и в этом движении было столько язвительности. — Ты лучшая во всём. Ты пришла позже меня на работу, но через полгода уже работала с крупными проектами, а я всё ещё глотала пыль, делая маленькие, жалкие проекты. Мне хотелось просто показать тебе, что ты не такая уж безупречная.

Я наклонила голову, пытаясь разглядеть в её лице хоть тень сожаления, но видела только упрямую, горькую обиду, переродившуюся в жестокость.

— И какой план был у вас? — я сцепила пальцы в замок, стараясь унять дрожь в руках — не от страха, а от того, как сильно хотелось просто схватить её за плечи и встряхнуть до хруста.

— Всё просто, — она пожала плечами, будто рассказывала об очередной офисной сплетне. — Нак*чать тебя, чтобы ты потеряла контроль. Итан… Он ведь был влюблён в тебя, ты сама мне об этом трепалась. В измен*нном состоянии он бы с тобой переспал, а потом я бы рассказала начальству, что ты спишь с клиентами, портишь имидж компании, теряешь голову из‑за мужчин… Пусть все увидят, что ты не такая уж идеальная.

Я усмехнулась — не весело, а так, будто поперхнулась её признанием. В груди что‑то щёлкнуло, и ярость наконец прорвалась сквозь ледяную корку.

— Но всё пошло не по плану, — мой голос стал жёстким. — Вы не учли одного: в тот вечер я оказалась в другой компании. С братьями. И вы уже не смогли довести свой мерзкий замысел до конца. А теперь слушай меня внимательно: Кай сейчас едет в полицию вместе с Итаном. У тебя есть только один вариант: ты сейчас молча спускаешься со мной, садишься в машину и едешь в участок, чтобы признаться во всём. Поняла?

Её самодовольная усмешка сползла с лица, как краска под дождём. Мери побледнела, пальцы судорожно вцепились в край кресла, будто оно могло удержать её от падения в пропасть.

— Ты блефуешь, — прошептала она, но в голосе уже не было прежней уверенности, только страх.

Она попыталась подняться, но я даже не шевельнулась — и этого хватило, чтобы она замерла, как загнанный в угол зверёк.

— Допустим, ты говоришь правду, — её голос дрожал, смешиваясь с бессильной злостью. — Что мне за это будет? Меня уволят, у меня будет судимость… Ты правда хочешь, чтобы я сгнила за решёткой? Мы же были подругами!

— Подруги так не поступают, — отрезала я, поднимая её за локоть с такой силой, что она едва не потеряла равновесие. — И мне всё равно, что с тобой будет. Надо было думать раньше, прежде чем плести эти паучьи сети. Ты правда верила, что вам сойдёт это с рук?

Мы вышли на улицу, и резкий порыв ветра обдал нас. У машины стоял Ник — его брови удивлённо поползли вверх, когда он увидел, как я практически швыряю Мери на переднее сиденье.

— Справилась за пятнадцать минут, — усмехнулся он, качая головой. — Впечатляет.

Я захлопнула дверь, отрезая Мери от мира, и на секунду замерла, вдыхая холодный воздух, пытаясь собраться. Ник молча подошёл и легонько похлопал меня по плечу — в этом жесте было больше поддержки, чем в любых его словах.

— Дай мне две минуты, — попросила я, прикрывая глаза. — Просто нужно выдохнуть.

Телефон в кармане завибрировал. Кай.

— Я закончил с Итаном, — его голос звучал ровно, почти бесстрастно. — Его сейчас везут в участок. Ты где? — Пауза, и тон стал жёстче. — У Мери? Я выезжаю.

Я услышала, как завёлся двигатель его машины — видимо, он только сейчас заметил записку на стекле. И тут его голос смягчился, будто он наконец позволил себе выдохнуть:

— Стеф, скажи мне, что ты не сделала ничего, о чём пожалеешь.

Я невесело рассмеялась, чувствуя, как внутри всё ещё гудит мелодия злости.

— Ничего такого я не сделала. Ну, разве что немного оттаскала её за волосы. Мы сейчас поедем в участок — туда же, куда и повезли Итана. И… Кай, прости, что ослушалась тебя, — добавила я, стараясь придать голосу виноватые нотки. — У тебя много дел с Итаном, и я не хотела тебя нагружать ещё и Мери.

Он молчал несколько секунд, и я почти физически ощущала, как он борется с раздражением и облегчением. Потом тяжело выдохнул — то ли с досадой, то ли просто сбрасывая напряжение.

— За волосы оттаскала, значит, — в его голосе мелькнула едва уловимая усмешка. — Ладно, встретимся в участке и поговорим.

— Этому я у тебя научилась, — буркнула я, сбрасывая звонок.

Обернувшись к машине, я увидела, что Ник уже завёл двигатель. Он смотрел на меня с лёгкой насмешливой полуулыбкой, но в глазах читалось понимание.

— Ну что, босс, едем? — протянул он. — Может, придумаем, как сделать эту поездку максимально неловкой для нашей пассажирки?

— Думаю, ей достаточно и того, что она сейчас сидит там, вжавшись в сиденье, и боится пошевелиться, — устало ответила я, закрывая дверь. — Я не изверг.

Машина плавно тронулась с места, увозя нас туда, где придётся расставлять все точки над «i». Я смотрела в окно, на мелькающие дома, и думала только об одном: как странно устроена жизнь — сегодня ты делишься с кем‑то секретами за чашкой кофе, а завтра этот человек готов разрушить твою жизнь просто потому, что ему было больно смотреть на твой успех.

Глава 18. Пещера спокойствия

Ник бросает короткие взгляды на Мери. Она сидит неподвижно, вцепившись в ремень безопасности, будто это может её спасти.

— На её месте я бы молился, чтобы Кай не решил с ней лично пообщаться, — говорит он, сворачивая на главную дорогу. — Думаю, с Итаном он был не слишком нежен, а тут девушка, которая подставила его… — Ник замолкает.

Мери вздрагивает и тихо произносит: — Я всё расскажу, только не давайте ему меня тронуть.

Мы с Ником переглядываемся через зеркало. Он усмехается: — Поздно, подруга.

— Не тронет он тебя, — выдыхаю я. В голове мелькает фраза Ника: «Которая подставила его…» Кого? Не время сейчас копаться в этом. Нужно просто поскорее разобраться с происходящим.

