Рижское. За 8 лет до этих событий

Небо над городом напоминало брюхо старой рыбы — серое, влажное, равнодушное к чужой беде.

Я шагнул за порог подъезда, и мир встретил меня хлёсткой пощёчиной сырого ветра. В горле было сухо и жарко, словно туда засыпали пригоршню кладбищенской пыли. Память упрямо отказывалась возвращать события прошлой ночи, оставляя лишь смутную уверенность: бутылок водки было две, и обе они теперь мертвы и пусты. Как и квартира за моей спиной.

Она ушла. В такие моменты всегда кажется, что люди оставляют после себя пустоту, но она поступила иначе. Она забрала всё, что имело вес, оставив взамен лишь цифровой призрак на экране телефона — скриншот с Госуслуг, холодный и окончательный, как надгробная плита над нашим браком.

«Пусть катится к чертям», — подумал я, и черти, без сомнения, вежливо улыбнулись где-то в тени подворотен. На улице затылок пронзила острая, ледяная игла похмелья.

Магазин возник из тумана, словно алтарь для страждущих. Внутри пахло пролитым пивом и дешёвым пластиком. Очередь состояла всего из двух человек, но для меня они были вечностью. Не дожидаясь их, я рванул на себя дверцу холодильника, схватил стекло и приник к нему, как утопающий к глотку воздуха. За прилавком послышалось сердитое шуршание, но я, не отрываясь от горлышка, лениво протянул вперёд пластиковую карту — мой универсальный пропуск в мир живых, золотой ключик от похмельного ада.

Когда подошёл мой черёд, я попросил две полторашки рижского. Мой взгляд упал на пластиковый прямоугольник на её груди. Настя.

Ей было от силы двадцать. Она выглядела как создание из другой, более мрачной и стильной сказки: острые уголки стрелок у глаз, тёмно-русый хвост, обтягивающая майка и тяжёлые брюки-милитари с карманами, в которых вполне могли прятаться краденые сны. Мы посмотрели друг другу в глаза, и в этот миг внутри меня что-то разбилось. Будто на ночном шоссе на полной скорости столкнулись два одиночества. Лобовое стекло вдребезги, и тысячи сверкающих кристаллов зависли в воздухе.

— Приятного дня, — её голос прозвучал удивительно мягко для этого места.

— Спасибо.

Я оглянулся. Очередь растворилась. Покупатели исчезли, оставив нас двоих в безмолвном лабиринте торгового зала. Она уже успела юркнуть куда-то вглубь, между стеллажами с чипсами и консервами.

— Настя! — позвал я тишину.

Она показалась из-за угла, слегка удивлённая.

— Вам что-то ещё?

— Любви.

Слово повисло между нами, тяжёлое и нелепое, как старинное заклинание. Настя растерялась. На её щеках проступил едва заметный румянец, лишая её образа привычной статуи.

— Настя, давай встретимся?

— Я подумаю, — ответила она, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство.

— Во сколько мне зайти?

— В два часа я меняюсь.

— Я приду, — пообещал я, чувствуя, как мир вокруг обретает очертания. — Мне побриться?

— Как хотите, — Настя улыбнулась уголком губ и снова исчезла среди полок, оставив меня наедине с предвкушением чего-то странного.

Время тянулось медленно, словно густая болотная жижа, но я заставил себя остановиться. Пиво осталось дожидаться своего часа в холодильнике, нетронутое. Вместо этого я выбрал ритуал очищения. Горячая вода смывала остатки чужого кухонного угара и пепел старой жизни, а  бритва срезала с лица хмурую трехдневную щетину. В зеркале отразился человек, который всё еще был немного разбит, но уже готов к диалогу с судьбой. Чистая хлопковая футболка пахла стиральным порошком и морозным утром — хрупкая защита от осенней сырости.

В два часа я стоял у крыльца магазина. Секундные стрелки на моих часах совершили десять ленивых кругов, прежде чем тяжелая пластиковая дверь скрипнула, и наружу вышла Настя. Без своего форменного фартука, в накинутой поверх майки просторной куртке, она казалась еще моложе и изящнее.

— Привет, — сказал я, и мой голос больше не напоминал шуршание сухого листа.

— Привет, — она чуть прищурилась, разглядывая мое обновленное лицо. — А вы держите слово. И гладко выбриты.

— Магия контрастного душа, — усмехнулся я. — Пойдем? Тут недалеко, буквально два квартала через сквер.

Она кивнула, пряча руки в глубокие карманы милитари. Мы пошли по усыпанной мокрыми листьями дорожке. Город вокруг нас казался декорацией к старому черно-белому кино, где только мы двое сохранили цвет.

— Значит, просили любви, а пришли трезвым и с чистой совестью? — Настя искоса взглянула на меня, и в ее глазах,   блеснул интерес.

— В похмелье есть один плюс, — ответил я, переступая через глубокую лужу, в которой дрожало серое небо. — В этот момент ты абсолютно честен. Сдираются все лишние слои. В магазине мне казалось, что если я не спрошу тебя, то совершу самую большую глупость в жизни. А у меня и так сегодня по расписанию одна большая глупость уже официально подтверждена государством.

— Это вы про Госуслуги? — Настя тихо рассмеялась, и этот звук был похож на хрустальный колокольчик. — Я видела ваше лицо у кассы. Мужчины с таким выражением обычно либо идут грабить банк, либо узнают, что их свобода стоит одну госпошлину.

— Скорее второе. Но свобода — странная штука. Когда ее слишком много, она начинает давить на плечи.

— Мой дед говорил, что свобода — это просто пустая комната, — Настя остановилась на секунду, поддев носком ботинка кленовый лист. — Ты можешь обставить ее как хочешь, но большинство людей просто пугаются эха и бегут обратно в тесноту. А мне нравится пустота. В ней есть потенциал.

