Очередь в лазарет

В Смоленске, в ту осень, когда холера косила людей, как косарь косит рожь, военный лазарет на окраине города был забит до отказа. В коридорах пахло карболкой, гнилью и тем особым, тошнотворным запахом, который бывает только в местах, где смерть ходит по пятам за жизнью. Двери в приёмный покой не закрывались: оттуда доносились стоны, крики, хрипы, и выходили оттуда или на носилках — в морг, или с бумажкой в руке — в госпитальное отделение.

За дверью, в узком, плохо освещённом коридоре, стояла очередь. Женщины. Их было больше двадцати, и стояли они вперемешку — крестьянки в ватных телогрейках и рваных платках, мещанки в дешёвых салопах, одна барыня в когда-то дорогом платье, теперь мокром и грязном, — все они ждали приёма, ждали своей очереди, чтобы их осмотрел главный врач, молодой, но уже известный своей жестокостью доктор Терехов.

Он был хорош собой — высокий, с пронзительными серыми глазами и с чёрной, аккуратно подстриженной бородкой. Но его репутация была страшна: говорили, что он презирает пациентов, особенно женщин, что он издевается над ними, что он делает это из особенного, садистского удовольствия. Однако другого врача в городе не было, и женщины шли к нему, потому что идти было некуда.

Марфа, молодая солдатка, жена пехотного капрала, стояла в середине очереди и переминалась с ноги на ногу. Ей было двадцать два года, но выглядела она на все тридцать: худая, бледная, с красными, воспалёнными глазами, с губами, потрескавшимися от лихорадки. Она держалась за стену, потому что голова кружилась, и ноги подкашивались. Её знобило, хотя на дворе был август, и по телу пробегали липкие, холодные волны.

— Долго ещё? — спросила она у соседки, пожилой женщины в тёмном платке, которая стояла впереди.

— Да не дождёшься, — ответила та, не поворачиваясь. — Третий час уже. Он каждого по полчаса держит. Душу вынимает.

Марфа вздохнула и закрыла глаза. Она вспоминала мужа, Петра, который был в походе, вспоминала их дом — маленький, деревянный, на окраине, — и их дочку, пятилетнюю Катю, которую пришлось оставить у соседки, потому что в лазарет с детьми не пускали. Она боялась за Катю, боялась за себя, боялась, что умрёт и оставит дочку сиротой.

— Следующая! — крикнул из-за двери хриплый, раздражённый голос.

Очередь сдвинулась. Женщина, которая была перед Марфой, вошла, и дверь захлопнулась. Прошло пять минут, десять. Слышался голос врача — резкий, требовательный, — потом тихий, женский плач, потом снова его голос, и наконец дверь открылась. Женщина вылетела оттуда, закутанная в платок, с красными, распухшими от слёз глазами, и побежала по коридору, не оглядываясь.

— Заходи, — сказал фельдшер, молодой парень с испитым лицом, и Марфа шагнула в кабинет.

В кабинете было темно. Единственное окно выходило во внутренний двор, заваленный мусором, и свет, проникавший сквозь грязные стёкла, был тусклым, желтоватым. Стол, заваленный бумагами, стоял в центре, а за ним сидел доктор Терехов. Он не поднял головы, когда Марфа вошла, продолжая писать что-то своим мелким, нервным почерком.

— Раздевайтесь, — сказал он, не глядя.

— Что, простите? — переспросила она, и голос её дрогнул.

— Я сказал — раздевайтесь. Догола. Я должен осмотреть вас. Это стандартная процедура.

Она замерла. В комнате было холодно, и она зябко передёрнула плечами. Она оглянулась на дверь, но там уже никого не было, фельдшер ушёл, и они остались вдвоём.

— Я... я не могу, — прошептала она. — Я замужняя женщина, я...

— Женщина, — перебил он, и в голосе его прозвучала та самая, ледяная насмешка. — Вы все замужние. У вас у всех есть мужья. И все вы умираете от холеры, потому что не обращаетесь к врачу вовремя. Так что либо раздевайтесь, либо уходите. Очередь ждёт.

Она повернулась к нему спиной, и её руки, трясущиеся, начали расстёгивать телогрейку. Пуговицы, деревянные, тугие, не поддавались, и она дёргала их, почти срывая. Телогрейка упала на пол, и она осталась в одной длинной, серой рубахе. Она помедлила, потом, с глубоким вздохом, стянула рубаху через голову и осталась совершенно нагая.