Мери молчит, будто боится даже дышать. Машина плавно останавливается у участка. Вдали замечаю знакомую машину и Кая — он нервно курит у капота. Я выхожу первой и распахиваю дверь для Мери, которая мотает головой и не хочет выходить: — Не зли меня, я только успокоилась. Иди впереди меня в кабинет к полицейскому, как мы и договаривались. Ты же не хочешь, чтобы с тобой разговаривал Кай.

Она всхлипывает, но послушно делает несколько шагов. Ник подхватывает её под руку, и Мери, опустив голову и вздрагивая плечами, всё-таки идёт вперёд.

Кай наблюдает за нами с каменным лицом. Когда я подхожу ближе, он крепко обнимает меня. Утыкаюсь головой в его грудь и слышу, как бешено колотится его сердце — будто пытается вырваться наружу, хотя на лице — ни намёка на волнение.

Он чуть отстраняется: — Я уже поговорил с дежурным. Итана допрашивают в кабинете 204, её отведут туда же. — Голос становится мягче. — Я переживал за тебя. Ты точно в порядке?

Обхватываю его за талию и прижимаюсь к нему ещё сильнее: — В порядке, честно. Сегодня я избавилась от сталкера и от «подруги». А если подумать… если бы не их план, я бы не встретила вас с Ником. Не встретила бы тебя.

Мы идём по коридору участка. Мери замирает перед закрытой дверью, собираясь с духом. Ник легонько подталкивает её и распахивает дверь. Когда мы с Каем заходим в кабинет, Мери уже сидит на стуле рядом с Итаном. Она съёжилась, руки дрожат на коленях. Мне не жаль её — каждый должен отвечать за свои поступки.

Мы внимательно слушаем показания Мери и Итана, слова полицейского. Когда он заканчивает, я подхожу к столу и подписываю бумаги. Отхожу и ловлю взгляд Итана — в нём ни капли раскаяния, только пустота. Перевожу глаза на Мери: она наконец поднимает на меня взгляд. В нём — страх, усталость, а может, и тень сожаления. Смотрю прямо на полицейского: — Я буду сотрудничать. Надеюсь, они оба получат заслуженное наказание.

— Мистеру Итану Гранту светит серьёзный срок — он проходит по нескольким статьям. Что касается мисс Мери Элтон — если она будет сотрудничать, это поможет смягчить приговор. Но окончательное решение примет суд.

По щеке Мери скатывается слеза. Она открывает рот, будто хочет что-то сказать, но слова даются с трудом. — Я… я не хотела, чтобы всё так закончилось. Я просто завидовала. Ты всегда была такой идеальной, а я… я устала быть в твоей тени, — всхлипывает она, вытирает слёзы и продолжает: — Итан обещал, что, когда мы всё провернём и ты будешь с ним, он порекомендует меня крупным заказчикам. Тебя уволят.

Мой взгляд чуть смягчается: — Мери, я никогда не соперничала с тобой. Ты сама всё это придумала.

Она смотрит на меня с мольбой: — Я не хотела, чтобы тебе было плохо. Я просто хотела быть на твоём месте.

Смотрю на неё и понимаю: как бы я ни старалась, не чувствую в её словах искренности. — Ты никогда не будешь на моём месте. Поэтому мне всё равно, что будет с вами двумя. Ты для меня больше никто, — говорю жёстко, словно обрывая последнюю нить между нами.

Оборачиваюсь к полицейскому: — Вызовите меня в суд, когда потребуется моё присутствие. Больше не хочу их видеть.

Кай уже держит дверь открытой. Ник ушёл вперёд. Меня встречает прохладный коридор и звенящая тишина.

— Ты держалась хорошо. Горжусь тобой, — говорит Кай, когда дверь кабинета закрывается.

— Спасибо, — выдыхаю и сгибаюсь пополам, упираясь ладонями в колени. Делаю глубокий вдох. Внутри всё ещё бурлит — злость, обида, адреналин и облегчение.

Чувствую на спине горячую, уверенную ладонь Кая. — Дыши. Всё закончилось, — тихо произносит он и продолжает стоять рядом, дожидаясь, пока я выпрямлюсь.

Его рука мягко скользит по моей спине, возвращая ощущение опоры. Я делаю шаг — пол будто уходит из‑под ног. Второй шаг даётся тяжелее: в груди сжимается что‑то, воздух не поступает, а мир вокруг теряет чёткие очертания и начинает медленно, предательски кружиться. Ноги слабеют, колени подгибаются, и я уже чувствую, как земля тянет меня вниз, обещая жёсткую встречу с холодным полом. Но прежде чем успеваю ощутить эту твёрдость, меня подхватывают — крепко, уверенно, со спины, будто знали, что этот момент наступит. Сильные руки не дают упасть, прижимают к твёрдой груди, и в этом объятии — не просто сила. Кай держит меня так, словно боится, что если хоть на миг ослабит хватку, я снова сорвусь в эту невидимую пропасть.

— Я держу тебя, — говорит он ровно, но в голосе проскальзывает то, что он старается скрыть: лёгкая дрожь, тень тревоги, которую не спрятать за спокойными интонациями.

Он не спешит ставить меня на ноги. Вместо этого опускается рядом, придерживая за плечи, даёт эту самую минуту, чтобы мир перестал вращаться, чтобы дыхание выровнялось, а сердце перестало биться где‑то у самого горла. Его пальцы легко касаются моего запястья — проверить пульс, уловить ритм, убедиться, что со мной всё в порядке. И когда он хмурится, чуть сдвигая брови, я понимаю: ему не нравится то, что он чувствует.

— Ты перенервничала, — произносит он уже твёрже. — Надо поесть и поспать. Поехали домой.

И вот он уже поднимает меня на руки — легко подхватывая. Его шаги уверенные, ровные. Ник молча помогает: распахивает дверь машины, опускает переднее пассажирское кресло — без лишних вопросов, без взглядов, будто они с братом знают, как действовать. Кай укладывает меня на сиденье, аккуратно застёгивает ремень, будто я хрупкая вещь, которую нужно уберечь от любого резкого движения. Потом садится за руль, и машина плавно трогается с места, унося нас прочь от этого места.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я поворачиваю голову в его сторону. Голова уже не кружится так сильно, но тело всё ещё помнит слабость. Теперь я чувствую себя лучше, но не той прежней бодростью, которая кипела во мне ещё пару часов назад.