Мы свернули во двор моего дома. Старые тополя шумели над головой, роняя последние ржавые капли. Разговор с ней тек удивительно легко, словно мы знали друг друга несколько жизней, или как минимум читали одни и те же недописанные книги. Она не спрашивала, почему ушла моя жена, а я не спрашивал, почему такая девушка работает за прилавком спального района. Нам обоим, казалось, было достаточно этого серого полудня и общего шага.

Возле моего подъезда она остановилась и посмотрела вверх, на окна четвертого этажа.

— Ну и какая она, твоя комната с эхом?

— Пойдем покажу, — я открыл перед ней тяжелую железную дверь. — Из мебели там сейчас в основном мои несбывшиеся надежды и полтора литра «Рижского», но, думаю, мы что-нибудь придумаем.

Квартира встретила нас той особой тишиной, которая бывает в домах, откуда внезапно исчезла женщина. Настя медленно прошла по комнатам, заглядывая в углы с любопытством кошки, попавшей на новую территорию. В её глазах не было осуждения — лишь молчаливое одобрение просторных комнат и крепких стен. Про себя она подумала, что эта просторная двухкомнатная квартира — настоящий замок по сравнению с той тесной съёмной однушкой на окраине, где она делила быт с вечным шумом за стеной. Но вслух Настя ничего не сказала, лишь едва заметно улыбнулась своим мыслям.

Я разлил  «Рижское» по двум тяжелым стеклянным бокалам. Пена осела, оставляя кружевные следы на стекле. Мы выпили молча, глядя друг на друга поверх ободков, и этот глоток окончательно смыл остатки дневной неловкости. Мир сузился до размеров этой кухни.

Я сделал шаг вперед, забирая из её рук пустой бокал, и мягко привлек Настю к себе. Её губы оказались удивительно теплыми, с едва уловимым вкусом хмеля и осенней свежести. Она не отстранилась, наоборот — чуть подалась навстречу, отвечая на поцелуй с мягкой, но уверенной готовностью. Одиночество, терзавшее меня с самого утра, отступило, сгорая в этом внезапном пожаре.

Легко, словно она была соткана из облаков и ночных теней, я подхватил Настю на руки. Она тихо ахнула, обвила мою шею руками, и я понес её в спальню. На мгновение мне показалось, что я несу сквозь осенний сумрак самое драгоценное сокровище в мире.

Я опустил её на край кровати, но Настя, мягко упершись ладонями в мою грудь, качнула головой. Стрелки у её глаз задорно блеснули.

— Вначале я бы хотела сходить в душ, — тихо, но твердо сказала она.

Я понимающе кивнул, чувствуя, как внутри нарастает сладкое предвкушение. Шагнув к шкафу, я достал большое, пушистое махровое полотенце, еще хранившее слабый аромат свежести, и протянул ей. Настя приняла его, её пальцы на секунду задержались на моих, и она направилась в ванную, оставив за собой шлейф едва уловимых духов и обещание чего-то прекрасного.

Я сидел на краю кровати, опустив локти на колени и глядя на свои руки. Пальцы еще помнили легкий вес её тела. Удивительно, как устроен человек. Еще несколько часов назад мир казался мне выжженной пустыней, где единственным выходом было залить тлеющие угли литрами алкоголя. Развод, Госуслуги, финальная точка в документе, который когда-то казался священным союзом... Теперь всё это казалось блеклым, ненастоящим. Будто плохой сон, который рассеялся с первыми лучами холодного солнца.

Я поднялся с кровати. Расстояние между нами сократилось до нескольких шагов, но эти шаги казались переходом через невидимую границу.

— Ты смыла тревоги старого мира — тихо сказал я, глядя в её глаза.

Настя остановилась, удерживая край полотенца у груди. Уголок её губ дрогнул в едва заметной улыбке.

—  Не бойся, я не кусаюсь. К тому же... ты ведь просил любви, а не войну.

— И ты решила рискнуть?

— Я подумала, что  мир  слишком скучен, чтобы проводить его в одиночестве, — она сделала шаг навстречу, и её голос упал до шепота — А еще мне показалось, что ты умеешь ценить редкие вещи, Сергей.

— Например?

— Например, тишину, в которой двое понимают друг друга без лишних слов.

Она мягко опустила руки. Махровая ткань скользнула вниз, с тихим шорохом упав к её ногам и оставив её совершенно обнаженной в мягком полумраке осеннего дня.

Она тут же нырнула под одеяло, я задернул шторы, она с интересом наблюдала за мной.

Я разделся до трусов, слегка оттопырившись они притягивали Настино любобытство.

— По взрослому или как ?

— А ,"или как", это как?

— Я лучше покажу.

— Ну покажи.

Я притянул её и перевернул на себя, она чуть уперлась острыми грудками в меня и мой член окаменел. Она чувствовала его твердость. Мы потянулись друг к другу и влажность её губ увлекла меня в Поднебесье.

Она уселась сверху,   глаза её блестели желанием, она просунула руку между ног  хватая пальцами мою палку и чуть приподнявшись начала насаживать себя, затем карусель закружилась белогривыми лошадками, я как жеребец, она как Диана- охотница, всё замелькало, стены, потолок, кровать. Картинка получилась неразборчивой, подробности размазало белой густой массой.

Она опять убежала в душ, я уходил на кухню, много долго пил из кружки.

Потом всё повторилось, но аттракционы был  другими.

Она разбудила меня в шесть, я отдал  ключи и она поехала за вещами.

Через полгода, она ушла.

Забрав своё имя и сумку.

Я принёс маленького рыжего котёнка, купил лоток и чашечку для корма.