Она стояла перед ним, худая, бледная, с выступающими рёбрами, с обвисшей, но всё ещё красивой грудью, с животом, впалым и бледным, с острыми бёдрами и с тёмным треугольником волос между ног. Она стояла, и её тело дрожало — от холода, от страха, от унижения. Она прикрыла грудь руками, но он, не поднимая глаз, сказал:

— Руки опустите. Я должен видеть всё.

Она опустила руки, и он, наконец, поднял на неё взгляд. Его глаза, серые и колючие, прошлись по ней медленно, как щупальца, ощупывая каждую линию, каждую складку, каждую родинку. Он смотрел на неё не как на пациентку, а как на вещь, как на предмет, который можно изучать, критиковать, презирать.

— Повернитесь, — сказал он.

Она повернулась, и он увидел её спину — тонкую, с выступающими позвонками, с острыми лопатками, с ягодицами, обтянутыми бледной, почти прозрачной кожей. Он видел её худобу, её слабость, её бедность, её отчаяние — и в его взгляде не было ни капли сочувствия.

— Ложитесь на кушетку, — сказал он. — На спину.

Она легла, и кушетка, обитая потёртым дерматином, скрипнула под её весом. Он встал из-за стола и подошёл к ней. Его руки, длинные и сухие, с аккуратно подстриженными ногтями, пахли карболкой. Он дотронулся до её живота — холодными пальцами, и она вздрогнула, её мышцы сами собой напряглись.

— Расслабьтесь, — сказал он. — Я должен прощупать вашу селезёнку и печень.

Он надавил ей на живот, чуть выше пупка, и она застонала — не от боли, а от того странного, унизительного ощущения, которое разливалось по её телу. Он надавил сильнее, и его пальцы ушли в плоть, ощупывая, проверяя, ища уплотнения.

— У вас не холера, — сказал он, и в его голосе прозвучало разочарование. — У вас брюшной тиф. Это не смертельно, но лечить надо. Только вот... лечение у меня дорогое. И я не уверен, что вы сможете за него заплатить.

Она молчала, глядя в потолок. Она чувствовала его пальцы на своём животе, и ей хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать невидимой.

— Я могу заплатить, — прошептала она. — У меня есть немного денег. Я заплачу.

— Ваши деньги меня не интересуют, — сказал он, и его голос изменился, стал тише, интимнее. — Но вы можете заплатить по-другому.

Он убрал руку с её живота и встал, глядя на неё сверху. Она лежала перед ним, голая, беззащитная, и её глаза, влажные от слёз, смотрели на него с тем выражением, которое он так любил — смесь ужаса, стыда и покорности.

— Вы красивая женщина, — сказал он, и в его голосе звучала странная, почти ласковая нотка. — Для солдатки вы очень красивая. И я готов лечить вас бесплатно... если вы сделаете для меня кое-что.

Она не отвечала, потому что знала, что он скажет, и не хотела слышать этого.

— Раздвиньте ноги, — сказал он. — Раздвиньте, и я посмотрю, есть ли у вас сыпь.

— У меня нет сыпи, — прошептала она.

— Я сам решу, есть или нет, — сказал он. — Раздвиньте. Я не буду повторять.

Она раздвинула ноги. Медленно, с трудом, чувствуя, как её бёдра, холодные и дрожащие, расходятся в стороны, открывая самое сокровенное, самое тайное. Он наклонился над ней и смотрел. Он смотрел на её влажные, бледные складки, на её тёмные, кудрявые волосы, на её розовое, пульсирующее отверстие, и в его взгляде не было ни стыда, ни сострадания.

— У вас там очень сухо, — сказал он. — При тифе это бывает. Я должен увлажнить.

Он достал из ящика стола маленькую стеклянную трубочку, смазанную вазелином, и поднёс её к её влагалищу. Она зажмурилась, чувствуя, как холодный, скользкий предмет касается её плоти, как он входит внутрь, медленно, осторожно. Она застонала — от боли? От отвращения? Или от той странной, запретной дрожи, которая пробегала по всему телу?

— Хорошо, — сказал он. — Теперь я должен осмотреть вас сзади. Повернитесь на живот.

Она перевернулась, и он встал позади неё, за её спиной. Его руки легли на её ягодицы, раздвинули их, и она почувствовала, как его палец, холодный и смазанный, коснулся её ануса. Она вздрогнула, сжалась, но он сказал:

— Не двигайтесь. Это необходимо для диагностики.