— Кай, — голос звучит чуть тише, чем хотелось бы, но достаточно, чтобы он услышал. — Это правда, что ты знал меня до той ночи в клубе?

В салоне повисает тишина — наполненная чем‑то невысказанным. Кай на мгновение замирает, только пальцы чуть крепче сжимают руль. Они с Ником переглядываются через зеркало — короткий, почти незаметный обмен взглядами, в котором умещается целый разговор без слов. Потом Кай бросает на меня короткий взгляд — такой, будто этот вопрос застал его врасплох. Но тут же снова смотрит на дорогу.

— Да, — отвечает он просто, без оправданий. — Знал. Но этот разговор не для того, чтобы вести его, когда ты еле держишься на ногах. Я расскажу всё, когда ты поешь и отдохнёшь.

Я не спорю. Просто продолжаю смотреть на него, пока за окном мелькают городские фасады, сливаясь в размытые полосы из света и тени. Смотрю на линию его скул, на тень от ресниц, на то, как напряжена челюсть — будто он держит на себе не только руль, не только машину, но и весь этот день, все мои вопросы, которые пока не готовы прозвучать вслух. В этот момент для меня не существует Ника, не существует улицы, не существует ничего, кроме этого профиля, этой упрямой твёрдости, этого человека, который не даёт мне упасть.

Кай чувствует мой взгляд — я вижу это по тому, как едва заметно вздрагивает его плечо, по тому, как он на секунду словно замирает, будто пытается понять, что именно я ищу в его лице.

— Что? — спрашивает он тихо, почти шёпотом.

— Ничего, — отвечаю я, и в этом «ничего» умещается слишком много. — Просто смотрю на тебя.

Несколько секунд он молчит. Потом я замечаю, как дёргается его кадык — он сглатывает, будто слова застряли где‑то посередине, и ему нужно освободить место, чтобы их выпустить. Он по‑прежнему не смотрит на меня, но голос становится мягче, теряя ту стальную твёрдость, которая была в нём минуту назад.

— Смотри, — говорит он чуть тише. — Мне не жалко.

Машина мягко замерла у ворот. Я потянулась к ручке, но тёплая тяжесть на плече остановила меня. Ник чуть сжал пальцы — не грубо, но так, что спорить не хотелось. Где‑то сбоку хлопнула дверь: Кай обошёл машину, тенью скользнув мимо фар. Он распахнул мою дверь, не дожидаясь, пока я соберусь с силами. Кай поднимает меня на руки. Я невольно вцепилась в его плечо, а он лишь чуть крепче прижал меня к себе — уверенно, будто так и должно быть. Ник шагал впереди, распахивая одну дверь за другой, словно прокладывал нам путь сквозь невидимые преграды.

В комнате Кая воздух был другим — плотным, спокойным, будто здесь время текло медленнее. Он уложил меня на кровать, поправил подушку за спиной, и на миг его пальцы задержались у моего затылка — коротко, почти неощутимо. Потом он сел на край матраса, и его взгляд, тяжёлый и внимательный, пытался прочесть моё состояние.

— Отдыхай, — сказал он тихо. — Сейчас принесу воды и еды.

Когда дверь за ним закрылась, я приподнялась на локтях, оглядываясь по сторонам. Стена за изголовьем напоминала скалу — грубую, фактурную, отливающую угольно‑серым, но все её острые углы смягчались в свете скрытой подсветки. Казалось, будто я укрылась в какой‑то тайной пещере, куда не долетает шум остального мира. Тёмный текстиль, тяжёлые шторы, глушащие любой свет извне, и в углу — напольный торшер. Здесь всё было подчинено порядку: ни лишней вещи, ни случайного штриха. И вместе с тем — ни капли холодности. Уют прятался в деталях: в мягкой складке покрывала, в едва уловимом аромате дерева и сухих трав, в тишине, которая не давила, а обнимала. Я успела заметить на тумбе рядом с кроватью тонкую стопку книг, потрёпанный блокнот с загнутыми уголками страниц, маленькую статуэтку из тёмного камня. Всё это складывалось в образ человека, который не разбрасывается словами и жестами, но если берёт что‑то — то навсегда.

Шаги в коридоре прозвучали неожиданно громко, и через мгновение Кай снова был здесь. Он поставил поднос мне на колени — вода в стакане чуть дрогнула, бутерброды лежали ровно, а от чашки с чаем поднимался лёгкий пар.

— Заметил, что ты рассматриваешь комнату, — сказал он, усаживаясь рядом. — Ну, как тебе?

— Очень красиво, — пробормотала я, откусывая кусочек бутерброда. Вкус был простым, но отчего‑то особенно нужным сейчас — солёный, свежий.

Кай тихо усмехнулся и, не думая, стёр пальцем крошечную крошку с уголка моих губ. Жест вышел почти машинальным, но от него по коже пробежала тонкая волна тепла.

— Кай, — начала я, когда тишина стала слишком громкой. — Я слышала ваш разговор… ну, или спор с Ником в гостиной. Про меня. Хочу сначала поговорить с Ником, а потом с тобой.

Его плечи едва заметно напряглись, а рука, только что такая лёгкая, теперь тяжело легла на колено. Он замер на секунду, будто прислушиваясь к чему‑то внутри себя, а потом медленно поднял глаза.

— Если хочешь поговорить с ним — поговори, — произнёс он ровно. — Я не стану мешать. Но знай… — голос его стал ниже, твёрже, — что бы он ни сказал, я не отступлю.

От этих слов в груди что‑то дрогнуло и сжалось, а по коже побежали мурашки. В комнате вдруг стало слишком тихо, и даже тёплый свет торшера казался теперь не просто уютом, а границей, за которой начиналась совсем другая история.

Вечер стекал по стенам комнаты тягучей темнотой, будто сам воздух становился гуще от невысказанных слов. Мысль о разговоре с Ником откладывалась в дальний ящик — туда, где копились дела, требующие сил, которых сегодня не осталось. День выжал из меня всё. Предательство Мери не укладывалось в голове — не потому что она была святой, а потому что зависть пряталась так глубоко, что я её не замечала. И Элли… да, она взорвётся. Но сейчас даже эта мысль не жгла — она просто лежала тяжёлым камнем где‑то под рёбрами.

Я доела последний кусок, почти не чувствуя вкуса, и смотрела, как Кай забирает поднос и отставляет его на тумбу. Он поднялся за пледом и хотел сесть в кресло, но я не дала ему уйти в угол, к одинокому креслу. Похлопала по кровати рядом с собой — тихо, просто как говорят «останься». На секунду его движения застыли, словно мир нажал на паузу. В глазах мелькнула та самая борьба — короткая, как вспышка: шаг вперёд или шаг назад? Но он сдался. Он лёг рядом, сначала неловко, будто боялся занять лишнее пространство, а потом расслабился.

Мы лежали, и время будто перестало торопиться. Его дыхание, сначала чуть сбивчивое, постепенно выровнялось, сливаясь с моим — не в унисон, а в какой‑то новой гармонии, где два разных ритма становились одним. Я повернула голову и увидела: Кай лежит на боку, смотрит на меня, и в его взгляде нет привычной настороженности, будто кто‑то снял его броню. В этот миг комната перестала быть просто комнатой — она стала нашим укрытием, маленьким островком, где не нужно было играть роли, оправдываться или казаться сильнее, чем есть.

Он протянул руку — медленно и осторожно коснулся моей ладони. Пальцы переплелись легко, без напора, как будто так и должно было быть всегда. И в этом простом прикосновении было только тихое «я здесь», которое оказалось громче любых слов.

Лучи раннего солнца пытаются пробраться сквозь плотные шторы. Я медленно села на край кровати, ощущая прохладу простыней и странную тишину квартиры — ту самую, что бывает, когда рядом нет человека, чьё присутствие чувствуешь даже сквозь сон. Кая не было. Его сторона постели уже остыла, будто и не хранила недавно тепло его тела. Взгляд скользнул по комнате и зацепился за маленький белый прямоугольник на тумбе. Записка. Я взяла её, провела подушечками пальцев по уверенным штрихам его почерка — будто по линии судьбы, которую он чертил. «Ушёл по работе. Вернусь к вечеру. Жди меня — будет подарок. К».

На долю секунды мне показалось, что в этих строках слышится его голос — низкий, чуть хрипловатый, с привычной ноткой спокойствия, от которого у меня всегда становилось тише на душе. Я поднесла записку к лицу, вдыхая едва уловимый запах — смесь терпкого одеколона и чего‑то неуловимо «его», чего не передать словами. Улыбка сама собой тронула губы, и я прижала листок к груди, словно он мог согреть изнутри. Потом встала, потянулась, чувствуя, как по мышцам разливается утренняя вялость, и только тогда заметила вещи на кресле в углу. Аккуратно сложенные: мягкий свитер, пара футболок, тёплые домашние штаны. Он оставил их, зная, что мне всё ещё не в чем ходить по дому. Мы успели забрать так мало из моей квартиры. В груди шевельнулось что‑то тёплое, похожее на благодарность. Я подошла к креслу, коснулась ткани — она была чуть тёплой, будто ещё хранила отголосок его рук. И, улыбнувшись уже свободнее, начала одеваться, чувствуя, как день потихоньку перестаёт быть пустым.

Глава 19. Мой дом-там, где ты

Я вышла на кухню, одетая в футболку Кая. Ник сидел за столом, уткнувшись в тарелку, и лишь когда скрипнул пол, поднял взгляд. Его глаза скользнули по мне, задержались на чужой футболке, а на губах проскользнула усмешка — не злая, а его привычная, с оттенком того самого вызова.

— А я уж думал, ты до вечера проспишь, — протянул он и тут же подвинул соседний стул, жестом приглашая сесть.

На столе дымилась кружка, рядом — тарелка с тостами, баночка джема, маслёнка. Ник сделал глоток, и в его взгляде мелькнуло что‑то новое — не просто любопытство, а напряжённое ожидание разговора.

— Поговорим? — спросил он, и от этой короткой фразы у меня внутри всё сжалось.

Я взяла тост, машинально намазала джем, чувствуя, как пальцы дрожат от волнения. Его вопрос застал врасплох, но я лишь коротко кивнула, начав первая:

— Я слышала ваш разговор в гостиной прошлой ночью, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Знаю, что ты чувствуешь ко мне… — я сделала паузу, подбирая слова, и всё‑таки улыбнулась, чтобы скрыть дрожь внутри. — И знаешь, меня не задевает, что для тебя я была, есть и буду мимолётным развлечением. Но…

Он не дал мне договорить. Резко подался вперёд, будто боялся, что я скажу что‑то, чего он не сможет вынести.

— Ты думаешь, я — простой клубный мальчик, которому нужна лишь ночь? — в его голосе прозвучала твёрдость. — Да, поначалу это было так. Но не сейчас. — Он сжал край стола, словно удерживая себя от чего‑то. — Я не прошу тебя решать прямо сейчас, в эту минуту. Но я хочу, чтобы ты знала: то, что я чувствую, — не мимолётно. Я докажу это. Дай мне шанс — и ты увидишь разницу.

Я слушала и чувствовала, как внутри растёт недоверие. Это было похоже на разговор не со взрослым мужчиной, а с мальчишкой, который отчаянно цепляется за свою игрушку, боясь, что её отберут. Я сглотнула, собираясь с силами, и выговорила то, что давно зрело внутри:

— Всё, что я чувствовала к тебе, — это адреналин. С тобой я становилась другой: замирала от твоих слов, сгорала от каждого взгляда, теряла контроль. — Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и заставила себя смотреть ему прямо в глаза. — С Каем я чувствую то же самое — этот огонь, эту дрожь. Но с ним есть ещё многое — глубина, которую я не могу объяснить. К нему я испытываю настоящие чувства, которых у меня нет к тебе. И он никогда не поставил бы меня перед выбором.

Ник резко отодвинул кружку, оттолкнулся от стула и шагнул ко мне, нарушая границы, вторгаясь в моё личное пространство. Его тень накрыла меня, и на секунду мир сузился до его напряжённых плеч и тёмных глаз.

— Я не тороплю тебя, — произнёс он, и в этой фразе прозвучала упрямая твёрдость. — Просто запомни: я не сдаюсь просто так. — Он подмигнул, будто пытаясь вернуть лёгкость, которой уже не было, а потом, не давая мне времени на сопротивление, обхватил моё лицо ладонями и потянулся к губам.