Он ввёл палец, медленно, и она закусила губу до крови, чтобы не закричать. Она чувствовала, как он двигается внутри неё, как его палец ощупывает её стенки, как он проверяет, как она пульсирует в ответ на его прикосновение.

— У вас хороший тонус, — сказал он. — Это обнадёживает.

Он вынул палец и, прежде чем она успела выпрямиться, его рука, сухая и тёплая, скользнула по её животу, вниз, к тому месту, где его пальцы уже были. Он провёл по её клитору, легко, почти невесомо, и она вздрогнула, почувствовав, как по телу пробегает электрическая волна.

— Вы возбуждены, — сказал он, и в его голосе звучала та самая, победительная усмешка. — Как интересно. Вы пришли ко мне, чтобы лечиться, а ваше тело отвечает мне, как тело женщины, которая хочет мужчину.

— Нет, — прошептала она, но её тело говорило иное. Между ног стало влажно, и она чувствовала, как её плоть, предательская, набухает, открывается, просит.

— Не лгите себе, — сказал он. — Я вижу. Я чувствую. Вы хотите этого. Вы хотите, чтобы я коснулся вас там, где вы не позволяете никому прикасаться.

Он снова коснулся её клитора, и она застонала, выгнулась, её бёдра приподнялись ему навстречу. Он массировал её, медленно, ритмично, и её дыхание, прерывистое и частое, наполняло комнату. Он видел, как её тело отвечает ему, как оно сдаётся, как оно проигрывает битву, которую она даже не начала.

— Кончайте, — сказал он. — Я хочу видеть, как вы кончаете. Это часть лечения.

Она не могла сопротивляться. Её тело, ослабленное болезнью, лихорадкой, страхом, подчинилось его руке. Она кончила — с криком, с судорогой, с ощущением, что её тело разрывается на части, что она умирает и оживает одновременно. Она лежала на кушетке, мокрая, обессиленная, и её слёзы смешивались с потом, капали на дерматин.

Он вытер руки полотенцем, не глядя на неё, и сел за стол. Он написал что-то в карте — быстро, небрежно — и протянул ей бумажку.

— Вот ваш рецепт, — сказал он. — Через неделю придёте снова. Я буду вас лечить. И, надеюсь, вы будете послушной пациенткой.

Она села на кушетке, и её руки, дрожащие, натягивали рубаху, телогрейку. Она не смотрела на него. Она смотрела в пол, на грязные доски, и чувствовала, как отвращение и стыд поднимаются в ней, как кислая рвота, которую нельзя сдержать.

— Я не приду, — сказала она, и голос её был глухим, безжизненным.

— Придёте, — сказал он, и в его голосе была та самая, уверенная насмешка. — Вы придёте, потому что у вас нет другого врача. Потому что ваш муж в походе. Потому что ваша дочка ждёт вас дома. Вы придёте, солдатка. Вы всегда приходите.

Она встала, шатаясь, и вышла из кабинета. В коридоре очередь, ожидающая своей участи, смотрела на неё, и в их взглядах было любопытство, страх, сочувствие. Она прошла сквозь них, не видя никого, и вышла на улицу, в серый, сырой день.

Она шла по грязной дороге, и её тело всё ещё помнило его руки. Она чувствовала их на себе, и от этого чувства её тошнило. Но внутри, в самой глубине, там, где она не хотела признаваться самой себе, жило что-то другое — странное, тёмное, сладкое. Она ненавидела его, но она знала, что вернётся. Потому что он был прав: у неё не было другого врача. Потому что её муж был далеко. Потому что её дочка ждала её.

А он, оставшись в кабинете, сидел за столом и улыбался. Его пальцы, всё ещё помнящие её влагу, сжимались и разжимались в такт каким-то неведомым ритмам. Он знал, что она вернётся. Они все возвращались. И каждая из них оставляла в нём что-то — ненависть, презрение, а иногда, в редкие моменты, ту самую, почти человеческую жалость, которую он тут же давил в себе, потому что жалость была для слабых.

За окном моросил дождь. Очередь в коридоре понемногу таяла, но женщины всё шли, и он ждал их, с бумагой в руке, с холодной усмешкой на губах, готовый к новому осмотру, к новой победе, к новой порции унижения, которое он называл медициной.

-------------------

Больше эротики – на