Я не могла этого допустить. Резким движением оттолкнула его, разрывая контакт, и, соскочив со стула, отступила на шаг, чувствуя, как колотится сердце где‑то в горле.

— Ник, я выбрала Кая. Я хочу быть только с ним.

Он замер. Его руки повисли в воздухе, словно он всё ещё пытался удержать то, что уже ускользнуло и что ему не принадлежало. Лицо стало пустым — ни насмешки, ни вызова, ни злости. Только растерянность, такая, что на мгновение мне стало его жаль.

— Ник… — я выдохнула, подбирая слова, чтобы не ранить сильнее. — Ты показал мне, какой я могу быть — безумной, безрассудной, свободной. Мне нравилось это, нравилось, как ты будил во мне ту тёмную сторону, о которой я раньше не подозревала. Но этого недостаточно. Больше ничего. — Я произнесла это тихо, но твёрдо, будто ставя точку, которую нельзя стереть.

Ник молчал, и тишина между нами стала осязаемой. Он сделал глубокий вдох, собираясь с силами, и выдавил:

— Я всегда был тем, кто уходит первым, — произнёс он тихо, почти себе под нос, — чтобы не ушли от меня. С тобой было иначе… и это пугало. Но если ты выбрала его — я приму это.

Он подошёл ко мне — не резко, а осторожно, словно боялся спугнуть. Обнял за плечи, притянул к груди, и я на секунду задержала дыхание, когда его подбородок коснулся моей макушки. В этом объятии не было ни страсти, ни попытки удержать — только спокойное прощание, в котором мы оба понимали: точка поставлена.

— Иди, — прошептал он, отпуская меня.

Я отступила на шаг, чувствуя, как между нами снова возникает пространство.

— Мы все будем счастливы, — улыбнулась я, стараясь вложить в эту улыбку не только надежду, но и благодарность ему.

Я ушла в комнату, оставив его одного. Пальцы мои рассеянно скользили по грубой ткани покрывала, а мысли снова и снова возвращались к Нику: к его усмешке, к словам, к тому, как он держал меня в объятиях на прощание. Но я не чувствовала пустоты — только лёгкость, будто давящий груз наконец свалился с плеч. Я была честна с ним — и с собой.

День тянулся медленно. Я сидела в комнате, прислушиваясь к тишине квартиры, и в какой‑то момент уловила едва слышный звук закрывающейся входной двери — Ник ушёл.

К вечеру в коридоре раздались знакомые шаги. Кай заглянул в комнату — осторожно, будто боялся нарушить хрупкое равновесие.

— Ты поговорила с Ником? — спросил он тихо.

— Да, — ответила я спокойно, без напряжения в голосе.

Кай сделал шаг внутрь, но остановился, держа дистанцию. Мы долго молчали, изучая друг друга: как будто за эти часы между нами выросла невидимая стена, которую нужно было разобрать по кирпичику. Я заметила, как напряглась его челюсть, как он перевёл взгляд с моего лица на окно, потом снова на меня. Ещё один шаг — и между нами осталось всего пара метров.

— Я хочу, чтобы ты знала, — начал он, и голос его звучал твёрдо, но в этой твёрдости впервые проступала уязвимость, которая была не свойственна такому человеку, как Кай. — Когда я узнал, что ты ушла с Ником к Мери, я не находил себе места. Когда ты упала в участке, моё сердце пропустило удар. Я был готов разорвать любого, кто посмеет тебя тронуть. — Он замолчал на мгновение, словно подбирая слова, которые не могли звучать слабо. — Стеф, я не знаю, как это назвать, но это сильнее, чем просто симпатия. Это то, ради чего я готов рискнуть всем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его слова ударили в самое сердце. Мои зрачки расширились — я не ожидала услышать такое признание именно сейчас. Но в груди всё ещё пульсировал один невысказанный вопрос. Я не хотела, чтобы он подумал, что это имеет значение, я спрашивала из интереса.

— Скажи, — выдохнула я, — ты правда знал меня раньше, чем Ник?

Кай больше не пытался держать дистанцию. Он подошёл к кровати, опустился на колени, не разрывая зрительного контакта. Потом осторожно развёл мои ноги и обхватил бёдра — его ладони были тёплыми, уверенными, и эта уверенность передавалась мне. Его голос вибрировал, проникая в каждую клеточку тела. Он рассказал мне всю правду.

Я глубоко вдохнула, чувствуя, как сбивается дыхание, но всё равно договорила то, что давно зрело внутри:

— Кай, мне неважно, кто был первым. Я увидела тебя со спины — ты шёл к Нику, к стене. Я не видела твоего лица, имя узнала от Мери… но в тот момент я почувствовала такую силу притяжения, будто меня тянуло к тебе вопреки всему. Я хочу быть с тобой. Только с тобой.

Внутри всё сжалось. Воздух между нами сгущается, становится тяжёлым от невысказанных слов и тех чувств, что слишком долго прятались за вежливыми улыбками и сдержанными взглядами. Я ловлю этот миг — и вижу, как у него замирает дыхание, словно он боится спугнуть это чувство, а пальцы на моей талии едва заметно подрагивают. В этом дрожании — не слабость, а напряжение всех чувств, собранных в одну точку.

Его голос, низкий и чуть хрипловатый от волнения, звучит так, будто каждое слово даётся ему с усилием:

— Ты не представляешь, что ты делаешь со мной этими словами, Стеф…

Он поднимается, и пространство вокруг сужается — теперь есть только он, его тень, накрывающая меня, его близость, от которой мурашки бегут по коже. Он нависает надо мной без давления, а только с желанием быть как можно ближе. Наклоняется, и вот уже его лоб касается моего — тёплый. Он глубоко вдыхает, будто хочет запомнить мой запах, мой воздух, моё тепло, а на выдохе тихо, но твёрдо произносит:

— Я не дам тебе пожалеть о своём выборе.

Я закрываю глаза на мгновение — не чтобы спрятаться, а чтобы прочувствовать этот момент до последней секунды, сохранить его где‑то глубоко внутри, где живут самые важные воспоминания. И когда открываю их снова, шепчу, вкладывая в слова всю уверенность и всю свою уязвимость:

— Кай… ты мой, а я полностью твоя.

Мы тянемся друг к другу — медленно, будто растягивая эту магию мгновения. Наши губы встречаются неспешно, но с такой глубиной, что всё остальное перестаёт существовать. В этом поцелуе больше нет преград, нет осторожности, нет «а вдруг». Только искренность, прорвавшаяся наружу, и языки, сплетающиеся в своём собственном танце — откровенном, без прикрас. Ладони скользят по телам, запоминая изгибы, тепло, ритм чужого сердца, стучащего в унисон с твоим.

Он отрывается от меня лишь на минуту — не потому что хочет отдалиться, а потому что у него есть что‑то важное, что он должен отдать именно сейчас. Встаёт и подходит к небольшому столику, берёт маленькую бархатную коробочку — такую аккуратную — и протягивает мне.

— Открой, — говорит он, и в его голосе слышится лёгкая дрожь — от волнения, от того, насколько это для него важно.

Я поднимаю крышку. Внутри, на чёрном бархате, лежит тонкая золотая цепочка с кулоном‑ключом. Металл мягко поблескивает. На обратной стороне — гравировка: дата. Та самая…

— Этот ключ принадлежит тебе, как и моё сердце, Стеф, — тихо произносит он, глядя мне прямо в глаза.

Я обнимаю его крепко за шею, прижимаясь так, будто хочу раствориться в этом чувстве, и шепчу:

— Поможешь надеть?

Пальцы Кая едва касаются моей шеи — лёгкие, осторожные, будто он боится нарушить хрупкость этого мгновения. Он аккуратно заводит цепочку назад, скрепляет замок — и в этом простом движении столько нежности, что у меня перехватывает дыхание. Это не просто украшение, не просто металл и гравировка — это обещание, застывшее в форме ключа. И сейчас, когда его руки замирают у меня за спиной, я чувствую, как по коже пробегает тёплая волна — не от прикосновения, а от понимания: он вкладывает в этот жест всё, что не может облечь в слова.

Я ощущаю его тёплое дыхание возле уха — оно смешивается с тишиной комнаты, становится частью этой тишины. Его запах — знакомый, родной, будто впитавший в себя все наши общие дни, — обволакивает, успокаивает, заставляет сердце биться ровно, уверенно, без прежней тревоги. В эту секунду весь мир сужается до этого уголка, до его рук, до едва слышного щелчка застёжки.

Он отступает на полшага, чтобы взглянуть на кулон, теперь лежащий на моей груди. Его взгляд задерживается на нём.

— Тебе идёт, — тихо говорит он, и в этих простых словах столько искренности, что они звучат ценнее любых поэм. — Стеф, я не умею говорить красиво, но я умею быть рядом. Всегда. В любой беде, в любой радости. Ты — первая, ради кого я готов на серьёзное. — В его голосе спокойная уверенность человека, который точно знает, чего хочет, и не боится это признать. И от этой прямоты у меня внутри что‑то тихо тает, растворяется — все сомнения, все страхи, которые ещё недавно царапали изнутри.

Я беру его ладонь и прикладываю к кулону, прямо над своим сердцем, а потом накрываю её своей, сплетая наши пальцы.

— Кай, ты стал для меня островом спокойствия и защиты, — шепчу я, чувствуя, как под моей рукой ровно и сильно бьётся его пульс. — Там, где всё вокруг может рушиться, меняться, терять смысл, ты остаёшься.

И в этой тишине, когда слова уже не нужны, между нами устанавливается что‑то большее, чем признание. Это молчаливое «я тебя не отпущу» с обеих сторон, спрятанное в переплетённых пальцах, в тёплом взгляде, в лёгком касании золота на коже.

Наши тела переплелись, словно сами искали друг в друге опору, растворяясь в этом тёплом, почти невесомом единении. Кровать стала нашим маленьким миром — без границ, без спешки, только мы и тишина, которую нарушало лишь сбившееся дыхание. Взгляды, всё ещё немного затуманенные, тянулись друг к другу, будто боялись потерять эту связь даже на мгновение.

Я прижимаюсь к Каю всем телом, вжимаясь в его тепло, словно хочу раствориться в нём, стать частью этого спокойствия. Он лениво, но с какой‑то упрямой собственнической нежностью поглаживает мою спину — медленно, будто изучает каждый изгиб, каждую линию, запоминая их навсегда. Под моей щекой его сердце всё ещё колотится — быстро, неровно, будто до сих пор не верит, что это всё по‑настоящему. Мы молчим, и в этой тишине слышно, как наши дыхания постепенно начинают звучать в унисон — сначала сбивчиво, потом ровнее, словно само время подстраивается под нас.

Я упираюсь в его грудь ещё плотнее, будто пытаюсь впечатать этот момент в память, и шепчу, почти не веря собственным словам:

— Я не верю, что можно лежать вот так… Я не думала, что такое бывает. Что бывает настолько спокойно и в то же время так остро, будто каждое прикосновение — как искра.

Кай приподнимается на локтях, и его взгляд мгновенно меняется — из расслабленного становится собранным, почти напряжённым, как у человека, который собирается сказать что‑то, что перевернёт всё. Он смотрит на меня так, будто взвешивает каждое слово, примеряет его к реальности, боясь ошибиться. В этом взгляде — вся его серьёзность, вся его уязвимость.

— Давай жить вместе? — тихо, но твёрдо произносит он. — Я не шучу.

Его слова повисают в воздухе, тяжёлые, и я замираю. Мой взгляд, наверное, становится слишком широким, слишком удивлённым — потому что мне никогда раньше такого не предлагали. Да и раньше я ни с кем не делила пространство, не просыпалась рядом, не знала, каково это — видеть одно и то же утро вдвоём. Во мне тут же вспыхивает внутренний спор: одна часть шепчет: «Зачем так быстро?», а другая — громче, настойчивее — кричит: «Как же я хочу просыпаться и засыпать рядом с ним!» И эти два голоса сталкиваются, мечутся, не дают собраться с мыслями.

Он замечает, как мой взгляд мечется из стороны в сторону, как я пытаюсь ухватить хоть одну чёткую мысль, и не торопит, просто ждёт — терпеливо, внимательно, будто готов принять любой ответ, но надеется на тот, что совпадёт с его собственным желанием.

— Стеф, я хочу, чтобы моя щётка стояла рядом с твоей, — продолжает он, и в этих простых словах столько тепла, столько обыденной, но такой интимной близости, что у меня перехватывает дыхание. — Чтобы по утрам мы спорили, кто первый в ванную, а вечером — кто накрывает на стол. Чтобы все эти мелочи стали нашими.

И в этот момент я понимаю: не нужно искать идеальный ответ, не нужно взвешивать «быстро» и «медленно». Нужно просто прислушаться к тому, как ровно начинает биться моё сердце, когда я смотрю на него.

— Согласна, — с радостной и лёгкой улыбкой говорю я, и сама удивляюсь, как просто, без колебаний, срывается с губ это слово. Будто оно ждало своего часа где‑то глубоко внутри, пряталось за сомнениями, а теперь вырвалось наружу без оглядки на «слишком быстро» или «а вдруг не получится». Улыбка сама расцветает на лице — не натянутая, не осторожная, а настоящая, от которой хочется смеяться и одновременно плакать от счастья. И в этом противоречии — вся я в эту секунду: немного растерянная, бесконечно счастливая и вдруг до смешного уверенная в том, что делаю.

Кай замирает — всего на мгновение, будто не верит, что услышал именно это, что всё складывается так легко, без борьбы, без долгих уговоров. А потом его лицо тоже меняется: серьёзность уступает место чему‑то тёплому, почти мальчишески радостному. Уголки губ дрожат, будто он сдерживает улыбку, чтобы не выглядеть слишком взволнованным, но не выдерживает — и она всё равно прорывается.

Он опускается обратно, притягивает меня к себе, крепко, но бережно.

— Знаешь, — шепчет он, уткнувшись в мои волосы, — я столько раз прокручивал в голове, как скажу это, что уже начал бояться, что никогда не решусь. А ты просто взяла и сказала «согласна»… и всё встало на свои места.

Я приподнимаю голову, чтобы видеть его глаза, и провожу ладонью по его щеке — осторожно.

— Потому что это правильно, — тихо отвечаю я. — Не потому что быстро или медленно, а потому что с тобой мне спокойно. И я хочу узнавать все эти бытовые мелочи вместе с тобой: и споры за ванную, и кто накрывает на стол… даже если мы будем делать это ужасно и всё перепутаем.

Он тихо смеётся — этот звук такой родной, такой тёплый, что хочется слушать его снова и снова.

— Тогда начнём прямо с завтрашнего утра, — подмигивает он, и в его взгляде столько предвкушения, что становится ясно: для него это не просто слова, а начало чего‑то большого, общего, нашего.

И я киваю, снова прижимаюсь к нему, чувствуя, как его сердце теперь бьётся ровно, спокойно — будто тоже нашло свой дом. И в этой тишине, в его объятиях, приходит тихое, уверенное понимание: вот оно, моё «всё хорошо». Здесь. Сейчас. Рядом с ним.

Глава 20. Кай

Кай

Я сижу между её бёдер, на холодном полу, и пальцы сжимают её ноги. Она смотрит прямо на меня и просит ответить честно: знал ли я её до той ночи в клубе.

Мне приходится замолкнуть на несколько секунд. Тишина заполняет комнату. Закрываю глаза, и взгляд сам уходит куда-то глубоко, туда, где память хранит не даты, а ощущения: запах свежей краски в пустом зале, звук каблуков по бетонному полу, тень, скользящую по стенам.

— Я не знал, кого пришлют на объект, — наконец говорю я, не открывая глаз. — Видел только портфолио, отчёт: навыки, опыт. Я представлял кого-то другого — мужчину лет сорока, в строгом костюме, в очках, с портфелем, набитым бумагами и уверенностью. Человека, с которым всё будет просто: рукопожатие, договор, сроки.

Пауза ложится между нами.

— А пришла ты, — продолжаю, поднимая взгляд. — В том же костюме, с папкой под мышкой. Но с таким взглядом… Будто ты ещё на пороге, едва переступив линию, уже знала, что сделаешь с этим пространством, как вдохнёшь в него жизнь. Ты ходила по залу, касалась стен, что-то быстро отмечала в блокноте — чёткими, уверенными штрихами. А я стоял в темноте, почти сливаясь с ней, и просто наблюдал. Смотрел, как ты двигаешься, как чуть хмуришься, когда что-то не сходится, как на секунду замираешь, прислушиваясь к тишине этого места.

Я поднимаю на неё глаза — теперь уже прямо, без укрытия.

— Я хотел подойти. Правда. Хотел шагнуть из этой темноты, нарушить твоё сосредоточенное одиночество, сказать что-нибудь умное, деловое, что угодно, лишь бы услышать твой голос ближе. Но… как будто ты была не для меня. Не в смысле недосягаемости — а в смысле несовместимости. Как свет, который слишком яркий, чтобы к нему тянуться. Уголки губ сами собой дёргаются в горькой усмешке, и я усмехаюсь над собой — над тем, кем привык быть: человеком, который входит первым, распахивает двери, решает любые вопросы, берёт ответственность. Владелец бизнеса, привыкший, что мир подстраивается под мои шаги. И вот я — стою в темноте и боюсь сделать один-единственный шаг. Смешно, да? Но мой интерес никуда не делся. Он не угас, не растворился в делах и встречах. Я нашёл тебя во всех социальных сетях — не ради работы, не ради проекта, а чтобы просто видеть: твои работы, твои проекты, город, отражённый в твоих фотографиях, тебя на прогулке с кофе, смеющуюся над чем-то, чего я не слышал и мог увидеть только на фото. Я узнавал и запоминал: где ты любишь пить кофе по утрам, в какой спортзал ходишь, по каким улицам гуляешь. Один раз даже проехал мимо — медленно, чтобы просто посмотреть, там ли ты, чтобы увидеть, как ты выходишь из дверей, как поправляешь шарф.

Я делаю глубокий вдох— потому что сейчас я отдаю ей всю правду, без прикрас.

— Старался не следить, — шепчу я, почти себе под нос, но так, чтобы она услышала. — Старался убедить себя, что это просто любопытство, профессиональный интерес, совпадение маршрутов. Но я просто… не мог перестать думать о тебе. Каждый день. Каждую минуту, когда разум должен был быть занят цифрами, отчётами, звонками — он возвращался к тебе. К твоему взгляду, к твоим рукам, к тому, как ты видишь этот мир — не как задачу, а как пространство, полное возможностей. И я не знал, что с этим делать. До этой ночи.

Стеф узнала всю правду, и я наконец смог выдохнуть — по-настоящему, до самого дна, будто с плеч рухнуло что-то тяжёлое, давившее на грудь. Открыть правду. Быть честным с ней и перед самим собой — это оказалось страшнее, чем вести переговоры с самыми жёсткими партнёрами, страшнее, чем ставить на кон всё, что у меня есть. Но теперь тяжесть ушла, и вместо неё осталась лёгкость.

Когда она уснула на моём плече, я всё ещё не мог поверить, что это не сон. Даже сейчас, в этой тишине, нарушаемой только её ровным дыханием, реальность казалась слишком хрупкой. Я осторожно повернул голову, чтобы разглядеть её лицо в полумраке, и в груди снова что-то сжалось — так же, как в тот самый первый раз, когда я её увидел.

Она шла по коридору уверенной, собранной походкой — женщина, которая точно знает, чего хочет, и не собирается ни перед кем оправдываться за свои желания. В ту секунду что-то внутри меня дрогнуло. Я не мог оторвать взгляда — ни тогда, ни сейчас, когда она лежит на мне, доверчиво расслабившись, а её волосы щекочут мне шею. Я смотрел на её руки — тонкие, на черты лица, в которых читалась целая история, на эту её походку — и понимал, что пропал. А ещё я думал, что не имею права к ней подходить. Что мои руки — грязные от сделок, компромиссов и чужих ожиданий — не должны касаться такой чистоты. Когда Стеф ушла, мне хотелось скорее выйти на воздух — я буквально задыхался. Меня трясло нервной дрожью, и я не мог вспомнить, когда в последний раз испытывал что-то подобное. Эта женщина сбила меня с толку, вытряхнула из привычной жизни, заставила сомневаться в каждом своём шаге — и от этого я становился только слабее и сильнее одновременно.

В клубе, в ту самую ночь, я не поверил своим глазам, когда увидел её среди толпы. Свет софитов скользнул по её плечам, и время будто замедлилось. Я сразу узнал Стеф — даже в этом полумраке, даже среди десятков людей. И тут же натянул на лицо маску безразличия: холодный, отстранённый взгляд, будто мы никогда не встречались, будто я не искал её лицо в каждой толпе последние недели. Я старался держаться естественно, но внутри всё кипело. Хотелось пройти мимо неё так близко, чтобы она почувствовала меня — мой запах, моё присутствие, эту болезненную тягу, которую я не мог скрыть.

Я подошёл к Нику, и он тут же начал трещать без умолку, вываливая на меня свои планы на вечер: как он сегодня «затащит её в койку», какие приёмы использует, как уже мысленно празднует победу. Я стоял рядом, кивал, выдавливал из себя равнодушные ответы, а сам сжимал кулаки в карманах. Смотрел, как Ник касается её руки, как она смеётся, как поправляет волосы. И с каждой секундой внутри меня разгорался гнев — первобытный, нелогичный, но абсолютно настоящий. Тогда я и решил: если она сама обратит на меня внимание — если хоть на долю секунды её взгляд зацепится за мой, если она сделает шаг навстречу, — я уже не отдам её никому. Ни Нику, ни любому другому, кто посмеет подойти к ней с этими дешёвыми уловками. И она пришла. Сама позвала меня к себе. И теперь я её никому и никогда не отдам.

Я прижал её к себе крепче на кровати, чувствуя, как её тепло просачивается под кожу, становится частью меня. Сейчас я не могу представить утро без неё. Я просыпаюсь раньше, чем она, просто чтобы наблюдать, как она спит: как чуть хмурится во сне, как вздрагивает ресницами, как тихо вздыхает. Это стало моим ритуалом, моей тихой радостью — видеть её такой настоящей. Теперь это моя жизнь — не чья-то чужая, не из чьих-то рассказов, а моя. Со всеми её шероховатостями, с её упрямством, с её смехом, который звучит для меня лучше любой музыки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я не умею любить вполсилы. Никогда не умел. А теперь я полностью её — до последнего вздоха, до последней мысли, до каждого удара сердца, который бьётся только ради того, чтобы быть рядом с ней.

Благодарности от автора

Дорогие мои читатели!

Сегодня, 23 октября 2026 года, история «Секрет на троих» подошла к концу.

82 дня прошло от начала и до конца этой истории.

И вместе с ней завершается и мой первый писательский опыт — опыт, о котором я когда-то только мечтала.

Несколько месяцев назад эта история только зарождалась в моей голове, а теперь она здесь — перед вами. Признаюсь, я и сама не верила, что смогу дойти до финала. Помню, как бешено колотилось сердце, когда я увидела первую тысячу просмотров. Помню, как тряслись руки перед каждой новой публикацией — будто я не просто выкладывала главу, а открывала кому-то часть своей души. Ваша поддержка стала для меня опорой: каждая звёздочка, каждый новый подписчик и каждый комментарий — всё это давало силы двигаться дальше и не опускать руки. Спасибо вам за это — от всего сердца!

Бесконечная благодарность моему мужу. Твоя поддержка — это то, на чём держался весь мой мир, пока я писала. У нас с тобой есть маленький секрет: ты ещё не читал книгу — мы договорились, что прочтёшь, когда она будет полностью готова. Знай, ты — моя муза.

P.S. И да, в этой истории ты стал прототипом одного из героев.

Отдельное, самое тёплое спасибо моей подруге Ире. Именно ты подтолкнула меня к тому, чтобы просто попробовать. Ты читала каждую главу, честно делилась мыслями, радовалась моим победам так, будто они были твоими собственными. Твоя вера в меня значит невероятно много. Люблю тебя!

Спасибо, что были со мной в этом путешествии. Надеюсь, эта история нашла отклик в вашем сердце. Впереди — новые сюжеты, новые герои и новые эмоции. И я очень хочу пройти этот путь снова — вместе с вами!

Если у вас остаются вопросы, обязательно задавайте их в комментариях, с радостью отвечу!

С любовью и благодарностью,

Ana Grish.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец