Отвергнутая Альфой

Пролог

Очередная волна подбирается слишком близко, и волчица отскакивает назад, прижимается к земле, будто готовясь к погоне за добычей. Как только вода сходит, унося с собой мелкую гальку, она прыгает следом.

Лапы скользят по влажным камням и роли меняются, море догоняет, хватает за хвост, сквозь шерсть трогает кожу, пронзает ледяными иголками.

Обжигающий холод лишь разжигает адреналин, и меня накрывает очередной волной её безграничного счастья. По-детски чистого и такого искреннего, что щемит сердце. Дом, стая,

он

— так близко. Зверь дрожит от возбуждения и снова бросается за отступающим потоком воды.

Сильные порывы ветра с моря дуют в морду, смешивают запахи соли, моря, рыбы, покрытого инеем мха в единый опьяняющий коктейль. Мне хочется плюнуть на всё и насладиться этим чувством, полностью отдать бразды управления, расслабиться и откинуться на спинку воображаемого пассажирского сиденья. Но вместо этого я у самой границы между нами, готова в любой момент силой воли вернуться в тело.

Сегодня я не могу позволить себе рисковать.

Громкий гудок режет чувствительные уши – это знак, и я хватаю и дергаю метафорический трос между нами. Острая боль, как в первый раз, застает врасплох. Неважно, сколько раз я это испытывала, как бы мысленно ни готовилась, на доли секунды ощущения настолько интенсивные, кажется, что именно сегодня я их не переживу.

Спустя минуту я стою голая на берегу Карского моря.

Все волоски на коже встают дыбом, покрываются каплями, почти мгновенно превращающимися в наледь, и тело накрывает неконтролируемая дрожь. Подгоняемая ветром, я прыгаю с камня на камень, пока не добираюсь до машины.

Паром резервации полярных волков подбирается к материку.

Мы с моей волчицей — как инь и ян. Где она от мысли о доме возбуждённо виляет хвостом, я горблю плечи и опускаю взгляд. Тело словно откатывается в состояние семнадцатилетней себя. Среди людей этому даже есть определение – ПТСР. И хотя наличие его, посттравматического расстройства, у меня очевидно, легче от этого не становится. Как понимание «почему со мной что-то не так» должно помочь справиться с этим «не так»?

Я надуваю щёки и шумно выдыхаю, параллельно встряхивая руки, пытаюсь прогнать колкое напряжение.

Мне давно не семнадцать. Я взрослая, самостоятельная женщина. Я свободна делать то, что хочу. Для гарантии достаю из сумки таблетки и, вопреки запретам врачей, проглатываю ещё две, блокирующие эструс.

Перестраховка не повредит.

Мне нужно продержаться всего три дня.

Две лапы здесь, две лапы там.

Проще простого.

Повторяя это как мантру, я завожу машину и осторожно следую по настеленным доскам, ведущим на паром. Дружелюбной улыбкой меня приветствует Корсак — пожилой, полностью седой волк, насквозь пропахший рыбой и мазутом. Сколько себя помню, он возит паром с материка на остров и обратно. Остановив машину, я выхожу и оказываюсь в его крепких объятиях.

– Жизнь с людьми пошла тебе на пользу, – он отстраняет, напоследок ущипнув меня за зад.

Я проглатываю возмущение. То, что у людей и степных волков сочли бы нарушением личных границ, в моей стае — всего лишь дружеская шутка, особенно со стороны старших.

Надо помнить, что я

не

дома.

Или наоборот — дома.

За пятнадцать лет это понятие превратилось в размытое пятно. С одной стороны, полярная ночь и суровый Диксон навсегда останутся этим местом. С другой, я не могу думать о своей квартире на четырнадцатом этаже с окнами на переулок без ощущения тепла и безопасности.

– Ирис?

Я задерживаю дыхание, но мои внутренности все равно превращаются в желе. Она узнает его сразу. Блаженство зверя настолько сильное, что передается мне. Я не могу сдержать улыбку, с которой и оборачиваюсь к мужчине позади.

– Альфа, – я держу улыбку, пока мозг пытается осознать увиденное.

Васск всегда был большим — волк и человек. Каким-то образом он миновал несуразную подростковую стадию, и в пятнадцать-шестнадцать сразу превратился в мужчину. Он стал еще больше, грубее — словно скульптор забросил работу, оставив острые линии и углы.

Образ, отпечатавшийся в памяти, сейчас дополняется новыми деталями: россыпь морщинок в уголках светлых глаз, две складки на щеках, выдающие привычку хмуриться, серебро в волосах.

Он постарел. Я, конечно, тоже. Но хочется верить, что я хотя бы выгляжу не старше своего возраста. Ему же я бы дала лет сорок вместо тридцати.

Сосредоточившись на его глазах под сведёнными бровями, я вижу, что он с тем же вниманием изучает меня. Я расправляю плечи и поднимаю подбородок. Желание понравиться — вшито в моё ДНК. Как никак он Альфа. А я по-прежнему член стаи.

– Не ожидала, что встречать меня приедет сам Альфа, – подшучиваю, возвращая нейтральную улыбку.

Его ноздри дрожат, зрачки расширяются.

Я проверяю реакцию тела. Всё хорошо. Всё под контролем.

Он ещё сильнее хмурится и раздражённо трёт грудь.

– Прежде чем мы прибудем в резервацию, ты должна кое-что знать, – Васск отворачивается к уходящему материку и вбивает гвоздь в крышку гроба моих планов. – Мы нашли тело.

Этот конфликт не то, что не получится решить за три дня.

Очень повезет, если он не приведет к очередной войне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 1. Ирис. Пятнадцать лет назад.

За ночь высокие сугробы покрылись плотной коркой льда. Снег полностью сойдёт только к концу весны, но обратный отсчёт начался именно вчера, когда солнце впервые за два с небольшим месяца выглянуло из-за горизонта.

Я глубоко вдыхаю морозный воздух, делаю два шага босыми ногами по заледенелым доскам и опускаюсь на корточки. Ногти легко пробивают затвердевшую поверхность, и рука погружается в рыхлый сухой снег по самый локоть. Снежинки плотно забиваются между горячей кожей и браслетом, создавая барьер. Когда жжение сменяется приятным покалыванием, означающим начало регенерации, из горла вырывается стон облегчения.

Запястье начинает приятно покалывать, и я представляю, как клетки делятся с немыслимой скоростью: сначала

рана затягивается тончайшим покровом, потом полностью заживает, разглаживая линии и стирая следы.

Эти ничтожные минуты неизменно оборачиваются для меня острой жгучей болью, когда ядовитый металл снова соприкоснётся и разъест только что затянувшуюся кожу. Но я не могу себе отказать в единственных мгновеньях, когда чувствую себя целой, когда слышу

её

.

Браслет на моей руке — это ошейник на моей волчице, и если бы не еле слышные всхлипы дискомфорта и отдалённые поскуливания в эти минуты, я бы начала сомневаться в её существовании. Мысль, что однажды утром вместо внутреннего отчаяния зверя, запертого в клетке, меня встретит тишина, вгоняет в ледяной ужас.

В глубине дома хлопает дверь. Время вышло. Очередной день ада начинается через один, два — и на мысленном «три» я резко выдёргиваю руку из божественного снежного плена. Браслет прилипает к мокрой, только зажившей коже и тут прожигает её, отпечатывая ненавистные мне ромбовидные узоры, выгравированные на задней стороне изделия.

Когда я впервые открыла этот способ избавиться от браслета, не снимая его, моя волчица отчаянно выла в момент возвращения в свою невидимую клетку. Пятнадцать месяцев спустя до меня доносится лишь еле слышное поскуливание.

На цыпочках я пробираюсь в свою комнату, пристроенную к дому, куда меня отселили в первую же ночь, как я надела браслет. Временно, тогда сказали тётя Инга и дядя Кир, — как только они привыкнут к моему изменившемуся запаху. Спустя четыре года я всё ещё здесь.

Потирая горящее запястье, я кутаюсь в несколько слоёв одежды, сейчас даже не думая о том, чтобы проложить полоску ткани между кожей и браслетом. Плотно обвязываю руку — от локтя до ладони

—

бинтом, от чего боль из постоянной ноющей на секунды становится острой, и я до крови прокусываю губу, сдерживая крик. В ходе многочисленных экспериментов с моей подругой Лилианой мы выяснили, что именно этот способ — максимально изолировать и замаскировать зону — лучше всего прячет мой запах.

Закончив свой невеселый ритуал, я нехотя иду на кухню, где при моём появлении весёлая болтовня прерывается на полуслове. Мои двоюродные сёстры, скаля зубы, прячут носы в воротники. Двоюродный брат Дарий, как обычно, игнорирует меня — кроме еле заметного подрагивания ноздрей он ничем не выдаёт, что ему неприятно мое присутствие. Я быстро хватаю с тарелки бутерброд с ветчиной и сыром. На кухне дымится горячий травяной чай, аромат чабреца и мяты приятно щекочет ноздри, но я подавляю желание, обещая побаловать себя у Лилианы.

— А чай не попьёшь с нами, дорогая? — слащавым голосом интересуется Инга, видя, что я, сжимая свой завтрак в руке, разворачиваюсь к двери.

Считается, что волки довольно прямолинейны, но это не относится к моей семье, это не относится к моей стае. Меня окружает толпа лицемеров.

— Нет, спасибо, — бормочу, не оборачиваясь.

— Сядь, — уже резким голосом приказывает мне тётка.

— Ну ма-а-м, — возмущается моя младшая двоюродная сестра Валерия, — мы ещё едим вообще-то.

Ей всего пятнадцать, но она уже такая же сучка, как и её мать.

Я разворачиваюсь и молча сажусь, понимая, что перечить бесполезно. Инга ухватится за любую возможность сделать мой личный ад, в котором я живу, ещё горячее.

— Поблагодарите, что у вас окна выходят на другую сторону. Мы с отцом спим с подветренной стороны — вся спальня провоняла

этим

. Пристройку потом вообще придётся сжечь.

Этим.

Это — про меня.

Пристройку сжечь.

Это — после меня.

Подобные оскорбления я слышала более сотни раз — должно быть всё равно, но в груди всё равно что-то сжимается. Я понимаю, что не пахну ни как анис, ни как свежее мясо, ни даже как стейк. По самым тактичным описаниям со слов Лилианы — ощущение, что я гнию изнутри. Сама я этого не чувствую, только запах жжёной моей же плоти. Но факт, что самое сокровенное — то, что определяет меня как волка-оборотня, — вызывает отвращение у каждого члена моей стаи, режет изнутри больнее браслета.

Дарий кидает раздражённый взгляд на мать и встаёт из-за стола.

— Даже Дарий не выдержал, — с ухмылкой замечает моя ровесница Анна.

В ответ он издаёт недовольное ворчание, чем заставляет замолчать обеих сестёр и тётку. Если бы у двоюродного брата была хоть толика амбиций, он мог бы занять место, если не Беты, то точно в первой десятке.

Несмотря на все их комментарии, аппетит пропал только у меня. Анна с Валерией продолжают поглощать яичницу, пялясь в телефоны, пока Инга медленно размешивает чай.

Как только дверь хлопает за Дарием, внося на кухню поток холодного воздуха, тётка снова переводит своё внимание на меня, пристально глядя на мои руки. Её ноздри дёргаются. Последняя попытка проложить одежду между браслетом и запястьем закончилась моими сломанными рёбрами, и я точно не готова повторять этот опыт. Не понимая, что именно ей от меня надо, я начинаю непроизвольно подёргивать ногой.

Она точно не может знать о моем утреннем ритуале. Я делаю это достаточно долго — если бы запах менялся, она бы давно отреагировала.

— Из центра звонили, они ждут нас снова в эту пятницу.

Внутри всё резко ухает вниз.

Не только сердце — в пятки уходят все мои органы, включая мозги. Остаётся холод, пустота и закостенелый ужас.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Н-но мы же б-были там три недели назад?

Сёстры синхронно прыскают со смеха.

— Омерзительная Ирис ещё и заика, разве можно быть еще жалче? — протягивает Анна.

Можно.

Конечно, можно.

Если бы она только знала, насколько ещё можно.

— Думаешь, мне нравится с тобой туда мотаться? — голос Инги звучит раздражённо, но я вижу по её глазам, что она наслаждается зрелищем. Она не может не догадываться, что именно со мной там происходит.

Должна.

Если бы я ей сказала — она бы точно знала. Если бы я хоть кому-то сказала.

— Если бы ты соблюдала все правила, мы бы не ездили туда так часто.

— Я не снимала браслет. Честно... — мой голос звучит тихо, рвано и жалко. Позже вспоминая этот момент, мне будет противно от себя самой, но сейчас я готова броситься на колени, я готова рыдать, умолять, биться в истерике.

Если бы это только помогло. Проблема в том, что я всё это делала.

Перед вторым визитом в центр я устроила такую истерику, что меня пришлось связать.

Перед третьим — выла и кричала всю дорогу.

Перед четвертым — я стояла перед Ингой и Киром на коленях.

Перед пятой встречей из глаз лишь лились немые слезы.

Инга громко втягивает воздух, после чего её лицо искажается в отвращении.

— Можешь идти, — бросает она.

Мне не нужно говорить дважды. Я быстро направляюсь к выходу, как меня останавливает голос Анны.

— Ты будешь есть

это

? — она брезгливо смотрит на мою руку, и я вслед за ней перевожу взгляд. От крепко сжатых пальцев бутерброд превратился в месиво.

И да, я всё равно планировала его съесть.

Ложка, которой я собираю ошмётки своей гордости, скрежет по дну, издавая неприятный лязгающий звук. Мой завтрак летит в мусорку.

Глава 2. Ирис. Пятнадцать лет назад.

Я закрываю глаза от очередной порции снежинок, которые ветер кидает мне в лицо. Прорезиненная подошва моих старых ботинок, соприкоснувшись с утрамбованным снегом, издаёт скрипучий звук. Даже снег под моими ногами не мягко хрустит, а жалобно стонет. Голодная, я выскочила из кухни, заглянула в свою комнату только чтобы натянуть пуховик, и вот уже десять минут нарезаю круги вокруг мусорки, в ожидании Лили.

Место встречи выбрано не случайно — огромная свалка находится по пути в порт и по сути является лицом района, в котором живёт подруга. Когда-то и я там жила — сначала с Ма и Па, а после с семьёй дяди. Забавно, но именно с худшим районом города связаны мои самые счастливые воспоминания. В отличие от меня, Лили незачем побыстрее сбегать из дома, поэтому именно для таких случаев, как сегодня, мы выбрали место, где моё бесцельное кружение не привлекло бы ничьего внимания.

Запах разлагающейся еды и гниющих отходов неплохо маскирует мой собственный.

Небо приобретает светло-серый оттенок. Я прикидываю: до восхода солнца — часа полтора, а потом оно покажется всего на сорок минут.

Колючий ледяной ветер постоянно меняет направление, раскидывает мусор из разорванных чайками пакетов. Очередной порыв заставляет меня забежать за угол переполненного мусорного контейнера. Взгляд автоматически фокусируется на нетронутом сугробе снега. Каким-то чудом среди царства остатков жизнедеятельности стаи он остался девственно-чистым. Наверняка это только сверху, под снегом хранится куча всякой гадости. Я морщу нос, представляя, как рука действительно погружается в непонятное месиво, но всё равно подхожу ближе.

«Ты уже испытала свою долю счастья. Раз в день, Ирис, как мы и договаривались», — напоминает мне голос разума.

Но скоро полярная ночь закончится, снег растает — и что тогда?

И в пятницу, уже в

эту

пятницу, мне нужно снова в центр. От этой мысли всё тело покрывается холодным потом, и я делаю очередной шаг навстречу своему оазису.

Интересно, так себя чувствуют люди-наркоманы?

Я не могу оторвать взгляд от искрящихся снежинок. Мне кажется, они говорят со мной, шепчут: «А что, если один разок? Что, если совсем на чуть-чуть? Ничего страшного не случится, никто не заметит. Ты заслужила. Это — в счёт раннего повторного визита в центр».

Я разговариваю с сугробом снега. Точнее, сугроб снега разговаривает со мной. Не знаю, что звучит более патологично, но вот я уже подтягиваю рукав пуховика, освобождая запястье с браслетом из плотно упакованных слоёв одежды.

«Потом будет боль», — напоминаю себе.

Но боль есть и сейчас...

Не давая себе шанса передумать, я резко опускаю руку. Там пусто — никакого мусора, и снег оказывается более рыхлым — приходится несколько раз покрутить кистью, чтобы создать достаточную прослойку.

— О да-а... — с чувством полного блаженства я оседаю на землю, закрывая глаза.

Почти четыре года прошло с тех пор, как я надела браслет. За это время я должна была привыкнуть к боли. И она на самом деле стала частью меня. Проблема в том, что она стала б

о

льшей частью меня. Это постоянное, непрекращающееся жжение постепенно перевело на себя весь фокус внимания. Иногда мне кажется, что если убрать боль, от меня ничего и не останется.

Джинсы и колготки промокают в районе коленей — мне пора вставать, но вместо этого я ещё раз тереблю кисть, перемещая её в ещё нетронутый слой снега. Пальцы немеют, порывы ветра сбивают капюшон с головы, заставляя слезиться глаза. Из горла вырывается звериный всхлип.

— Привет, малышка, — шепчу сама себе. — Знаю-знаю, мы не должны были с тобой снова встретиться так скоро.

Я чувствую, как моя волчица сидит внутри меня, навострив уши. Она чего-то ждёт, всё её внимание направлено сквозь меня — во вне.

Голос разума, как пощёчина, приводит в чувство: опасность!

Я резко вздрагиваю и вытаскиваю руку из снега.

Ветер нещадно хлещет меня по щекам, и я морщусь от боли и паники. Если кто-то меня застанет здесь вот

так

... Это точно донесут Инге. А она, в свою очередь, в центр. Чем я только думала?

Встав с коленей, я отряхиваю прилипший снег и замираю, почувствовав чьё-то присутствие за спиной. Медленно, надеясь, что это лишь игра воображения, обман моих сломанных инстинктов, оборачиваюсь.

Воздух выходит из лёгких с тихим вскриком, как будто меня ударили под дых.

Передо мной — гигантский полностью белоснежный волк, за исключением темно-серого кончика хвоста и такой же тонкой полоски на морде. Он пристально смотрит на меня, чуть наклонив голову, не переставая часто двигать носом.

В панике я начинаю пятиться назад и, споткнувшись о свой собственный портфель, приземляюсь на пятую точку. Волк переставляет свои огромные лапы и следует за мной. Я сжимаюсь в комок. Всё. Это конец.

Это самый большой волк, которого я видела в своей жизни. В холке он доходит мне до плеча. Но не это вгоняет меня в ужас. Нет. Страшно то, что я знаю, кому этот волк принадлежит. И если он хоть на сотую часть такой же, как его человеческая ипостась, то мне действительно хана.

Последние четыре года школы были адом. Травля стала частью моей повседневной реальности. Но хуже всех был он — сын Альфы, Васск. И сейчас его звериное «я» обдаёт меня горячим дыханием. Я сильнее прижимаю голову к груди, оголяю шею, показывая подчинение. Не то чтобы это когда-то спасало меня в человеческом обличье. Но сейчас я имею дело со зверем. Я не представляю угрозы — у него нет причин меня убивать. Разве что он посчитает меня какой-нибудь прокажённой. И, возможно, с точки зрения его звериной морали это даже будет благородно — закончить мою жалкую никчёмную жизнь, чтоб не мучилась и не забирала на себя ресурсы стаи.

Влажный, тёплый нос на секунду утыкается мне в шею, и я перестаю дышать. Неужели сейчас? Так быстро всё закончится? Забавно, но страх перед смертью затмевает обида. Обида, что это случится именно сегодня — когда я наконец-то решилась попробовать хоть что-то изменить. В текущей ситуации мои опасения и сомнения кажутся особенно глупыми, даже ничтожными.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Волк отстраняется и издаёт полный раздражения и злости рык. Секунда — и на меня начинают лететь комки снега.

Что за?.. Я настолько ужасно воняю, что он решил не заморачиваться и просто закопать меня живьём? Сама сдохну?

Получив очередную порцию снежинок себе за пазуху, я осмеливаюсь поднять голову и украдкой смотрю в сторону, откуда они летят.

Васск, точнее его волк, полностью засунул морду туда, где несколько минут назад была моя рука. Он поднимает морду, недовольно фыркает и снова начинает копать, чтобы через несколько секунд вновь уткнуться туда носом.

Чем дольше он это делает, тем явственнее проявляется его раздражение. Хвост недовольно подёргивается, уши плотно прижаты, ворчание в груди с каждой секундой нарастает. От моего волшебного спасительного убежища не осталось и следа. Если бы можно было превратить сугроб в руины, то Васск с этим отлично справился. В итоге он бросает свои бесплодные раскопки, несколько раз обходит место, где раньше был мой сугроб, поднимает заднюю лапу и метит его.

Может, это его хобби? Сын Альфы просто приходит покопаться в мусорке, чтобы потом там поссать?

Из меня вырывается звук, который изначально должен быть смехом, но больше похож на всхлип. Огромный зверь на секунду переводит на меня взгляд, а потом приземляется на задние лапы, задирает морду вверх и разражается гулким воем.

Беги, Ирис. Беги.

В панике я хватаю свой ранее брошенный портфель и, сначала на четвереньках, а через несколько метров поднявшись, бросаюсь наутёк.

Глава 3. Ирис. Пятнадцать лет назад.

— Ты уверена, что это был он? Васск? — в третий раз спрашивает меня Лилиана, продолжая водить утюгом по моим промокшим штанам.

— Ммугум, — мычу я, дожёвывая последний кусок бутерброда с рыбой.

— И он просто покопался в мусоре, повыл и ушёл?

— Без понятия, как только он начал выть, я дала деру.

— Ох, Ирис, ты не должна была ждать, надо было бежать, как только он там появился.

Я закатываю глаза, и подруга, прикусив губу, соглашается с моим немым возражением.

— Да-а, ты права, это бессмысленно. Он быстрый... и большой...

Я киваю. Хотя назвать его просто «большим» — всё равно что назвать полярную зиму чуть затянувшейся ночью. Волк Васска — огромный. Я наконец понимаю, почему ни у кого нет сомнений, что именно он займёт место своего отца.

И... мне стыдно в этом признаваться, но его зверь прекрасен.

Есть вещи, которые пугают и завораживают одновременно. Я помню шторм, убивший моих родителей. Помню, как сидела на узкой жёсткой кровати, укутанная в шерстяной платок, и не могла отвести взгляд от окна. Меня завораживал каждый отблеск молнии, сердце замирало в ожидании следующего за ним удара грома. Даже теперь, зная, что та буря забрала жизнь моих родителей и ещё девяти волков из стаи, внутри всё сжимается — не только от боли, но и от странного восторга перед этой силой.

Конечно, возможности и злодеяния Васска далеки от того рокового шторма. И как бы мне ни хотелось представлять его самим злом во плоти, это неправда. Он учтив к старшим, живёт стаей, умелый охотник и защитник. И несмотря на то, что он заглянул под хвост всем доступным особям женского пола шестнадцати лет и старше, его можно назвать почти джентльменом. Настолько, насколько это вообще возможно в стае вроде нашей. Ни о каких ухаживаниях, цветах и уж тем более проявлениях нежности на публике не может идти и речи. Не все волки это делают даже по отношению к своим назначенным судьбою парам. Но, в отличие от других, он не позволяет никому хамить или поднимать лапу на волчиц.

Я — исключение. По какой-то неведомой причине всё самое мерзкое и гнилое, что есть в его личности, всплывает на поверхность при виде меня.

Моя жизнь при Сигвальде далека от идеала, но я боюсь представить что будет, если — точнее,

когда

— Васск бросит вызов своему отцу и станет Альфой.

Вряд ли он убьёт меня, но вполне может изгнать из стаи, что собственно будет равноценно смерти. Волку-одиночке не выжить.

Хотя если из сегодняшней затеи ничего не выйдет, мне и так придётся покинуть дом и жить среди людей. Дрожь проносится по телу. Возможно, смерть от когтей и клыков прекрасного зверя — не так уж плоха.

— Аррх, это бессмысленно... — раздражённо рычит Лили и выключает утюг из розетки.

— Я говорила, тут нужен фен.

— Наш фен сгорел. Точно не хочешь надеть мои штаны?

Я отрицательно мотаю головой.

Лилиана младше меня на два года, но уже сейчас её одежда будет висеть на мне мешком. В свои пятнадцать она выше меня на полголовы и женственнее на пару размеров. Помня свою Ма, у меня тоже должны быть и грудь, и талия, и бёдра, но то ли от недоедания, то ли из-за стресса, а может каким-то чудным образом яд, который содержится в браслете, блокирует не только внутреннего зверя, но и мои гормоны. Итог один: у меня нет ни первого, ни второго, ни третьего.

— Потерять штаны, стоя у доски — это последнее, что мне нужно, — вслух замечаю я.

Подруга хмыкает, но не настаивает, понимая, причина не только в этом.

Год назад она одолжила мне шарф. Конечно, это не осталось незамеченным, и в течение месяца её одноклассники демонстративно зажимали носы, когда она проходила мимо.

Шарф был постиран несколько раз, моего запаха на нём не осталось. Но травля не про здравый смысл. Чтобы кого-то ненавидеть и унижать, не нужны причины — достаточно позволения. И хотя Лилиана вынесла это с гордо поднятой головой, по правде говоря, намного лучше меня. Я не хочу создавать ей дополнительные проблемы.

— Я тебя не прогоняю, но если ты не поднимешь свою задницу через пять минут, то опоздаешь и на второй урок.

— Уверена, что не хочешь пойти со мной? — с жалкой надеждой в голосе спрашиваю я.

— Мне только к третьему уроку, ты же знаешь?

Утром я совершенно про это забыла, иначе бы не толкалась у мусорки битых полчаса.

— Но зато я подготовлю всё к нашей сегодняшней миссии. Ты же не передумала? — серьёзно смотрит на меня подруга.

— Нет.

— Смотри у меня. Тогда встречаемся в 13:00 сразу там?

Я киваю, натягивая влажные джинсы на ноги. Хоть в районе попы у Лили получилось их немного просушить. Натянув пуховик и зашнуровав ботинки, я задаю вопрос, который мучил меня всё это время, с тех пор как я мокрая и напуганная прибежала к подруге.

— Думаешь, он что-нибудь скажет? Думаешь, он помнит?

Лили сочувственно поджимает губы.

— Конечно помнит. Во всяком случае, я всё помню, когда нахожусь по ту сторону...

Подруга отворачивается, и я знаю почему: если бы она продолжила смотреть на меня, то я прочитала бы чувство, которое точно не хочу, чтобы она испытывала ко мне — жалость.

Я бы не отказалась от толики сочувствия со стороны Инги, Васска, докторов из центра, если бы это хоть немного сделало мою жизнь проще. Но Лилиана — единственный человек, который действительно знает меня. Понимает. Её жалости я не вынесу.

Первый вопрос — скажет ли он, — Лилиана оставляет без ответа.

Потому что, конечно, скажет.

Никогда Васск ещё не упускал возможности ткнуть меня носом в грязь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 4. Ирис. Пятнадцать лет назад.

Я то ускоряю шаг, то еле переставляю ноги, постоянно поглядывая на часы. Мне нужно прийти ровно к девяти тридцати. Я уже пропустила историю, если опоздаю и на второй урок, то привлеку к себе

ещё

больше внимания. Приходить раньше — тоже не вариант. Не то чтобы учителя как-то активно заступались за меня, но всё же во время уроков меня трогают реже.

Ровно в девять двадцать семь я подхожу к трёхэтажному, обшарпанному зданию. Мои нервы стянуты в тугой узел. Я опускаю голову и скручиваю плечи, пытаясь стать ещё меньше, незаметнее. И хотя опыт говорит мне, что это не сработает, тело продолжает реагировать на угрозу так, как умеет.

Я открываю дверь, и меня обдает тяжелым, звериным запахом десятка молодых оборотней в состоянии активного пубертата. Тот единственный момент, когда я нахожу плюсы в ослабленных органах чувств. Если даже

я

это чувствую, не представляю, как они выносят этот адский коктейль на постоянной основе.

С браслетом я стала больше похожа на человека, чем на оборотня. Не зря в прошлом году на уроке «физиология оборотня и основные отличия от человека» учитель на моём примере показывала, насколько слабее слух у человека. Не думаю, что у этого эксперимента были какие-то цели помимо образовательных, вряд ли она хотела унизить меня. Но, в любом случае, результатом было то, что на протяжении месяца мои одноклассники разговаривали так тихо, что я не могла разобрать слов. В самом начале я даже обрадовалась, что не придётся ежедневно выслушивать оскорбления в свой адрес, пока они не решили, что будет весело подкрадываться ко мне и резко повышать голос. К концу месяца я вздрагивала от каждого шороха, и к моим привычным прозвищам добавилась «шуганная заика». В волчьей стае слабость — чуть ли не главный порок.

Из размышлений меня вырывает громкий крик Йарка:

— Ф–уу, вонючая Ирис пришла!

Плечи поднимаются выше, почти достают до ушей.

Кто-то изображает звук рвоты, я не поднимаю глаз, чтобы проверить, кто. Вместо этого стягиваю пуховик и, свернув его в тугой комок, запихиваю в шкаф в коридоре.

Зайдя в кабинет, меня встречает театральный вздох Анны. Писклявым голосом, на два тона выше её обычного, который по задумке, наверное, должен казаться милым и детским, но режет уши даже мне, — она начинает жаловаться:

— Я надеялась, она сегодня не приде-ет. Откройте кто-нибудь окно, меня начинает тошни-ить.

— А я думала, ты привыкла к этой вони, — язвительно замечает Кира.

Кира и Анна находятся в постоянном соперничестве за внимание. Стоит Васску или кому-то из его свиты посмотреть в их сторону, как они тут же задирают хвосты.

— С тобой действительно что-то не так, если ты думаешь, что к этому можно привыкнуть, хотя, учитывая, что ты и твоя семья не против питаться объедками, я не удивлена, — колко возвращает моя сестра.

— Что ты сказала, мразь?

Я почти вздыхаю с облегчением. Среди оборотней в порядке нормы выяснять споры, как сказали бы люди, «на кулаках», только в нашем случае участвуют ещё клыки и когти. Если Анна и Кира сейчас сцепятся, то это отвлечёт внимание от меня, я скрещиваю пальцы, надеясь на старый добрый женский мордобой.

Два шага — и я замираю, склонив голову ещё ниже. Только сейчас вместе со мной это делают все в классе.

— Хватит, — вслед за грозным рычанием голос Васска прорезает на секунду повисшую гробовую тишину.

Я буквально кожей чувствую его прожигающий взгляд на себе и наклоняю шею так сильно, что мышцы начинают неприятно ныть. Из этого неестественного положения какие-то неведомые силы заставляют меня скосить глаза вбок, и, учитывая, что я стою, а он сидит в расслабленной позе на стуле не дальше чем в двух метрах от меня, наши глаза оказываются почти на одном уровне.

Васск смотрит на меня с таким презрением, что мне хочется вылезти из собственной кожи. Внезапная — нет, не мысль, а жизненно важная потребность, даже тяга — возникает в теле: изменить, как он смотрит на меня. Его неприкрытое отвращение беспокоит. Сильно. Из меня почти вырывается вопрос — что мне сделать, чтобы он перестал, — как Васск брезгливо морщит нос, его губы изгибаются в неприязни, оголяя клыки.

— Открой окно, гнилистая Ирис, от тебя несёт, — слова выводят из странного ступора, и я быстро шмыгаю, сначала исполнять приказ, а после — в самый угол класса, за свою парту, где сижу одна.

Мой подбородок почти касается ключицы, но я по-прежнему кожей чувствую на себе его взгляд. С первого дня, как я надела браслет, Васск начал вести себя так, как будто я нанесла ему личное оскорбление. Мне до сих пор непонятны причины его столь сильной ненависти.

Да, от меня неприятно пахнет, я знаю. Слышала это тысячу раз и уверена, что услышу ещё столько же.

Но я же не сама надела это калечащее устройство — на минуточку, это сделал его отец, наш Альфа Сигвальд. Неужели он думает, что я хочу испытывать боль, терпеть нападки в своей же стае, подвергаться унизительным процедурам в центре? От несправедливости и собственной жалкой беспомощности начинает щипать глаза.

Если бы Васск не проявлял ко мне столько открытой враждебности, моя жизнь чуточку, но была бы лучше. Он будущий Альфа, он задаёт тон.

Иногда, в минуты приступа особой жалости к себе, обычно после посещения центра, я люблю представлять, как Васск одной фразой, одним взглядом прекращает всю ненависть, направленную на меня. Ему достаточно сказать: «Оставьте её в покое». Всё. Единственная фраза и ...

Холодное нечто впечатывается мне в голову.

Ноздри заполняет заплесневелый запах, и спустя секунду на стол передо мной падает его источник — мокрая старая тряпка со следами мела. Вокруг меня доносится весёлый вой и гогот моих сородичей — одноклассников. Громче всех слышен глубокий, злобный смех Васска. Я медленно поднимаю глаза, одновременно вытирая влажный лоб и волосы.

На доске крупными буквами красуется: «Ирис = Гнилость». Чуть не скрючившись пополам, рядом с мелом в руках хохочет Талек — правая рука Васска и, вероятно, будущий Бета стаи. Эта шутка так же стара, как и тряпка, лежащая передо мной, но все смеются, как будто слышат её впервые. Слёзы полностью застилают глаза, я концентрирую взгляд на столе, не смея моргнуть, зная, что тогда они покатятся из глаз. Именно этого все ждут. Как суккубы, они накидываются на малейшее проявление эмоций, подпитываясь ими и доводят пытки до предельных границ возможного.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Физическая травля — это пока единственная черта, которая не была пересечена. Так как мой зверь подавлен, регенерация низкая, то достаточно одного толчка взрослого самца-оборотня, чтобы я впечаталась в стену и больше никогда не встала. Иногда я думаю, почему ещё никто не переступил черту и не избавился от меня.

Почему волк Васска сегодня не расправился со мной?

Убийство без провокации и причины участника стаи — преступление, но, учитывая, кто я и кто он, уверена, что это сошло бы ему с лап.

Закрывшись волосами, я тыльной стороной ладони быстро смахиваю всё же скатившиеся слёзы и поднимаюсь. Не успеваю сделать шаг, как передо мной встаёт препятствие. Я смотрю на массивные грубые ботинки, замечая крупные царапины от когтей, полинявшую кожу. Шаг — и меня обдаёт жаром от его тела.

— Ну и куда ты собралась? — презрение сквозит в каждом его слове.

Я молчу. Из груди Васска раздаётся грозное, глубокое рычание, и в классе вздрагиваю не только я.

— В туалет, — еле слышно шепчу.

— Хм. В туалет... Наверняка, чтобы смыть с себя следы вонючей тряпки?

Талек, первый отошедший от проявления доминирования своего друга, прыскает со смеху. Я лишь сильнее склоняю голову.

— Тск, тск, тск. Нет, так не пойдёт, — мой мучитель отходит на шаг назад, — понимаешь, в чём дело. Эта прогнившая рвань пахнет лучше, чем ты. Она хоть немного маскирует вонь, которой от тебя несёт. Сядь, — в итоге приказывает Васск, и я быстро плюхаюсь обратно на стул, куда кто-то уже успел переложить тряпку со стола. Недавно с таким трудом высушенные Лилианой джинсы на моей пятой точке снова намокают.

Чуть приподняв голову, я вижу, что Васск расплывается в злобной усмешке. Моё движение руки достать тряпку из-под себя не остаётся незамеченным, и он с рыком в голосе повторяет приказ:

— Сиди.

Я слушаюсь, и мне кажется, его взгляд становится ещё ледянее, он кривит нос и, бросив в мою сторону: «Ничтожество», возвращается к себе на место за первый ряд.

Скрючившись в углу за своей партой, я провожу следующие три урока. Незаметно у меня получается достать из-под себя тряпку, и к звонку, означающему конец школьного дня, мои джинсы хоть немного подсохли. Хотя сейчас я этому не рада. Совсем не рада. Я на грани того, чтобы намочить их снова.

Я дико, ужасно, невыносимо хочу в туалет.

Несколько раз во время уроков я порывалась поднять руку и отпроситься, во время перемен я почти поднялась, но каждый раз ледяные глаза приковывали меня к месту.

Васск сидит в дальнем от меня углу класса. Но его стул развернут так, что он может видеть всё пространство, включая и угол, в котором скрючилась я. По какой-то причине раз за разом его глаза находят мои. Когда перед последним уроком моя сестра Анна соблазнительно сначала опирается бедром о парту, за которой сидит Васск, а потом залезает ему на колени, он игриво усмехается, продолжая сверлить меня взглядом. Его постоянное пристальное внимание к моей персоне необъяснимо. Да, я понимаю, что он меня презирает, ему претит само моё существование. Но когда на тебе сидит живая, красивая — даже у меня нет сомнений в привлекательности Анны — самка, почему ты продолжаешь пялиться на меня?

Я чувствую его внимание всем своим существом. Каким-то непостижимым образом у него получается заставлять меня смотреть на него в ответ. Смотреть, как Анна что-то игриво шепчет ему на ухо, целует шею, проводит ладонями по груди, опускает одну руку ниже, до самого его паха. Только когда она зубами цепляет его нижнюю губу, он наконец освобождает меня от своего презрения и направляет на Анну — а конкретнее, на её рот — всё своё внимание.

— Попроси смердящую Ирис не пялиться, Васск, — чуть отстранившись, громко урчит моя сестра.

Я вздрагиваю, как от пощёчины, не заметив, что, уйдя в мысли, я забыла оторвать взгляд от происходящей в противоположном углу от меня порно-сцены, — я смотрю как заворожённая, раздираемая осознанием, что у меня так никогда не будет.

Если всё останется так, как есть, потеря её, моего звериного «я», неизбежна. А без неё я никогда не смогу встретить свою пару. Никогда. Стая меня не примет, я останусь с людьми — с ними, кто называет себя цивилизацией, но прячет своё истинное природное «я» глубоко внутри. Я зажмуриваюсь, пытаясь найти выход из своего личного кошмара.

— Пусть смотрит, — мягким, обволакивающим баритоном произносит Васск, — главное, чтобы близко не подходила.

К звонку, который наконец оглашает временный конец моих издевательств, я, крепко сжимая ноги, жду, пока все покинут класс. Васск вместе с Анной уходят одними из первых, его рука — в заднем кармане ее джинс. Как только все ушли, я со всех сил бросаюсь в туалет.

Стая, моя семья, обрекла меня на жизнь полную боли, но он — Васск — почти растоптал остатки чувства собственного достоинства. Он делает это каждый день, по чуть-чуть. Ещё немного — и у меня ничего не останется.

С каждой минутой я всё твёрже решаю сделать то, что задумала.

Я ничего не теряю, потому что мне нечего терять.

Хуже быть просто не может.

Глава 5. Ирис. Пятнадцать лет назад.

— Хорошо, давай всё ещё раз проговорим, — уперев руки в бёдра, подруга выжидающе смотрит на меня.

Я нервно вытираю вспотевшие ладони о позаимствованную у мамы Лилианы рабочую одежду.

— Приходим, ты проверяешь, свободен ли Альфа, если да — я сразу иду к нему и произношу заготовленную речь, — в подтверждение я достаю из кармана листок бумаги с давно заученными и десяток раз выверенными словами.

— Если

не

свободен?

Я набираю воздух в лёгкие и на выдохе почти шёпотом произношу:

— Снимаю браслет, — губы непроизвольно расплываются в глупой улыбке.

Снять браслет средь бела дня. И не где-нибудь, а в доме Альфы. Это безумие. Которое мне до чертиков хочется совершить. Лили смотрит на меня с такой же широкой идиотской улыбкой и начинает притоптывать ногой от возбуждения.

— Снимаю браслет, — повторяю я, смакуя слова и свыкаясь с мыслью, — начинаю убирать комнату Альфы, параллельно следя за его кабинетом, так?

— Да, комната и кабинет сопряжены. Прямо напротив будет чёрная дверь — это комната Васска, я буду там… Хотя если подумать… — она в нерешительности прикусывает щёку и отводит глаза. Я знаю подругу как облупленную, она верит, что следующие её слова мне не понравятся. И так как она также хорошо знает меня — скорее всего, она права.

— Васск вряд ли помнит твой запах без браслета и не сможет отследить, что это была ты, конечно, до того момента, как Сигвальд согласится и ты сможешь снять эту дрянь… — выпаливает она, практически не делая паузы между словами.

— Ты правда предлагаешь мне пойти убирать комнату человека, который буллит меня последние четыре года? — в шоке спрашиваю я.

— Он нападает на тебя из-за твоего запаха, а без браслета…

— Без браслета он бы нападал на меня из-за чего-то другого. И ты сейчас его оправдываешь?

— Ирис! Конечно, нет, — обиженно возражает Лили. — Мне просто было бы проще начать разговор с Альфой, как минимум он не удивится тому, что я в его комнате, но нет — так нет. Закрыли тему: ты у Сигвальда, я у Васска. Хорошо?

Я киваю.

— Прости, что предложила.

— Всё в порядке. Наверное, ты права, и так было бы проще, но нет, я не могу… Я не пойду в комнату Васска.

Лили притягивает меня к себе.

— Я понимаю.

Из груди подруги внезапно вырывается игривое урчание.

— Оу, прости, я просто жутко возбуждена. Чувствую себя как участница фильма «Одиннадцать друзей Оушена». Ну что, погнали, подельница?

Пытаясь вернуть игривый настрой, она поднимает руку в человеческом жесте. Кажется, я должна ударить её ладонь своей. Но я медлю, и подруга вопросительно поднимает брови.

— Ты забыла? Это называется «дать пять».

Лили повернута на мире людей. Из неё получился бы идеальный представитель, и несколько раз, в самом начале, она предлагала поменяться со мной местами. И как бы ни притягательно было её предложение — моя любовь к ней сильнее.

— Я помню.

— Тогда дай мне пять, — подруга снова в ожидании поднимает руку.

Вместо этого я спрашиваю:

— У твоей мамы точно не будет проблем из-за меня?

Поникнув, Лили прячет руки в карманы.

— Она согласилась, не так ли?

— Технически да-а, н-но…

Мы и правда пришли, спросили, и Вира собственноручно дала — точнее, ткнула пальцем туда, где лежит её запасная форма.

— Мы не виноваты, что она в невменяемом состоянии. Ей никто не мешает протрезветь и остановить нас. Не переживай, ничего с ней не станет. Она, как обычно, заслужит своё прощение на спине, возможно под тем же Сигвальдом. И мы теряем время. Если ты струсила — так и скажи.

— Нет, я не струсила, н-но…

— Тогда никаких «но». Пошли, — она хватает меня за руку и тащит к выходу.

К моменту, когда мы подходим к трёхэтажному дому Альфы, я тяжело дышу, щёки щиплет от мороза, а пальцы немеют. В отличие от меня на лице Лили нет даже румянца. Пока я перевожу дыхание, спрятавшись у заднего входа в здание, моя подруга скидывает одежду, и через пару минут передо мной стоит коричневая, с отдающей в рыжину на солнце, среднего размера волчица. Она игриво виляет мне хвостом, и я чешу её за ухом. Обнюхав пространство вокруг, звериная ипостась подруги отправляется на разведку.

Я сгребаю её одежду в кучу и прячусь за мусорным зелёным баком, стоящим недалеко от чёрного входа в дом. Да-да, мусорки — мой второй дом.

Рука непроизвольно тянется к запястью: избегая прикосновения с металлом, я чешу и массажирую воспалённую кожу. Время тянется медленно, телефон говорит, что прошло всего семь минут, но по ощущениям — не меньше тридцати. Когда уровень моей тревоги поднимается практически до предела, Лили элегантной походкой, перепрыгивая грязные участки снега, направляется ко мне.

Не смущаясь своей наготы, она начинает быстро одеваться, параллельно докладывая обстановку:

— Хорошая новость, что, как мы и думали, Васск со своими миньонами в районе порта меряются членами, — я перевожу это как «бьют друг другу морду», — их фанатки там же. Не очень хорошая новость — Альфа вместе с Бетой и его женой заперлись в кабинете, так что идём по плану Б.

Она игриво улыбается, натягивая на себя куртку.

План Б.

План, где я снимаю браслет.

— А вдруг… вдруг я не успею с ним поговорить? Вдруг меня застукают без браслета до нашего разговора? — вопросы на автомате вылетают из меня, я задаю их в сотый раз.

— И-и? Будет хуже? — как обычно спрашивает Лили.

И как всегда я отвечаю:

— Нет, не будет.

Да, мне, скорее всего, достанется. Если смотреть правде в глаза — мне

точно

достанется. Но это моя последняя попытка что-то изменить.

Сработает ли она?

— Вот именно, время действовать, — возвращает меня в реальность подруга.

Я прогоняю негативные мысли — пусть не получится, но я хотя бы попробую, — и, обжигая кончики пальцев, щёлкаю застёжку. Взмах руки — и цепочка падает вниз, оставляя за собой извилистую полоску на снегу. Я бросаю рядом сумку для обозначения места, втайне грея тот маленький кусочек надежды, что я больше никогда не прикоснусь к этой отраве.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тот же, что и секунду назад, воздух наполняет лёгкие и действует опьяняюще. У меня начинает кружиться голова. Мне кажется, что кровь быстрее разбигается по венам, согревая меня, пробуждая

её

. Присутствие волчицы с каждой секундой, с каждым новым вздохом из еле осязаемого становится плотным, реальным. Она не тень, а равная часть меня.

Как только я скидываю куртку на снег рядом с сумкой, Лилиана хватает меня за локоть и тянет в дом Альфы.

Глава 6. Ирис. Пятнадцать лет назад.

Последний раз я была в доме Альфы, будучи ребёнком: после нашей хибары дом показался мне дворцом. Высокие потолки, массивная хрустальная люстра, широкая белоснежная лестница, покрытая красным ковром, оставили впечатление масштаба и величественности. Десять лет спустя — ничего не изменилось. Почти. В холле первого этажа мог бы поместиться весь дом Инги и Кира, включая мою пристройку. Вот только нет уже того ощущения грандиозности: несмотря на очевидную чистоту, в доме пахнет затхлостью, одиночеством и чем-то ещё... Я глубоко вдыхаю, пытаясь распознать этот странный запах. Несмотря на то, что я уверена, что никогда раньше его не слышала, он кажется родным и знакомым, как старое подзабытое воспоминание.

Так пахнет весенний бриз, зелёная трава, и ...

Лили хватает меня за руку и тянет в маленькую комнату без окон. Там она достаёт ведро, куда бросает тряпки и чистящие средства. Её губы шевелятся, она что-то говорит, но мне сложно сконцентироваться на словах. В голове нарастает непонятный гул, а тело покрывается липким потом. Мне становится невыносимо жарко.

И источник запаха не дает покоя. Хоть какая-то растительность появится на острове не раньше чем через три–четыре месяца. Земля покрыта глубоким слоем снега.

— Ирис, соберись, — Лилиана крепко сжимает мои плечи, привлекая к себе внимание. — Ты идёшь в спальню Сигвальда, а я пойду к Васску. Начни с простого — просто протри пыль, но не трогай личные вещи и ничего не перекладывай.

Она вкладывает мне в руку ведро, и я смотрю на прозрачный пульверизатор с зелёной жидкостью внутри.

Вот оно! Если источник запаха чистящее средство, то мне срочно нужно домой такое. Я тянусь к бутылке, чтобы убедиться, когда Лили щёлкает пальцами у меня перед носом.

— Э-эй, с тобой всё в порядке? — она прикладывает руку к моему лбу. — Ты вся горишь.

Я отстраняюсь и жмурю глаза, пытаясь прогнать вязкий дым в голове.

— Да, просто слишком много… всего… Это, наверное, стресс, адреналин, не знаю. Пошли уже, — отмахиваюсь я.

Лили продолжает подозрительно на меня смотреть, я выдерживаю ее взгляд, и спустя минуту она сдается.

Мы поднимаемся на второй этаж по лестнице. Лили — впереди, я отстаю на несколько шагов, чтобы в случае чего спрятаться. Коридор пуст, и подруга, махнув мне рукой, подходит к массивной белой двери. Не стуча, она открывает её и тут же вытягивается в струнку, одновременно склоняя голову.

— Это что такое? — скрипучий женский голос пары Беты заставляет меня замереть на месте. — Кто позволил тебе заламываться в комнату к Альфе, как к себе домой?

Лилиана начинает быстро оправдываться, параллельно, из-за спины, тыча пальцами в дверь напротив. Она шагает вовнутрь, давая мне возможность скрыться. Не медля я тяну ручку черной двери, на моё счастье она незаперта, и я быстро шмыгаю туда.

Вдох — и моя волчица внутри довольно хмыкает, укладывая голову на передние лапы.

Богиня Луна, мы попали в рай.

Чувство спокойствия и безопасности обволакивает нас с ног до головы, с лап до кончиков ушей.

Это не чистящее средство.

Здесь, в этой самой комнате, зарождается весна. Тают ледники, появляется первая насыщенно-зелёная трава, а вслед за ней — ярко-жёлтые, похожие на малые солнца, цветы арктического мака.

Мне хочется лечь на пол, дотронуться до каждого предмета в комнате, искупаться в этом аромате. И желательно голышом.

Да. Точно. Мне срочно нужно избавиться от одежды.

Мысль настолько очевидная, что я не понимаю, почему вообще пришла сюда одетой.

Мои синие широкие штаны и такого же цвета футболка пахнут Вирой и алкоголем. Этому тут не место. Между мной и запахом весны не должно быть препятствий. Мне жизненно необходимо впитать его каждой клеточкой своего тела.

Я делаю два шага вглубь комнаты, где по центру стоит широкая незаправленная кровать. Смятые тёмно-синие простыни и коричневое покрывало кровати по центру источают особо сильный аромат.

Моё место там.

Волчица внутри меня чуть ли не урчит от удовольствия, полностью поддерживая моё решение.

С меня летит футболка. Следом за ней — штаны; я тянусь за спину, чтобы расстегнуть бюстгальтер, когда глаза фиксируются на одинокой фотографии на тумбочке. На ней мальчик лет пяти с серыми глазами и каштановыми волосами; он сидит на коленях у красивой женщины с такими же, как у него, глазами. Они улыбаются друг другу.

Я знала этого мальчика. Или знаю?

Думать мучительно тяжело, но инстинкт подсказывает мне, что это важно. Я закрываю глаза и задерживаю дыхание, пытаясь добиться ясности в голове.

И медленно, как капля, сползающая по стеклу, я прихожу к пониманию,

кто

изображён на фотографии. В чьей комнате я нахожусь. Открыв глаза, я быстро оглядываю пространство: груда одинаковых белых футболок, сваленных на стуле, тетради на столе, чёрный кожаный рюкзак, валяющийся на кресле у окна, две пары одинаковых ботинок у двери. Практически идентичных тем, которые я сегодня разглядывала сквозь слёзы в классе.

Лунные боги, я почти что залезла голышом в кровать Васска Кильда.

Я сошла с ума.

Найдя брошенную одежду, я быстро натягиваю её на себя. Ткань неприятно липнет к телу, раздражая кожу. Почему здесь так жарко?

В несколько шагов я пересекаю пространство и распахиваю окно на улицу. Морозный воздух впивается в кожу, и на секунду мне становится легче. Как собака, я высовываюсь по пояс на улицу и смотрю в тёмное небо. Ветер приятно холодит кожу, но этого недостаточно. Я собираю снег с подоконника и прикладываю к шее, груди, плечам.

Опускаюсь на колени рядом с батареей, ища регулятор. Нахожу — и в шоке замираю.

Это ошибка, это не может быть правдой.

Дрожащей рукой я дотрагиваюсь до белой металлической поверхности. Она холодная. Регулятор вывернут на ноль.

Пот катится по спине, и я начинаю задыхаться.

Это не может быть правдой. Нет.

И как ответ от вселенной низ живота начинает невыносимо тянуть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Моя волчица, не понимая ужаса происходящего, даёт о себе знать. Она так близка к поверхности, как в первый раз — когда случилось моё единственное превращение. О, как я хочу отдать ей бразды правления. Если тут будет она, а не я, — то мне не придётся иметь дело с фактами.

С реальностью, что у меня жар.

Оборотни не болеют, даже такие, как я.

У меня жар, означающий, что со мной случилось то, о чём мечтает каждый оборотень. О чём фантазировала и я. То, без чего продолжение рода среди нашего вида практически невозможно. Я нашла свою пару — волка, предназначенного мне судьбой, луной, природой, биологией — называть можно по-разному, но суть одна.

Нет, точно не судьбой.

Судьба не может быть настолько несправедлива, чтобы соединить меня с моим главным мучителем — Васском Кильдом.

Мне, как и моей волчице, хочется выть.

Ей — чтобы позвать Васска; она не понимает, почему мы ещё одни. Почему его ещё нет. Почему я ещё не на кровати в коленно-локтевой позе, а он — не сзади. Почему его зубы еще не вонзены в мою кожу. Она хочет выйти, чтобы самостоятельно найти его, поставить на нём свою метку. Она хочет показать всем, что он — её.

Ох, глупая наивная волчица. Она и не подозревает, что Васск никогда и ни за что этого не позволит. Он разобьёт ей сердце.

Отвергнуть свою биологическую пару невозможно. Все это знают. Это прописано в нашем ДНК.

Но нет вселенной, где бы Васск признал меня в качестве своей пары.

Тянущее ощущение в животе нарастает, и я зло зубами впиваюсь до самой крови в губу.

Нет вселенной, где

я

признала бы Васска.

В конкретно этот момент, как очередная насмешка надо мной, совсем близко — ещё не у дома, но точно не дальше чем в паре километров — раздаётся гулкий, пробирающий до кости вой. Вой, который я сегодня уже слышала. Вой волка, чьи действия сегодня утром внезапно обретают смысл.

Не раздумывая, я забираюсь на подоконник и прыгаю в глубокий снег. План, так долго и тщательно продуманный нами с Лилианой, идёт волку под хвост. Из-за него. Мне всё равно, что у Васска нет способности это контролировать и уж точно он бы не выбрал себе в пары Гнилистую Ирис. Мне нужно на ком-то сконцентрировать свою злость. А судьбу и биологию обвинять бесполезно.

Погрузившись по пояс в снег, я отчаянно шевелю руками и ногами, выбираясь на дорогу, — спасение близко. Мой зверь, сойдя с ума от близости партнёра, дрожит и чуть ли не подпрыгивает от нетерпения. Дура. Она не знает, что я бегу не к нему, а

от

него. Но я спасаю её, нас, от неминуемого разочарования.

Всё тело покрывается мурашками, и меня скрючивает пополам от желания, скопленного внизу живота. Я снова слышу вой. Близко. Очень близко. Два шага — и я у сумки. Моя рука в панике зарывается в снег, ища ненавистный ещё пятнадцать минут назад, но сейчас такой желанный и необходимый браслет. Почему? Почему я не убрала его в карман или сумку?

Я вожу рукой в панике, меня трясёт.

Пальцы обжигает, когда я наконец-то натыкаюсь на своё спасение. Крепко сжимаю металл в кулаке. Он тут же разъедает плоть, проникает под кожу, пробирается в самую глубь меня — ядро, что делает меня оборотнем. Полный отчаяния вой раздаётся внутри.

— Я знаю, знаю. Но так лучше, это для тебя, — шепчу вслух.

На этом я не останавливаюсь и, достав короткую цепочку, сначала прикладываю её к шее, ключице, вожу по груди. Я не уверена, что это сработает, но мне ничего не остаётся, как надеяться. Надев браслет на запястье, я крепко прижимаю его к коже, еле сдерживая крик от невыносимой боли.

Наступившая внутри тишина настолько оглушительна, что я на несколько секунд перестаю дышать. Все что я слышу, это гулкие удары собственного сердца.

Тугой комок внутри меня расплавляется, и я с облегчением принимаю, пропускаю через себя боль от ожога. Жар ушёл. Я в порядке.

Близко — свосем рядом снова доносится отчаянный, злобный вой. И я, наконец, прихожу в себя.

Он проследит, где я, — мне надо бежать. Не заботясь о том, чтобы надеть куртку, я хватаю её под мышку, беру сумку и, развернувшись, замираю. Осуждающий взгляд серых ледяных глаз приковывает к месту.

Из груди огромного волка доносится грозное рычание.

Глава 7. Васск. Пятнадцать лет назад.

Я уклоняюсь в последние доли секунды.

Зря, возможно, сломанный нос привёл бы меня в чувство. Йарк, охваченный азартом от почти успешного удара, открывается, и мой кулак летит ему прямо в солнечное сплетение. С хриплым стоном он сгибается пополам.

Я обвожу присутствующих взглядом. Мне нужно сбросить пар, но из стоящих на ногах — только мой лучший друг Талэк. И, судя по до сих пор заплывшему правому глазу и тому, как, морщась, он трогает свой левый локоть, даже он не готов к следующему раунду.

Мой волк беспокойно мечется внутри, раз за разом кидаясь на невидимый барьер между нами. Обычно мы с ним на одной волне, и я не против передать ему бразды правления. Но сегодня он дёрганый без видимой причины.

Хотя у меня есть определённые подозрения.

Мне кажется, он хочет сожрать гнилистую Ирис.

Стая — это единый организм, наша выживаемость зависит от каждого ее члена. И если один буквально гниёт изнутри — это слабость, которая может очень дорого стоить. Волк это чувствует.

Я

это чувствую. Каждый. Гребаный. День.

Талэк говорит, что Ирис пахнет как тот белый медведь, которого мы нашли, будучи детьми. Он сдох от какой-то болезни не меньше недели назад, и тогда нам показалось, что будет забавно поджечь его тушу. Вонь стояла жуткая.

Но если бы Ирис пахла так — это не было бы проблемой. Неприятно, да. Но можно потерпеть. Хоть и непонятно, почему терпеть должен я, если жить с людьми хочется ей. Почему бы ей не покатиться туда прямо сейчас?

Из груди доносится злобное рычание.

Но проблема в том, что для меня она пахнет иначе. У запаха нет названия, его невозможно описать. Но я чувствую, как её зверь внутри умирает. Это вводит моего волка в невообразимое отчаяние. Так пахнет утрата, потеря жизненно необходимого ресурса, ход против природы. Когда маму забирал вирус, придуманный людьми, её тело источало тошнотворный смрад, от которого хотелось держаться подальше. Вонючая Ирис же пахнет так, что мне хочется зубами вцепиться в то, что создаёт это зловоние. Мой зверь не хочет скрыться, он хочет убивать. Спустя часы после контакта с ней запах ещё зудит в носу, действует мне на нервы. Его невозможно игнорировать.

Я сбился со счёту, в который раз за сегодня меня накрывает волной, и я, стиснув зубы, останавливаю превращение. Какого черта?

Кажется, его терпению пришёл конец. И хотя я понимаю желание прикончить Ирис — оно естественно. Но я не могу этого позволить. Другое дело — снять этот идиотский браслет с её руки. Если бы я был Альфой...

Когда

я стану Альфой, данной гадости не будет на моей территории. Люди? Мы прекрасно жили последние десять лет с представителем из степных волков, не вижу смысла что-то менять.

Если степным волкам нравится нюхать человеческие задницы и залезать на высокие этажи в каменных зданиях — это их дело.

Если Ирис хочет это делать… Что ж. Значит, ей не место в моей стае.

Очередной удар о барьер, и я недовольно морщусь.

Йарк с опаской отходит от меня на несколько шагов назад. Мой волк — настоящий зверь. Почти на сто процентов я уверен, что выиграю статус Альфы, бросив вызов отцу сейчас. Но «почти» — недостаточно хорошо для меня. Нет. Я хочу быть уверен на сто процентов.

— Он сегодня не в себе, — поясняю я, мой голос звучит как смесь человеческого голоса и рыка, и я откашливаюсь, тру середину груди, которая неприятно ноет и пульсирует, — Мне кажется, он хочет сожрать вонючую Ирис.

Талэк заливается звонким смехом.

— Не знал, что у него такой дерьмовый вкус.

Из моей груди доносится злобный хрип, и я закатываю глаза.

— Возможно, нужно дать ему возможность выплеснуть адреналин.

Дёрнув плечом, мой друг соглашается. Я сбрасываю с себя шорты и кидаю их ему в лицо. Талэк кривится, но ловит — прекрасно понимая проблему всех оборотней. Одежды всегда катастрофически не хватает, особенно в самом начале пубертата, когда превращение сложно контролировать и оно запускается малейшим всплеском эмоций.

Морской ветер обдаёт меня целиком, и кожа покрывается мурашками. Климат Диксона суров. Сегодня второй день с конца полярной ночи, солнце выглянуло всего на сорок минут и давно зашло. Тёмное, усыпанное звёздами небо сияет над головой, Луна только начала расти, и её свет не достигает земли. Капли пота и бриза быстро леденеют на коже, и даже у меня немеют пальцы на руках и ногах. Это место не предназначено для человека, здесь нет места людям с их медленным метаболизмом, неустойчивостью к низким температурам и отсутствующей регенерацией. Здесь нет места для Ирис Сейдж.

Надеюсь, я не совершаю ошибку и мой волк не отправится совершать преступление. С этой мыслью я отпускаю контроль и отдаю тело зверю.

Боль длится несколько секунд, и следом наступает освобождение. Органы чувств обостряются. Волк поднимает морду вверх и ловит летящие запахи с моря: рыбы, режущий запах мазута с кораблей, кровь от моих ударов на теле соплеменников. Его это не интересует, он ищет кое-что конкретное — тот еле слышный аромат, что поймал сегодня утром, погнав нас на мусорку.

Утренний позор совсем выпал из моей головы, и воспоминания всплывают только сейчас, когда я нахожусь на той стороне, отдав управление зверю.

Лёгкие те самые нотки: костра, дома и жжёного сахара доносятся до чувствительного носа, шерсть встаёт дыбом, и, задрав морду выше, из моей груди раздаётся гулкий доминирующий вой. Только что пойманный запах теряется — кто-то из одноклассников нассал себе в штаны. Я делаю себе заметку извиниться позже.

Пожалуй, это впервые, когда я не понимаю свою животную часть. Когда мы не единый организм.

Резкий толчок задних лап — и мы бросаемся в погоню. Холодные порывы ветра летят с моря, стирая все другие ароматы, оставляя только свежесть, соль, море. Когти сцепляются с землёй, покрытой толстым слоем снега и льда, создают сопротивление, не давая лапам разъехаться. Это моя земля. Все две тысячи пятьсот гектаров были пересечены мной сначала на двоих, а с двенадцати — и на всех четырёх лапах. Я знаю каждый кусок, каждую кочку, каждый камень на побережье, каждый клочок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Несмотря на низкую температуру в минус двадцать градусов, кровь бурлит по кровеносной системе, разгоняя жар по всему телу. Мой волк останавливается лишь на пару секунд, чтобы снова поймать желанный запах и скорректировать путь. Я мысленно расслабляюсь, когда он пробегает мимо поворота, ведущего к домам волков низкого ранга. На развилке находится свалка, куда он меня внезапно притащил во время утренней пробежки. Не успел я тогда прийти в себя и вернуть себе тело, как он уже рыл яму в снегу, тщетно пытаясь найти источник аромата.

И да, мой позор наблюдала смердящая Ирис.

Может, её вонь начала оказывать токсичный эффект на моего волка, вызывая галлюцинации. Или у меня ранняя форма деменции. Оборотни ей не страдают, но не удивлюсь, если люди придумали, как заразить нас всеми своими болезнями. Мы потеряли треть стаи в результате их вируса.

Меня внутренне бросает в дрожь от отвращения и злости.

Но волку всё равно — у него есть цель. Прижав уши, он разгоняется и летит в сторону центра города, в сторону моего дома. Встречающиеся нам по пути соплеменники отскакивают с пути и с интересом провожают взглядом. Будь я любым другим волком моего возраста — я бы уже давно был остановлен кем-то из старших. Но мой зверь — самый большой в стае. Когда я в коже, ещё есть старейшины, которые продолжают нюхать зад моему отцу и относятся ко мне как к подростку. Когда же я в теле волка — они не могут себе этого позволить, их внутренний зверь не позволит посмотреть мне в глаза с вызовом, они вынуждены подчиниться.

Из моей груди вырывается ворчание. Не агрессии и не подчинения — нет, мой волк возбужден. С каждым толчком лап, с каждым метром запах становится интенсивнее, ярче, он наполняет лёгкие, и я открываю пасть, пытаясь впитать его, попробовать на вкус. Ничего подобного я никогда не испытывал. Запах свежей рыбы, бегущей добычи — оленя или песца — заманивает, заставляет наполниться пасть слюной, подогревает интерес. Но этот призывает меня лечь, обваляться в источнике,

завладеть

источником.

Подбежав к дому, зверь активно двигает носом и медленно, с осторожностью, которая так сильно контрастирует со скоростью, с которой он нас сюда нёс, начинает обнюхивать дорогу, ведущую ко входу. Он обходит здание с левой стороны, поднимает морду и смотрит в окна моей комнаты.

Они открыты. На перилах — отпечаток маленьких ладоней, внизу, сразу под окном, снег смят, и оттуда ведут хаотичные следы. Волк с жадностью утыкается в снег носом.

Да. Это оно. Каждый отпечаток, след, вмятина на снегу не остаются незамеченными, им уделяется тщательное внимание, как будто он пытается надышаться впрок.

Вернувшись назад к месту, где запах особенно ярок — под моим окном — волк метит территорию. Меня коробит — я, конечно, зверь, но раньше не был замечен за тем, чтобы ссать за собственным домом. У нас есть канализация, черт-возьми.

Закончив своё грязное дело, он идёт по следу, который ведёт за дом — к заднему входу, где запах внезапно обрывается, и нас сшибает с ног разъедающая вонь горелой плоти.

Перед мусорным баком стоит гнилистая Ирис.

Ее зрачки расширены, дрожащими руками она прижимает сумку и куртку к груди, как будто создавая барьер между нами. Как будто это её спасёт. Терпкий запах смешивается с ее страхом, становясь еще зловоннее.

Я скалюсь, из груди доносится рычание, и второй раз за день в присутствии вонючей Ирис мой волк садится на задние лапы, поднимает морду к небу и разражается песней, полной горя и отчаяния.

Усилием воли я прорываю барьер, и меня ломает, когда я возвращаю себе тело.

Глава 8. Васск. Пятнадцать лет назад.

Я глубоко и часто дышу, как будто пробежал километры до этого. Собственно, так и есть, но для нас это расстояние ни о чём.

Дело в другом.

Всё тело пронзает ненависть, отвращение зудит под кожей, и я сжимаю кулаки, останавливая обратное превращение.

Тонкий, ни на что не похожий аромат безвозвратно утерян, тяжёлым облаком висит смрад от браслета. Я чем-то провинил Луну, раз на каждом шагу встречаю гнилистую Ирис.

Я скалюсь, и из груди выходит злобное рычание. Ирис падает на колени и сжимается в комок. Я вспоминаю, что точно так же она поступила сегодня утром.

Её тело на снегу кажется особенно маленьким, детским. Никто в здравом уме не поставит нас в одну возрастную категорию.

— Встань, — я вкладываю в голос приказ Альфы, и она подчиняется.

Дрожа, продолжает крепко прижимать к груди свои вещи. Голова опущена, влажные каштановые волосы длинными прядями свисают вниз, пряча лицо.

Что, чёрт возьми, гнилистая Ирис делает у меня за домом с мокрой головой?

Я подхожу ближе, двумя пальцами сжимаю её подбородок и заставляю поднять голову. Её зрачки полностью заполнили радужки глаз, губы начинают дрожать, и она опускает взгляд. Громко вскрикивает и, уронив куртку с сумкой на снег, отскакивает назад.

Не понимая, что её напугало, я тоже смотрю вниз, на себя.

Кхм-м. По какой-то странной, извращённой причине я возбуждён.

Надеюсь, вонючая Ирис не примет это на свой счёт. Мне 17, чёрт возьми. Я в таком состоянии большую часть времени. Её же внешний вид вызывает скорее сочувствие. Она выглядит как доходяга, и я практически не чувствую её волчицы.

Эта мысль вгоняет моего собственного волка в отчаяние, и из груди вырывается звук, который я никогда раньше от него не слышал. Это больше похоже на всхлип, скуление. Какого хрена происходит?

Я пригвождаю Ирис взглядом: она по-прежнему дрожит, сейчас прижимая ладони к лицу. На ней тонкая синяя футболка, которая плотно липнет к телу, подчёркивая худобу. Две точки вызывающе смотрят на меня сквозь ткань.

Почему она вообще в таком состоянии стоит на морозе, да ещё и у моего дома?

Ситуация из просто странной превращается в подозрительную.

С усилием оторвав взгляд от сосков Ирис, я уже открываю рот, чтобы приказать ей объясниться, как спотыкаюсь о браслет на её запястье. Мои глаза округляются. Металл буквально утопает в коже, прожигая её насквозь и создавая открытую рану. Агрессивно-красный след также выглядывает из воротника футболки. Медленно, но линия на груди бледнеет, становится светлее, кожа регенерируется, как и должна. Что не происходит с областью на руке.

Я подхожу к ней вплотную, и Ирис превращается в камень, перестаёт дышать.

Протянув руку, я дотрагиваюсь до металла, и меня пронзает боль. С удивлением я смотрю на обожжённые кончики пальцев. Будучи щенком во время одного из лунных бегов, я ногой угодил в горящие угли. Я знаю, что такое боль от ожога. Это не она. Ощущение, что меня разом пронзила тысяча иголок. Зверь внутри злобно прижимает уши, разъедающее ощущение за миллисекунды распространяется по всему телу. Так же быстро меня отпускает, и следы на пальцах затягиваются.

— Что за?.. — вслух произношу я, смотря на Ирис.

Какого черта она это носит?

Девушка при этом смотрит на меня полными ужаса глазами, как будто я способен причинить ей б

о

льшую боль, чем эта дрянь на её руке.

— Сними браслет, — приказываю я, и она прижимает руку с ним к груди, как будто это самое ценное, что у неё есть.

Талэк мне рассказывал как-то про людей, которым нравится боль. Мазохисты. Может, Ирис одна из них?

— З-зачем? — заикаясь, она отходит ещё на два шага, я двигаюсь за ней, сохраняя существующую между нами дистанцию.

— Сними браслет, — повторяю я, и волк чуть ли не лает внутри, поддерживая моё решение. Впервые за сегодня мы заодно.

Ирис смотрит на браслет, на меня и снова на браслет, и еле слышно, но твёрдо возражает:

— Нет.

— Нет? — мои губы изгибаются в злобном оскале, и я вкладываю всю силу Альфы в свои слова: — Сними. Этот чёртов. Браслет.

Колени Ирис подкашиваются, она падает, из её груди вырывается всхлип. Мои брови удивлённо взлетают вверх. Как она, чёрт возьми, может противиться прямому приказу?

Позади меня распахивается дверь.

Клыки удлиняются, пронзая нижнюю губу, на языке остаётся привкус металла, на руках частично выступает шерсть. Мой отец — текущий Альфа — не является мне противником. Но вся моя сущность кричит — угроза.

Я резко разворачиваюсь, вставая между Ирис и отцом.

Почему-то это важно.

За ним, источая запах тревоги, стоит Лилиана, девчонка, которая постоянно крутится рядом с Ирис. Увидев картину перед собой, её неестественно яркие голубые глаза расширяются, и она бросается к подруге.

— Что здесь происходит? — предъявляет отец.

Как бы мне самому хотелось знать.

Он делает шаг вниз по лестнице, и мой волк почти захватывает моё тело. Я шагаю в сторону, полностью закрывая Ирис с Лили от отца. Его волк воспринимает мой выпад как вызов и рычит в груди. Он, в отличие от отца, пока не понял, что не ровня мне, и является Альфой лишь потому, что я это позволяю. Пока.

— Васск, оденься.

Я закатываю глаза.

— Ты знал про это? — я пальцем указываю на Ирис.

По глазам отца я вижу, что он понимает, о чём я, но всё равно спрашивает:

— Знал что?

Я не ведусь и продолжаю пристально на него смотреть.

Наигранно устало вздохнув, он повышает голос, обращаясь к девушкам за моей спиной:

— Лилиана, ты сказала, что Ирис хочет со мной что-то обсудить. Что именно?

Девушки молчат, крепко прижавшись друг к другу и оголив шеи. Мне это не нравится, зверю это не нравится ещё больше.

Спустя несколько секунд молчания отец хмурит брови, его губы презрительно изгибаются.

— М-да, пожалуй, мусорка — не самое подходящее, хоть и привычное для вас место, — он посмеивается от собственной шутки. — Через минуту в мой офис, — уходя, он громко бормочет: — Потом придётся тщательно проветрить помещение.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Они наконец выходят из оцепенения и бросаются за отцом в здание. Движение руки — и я вцепляюсь в предплечье Ирис. Несмотря на её сопротивление, отодвигаю футболку, рассматривая почти зажившие следы на груди, а следом, не думая, инстинктивно прижимаюсь носом в углублении на шее, там, где соблазнительно бьётся яремная вена.

Она вскрикивает, пытается вырваться, но сейчас я сжимаю её обеими руками. Жгучий, по-прежнему отвратительный, с кислыми нотками страха запах проникает внутрь. Я сдерживаю рвотный рефлекс, вдыхая глубоко раз, два и на три — вот оно.

Не больше чем тень, тончайшим, практически неуловимым слоем проходит аромат, который привёл меня сюда. Дом. Угли костра. Плавящийся сахар. Раз поймав, я чувствую его повсюду.

И от этого становится невыносимо больно. Волк бросается на барьер между нами, и я еле стою. Происходящее он воспринимает как невосполнимую утрату, потерю части себя. Ему нужен враг, с которым он сразится, победит, чтобы вернуть то, что предназначено ему судьбой.

Ту

, что предназначена ему судьбой.

Нет.

Не может быть.

Я отстраняюсь, по-прежнему крепко сжимая костлявые плечи Ирис, всматриваюсь в её светло-карие глаза, ищу подтверждение.

Чутьё говорит, что это правда: она принадлежит мне.

Но факты не сходятся. Пара узнаёт друг друга, когда у самки начинается жар.

Кожа Ирис холодная, как лёд.

Прошлой осенью прямо во время урока у Даны началась течка, стоит ли говорить, что кабинет пришлось покинуть нам, оставив там её со своей парой Лороком. Потом мы ещё дней пять их не видели.

Ничего похожего с Ирис не происходит. Если бы у неё действительно был эструс, то она уже стояла бы на четвереньках, высоко задрав жопу. Это инстинкты.

Судя по её текущему взгляду, она скорее предпочтёт отправиться на Луну, чем находиться рядом со мной.

Только если браслет...

Нет.

Нахождение своей пары — это вершина желаемого для любого оборотня. И этот процесс настолько сильный, что никакая придуманная людьми фигня не способна противостоять ему.

Она просто приятно пахнет. Не больше, не меньше.

Я смеюсь. Ирония судьбы, что естественный запах Ирис, гнилистой, вонючей Ирис, заставляет рот наполниться слюной.

Глава 9. Ирис. Пятнадцать лет назад.

Я не помню, как захожу в здание, поднимаюсь на второй этаж и оказываюсь в кабинете Альфы. В одну секунду Васск крепко прижимает меня к себе, уткнувшись носом в шею, в другую — я смотрю себе под ноги, на пушистый ковёр. Снег, прилипший к моим сапогам, тает, меняя цвет ворсинок из ярко-красных в насыщенно-бордовые.

Резкий толчок в бок приводит меня в чувство. Широко раскрыв глаза и подняв брови, Лили молча спрашивает, какого хрена со мной творится. Кивком головы и очередным болезненным толчком под рёбра подруга призывает меня начать говорить.

Хотя туман в голове рассеялся, вместо него поселилась глухая тягучая пустота. Я помню, зачем мы здесь, я даже помню слова своей речи — не зря я выверяла и зубрила её наизусть в течение последних нескольких месяцев.

Я должна рассказать, что на самом деле делает со мной браслет, как он разрушает меня изнутри. Моей целью было — снять браслет.

За полчаса всё изменилось.

Разум пока не может охватить всю несправедливость случившегося. Васск Кильд — жестокий, надменный Васск, который не упускал шанса унизить или оскорбить меня, — с точки зрения судьбы и природы мой идеальный партнёр. А то, что приносило мне невыносимые страдания последние четыре года, то, от чего я мечтала избавиться всеми струнами своей души, сейчас — единственное моё спасение.

Дверь позади меня резко открывается, и через несколько секунд Васск садится на кожаный диван в кабинете. Слава богам, он хотя бы надел штаны.

Щёки покрываются румянцем, когда я вспоминаю, как он самоуверенно стоял передо мной голый. Мне становится жарко, и я прижимаю левую руку плотнее к телу, тем самым увеличивая плотность соприкосновения металла с кожей. Если бы не он, я бы уже валялась у ног Васска — потная, мокрая, раздираемая желанием.

Нет. Эта дорога закрыта.

Делаю глубокий вдох — и запах Васска, манящий, обещающий начало чего-то волшебного, вселяющий чувство ложной безопасности, проникает в меня. Я не думала, что судьба может быть

настолько

жестока. Как и не подозревала, что может наступить минута, когда я буду благодарна браслету на моей руке. Но вот я здесь.

В панике обвожу глазами комнату. Три пары глаз смотрят на меня в ожидании. Судя по тому, что Альфа ещё не выкинул меня за шкирку из своего дома, прошло не так много времени.

Набрав воздух в грудь, я опускаю глаза в пол, смотрю на мокрый ковёр под моими ногами и тихим, но твердым голосом произношу:

— Альфа Сигвальд, я хочу попросить вас позволить мне закончить школу среди резервации степных волков.

Лили вздрагивает рядом, я кожей чувствую её вопрошающий взгляд.

Справа, где сидит Васск, раздаётся раздражённое ворчание волка. Я продолжаю смотреть в пол. В присутствии двух самых сильных волков стаи так проще, спокойнее.

Альфа Сигвальд хмыкает и с презрением в голосе спрашивает:

— Тебя чем-то не устраивает жизнь в стае?

Он насмехается надо мной. В его парадигме сироте вроде меня не на что жаловаться. У меня есть крыша над головой, меня кормят, учат, мне даже оказали честь — позволили занять место представителя стаи среди людей. Счастливая я.

Очередное недовольство раздаётся из груди Васска, и он вскакивает, крепко сжимая кулаки. Альфа со смесью интереса и опаски поглядывает на сына: несмотря на показательно расслабленную позу, от тела разносится напряжение. Васск выше и больше отца даже в человеческой форме.

— Н-нет, конечно, я благодарна стае и счастлива в резервации, — к моему удивлению, голос звучит без тени сарказма, и, довольная собой, я продолжаю, — но мой транзит был рекомендован делегацией содружества людей и оборотней.

Недовольное ворчание зверя снова разносится по комнате. Я концентрируюсь на боли, которая начинается с запястья, но расползается по всему телу. Впервые она заземляет, успокаивает.

— Последний раз, когда я была в центре на материке, они сказали, что мне стоит завершить школу со степными волками, чтобы моя адаптация среди люди прошла быстрее и я смогла бы раньше начать работу.

Из каких-то глубин подсознания всплывают нужные слова. Ложь выходит мягкой и уверенной.

— Хм-м, — Альфа снова переводит взгляд на своего сына, который сейчас представляет собой гору напряжённых мышц, частично покрытых шерстью, — сын, если не можешь себя сдерживать, выйди. Я понимаю, что воняет от неё невыносимо, но что поделать.

Сигвальд переводит взгляд снова в мою сторону и раздумывает еще несколько минут под непрекращающееся ворчание волка Васска.

— Я не против. Минус один бесполезный рот, — в итоге выносит своё решение Альфа, и мне хочется кинуться ему в ноги с благодарностью.

Я нагибаюсь, хватаю брошенные на пол вещи и собираюсь уже выскочить из кабинета, как моё тело замирает от властного голоса Васска:

— Нет.

Как сурикат под прожектором фар, я замираю под его взглядом.

Голос, поза — всё демонстрирует явный вызов. Альфа же лишь подавляет рычание своего волка и, прищурив глаза, обращается к сыну:

— Не ты ли сам жаловался на постоянную вонь от нее? Что ты должен терпеть это каждый день? — голос Сигвальда звучит властно, но его страх перед собственным сыном очевиден.

Усилием воли я поднимаю голову и смотрю Васску прямо в глаза. Его образ расплывается, пока крупные капли не стекают по щекам. Васск вздрагивает всем телом, брови сдвинуты. На его лице читается очевидное недоумение.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но из груди выходит звериный рык. Откашлявшись, он садится обратно на диван, широко расставив ноги. Складка между бровями разглаживается, как будто кто-то взял ластик и провёл по лицу, стерев все человеческие эмоции. Возвращается стандартная надменность, от секундного дискомфорта не остаётся и следа, и я начинаю сомневаться, был ли он вообще.

— Да, ей лучше уехать, — холодно выносит вердикт Васск, глядя мне прямо в глаза. — Ты хотела что-то ещё сказать… гниль?

И мне кажется, что внутри я слышу жалобный вой своей волчицы. Моё животное «я» не понимает происходящего. Наверное, волчица надеялась, что он бросит вызов Альфе, снимет с меня браслет, признает своей парой — и мы будем жить долго и счастливо, и нарожаем кучу щенят.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ох, глупая, глупая волчица.

Прикрыв глаза, я шепчу:

— Нет, спасибо, Альфа Сигвальд. Я тогда пойду.

Быстрым шагом я выхожу из комнаты. Браслет плотно прилегает к коже, и я с радостью встречаю физическую боль. Она проще, понятнее.

Ничего удивительного, что Васск не хочет меня видеть в своей стае — не то что в качестве своей пары. Я приняла правильное решение. Пути назад нет.

Глава 10. Ирис. Настоящее время.

Я подскакиваю, тяжело дыша. Ноги запутаны в одеяле, простынь подо мной влажная от пота. Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать, где я нахожусь и что это был сон. Всего лишь сон, где я иду по коридору медицинского центра в Норильске — красочный холл с мягкими диванами остался позади. Кипельно-белые стены давят, замыкая пространство; каждый мой шаг отзывается шуршанием бахил по серому кафельному полу.

Начало всегда одно — оно основано на реальном воспоминании, которое само по себе заставляет тело костенеть. Но, по всей видимости, этого недостаточно, и моё подсознание каждый раз дорисовывает новые детали. Порой во сне я иду голышом, и даже после пробуждения чувствую холод плитки на ступнях.

В этот раз всё как в жизни: я просто следую за ним, отставая всего на пару шагов. Путь назад свободен. Меня не держат за руку, я не в наручниках, на меня не наставлено дуло пистолета, я даже знаю, что дверь назад, в холл, открыта — я могу просто развернуться и пойти обратно. Несмотря на это, как послушная овца, я продолжаю идти.

Прямо как в жизни. Иногда мне кажется, что сны прекратятся, когда я развернусь и пойду в обратном направлении.

Стыд заливает тело, и тошнотворный комок подкатывает к горлу. Я просто шла. Сама. Рационально я понимаю, что была ребёнком. Я не виновата. Но звериная часть меня съёживается от того, что я позволила себе стать жертвой. Для этого слова есть другие, более красивые и благозвучные названия: выжившая, пережившая насилие. Как бы мне хотелось, чтобы они меняли суть.

В моём сне дорога по коридору растягивается на часы, и это пытка сама по себе. Ещё ничего не происходит, но хуже самого события — его ожидание, страх, что будет как в прошлый раз, ужас, что будет хуже.

Дверь открывается, и во сне я оказываюсь в комнате, покрытой белой мелкой кафельной плиткой, кроме одной стены — где горизонтально на полстены висит зеркало. Как в фильмах на допросах: для меня это зеркало, для тех, кто по другую сторону, — прозрачное стекло. Помимо этого со всех четырёх углов комнаты на меня смотрят чёрные точки камер.

Во сне, зайдя в комнату, я оказываюсь в тонком полу-прозрачном медицинском халате, и сквозь несуществующие в реальности вентиляционные отверстия сочится газ. Он клубится у моих лодыжек, поднимается выше, пока не заползает в ноздри.

Я вдыхаю металл — тот самый, что разжигает моё запястье.

В реальности я пытаюсь унять бешенное сердцебиение, вдыхая и выдыхая на четыре счёта. Неосознанно тру подушечками пальцев ромбовидные узоры на запястье. Как я и боялась в детстве, они остались.

Откинув прилипшие ко лбу пряди волос и по-прежнему тяжело дыша, я встаю с кровати и раздвигаю шторы. Светло-серое небо скоро озарят лучи солнца. Из моих окон внизу виднеется макушка клёна. Я так часто смотрю на него, что замечаю малейшие изменения. За ночь ещё несколько листьев окрасились в бледно-жёлтый цвет. Ещё неделя—две, и он заиграет всеми красками осени. Все говорят, как прекрасна весна, когда всё цветёт и тает. Но это происходит и на Диксоне. Чего я не знала, так это как прекрасна осень. Оказывается, вместо того чтобы просто затухнуть и покрыться снегом, природа взрывается всеми красками. Свой первый сентябрь и октябрь на материке я провела с отвисшей челюстью от этой красоты.

В попытке забыть про сон, я открываю окно и вдыхаю ещё тёплый воздух с миллионом оттенков запахов. Несмотря на то, что я не надевала браслет вот уже почти пятнадцать лет, мои органы чувств так и не восстановились полностью — и вряд ли уже восстановятся. Чему я, если честно, рада. Запах человеческих тел, духов, еды, отходов и выхлопных газов наносит удар по чувствам, приводя волчицу в смятение. Она не знает, на чём сосредоточиться, чей след ей нужно отследить. Мой организм не создан для такой жизни. Оборотни живут в стаях, где запах каждого члена знаком, где можно ориентироваться на территории с закрытыми глазами. И раньше жизнь, которой я живу сейчас, казалась мне чистым наказанием, пыткой.

Это вызывает улыбку.

Да, возможно, я не была рождена жить в городе с населением в несколько миллионов человек. Квартира на четырнадцатом этаже каждый раз заставляет мою волчицу прижиматься пузом к земле. И, может, я не могу выпускать её побегать каждое полнолуние, как хотелось бы. А от избытка запахов стабильно пару раз в месяц у меня начинаются мигрени. Но зато я свободна. Я могу делать, что хочу. Почти. В рамках разумного.

На тумбочке звонит будильник.

И я бодрым шагом направляюсь в душ: у меня есть не больше пятнадцати минут, прежде чем моя соседка по квартире проснётся и займёт ванную на час.

Вместе с Камиллой из стаи степных волков мы живём больше года, и за это время у нас сформировалась работающая рутина. Я просыпаюсь первая, иду в душ, после готовлю нам завтрак. В это время Камилла приводит себя в вид «волчицы, достойной представлять свою стаю». Хотя она и не является послом стаи, а работает лаборантом в медицинском центре. Причины, по которым она выбрала жизнь среди людей, мне неизвестны.

Раньше я считала подобный выбор сумасшествием.

До тех самых пор, пока не сделала его сама. Мой случай, конечно, частично добровольный. А выбор — условный. Как если бы меня спросили, что отрезать: лапу или хвост.

В любом случае, со временем я поняла, что у каждого оборотня здесь свои причины. Не всегда они мне понятны, но они есть. И если раньше я думала, что только среди степных волков есть оборотни, которые живут в человеческих городах помимо официального посла, то оказалось, что это не так.

За всю карьеру мне довелось разделять пространство и с волками из Сибири, и из горной пустоши, а в самом начале я даже жила с волчицей из стаи Кызылкума. С Айшей мы до сих пор поддерживаем связь.

Протерев запотевшее зеркало в ванной, я смотрю на своё отражение и улыбаюсь. Несмотря ни на что, у меня хорошая жизнь. Может, не та, о которой я мечтала в юности, но тогда я ничего не знала о мире. Сейчас у меня есть предназначение — цель, которая заставляет вставать по утрам, хотеть что-то делать. У меня есть признание и уважение среди оборотней. Пусть и не моей стаи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Да, я довольна своей жизнью.

Согретая этой мыслью, я быстро собираюсь и иду на кухню, где жарю яйца, режу ветчину и готовлю кофе на двоих. Я допиваю вторую кружку, когда Камилла в насыщенном красном платье-футляре грациозно выплывает из своей комнаты.

— Доброе утро, — улыбаюсь я.

В ответ соседка, как обычно, критически осматривает меня и разочарованно закатывает глаза.

— Такие данные пропадают.

— Главное, что твои цветут.

Это наш стандартный обмен любезностями по утрам. Я — улыбаюсь и восхищаюсь её внешним видом, она — сетует, что в свои тридцать два года я продолжаю носить мешковатые штаны и толстовки.

В моём гардеробе имеются и платья, и юбки, и пиджаки, и даже есть один деловой костюм, за который я отдала три месячных зарплаты. Но в большинстве дней, когда у меня не запланировано официальных встреч, я и правда выбираю комфорт. К тому же данный камуфляж избавляет меня от дополнительного внимания, которого и так достаточно.

По закону, как любой оборотень, живущий среди людей, я обязана носить опознавательный знак — небольшую брошь на левой стороне груди с гербом моей стаи. И реакции со стороны людей тут совершенно разные. Кто-то, заметив её, стремится начать диалог, кто-то пристально разглядывает, а кто-то пересаживается на другое сиденье в метро, что не так-то просто сделать в час пик, и, признаюсь, мне доставляет определенное удовольствие чувствовать ёрзающую нервозность человека, не знающего, куда себя деть. В своей стае я находилась на низшей ступени иерархии. Среди людей же я хищник, а они — добыча.

Но какая реакция меня удивила сильнее всего сразу после переезда в город, так это повышенный интерес со стороны мужского пола. Оказывается, существует целый фетиш и даже отдельная категория порно. Не то чтобы там снимались настоящие волчицы. Хотя Камилла как-то призналась, что была бы не против, если бы не её Альфа, который пообещал приехать и отгрызть ей голову, если она вдруг решится на такое.

Бесспорно, по сравнению с женщинами, живущими в резервации, у нас, городских волчиц, намного больше свобод. Но мы всё равно связаны со стаей, мы всё равно зависим от приказа Альфы и старейшин. Наша свобода заканчивается там, где скажет Альфа.

Моя волчица сворачивается в клубок внутри меня и с грустью вздыхает. Это её стандартная реакция, стоит мне хоть мельком подумать о

моём

Альфе. Кто он мне в действительности, я давно запретила себе озвучивать даже мысленно. Это слово под запретом.

На телефоне раздаётся уведомление, и я перевожу глаза на экран. У людей есть поговорка: «Вспомни говно — вот и оно».

— Снова он?

— Так очевидно?

— Да, у тебя особенное выражение лица, когда он тебе пишет, — с набитым ртом отвечает Камилла.

Можно подумать, что между нами есть какая-то особенная связь: я о нём подумала — и вот он пишет. Но реальность такова, что Васск Кильд, видимо, настроил отложенные сообщения мне. Каждый понедельник, примерно в одно и то же время, я получаю от него письмо с приблизительно одинаковым содержанием. Сегодня это:

«

Ирис, тебе срочно нужно вернуться в резервацию. Оформи билеты за счёт стаи. СРОЧНО!

»

Когда я получила его впервые, а это случилось в день, когда Васск стал Альфой около двенадцати лет назад, моё сердце остановилось одновременно от страха — моего — и радости моей волчицы. Её отношение ко всей этой ситуации напоминает ребёнка, которому злобный родитель не разрешил купить очередную игрушку. Слава богу, что на мне нет метки Васска, а, соответственно, и реальной связи между нами.

Как и его сообщение, мой ответ почти одинаков:

«

Доброе утро, Альфа. Что произошло? Как представитель стаи среди людей, моё место СРЕДИ людей

».

Да-да, я тоже опускаюсь до капслока.

«Но если ситуация действительно требует моего присутствия, конечно, я приеду.»

За больше чем десять лет пока не нашлось ни одной причины, которая действительно требовала бы моего физического присутствия на территории резервации. В самом начале Васск даже не удосуживался придумываем несуществующих проблем, ограничиваясь напоминанием, что он мой Альфа и я обязана исполнять его приказы. В ход шли звонки, которые я игнорировала, а пару раз он даже приезжал в город.

Благодаря своевременному предупреждению со стороны Лили я успешно организовывала себе командировки на этот период.

От мысли о подруге у меня щемит сердце.

Лилиана — единственная, помимо меня, кто всю знает правду. И, несмотря на то, что наши жизни кардинально разные, и общение сейчас сведено к звонкам раз в два-три месяца и нечастым сообщениям, духовно мы по-прежнему близки.

От Васска приходит ответ, и мне приходится несколько раз пробежаться глазами по тексту. Я часто моргаю, пытаясь вникнуть в смысл. Если то, что он пишет, правда, то впервые за пятнадцать лет моё присутствие действительно необходимо в стае.

Лунные Боги, я пропала.

Глава 11. Васск. Настоящее время.

Прижавшись к земле, я наблюдаю, как двухсоткилограммовая махина, метр в холке, следует по берегу, припадая на правую ногу. В поисках съестного она обнюхивает мусор, выброшенный на берег после ночного шторма.

Место, куда попала пуля, окрашено в красный цвет, шерсть вокруг ссохлась и свисает жёсткими сосульками — я делаю вывод, что ране несколько суток. Неудивительно, что медведица подобралась так близко к поселению стаи. Голод толкает на безумные поступки. Отдельный медведь не представляет угрозы для стаи. Но медведь, доведённый до отчаяния, может быть опасен. Проще помочь, чем ждать, когда случится трагедия.

Перевожу взгляд вправо, где притаился Ремок с винтовкой, заряженной снотворным, и кивком морды даю ему добро действовать.

Злость, что в очередной раз мы должны исправлять ошибки людей, поднимает шерсть дыбом. Охота и рыбная ловля на территории резервации должны происходить только с согласия Альфы. Согласия, которого я не давал.

Делаю мысленную пометку сообщить об этом случае Ирис. Стоит отдать ей должное — с момента занятия ею этой идиотской должности подобное происходит всё реже. Волк скалит зубы и издаёт рычание, которое глушит падение белой туши на камни. Дротик успешно впился в филейную часть медведицы, и, преодолев не более двухсот метров, она сваливается от действия снотворного.

Пока Ремок спешит к своему пациенту, мой волк поднимается во весь рост, и мне приходится приложить немалые усилия, чтобы сдержать его от очередной литургии, которой он хочет разразиться каждый раз при мысли об Ирис.

А хочет он это часто.

Это помешательство. Я не знаю, как ещё объяснить, почему её образ засел внутри моей головы. Как фоновая музыка, Ирис Сейдж живёт на заднем плане подсознания, по несколько раз на дню всплывая на поверхность.

Отряхнувшись от прилипшей к шерсти травы и убедившись, что Ремоку не требуется помощь, я беру путь обратно к дому. В обличии зверя следую через порт, отмечаю новое судно, прибывшее для обслуживания. Группа из шести моряков вышла на берег и что-то обсуждает с главным механиком — Дарием. Волк ворчит, недовольный присутствием людей на своей территории.

Мне, как и ему, не хочется иметь с ними никаких дел. Но ремонт и обслуживание судов — наш основной источник заработка. За счёт выносливости и силы волки Диксона заслужили себе репутацию ещё

до

открытия оборотней миру. Уже почти сотню лет на ремонт к нам стекаются суда с ближайших северных портов.

Завидев меня, группа моряков плотнее прижимается друг к другу и отходит на несколько шагов к берегу. Я с удовольствием вдыхаю запах их животного страха. Дарий бросает на меня укоризненный взгляд, но склоняет голову, оголяя шею.

Удовлетворившись демонстрацией подчинения, волк следует дальше вдоль порта, наблюдает за работой стаи. Как один, соплеменники отходят с моего пути, отводят глаза и показывают шею. Мой волк на взводе. Снова.

Будь я сейчас в своей коже, то не ушёл бы отсюда и через три часа. Несмотря на все мои попытки назначить ответственных по каждому возможному направлению жизни стаи, волки всё равно стремятся донести свою проблему напрямую Альфе — мне. Хотя я не имею ни малейшего представления, как могу помочь выбрать Ларку игольчатые зачистные молотки, если даже не знаю, как они выглядят и зачем нужны.

Ажитация моего волка повышается, моя стая это чувствует, и кислый запах тревоги разносится по ветру. Он не приносит удовольствия. Я сворачиваю вглубь материка.

По пути догоняю машину, в открытом кузове которой ещё дёргается сегодняшний улов рыбы. Йарк, завидев меня в зеркале, притормаживает, и я хватаю зубами ближайшего омуля. Сочное, жирное мясо наполняет рот слюной, и в два укуса я съедаю добычу, не брезгуя головой с хвостом.

Сойдя с дороги, мой волк ведёт меня к жилым домам резервации через покрытое колючей жёлтой травой поле. Земля с каждым днём вбирает в себя всё больше холода — не пройдёт и месяца, как всё покроется толстым слоем снега.

Начало полярной зимы близко.

Ещё одной беспокойной зимы.

Я люблю свою землю. Это дом. И полярная ночь — неотъемлемая часть дома, жизни стаи. Так было всегда. Я не могу представить зиму, где солнце не скрывалось бы на пару месяцев с горизонта. Но с каждым годом мне всё сложнее её переносить: нервозность зверя увеличивается, отсутствие видимого врага вызывает зуд под шкурой. Дел зимой становится меньше, и ни один член стаи пока не сошёл с ума, чтобы бросать мне вызов, а проблемы, требующие решения в стае, хоть и не заканчиваются, но не избавляют от внутреннего чувства, что что-то не так.

Как и тёплые тела в моей постели. Не то чтобы я когда-то действительно доводил их до кровати. Всё заканчивается ещё на диване в гостиной, а чаще — у двери в прихожей.

Может, в этом проблема.

Не всем волкам везёт найти свою истинную пару, но это не ставит крест на потомстве. Шансы сильно снижаются, но не равны нулю. Чтобы понять совместимость — достаточно носа.

Томный, сладкий запах Ирис всплывает в памяти.

Чёрт. Пока что это самый притягательный аромат, который я встречал. Самый подходящий мне партнёр внутри стаи живёт не на территории резервации.

Насмешка Луны.

Как и то, что у гнилистой Ирис в принципе

такой

запах. Я не называл её так с того самого дня, как застал у своего дома. С того дня, как она осмелилась попросить покинуть стаю. А мой слабак отец разрешил.

Гулкий тарахтящий звук раздаётся из груди.

У дома я возвращаю себе кожу. Накидываю джинсы и футболку и, не заботясь о куртке — идти не больше двухсот метров, — следую в административное здание. Став Альфой, первое, что я сделал, — съехал из этого чёртового дома, оставив его для общего пользования стаи. Несмотря на это, мой отец до самой своей смерти три года назад продолжал жить там. Я испытываю облегчение, зная, что не встречусь сейчас с брюзжанием старого волка.

Не дойдя пары метров я попадаю в цепкие лапы Деборы.

Выдавив вежливую улыбку, стараюсь скрыть раздражение в голосе:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Чем я могу помочь, Дебора?

— Приветствую, Альфа, — она уважительно склоняет голову, прежде чем перейти к списку претензий и жалоб, которые я слышал тысячу раз. — Эти ленивые сучки ни на что не годятся. Ты пропустил обед, иначе бы знал, что они сделали с пастой. Это было мес-си-во.

— Без мяса?

— Что?

— Макароны были без мяса? — спрашиваю я, не понимая, какая к чёрту разница, в каком состоянии было тесто.

— С мясом, конечно. Но паста должна быть аль денте. Они разварили её

так

, что можно было в пюре перемешать.

— И? — я по-прежнему не вижу проблемы.

Паста, как называет Дебора макароны, — еда, не имеющая никакой ценности. Мы заказываем её у людей, потому что её любят пожилые волки и подростки, съедающие всё. Я тоже был таким. Но пока на столе есть мясо или рыба, мне всё равно, что находится рядом.

Дебора моргает, смешно приоткрыв рот, явно шокированная моей реакцией. А точнее — отсутствием таковой.

— Дебора, это вся помощь, которую я могу выделить. Во время твоей болезни готовила Вира Алу, все были довольны. Привлеки её.

— Эту шлюху? Я не подпущу её к своей кухне, непонятно, что она занес…

Она останавливается на полуслове, когда из моей груди раздаётся угрожающие рычание, и склоняет голову:

— Прошу прощения, Альфа. Я-я…

— Ты забываешься, Дебора, — холодно ставлю ее на место.

Мне известны слухи про мать Лилианы. И, скорее всего, это больше чем слухи. Надо спросить Талэка — он в курсе всех сплетен, происходящих в стае. Но не Деборе осуждать Виру, когда её дочь Кира побывала чуть ли не под каждым волком, который хоть раз повёл носом в её сторону. Когда-то она была и подо мной. Но я давно не приглашал её к себе, слишком сильно от нее несёт другими самцами.

— Д-да, прости, Альфа, я поговорю с ними. Будем молить Луну, что со временем станет лучше.

— Да, сделай это. Что-то ещё?

Пожилая волчица уже открывает рот, чтобы разразиться новой порцией претензий, как натыкается на мой жесткий взгляд и поспешно прощается.

Надо оставлять одежду в кабинете и одеваться прямо там.

Когда мой отец был Альфой, его по подобным вопросам не беспокоили. Не потому, что проблем не было. Были — и намного больше. Но стая, за исключением ближайшего окружения, боялась Сигвальда.

Я не хотел быть таким Альфой. Страх — не равно уважение.

Мне хотелось именно второго.

На свою голову.

Преодолевая две ступеньки за раз, я поднимаюсь на второй этаж моего бывшего дома и прохожу в кабинет, доставшийся мне от отца. Единственная комната, где мало что изменилось.

В Москве как раз утро — самое время приказать Ирис вернуться, а заодно сообщить об очередном браконьерстве со стороны людей. Я сажусь в кожаное кресло с телефоном в руке, когда без стука в кабинет залетает Талэк — в одних шортах, тяжело дыша.

Тело напрягается, и я выпрямляюсь в кресле, не представляя, что могло случиться за те два часа, что я отсутствовал. Кивком головы приказываю ему говорить.

— Как только ты ушёл, позвонили с материка, — Талэк плюхается на диван, его тело блестит от пота.

— Ну? — мой Бета не из тех, кто ходит вокруг да около, но тут он медлит.

— В общем, на прошлой неделе была группа школьников — в рамках той программы.

— Три дня назад, я помню.

Сложно забыть, когда на территорию стаи приезжает три десятка людей.

В самом начале я был категорически против этой идеи. По словам Ирис, настороженность происходит от незнания и непонимания друг друга. Но я не испытываю никакой настороженности к людям — я просто знаю, что им нельзя доверять.

Я согласился лишь потому, что экскурсию для людей должна была провести сама Ирис. В итоге вместо неё явился представитель волков Сибири. Я был готов перегрызть ему глотку и на следующий день сам отправился в Москву.

Зря. Всё зря.

С тех пор люди приезжают к нам регулярно, раз в несколько месяцев. За это время мы заключили несколько выгодных контрактов на обслуживание и транзит судов, а также поставку продуктов.

Но само событие всё равно вызывает у меня скрежет зубов.

— Звонили из их местного надзора… милиции вроде. Говорят, двое из группы не вернулись обратно.

Я хмурю брови, не понимая, к чему он ведёт.

— А мы тут при чём? Что с ними происходит на материке — не наше дело.

— Они не вернулись

на

материк…

Усмехнувшись, я расслабляюсь.

— Они считают, что эти двое по-прежнему на территории резервации? Не может быть. Корсак бы мне сразу сообщил, если бы на паром поднялось меньше тел, чем сошло с него.

Талэк опускает глаза в пол и нервно сглатывает.

— Их отвозил не Корсак… Его дочь Эля в этот день рожала, и…

— Кто? — зло рычу я, почти на сто процентов уверенный в ответе.

— Зарев, — подтверждает мои опасения Талэк.

Конечно, тут замешан бывший Бета моего отца. С момента как я стал Альфой, а его место занял мой лучший друг Талэк, от Зарева одни проблемы. А последние несколько лет его запах приобрёл типичный спиртовой оттенок.

— Боги Луны, — бормочу я. — Ты нашёл их?

Внешний вид Талэка приобретает смысл.

— На жилой территории — нет. Волки прочёсывают территорию острова.

Тяжело выдыхая, я откидываюсь на спинку кресла.

Я ведь хотел отвлечься. Вот она – проблема.

И мой зверь, в отличие от меня, действительно в приятном возбуждении. Если бы я отдал ему тело, он, скорее всего, вилял хвостом и переминался с лапы на лапу. Он, видимо, не понимает, что мы не можем их загрызть, даже если они и отбились от своей человеческой стаи. Нам нужно их найти и вернуть обратно.

И самое отвратительное — иметь дело с администрацией людей. Что мы оба одинаково ненавидим…

Осознание пронзает меня, и я кладу локти на стол, хитро улыбаясь.

Мой друг смотрит на меня, как будто я сошёл с ума. Достав телефон, я отвечаю на его немой вопрос:

— Кажется, пришло время Ирис вернуться домой.

Посмотрим, получится ли у неё придумать оправдание на этот раз.

Глава 12. Ирис

— Если бы ты была оборотнем-драконом, из твоих ноздрей точно уже шёл бы дым, — голос Камиллы чуть позади меня вытаскивает из котла кипящих мыслей.

— Драконов не существует, — я замедляю шаг, давая ей догнать меня.

Упавшие за ночь листья уже смели с улицы, и десятисантиметровые шпильки Камиллы звонко стучат по чистому асфальту.

Я с восхищением и жадностью смотрю на сугробы сухих листьев под деревьями. Часть меня хочет прыгнуть туда с головой, закопаться носом, вдохнуть мокрый тлеющий запах. Морщу нос, вспоминая, как год назад поддалась желанию и в середине октября глубокой ночью выпустила волчицу побегать в парке. В целом опыт оставил скорее положительные воспоминания, но запах собачьей мочи, окурков и, местами, человеческих испражнений ещё долго преследовал меня.

Поток людей, огибающий нас, воспринимается зверем единой живой массой. Инстинктивно они ощущают, что с нами что-то не так, и обходят дугой.

Я вздрагиваю от холодной ладони на своей щеке.

— Эй, дыши, Ирис.

Мы не близки, и внезапный телесный контакт выводит из ступора. Конечно, мы можем посплетничать за бокалом вина, но не более. Именно по этой причине я довольна нашим соседством — мы держим дистанцию, уважая личное пространство друг друга.

— Ты в порядке. Может, тебе даже не придётся туда ехать и получится всё разрулить отсюда, — Камилла опускает руки мне на плечи, ободряюще улыбаясь.

— Да, да. Я-я попробую. Возвращаться — не вариант.

Она грустно улыбается:

— Я понимаю.

— Вряд ли.

Улыбка и участливое выражение слетают с её лица. Соседка отходит, игнорируя недовольные взгляды прохожих, засовывает руки в карманы и поджимает губы, возвращаясь в образ надменной холодной королевы.

— Конечно. Куда уж мне?

— Прости, я не это имела в виду, просто…

— Ирис, все мы здесь потому, что у нас нет выбора. Тебе тяжело. Представь, каково нам? Вчера, как и позавчера, и каждый день до, я засыпала под звуки орущей бабы пятью этажами ниже, телека, который смотрит дед в соседнем подъезде, и вой собаки через две улицы. Про запахи я вообще молчу. То, что с тобой случилось, ужасно, но, честно говоря, я тебе завидую. Будь способ хоть немного заглушить этот сенсорный шум, я бы им воспользовалась, не раздумывая. Наверное, это ужасно — вернуться в стаю, которая позволила это сделать с тобой, но…

— Он моя пара. Васск, который превратил мою жизнь в ад и травил меня с четырнадцати лет, — выпаливаю я, не думая.

Вот. Я сказала. Вслух. Другому человеку.

Земля подо мной не разверзлась. Небо не упало. Меня не пришибло Луной. Жар не начался. Таблетки работают.

Не считая отвисшей челюсти Камиллы, ничего не случилось.

В следующее мгновение меня сжимают в крепких волчьих объятьях.

— Это дерьмово, Ирис. Очень. Прости.

— Всё в порядке, — бормочу, смущаясь своего признания. Я не знаю, почему сказала. Наверное, есть какой-то лимит секретов, переживаний и тревог, которые способна вынести психика. Мне просто надо было освободить место.

Я кладу руки на спину Камиллы и вдыхаю её запах — травяной, с шалфеем и сухим ветром. Нотки, сразу выдающие степных волков.

Она отстраняется, доставая телефон из сумки:

— Сегодня мы заслужили такси, я оплачу. Ирис, мне стыдно за свою речь…

— Всё в порядке.

— Кто-то ещё знает?

— Нет, и это…

— Конечно, я не скажу, — обиженно перебивает Камилла.

— Та-ак, к нам приедет Артём на белом «Чери», — она сжимает мою руку. За эти пять минут она касалась меня чаще, чем за весь последний год. — Мы найдём способ, как сделать так, чтобы избежать твоего возвращения. Я помогу.

Я не знаю, как лаборант Камилла может помочь, но от её слов всё равно становится легче.

Считается, что нахождение истинной пары — это благословение. Об этом мечтают, загадывают желания, молятся. То, что Камилла без вопросов просто приняла мою сторону, не стала убеждать, что я иду против природы, судьбы и не ценю дарованное мне Луной, наполняет грудь щемящей благодарностью.

Я крепко сжимаю её ладонь в ответ.

* * *

— Честно, я не вижу вариантов, как это можно решить отсюда, Ирис. Люди в панике, Васск в ярости, что ты ещё не в самолёте на пути в Диксон. И, давай будем честными, как представитель стаи ты всё же должна раз в несколько лет появляться на территории резервации.

Каждое слово моего наставника Михаила — как стук лопаты, копающей мне могилу.

— Зачем? Я там прожила всю жизнь, я знаю всё про жизнь в стае. Моё место здесь.

— Ты не была в стае с семнадцати лет. Жизнь меняется.

— Не на Диксоне, поверь мне.

— Даже на Диксоне. Пришло время, Ирис, — пожилой волк с неприкрытой жалостью смотрит на меня, и меня накрывает горячая злоба.

Я отрицательно мотаю головой, сжимая и разжимая кулаки.

— К тому же мы должны думать о будущем, — отеческим тоном продолжает Михаил, не замечая или игнорируя моё состояние на грани срыва. — Твоя стая по-прежнему самая закрытая, а тебе нужен преемник. Мы же не хотим, чтобы история с тобой повторилась.

— Мне тридцать два. В отличие от некоторых, до пенсии мне ещё не скоро.

Степной волк щурит свои выцветшие карие глаза, показательно разглаживает пышные седые усы и гордо выпячивает грудь.

Я фыркаю.

— Ирис, я понимаю, что не хочется возвращаться туда. Все эти воспоминания — это тяжело. Я понимаю твои чувства.

Я прикусываю язык, сдерживая себя от ответа, что нет, он не понимает. Одного признания на сегодня достаточно. Оборотни по природе сексисты, и если Камилла без вопросов приняла мою сторону, я дам лапу на отсечение, что с Михаилом ситуация будет иной. Узнав, кем мы с Васском приходимся друг другу, волк собственноручно отвезёт меня в Диксон. Да ещё бантом повяжет.

— Хорошо-хорошо, я поняла тебя. Но, пожалуйста, — я складываю руки в молящем жесте, — дай мне попробовать. Вдруг у меня получится решить вопрос отсюда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Михаил барабанит пальцами по столу, раздумывая над моим вопросом, действительно беспокоясь обо мне и моих чувствах. Как бы я хотела жить в стае под таким Альфой.

Хотя, если подумать, так и есть.

Крепкими нитями мы связаны со своими семьями, но здесь, вдали от дома, все вместе мы образуем свою собственную особенную стаю. Отщепенцев, как когда-то выразилась Камилла.

Михаил выдыхает, и я вижу, как он приходит к решению в своей голове. К вердикту, который обычно справедлив, но редко подлежит обсуждению.

— Поступим так. Возьми билеты в Норильск на завтра и организуй дорогу до острова.

Кровь отливает от моего лица, и я открываю рот в тщетной попытке оспорить решение.

— Но, — останавливает меня наставник, — у тебя есть время до конца дня. Если сможешь разобраться с этим пи… кхм, щекотливой ситуацией, — поправляется волк, — то вернёшь билеты.

Я одариваю его улыбкой, полная надежды, что у меня получится.

— Ирис, но, если честно, я не представляю, что тут можно сделать, кроме как найти этих людей. Живыми и здоровыми. А как ты можешь помочь поискам, находясь в Москве? — он разводит руками, и я понимающе киваю.

Мне нужен лишь шанс. В голове я уже составляю план возможных действий, надеясь, что Васск не будет перебегать мне дорогу.

* * *

Спустя пять часов мне хочется вырвать собственный хвост.

Я привыкла работать с людьми.

Я привыкла к их искусственно созданным правилам и нормам, которые основаны на здравом смысле, но часто противоречат законам природы. Я имела дело с враждебностью, недоверием, презрением и открытым пренебрежением. Я знаю, как с этим работать. Как успокоить и расположить к себе. Я понимаю, что стоит на кону. Мир, добытый таким трудом.

Не то чтобы оборотни и люди когда-либо находились в открытой войне. Совсем до недавнего времени наше существование скрывалось от большей части населения планеты, хотя правительствам, конечно, было известно о нас. Мы участвовали в их войнах, мы были подопытными в экспериментах. Люди уничтожали целые стаи. Мы, в свою очередь, вырезали деревни.

Всё было.

То, к чему не хочется возвращаться.

То, что даже в мирное время всё ещё случается — я тому доказательство.

Но всё реже.

Зачем ставить бесчеловечные опыты, если мы добровольно готовы пожертвовать несколько пробирок крови?

Это настолько логично и всем известно, что я не понимаю, почему нужно это объяснять.

И не кому-нибудь, а Альфе. Вожаку стаи. Он должен это знать. Он не может этого не понимать.

Я прячу лицо в ладонях, глуша раздражённое рычание. Как можно быть таким толстолобым придурком?

Тридцатый мой звонок остаётся без ответа, Васск отправляет очередное сообщение, что ему неудобно разговаривать. Вот именно сейчас у него есть дела поважнее? Серьёзно?

Повторно жму на кнопку дозвона. Я знаю, что это месть. Месть за все пропущенные и сброшенные мною звонки.

Но он взрослый, чёрт возьми, мужик. В его руках будущее больше чем трёхсот волков-оборотней. А сейчас он еще и мелочно топчется на хрупком равновесии между оборотнями и людьми. Не самое подходящее время, чтобы вести себя как обиженный подросток.

— Насколько я помню, в самолётах нельзя пользоваться телефоном, — мужской голос в ухе заставляет меня подскочить на стуле и оглядеться по сторонам. Я не сразу осознаю, что это звук из наушника.

Он ответил.

— Можно, просто нужно перевести в авиарежим, — тихим голосом проговариваю я.

— Ммм, — хрипло тянет Васск, и я закрываю глаза, ощущая его присутствие. Даже сквозь тысячи километров «она» его тоже чувствует. Сдавливаю звериный всхлип в груди. Как, чёрт возьми, я вернусь в стаю, если моя волчица реагирует

так

на один его голос?

— И почему же твой телефон ещё не в авиарежиме, Ирис?

Вопрос звучит как угроза. Мои ладони потеют.

Соберись, чёрт возьми. Он не имеет права меня отчитывать — я взрослая, самостоятельная волчица. И я не должна выполнять его приказы.

Технически, конечно, должна. Он мой Альфа.

Кровь приливает к щекам от избытка эмоций. Когда я впервые набрала номер, я была морально готова услышать его голос, но спустя два часа моя готовность испарилась, и он застал меня врасплох.

— Не важно. Васск, ты должен допустить людей к поискам, — заранее зная его возражение, я поспешно продолжаю. — Это важно чисто в дипломатических целях, это значительно снизит сейчас градус напряжения. Им важно чувствовать, что они контролируют ситуацию.

— Ирис, почему ты ещё не в самолёте?

— Ты вообще слышал, что я только что сказала? Что ты заладил, как дятел, про свой самолёт?!

Леденящая тишина зависает не только на той стороне, но и в открытом пространстве нашего офиса. Я правда только что назвала Альфу дятлом?

Богиня Луна, я сошла с ума.

Я склоняю голову и опускаю глаза. Тело действует автоматически, не понимая, что Васск далеко и не увидит моего подчинения.

— Ты слишком долго была с людьми… — задумчиво произносит он. — Только из-за этого я прощаю твой тон.

Прощает. Самодовольный болван, — думаю я, пока тело действительно расслабляется.

— Значит так, — его голос становится жёстким и холодным. — Общаться с людьми — твоя работа. Ты хочешь, чтобы я пустил на остров несколько десятков людей и позволил им неконтролируемо разгуливать по территории? Этого не будет. И до твоего приезда на Диксон я прерываю все контакты с людьми. И, Ирис… — моё имя звучит с низким рычанием, и волчица внутри томно вздыхает. Дура.

— Три дня. Если твоя задница не появится на острове через три дня, я клянусь всеми нашими предками и Луной — я приеду, найду тебя и притащу тебя домой за шкирку, и никакая выдуманная командировка тебя не спасёт.

Связь обрывается. Я бросаю телефон на стол, вскакиваю со стула и, бегу в уборную, ловя на себе шокированные и обеспокоенные взгляды коллег — оборотней и людей.

Холодная вода не унимает жар, расходящийся по телу. Мне хочется вылезти из собственной кожи. Отдать тело зверю, отпустить её. Но бежать некуда. Я буквально слышу, как дверь в моей невидимой клетке запирается на замок. Я в ловушке.

Кулаки сжимаются от злости, от несправедливости наворачиваются слёзы. Горячими полосами они стекают по щекам.

Как он смеет? После всего, что он мне говорил, — требовать моего возвращения?

Может, он думает, что если прошло пятнадцать лет, — я забыла? Простила? Он даже не просил прощения. Ни разу. Да, я не слышала от него больше оскорблений — гнилистая, вонючая, смердящая. Но сколько я слышала их

до

своего отъезда — мне хватит этого до конца жизни.

Паника захватывает с новой силой, и я подставляю руки под холодную воду, впервые за долгое время вспоминая браслет. Жалея. Не думала, что когда-то буду. Но действительно жалея, что не могу сейчас плотнее приложить его к коже, заглушить мысли, сконцентрироваться на боли.

Михаил прав — у меня нет выбора. Я должна вернуться в резервацию.

Если я не могу избежать возвращения в Диксон, значит, мне нужно обеспечить себе путь назад.

Вернуться — ужасно. Остаться там... катастрофа.

Глава 13. Ирис

Я напоминаю себе дышать. То, что не требует осознанного контроля ни у одного живого существа, на высоте в десять километров даётся мне с трудом.

«Мы в смертельной опасности», — кричит моя животная часть.

Запертые в жестяном ящике с ещё полусотней людей, половина из которых просто боится летать, а другая — боится летать в компании оборотня, мы — я и волчица — начинаем задыхаться.

От плотного, с осадком на языке, воздуха к горлу подкатывает желчь. Зверь начинает паниковать, как сумасшедшая, она пытается забрать контроль над телом. Для неё я сошла с ума, и лишь в её лапах наше выживание.

Вдох — и я глушу её голос.

Выдох — барьер между нами становится толще.

Токсин, который за четыре года впитался в кожу и навсегда изменил мой днк, сейчас помогает держать ситуацию под контролем без дополнительной помощи. Хоть флакон с парами лекарства и лежит в моем кармане. Его наличие, как и пустые места в моём ряду и в рядах перед и позади меня, — обязательное условие путешествия оборотней самолётом.

За места я отдала целое состояние. Со счёта стаи, но от суммы меня всё равно бросает в дрожь. Финансовая ситуация полярных волков далека от идеальной, и я лишь надеюсь, что моя поездка пройдёт не зря. Что я смогу вернуться. Что эти чёртовы люди найдутся.

Чтобы отвлечься, я достаю лекарство из кармана. Мне вдруг становится интересно, как часто его использовал Васск, когда летал. Надеюсь — много. Надеюсь, как астматик, он не отнимал флакон от носа.

Я горько хмыкаю. Эффект от паров подавляет волка — опыт малоприятный, но это ничто по сравнению с ощущениями от браслета.

Только в семнадцать лет я узнала, что прикладывать чистый металл к коже считается варварством. Яд научились извлекать много лет назад — ещё

до

соглашения между оборотнями и людьми. Никогда не забуду, с каким ужасом, жалостью и даже брезгливостью на меня смотрели степные волки, увидев браслет на моём запястье.

Стыд, как холодное липкое покрывало, накрывает с головой.

Пытаясь прогнать бессмысленную эмоцию, смотрю в окно — на море облаков снаружи. Чистая, безмятежная картинка создаёт ощущение нереальности происходящего, что я действительно лечу в Норильск. Спустя столько лет я возвращаюсь домой в Диксон.

Меня снова разрывает. Лапы волчицы чешутся от желания ощутить твёрдую почву под собой, вдохнуть чистый воздух. Разум же начинает пульсировать в панике от скорой и неизбежной перспективы оказаться на родине своих кошмаров.

Вряд ли он ещё там. После вскрытия всего… лишь малой части того, что со мной происходило, было внутреннее расследование. И я точно знаю, что его уволили.

Но на этом всё закончилось. Это

все

последствия для него.

Ситуацию замели под ковёр. Как оборотни, не хотящие лишнего конфликта, так и люди — боящиеся возмущения со стороны общественности.

Но не мне их обвинять, я не сделала ничего, чтобы было по-другому. Даже не рассказала всей правды.

Тогда мне хотелось лишь забыть. Копаться в этом, поднимать всё на всеобщее обсуждение — по ощущениям было равноценно повторению его извращенных экспериментов.

Сейчас, спустя много лет, мне ведь не должно быть страшно?

Моё «должно» живёт в другом мире. Как и пятнадцать лет назад эмоции смешиваются и, как опухоль, разрастаются, пока не поглощают меня. Пока я сама не становлюсь сплошным кошмаром.

Тело находится на грани паники. Проще подавить, не думать, забыть.

Достаю флакон, откручиваю крышку и делаю глубокий вдох. Пар, в отличие от металла, действует мягко — не раздражая слизистую, но сразу поступая в нужные отделы мозга. Волчица внутри тихо скулит.

Ещё один вдох — и я складываю все чувства в коробку.

Выдох — хороню её внутри себя.

К моменту, когда самолёт начинает снижаться, в голове молотком стучит пульсирующая боль.

Когда мы касаемся земли, голову стягивает тугой железный обруч. Я сижу в самом конце самолёта, и наконец вдохнув холодный осенний воздух, мне становится только хуже. От головной боли, шума и букета, которыми пропахла моя одежда, кожа и волосы, тело сводит спазомом.

Добравшись до отеля, я полчаса провожу под обжигающей водой, пока меня не перестают преследовать навязчивые запахи. Но полное успокоение наступает лишь когда, закинувшись триптанами от мигрени, я погружаюсь в глубокий сон.

* * *

Очередная волна подбирается слишком близко, и волчица отскакивает назад, прижимается к земле, будто готовясь к погоне за добычей. Как только вода сходит, унося с собой мелкую гальку, она прыгает следом.

Лапы скользят по влажным камням, и роли меняются: море догоняет, хватает за хвост, сквозь шерсть трогает кожу, пронзает ледяными иголками.

Обжигающий холод лишь разжигает адреналин, и меня накрывает очередной волной её безграничного счастья. По-детски чистого и такого искреннего, что щемит сердце.

Дом, стая,

он

— так близко.

Зверь дрожит от возбуждения и снова бросается за отступающим потоком воды.

Сильные порывы ветра с моря дуют в морду, смешивают запахи соли, рыбы, покрытого инеем мха в единый опьяняющий коктейль.

Мне хочется плюнуть на всё и насладиться этим чувством, полностью отдать бразды управления, расслабиться и откинуться на спинку воображаемого пассажирского сиденья.

Но вместо этого я у самой границы между нами, готовая в любой момент силой воли вернуться в тело.

Сегодня я не могу позволить себе рисковать.

К моему облегчению, полёт из Норильска на материковую часть Диксона прошёл легко. Небольшой самолёт был полупустым, и мне даже не хочется содрать собственную кожу. Достаточно подставить её холодному бризу.

За всё пережитое я позволяю волчице насладиться свободой.

В идеальном мире зверь и человек сосуществуют равноправно. Но в нашей паре динамика отношений такова, что вся власть у меня. Иногда мне кажется, что я держу её в заложниках.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Громкий гудок режет чувствительные уши, прерывая размышления, — это знак, я хватаю и дёргаю метафорический трос между нами.

Острая боль, как в первый раз, застаёт врасплох. Неважно, сколько раз я её испытывала, как бы мысленно ни готовилась, — на доли секунды ощущения настолько интенсивные, что кажется, именно сегодня я их не переживу.

Спустя минуту я стою голая на берегу Карского моря.

Все волоски на коже встают дыбом, покрываются каплями, почти мгновенно превращающимися в наледь, и тело накрывает неконтролируемая дрожь. Подгоняемая ветром, я прыгаю с камня на камень, пока не добираюсь до машины.

Паром резервации полярных волков подбирается к материку.

Мы с моей волчицей — как инь и ян. Где она от мысли о доме возбуждённо виляет хвостом, я горблю плечи и опускаю взгляд.

Тело словно откатывается в состояние семнадцатилетней себя. Среди людей этому даже есть определение — ПТСР. И хотя наличие его, посттравматического расстройства, у меня очевидно, легче от этого не становится. Как понимание «почему со мной что-то не так» должно помочь справиться с этим «не так»?

Я надуваю щёки и шумно выдыхаю, параллельно встряхивая руки, пытаясь прогнать колкое напряжение.

Мне давно не семнадцать. Я взрослая, самостоятельная женщина — и свободна делать то, что хочу.

Для гарантии достаю из сумки таблетки и, вопреки запретам врачей, проглатываю ещё две, блокирующие эструс.

Перестраховка не повредит.

Мне нужно продержаться всего несколько дней.

Две лапы здесь, две лапы там.

Проще простого.

Не может быть, что мы не найдём этих людей. Остров Диксон — не такой большой.

То, что кто-то из волков действительно мог навредить людям… Нет, это невозможно. Да, моя стая самая закрытая, но… Я отказываюсь даже предполагать.

Всё будет хорошо.

Повторяя это как мантру, я завожу машину и осторожно следую по настеленным доскам, ведущим на паром.

Дружелюбной улыбкой меня приветствует Корсак — пожилой, полностью седой волк, насквозь пропахший рыбой и мазутом. Сколько себя помню, он возит паром с материка на остров и обратно.

Остановив машину, я выхожу и оказываюсь в его крепких объятиях.

— Жизнь с людьми пошла тебе на пользу, — он отстраняется, напоследок ущипнув меня за зад.

Я проглатываю возмущение. То, что у людей и степных волков сочли бы нарушением личных границ, в моей стае — всего лишь дружеская шутка, особенно со стороны старших.

Надо помнить, что я не дома.

Или наоборот — дома.

За пятнадцать лет это понятие превратилось в размытое пятно. С одной стороны, полярная ночь и суровый Диксон навсегда останутся этим местом. С другой — я не могу думать о своей квартире на четырнадцатом этаже с окнами на переулок без ощущения тепла и безопасности.

— Ирис?

Чёрт.

Я не готова. Я думала, у меня еще есть время.

Задерживаю дыхание, но мои внутренности всё равно превращаются в желе. Она узнаёт его сразу. Блаженство зверя настолько сильное, что передаётся мне. Я не могу сдержать улыбку, с которой и оборачиваюсь к мужчине позади.

— Альфа, — я держу улыбку, пока мозг пытается осознать увиденное.

Васск всегда был большим — волк и человек. Каким-то образом он миновал несуразную подростковую стадию, на которой я застряла на долгие годы, и в пятнадцать–шестнадцать сразу превратился в мужчину. Он стал ещё больше, грубее — словно скульптор забросил работу, оставив острые линии и углы.

Образ, отпечатавшийся в памяти, сейчас дополняется новыми деталями: россыпь морщинок в уголках светлых глаз, две складки на щеках, выдающие привычку хмуриться, серебро в волосах.

Он постарел. Я, конечно, тоже.

Но хочется верить, что я хотя бы выгляжу не старше своего возраста. Ему я бы дала лет сорок вместо тридцати.

Сосредоточившись на его глазах под сведёнными бровями, я вижу, что он с тем же вниманием изучает меня. Расправляю плечи и поднимаю подбородок. Желание понравиться — вшито в моё ДНК. Как-никак он Альфа. А я по-прежнему член стаи.

— Не ожидала, что встречать меня приедет сам Альфа, — подшучиваю, возвращая нейтральную улыбку.

Его ноздри дрожат, зрачки расширяются.

Я проверяю реакцию тела. Всё хорошо. Всё под контролем.

Он ещё сильнее хмурится и раздражённо трёт грудь.

— Прежде чем мы прибудем в резервацию, ты должна кое-что знать, — Васск отворачивается к уходящему материку и вбивает гвоздь в крышку гроба моих планов. — Мы нашли тело.

Ноги подкашиваются, и мир на секунду сужается до перил под моими пальцами. Я в панике бросаю взгляд на удаляющуюся сушу: если прыгнуть прямо сейчас, я ещё смогу доплыть до берега.

Если это правда, то конфликт не просто не получится решить за несколько дней.

Очень повезёт, если он не приведёт к очередной войне.

Глава 14. Васск

Сначала принесли ногу. Чуть ниже колена, обутую в светло-жёлтые трекинговые ботинки.

— Она мужская, — нарушает затянувшееся молчание Йарк, задумчиво почёсывая затылок.

Из-под остатков чёрных джинсов торчат густые белёсые волосы. Я искренне верю и даже знаю женщин, которых может не смущать подобная ворсистость, но сорок четвёртый размер ноги заставляет меня сильно усомниться в принадлежности ноги женскому полу.

Ловя на себе раздражённые взгляды, Йарк начинает переминаться с ноги на ногу.

— Конечно, она, блять, мужская, — рычит Талэк.

— Я просто констатирую факт, так сказать. Раз все молчат, я подумал, может, стоит…

Мой волк сердито ворчит, прекращая словесный понос Йарка.

— У меня нет на это времени… — тихо бормочу я и уже в полный голос спрашиваю: — Где остальные… части?

В том, что владельца ноги нет в живых, нет никаких сомнений. Даже если предположить, что оторванная конечность — самое страшное, что с ним случилось, он всё равно не пережил бы ни шок, ни такую потерю крови. Если бы он был оборотнем — да. Но человек — существо слабое. Ещё один повод не связываться. Держать дистанцию.

Раздражение свербит в теле. На этого мёртвого придурка, который по какой-то причине не сел на паром. На Зарева, пропившего себе мозги. На Ирис, продавившую эти «объединяющие наши миры» экскурсии. Ведь что объединяет лучше, чем оторванная нога?

Напоминание о ней отзывается злостью. Какого беса её задница ещё не на острове? Она должна быть здесь.

Она

должна разбираться с этим дерьмом, а не я.

— Все силы брошены на поиски, не только охрана, — докладывает Талэк. Камень в животе только тяжелеет.

Если все волки брошены на поиски, а мы до сих пор не нашли ни девчонку, ни то, что осталось от мужика, то догадка становится фактом. Люди пропали не сами по себе. Замешан кто-то из стаи.

Из

моей

черт возьми стаи.

Предательство. От слова появляется кислый привкус во рту. Только если у него были причины… То, что это самец, не вызывает у меня сомнений.

Опустившись в кресло, я снова открываю файл от полиции с данными потерявшихся людей.

С блеклой фотографии на меня смотрит такой же блеклый мужчина. Антон Московских, 44 года, школьный психолог. Светлые выцветшие волосы, бледные глаза, прямой нос, ничего примечательного.

София Московских, 16 лет. Если бы не фамилия, я бы ни за что не предположил какую-либо родственную связь между ними. Огненно-рыжие волосы, усыпанная веснушками кожа и яркие голубые глаза. Как

она

могла потеряться — вопрос. Рыжие волосы ещё менее распространены среди оборотней, чем светлые.

Как люди в принципе могли не заметить, что на паром не зашёл один взрослый сопровождающий и ребёнок? Очередной вопрос без ответа. Запах от принесённой конечности начинает щекотать нос, только усиливая разгорающуюся внутри тревогу.

Громко хлопнувшая дверь внизу и детский гомон заставляют всех присутствующих волков повернуть головы к двери. Топот ног, и через минуту в кабинет врываются три волчонка лет десяти, они толкаются и перебивают друг друга на ходу.

— Это я нашёл, — говорит первый.

— Я первый заподозрил, что там что-то есть, ты просто обогнал, — перебивает второй.

— Я принёс, — кричит третий.

С каких пор мой кабинет превратился в балаган?

Корсак хватает за шкирку самого мелкого, и я признаю в нём старшего сына Эли, дочери Корсака.

Пожилой волк краснеет и извиняюще бросает на меня взгляд. Волчата чувствуют, и до них наконец доходит, куда они ворвались, к

кому

они ворвались. Я не такой мудак, чтобы срываться на детей, но подобное поведение непозволительно. К дисциплине нужно приучать с детства. Пока я оставлю это их родителям — обоссанные со страха школьники в моём кабинете не то, что мне сейчас нужно.

Внук Корсака что-то испуганно шепчет, пока два других, понурив головы, отходят к двери.

С мрачным видом волк поворачивается ко мне:

— Остальные части тела найдены.

Дерьмо.

Наверное, где-то в глубине души я всё же надеялся, что каким-то непостижимым образом этот глупец всё же выжил.

* * *

Облокотившись на перила парома, я смотрю на приближающуюся сушу. Мой волк в который раз прыгает на барьер, требуя отдать ему шкуру, чувствуя, что с каждой секундой расстояние между мной и

ней

сокращается.

Мне нужно вернуть самообладание. Волк мешает.

Какие мои оправдания быть на этом пароме в принципе?

Есть телефон. Если бы я хотел предупредить её заранее, я мог бы отправить сообщение, но нет — как дурак, я стою здесь. Неподвижно смотрю на остатки пожелтевшей травы: день, два, неделя — и тут всё будет покрыто снегом. Полярная ночь близко.

Внешнее спокойствие даётся мне с трудом.

С тех пор как мы обнаружили останки мужика, прошли сутки. Длинные беспокойные часы. Девчонку ещё ищут. Шансы, что она жива, минимальны.

Мы забираем Ирис с запасного причала, так получится избежать встречи с кучей полицейских и прессы, которые круглосуточно дежурят в порту. Неужели они надеются, что люди просто выплывут к ним? С момента их пропажи прошло больше недели.

К причалу ведёт дорога, которая прячется за высоким холмом. Я точно знаю, что она прилетела в Норильск, а после — в Диксон. Она должна быть там. Если же её не будет…

Я не могу сдержать злобное, с нотками отчаяния, ворчание зверя. Для него жизненно важно, чтобы она была там.

Почему — по-прежнему является загадкой.

Она не является моей парой. Ирис пахнет потрясающе, да. Но не более того. Когда волк-оборотень находит свою пару, у самки начинается эструс. Все это знают. И я бы точно заметил, если бы она тёрлась об меня в желании, встала на четвереньки… Чёрт.

Член упирается в ширинку джинсов, и я с дискомфортом поправляю его. Не об этом мне надо думать.

Я давно не спускал пар. Сегодня. Да, сегодня я приглашу Анну, она никогда не против. Не то чтобы кто-то мне отказывал. Быть с Альфой — честь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Кхмм.

Может быть, я даже приглашу Ирис. Почему нет?

Дискомфорт в штанах возрастает, и я раздражённо выдыхаю, концентрируюсь на пейзаже, пытаясь отвлечься.

Корсак даёт судовой гудок, и низкий звук гулко разносится по ветру. Пять минут — и мы причалим.

Я помогаю Корсаку спустить доски и, когда слышу звук шин по гравию, отхожу вглубь парома. Тут достаточно места для пяти машин, и я издалека наблюдаю, как чёрная пошарпанная «Хонда» аккуратно взбирается на паром.

Волк внутри меня затих, навострив уши. Как во время охоты, он выжидает.

Водительская дверь открывается, и оттуда выходит женщина, которая должна быть Ирис. Но Ирис, которую я помню, — это худющая девчонка со сгорбленными плечами, бледной кожей и тусклыми волосами.

Ирис, которая вышла из машины и сейчас заключена в объятия Корсака, — женщина, которую хочется трогать. Тёмно-синие брюки плотно облегают округлые бёдра, скромное декольте белой блузки не может скрыть то, что скрывается за ней.

Когда

это

успело появиться?

Я знаю, что человеческие женщины ложатся под нож чтобы увеличить грудь, но наша быстрая регенерация не позволит провернуть такое, тем более это может навредить волку. Мысль, есть ли у Ирис в принципе волк, беспокоит. Я понимаю, что ничего о ней не знаю.

Она часть моей стаи.

Она представляет стаю среди людей, и я ничего, чёрт побери, о ней не знаю.

Незаметно для себя я сокращаю расстояние между нами. Мне нужно быть ближе. Необходимо вдохнуть, проверить, убедиться. Иногда мне кажется, что тот запах я просто придумал. Не может Ирис пахнуть

так

восхитительно, как я помню.

Корсак щиплет её за задницу, и я прикусываю язык, сдерживая агрессию зверя. Ветер дует мне в спину, подгоняя.

Как только волк выпускает её из объятий, я выдыхаю:

— Ирис.

Для моих собственных ушей мой голос звучит шершаво и хрипло.

Её плечи напрягаются, и на секунду мне кажется, что прямо сейчас она сядет в машину, развернётся и уедет обратно. Но нет — Корсак уже убирает доски, работая быстро, ловко, демонстрируя годы опыта.

Ирис медленно оборачивается, смахивает волосы с лица, её губы расплываются в широкой искренней улыбке. Как будто она действительно рада меня видеть. Как будто не она всеми четырьмя лапами упиралась, чтобы не возвращаться.

Её глаза скользят по мне, и я в ответ впитываю её образ: румянец на щеках, небольшую складку между бровями, изгиб верхней губы, тёмно-русые с рыжиной волосы.

— Альфа, — её голос звучит мягко, но уверенно. Ничего похожего на тихий спотыкающийся шёпот Ирис, которую я знал.

Глубокий вдох.

Лунные боги.

Память точно обманула меня. Ирис пахнет намного, в тысячу раз лучше, чем я помню. Её запах быстро уносит ветер, и мне хочется погнаться за ним вслед, прижать её к себе, уткнуться носом в шею, где я знаю — запах особенно силён.

А ещё лучше пройти носом и языком ниже, по груди, животу и …

Мой прежний дискомфорт в штанах — ничто по сравнению с тем, что происходит со мной сейчас. Я надеюсь, что она не опустит взгляд ниже.

Ирис расправляет плечи, привлекая взгляд к груди, и мне стоит усилий, чтобы отвести взгляд. Хмурясь, напоминаю себе, я здесь не для того, чтобы на неё смотреть.

— Не ожидала, что встречать меня приедет сам Альфа.

— Прежде чем мы прибудем в резервацию, ты должна кое-что знать, — я отворачиваюсь к уходящему материку, пытаясь взять своё тело и волка внутри под контроль. — Мы нашли тело.

Резкий, полный шока вздох позади меня, и я знаю, что она отшатывается, облокачиваясь на перила.

Да-да, ситуация дерьмо.

Но что ещё хуже — так это твой запах.

Сейчас я не уверен, что заставить её вернуться было хорошей идеей. Как я вообще смогу нормально функционировать рядом с ней? Тем более сейчас. Когда так много на кону.

Желание внутри и возбуждение волка перекрывают весь здравый смысл, снижают уровень важности происходящего. Мне надо очистить голову. И если единственный способ это сделать — оказаться с Ирис, точнее,

в

Ирис…

То пусть будет так. Вряд ли она откажет. Я Альфа.

Глава 15. Ирис

— Как? — еле слышно выдыхаю.

— Кхм, — без тени юмора усмехается Васск. — Странно, что ты забыла: ведь привезти несколько десятков людей на нашу землю было твоей идеей.

Его слова — как щелчок по носу, и я лишь часто моргаю, не веря, что он действительно обвиняет меня. Под его надзором потерялись люди, а виновата я? Меня даже не было на острове!

В каком мире он живёт? Экскурсии людей к нам и нас к ним проводятся больше десяти лет. И за всё время не было

ни одного

инцидента.

Его обвинения злят даже мою волчицу, и она обиженно уходит вглубь подсознания, оставляя меня одну разбираться с этим толстолобым самцом.

— Вообще-то эту практику придумала не я. Она есть во всех стаях. Степные волки вообще…

— Мы. Не. Все. Стаи — чеканит он слова и кривит лицо, как будто я нанесла ему оскорбление — И уж тем более не степные волки.

— Простите меня, о великий Альфа. Ведь нет стаи лучше нашей, нет Альфы могущественнее тебя, — я изображаю насмешливый поклон.

— Наконец-то из твоего рта вышло хоть что-то стоящее.

От возмущения, как рыба, которую выкинуло на берег, я бесшумно открываю и закрываю рот. Васск щурит глаза — и я не знала, что это возможно, — принимает ещё более надменную позу. Складывает руки на груди и нагло, абсолютно не скрывая, скользит глазами по моей фигуре — медленно, скрупулёзно и настолько очевидно, что кровь приливает к щекам.

Проведя языком по губам, он одаривает меня улыбкой.

Я

знаю

эту улыбку.

Знаю, что она означает.

Я видела ее сотни раз, наблюдала слева, справа, иногда даже в анфас — если волчица, которой она предназначалась, стояла передо мной. И даже зная, что она не для меня, краснела, отводила взгляд.

Для меня — гнилистой Ирис — у Васска был только презрительный, полный ненависти и отвращения взгляд. Единственное, о чём я мечтала тогда, — чтобы он оставил меня в покое. Но иногда мне всё же было любопытно — каково это, быть по другую сторону. Быть объектом его интереса. Желания.

И вот я здесь.

И единственное, что мне хочется, — это вцепиться зубами ему в глотку.

Воспоминание о других самках, которым Васск улыбался вот так, а потом брал их за руку, обнимал за талию, уводил, разгорается яростью в моём звере. Она здесь, со мной. Также как я, готова пустить кровь.

— Не могу сказать, что согласен с Корсаком, что именно жизнь с людьми пошла тебе на пользу, но вот эти… — он останавливает взгляд на моём скромном декольте, —

приобретения

определённо тебе идут.

Моя челюсть опускается на дно Карского моря.

Да как он смеет?

После того как я перестала носить браслет, биология взяла своё. И кленовый пекан, а ещё улитка с корицей —нельзя приуменьшать их вклад в добавленные килограммы и сантиметры. И я принимаю своё тело. Я даже горжусь им — несмотря на всё, оно смогло выбраться из затяжного подросткового периода. Но сейчас мне хочется спрятаться от его взгляда. Сгорбить плечи. Скрыться в комфортной толстовке и джинсах.

И почему я решила, что деловая одежда будет хорошим решением?

Вопреки зудящему желанию застегнуть блузку на все пуговицы до подбородка, я гордо поднимаю голову и встречаю его взгляд.

— Я рада, что вы оценили, Альфа. Хоть данные комментарии непрофессиональны и неуместны в нашей ситуации…

Васск непонимающе хмурится, как будто я говорю на незнакомом ему языке.

Ах ты наглый, высокомерный… пёс.

С нажимом в голосе я требую:

— Ты можешь мне нормально рассказать, что именно случилось? Ты знаешь, кому принадлежит тело?

— Мужику. Представь себе: твой могущественный Альфа способен отличить сорокалетнего мужика от девчонки-подростка.

— А что с девчонкой? Она жива?

Он раздражённо выдыхает.

— Нет. Поиски ведутся.

— Откуда ты тогда знаешь, что это именно девочка-подросток?

— Из файлов. Откуда ещё? — теперь он смотрит на меня как на идиотку. — У тебя что, нет информации о них?

Я начинаю нервно жевать губу и отвожу глаза, зная, что кожа сейчас покрывается стыдливыми пятнами.

Чёртова полиция. Несколько дней я бьюсь с ними за получение информации. А у Васска были файлы с самого начала.

— Нет. Они говорили, что отправили файлы, но я их не получила… Так вот куда они их отправили, идиоты, — бормочу себе под нос.

— Это же твои любимые люди, к которым ты так сильно хотела. С которыми тебе так нравится жить.

И снова этот тон. Я не понимаю, в чём его проблема. Он каждый мой ответ будет встречать насмешкой и обвинением?

— Как приедем, я покажу тебе файлы. Мы нашли тело.

Части

тела… почти все. Нет только головы.

От его слов кровь леденеет, и я забываю, как дышать.

Тон Васска при этом спокойный, ровный — как будто он читает погодную сводку. Как будто всё нормально. Как будто находить людей по частям на острове — стандартная практика.

— Ирис, ты в порядке?

Ветер в очередной раз меняет направление, и меня окатывает его ароматом — дом, тепло.

И нет, конечно, я не в порядке.

— Кажется, у меня начинается паническая атака, — тихо проговариваю я, опускаясь на корточки.

Тело.

По частям.

Нет головы.

Богиня Луна, что происходит? Я никогда отсюда не выберусь.

Я плюхаюсь на заднюю точку. Холод и влага просачиваются через тонкую ткань брюк. У деловой одежды была цель — сразу задать профессиональный тон. Но вот я сижу на влажной, холодной, покрытой ржавчиной палубе старого парома перед собственным Альфой, обхватив руками колени и часто дыша, очевидно с каждой секундой теряя остатки самообладания.

Профессионально. Ничего не скажешь.

Я знаю, что потом мне будет стыдно. Мне

уже

стыдно.

Но я не могу ничего поделать. Паника накрывает глухим колпаком. Мне нужно на чём-то сконцентрироваться. Вернуться в реальность.

Большие ладони обхватывают мою голову.

Пальцы ведут по щекам до подбородка и заставляют меня посмотреть наверх. Серые, как шторм, глаза захватывают внимание. Так близко мне видны все изломы. Это опасно, но, как утопающий, я хватаюсь за трос — всматриваюсь, погружаюсь глубже, наслаждаясь близостью и их вниманием. Я могла бы смотреть в них вечно. Забыв про холод. Про голод. Про людей с их телами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Особенно когда они — его глаза — смотрят на меня

так

: пожирающе внимательно, с беспокойством, жаждой и желанием.

Горячее дыхание обдаёт лоб.

Как

именно

близко он находится?

— Всё хорошо. Ты в безопасности. Ты в порядке, — его голос спокойный, глубокий.

И мы с волчицей верим ему. Что может пойти не так, если он тут, рядом? Мы вместе.

Да, она была зла на него минуту назад. Мы были злы.

Но он трогает нас сейчас. А это самое главное.

Ладони ложатся на мои щёки — горячие и шершавые. И я не удерживаюсь, прикрываю глаза, позволяя себе расслабиться, прильнуть ближе. Из моей груди доносится урчащий довольный звук. Контроль вместе с тревогой и паникой, как песок, просачивается сквозь пальцы. Я утопаю в тепле его рук, вдыхаю весну, безопасность, которая возможна только здесь, только рядом с ним.

Всего лишь инстинкты — ничего не имеющие общего с реальностью, — фиксирует холодный голос разума.

Из его груди раздается приятное убаюкивающее тарахтение. Так волки успокаивают своих щенков.

Я помню, как гладила мягкую чёрную шерсть отца, ощущая под ладонями теплую вибрацию и знала, что ничего плохого не может случиться ни со мной, ни с мамой. То чувство перекликается с текущим. Впервые за долгое время я твёрдо уверена, что нахожусь под защитой. Что могу отпустить контроль, обо мне позаботятся.

В текущий момент в этом нет сомнений.

Ведь это его работа. Он был создан для этого, для меня.

— Всё будет в порядке, — повторяет Васск. — Чего ты боишься?

Ох, какой идиотский вопрос. Я боюсь тысячи вещей.

Но сейчас сильнее всего:

— Что я застряну здесь. Что не смогу уехать, — проговариваю тихо вслух.

Пальцы, так нежно гладившие мою кожу, внезапно напрягаются.

Сжимаются.

Давят мне на виски.

Опасность, — кричит животная часть.

Я распахиваю глаза, разбивая иллюзию. Возвращаюсь в собственное тело, на паром, везущий меня на территорию моей стаи. Васск сидит передо мной на корточках, крепко, почти до боли обхватив моё лицо руками.

Сейчас я не верю, что эти глаза действительно смотрели на меня с нежностью и беспокойством. В них пылает злость.

— Ты правильно боишься. До тех пор пока ты часть моей стаи, где ты будешь жить и что будешь делать, решать мне. Поняла?

Он скалится, обнажая длинные острые волчьи клыки. Нервно сглатывая, мне ничего не остаётся, кроме как согласно кивнуть. Волчица скулит. И он отскакивает от меня, как от прокажённой.

С удивлением смотрит на свои руки, а потом отряхивает их. Не оборачиваясь, уходит к корме парома, где и проводит весь оставшийся путь.

Пока я сижу в машине, пытаясь согреть собственную задницу и закинувшись ещё одной таблеткой. Список побочек от передозировки включает стандартные: тошноту, головную боль, а еще инфаркт, инсульт и судороги. Что, на мой субъективный взгляд, в десятки раз предпочтительнее начавшегося эструса в присутствии Васска.

Глава 16. Ирис

Холодные брызги с моря срываются и бьют по стеклу. Мысли, как капли, расползаются в стороны, и я безуспешно пытаюсь хоть одну ухватить за хвост.

Закрыв глаза, я представляю свою комнату, кровать, плед и чашку чая. Очутиться бы там хотя бы на недельку, а лучше — две. Но с тем же успехом я могу мечтать полететь на Луну — выполнимость примерно одинакова.

Глаза находят широкую спину Васска. От его вида в одной футболке я зябну ещё сильнее и крепче кутаюсь в пальто. Почти насквозь промокший человек на пароме должен вызывать как минимум сочувствие. Но Васск как будто не замечает прилипшую ткань к телу, капли, стекающие с чёрных волос, промозглый ветер, поднимающий мою шерсть на дыбы. А я, на минуточку, сижу в машине. Как хозяин, осматривающий свои владения, он гордо стоит у кормы, глядя на приближающийся остров.

Как будто почувствовав на себе мой взгляд, он оборачивается. На его лице застыло всё то же обиженно-разочарованное выражение — так смотрят на любимую собаку, которая вдруг нассала тебе в тапки. Он поджимает губы и морщины на лице становятся глубже, выражение суровее.

Я ойкаю от неожиданности, когда из моей груди раздаётся тихий скулёж. Оказывается, волчица чуть ли не лежит кверху пузом, демонстрируя подчинение, и я запоздало отвожу глаза, склоняю шею. Краем глаза вижу, как он подходит к Корсаку, обменивается с ним парой фраз, а после идёт в мою сторону.

Черт.

Я успеваю опустить стекло лишь на треть, когда дверь машины открывается, и холодный мокрый ветер тут же забирается внутрь.

— Выходи, — рявкает он.

Если бы не его крепко сжатые челюсти, не побелевшие костяшки пальцев и часто двигающиеся ноздри, я бы спросила, зачем, послала бы к чёрту, в конце концов проигнорировала. Но инстинкт самосохранения жив, и я вынужденно поднимаюсь, ненавидя несправедливость нашего мира, где нет места здравому смыслу. Зачем? Когда есть приказ Альфы.

Васск хватает меня за запястье и тянет вокруг машины. Его рука на удивление теплая.

Идеальная, — шепчет волчица.

Дура.

Обойдя машину, он открывает пассажирскую дверь и буквально запихивает меня обратно.

Что за…?

Несколько секунд — и на водительское кресло садится Васск, настраивает под себя сиденье, руль, зеркала, пока я с выражением праведного возмущения смотрю на него. Каждый раз мне кажется, что моё мнение о Васске не может стать хуже — это просто невозможно. И каждый раз он умудряясь испортить его ещё сильнее. Он же должен осознавать, что я как-то сюда приехала.

Сама.

— Это арендованная машина, ты не включён в страховку, — озвучиваю я первое возражение, которое приходит в голову.

Это заставляет Васска замереть и медленно повернуться ко мне. Мотнув головой, как будто прогоняя муху, он скорее для себя бормочет:

— Слишком долго была с людьми.

Из его уст это звучит как диагноз, в тоне слышится даже сочувствие. И нам с волчицей снова хочется его крови. Я отворачиваюсь, стараясь отвлечь ее от желания вонзить зубы ему в плоть.

Толчок. Паром причаливает к острову.

Я дома.

Внезапное возбуждение начинает вибрировать в теле, и я выпрямляюсь на сиденье, стараясь ничего не упустить, разглядеть всё и сразу. Пристань пуста, нет кораблей на ремонте — лишь три старых донора одиноко опираются на берег.

Забавно, но до текущего момента я и не подозревала, что скучала по этим извилистым, как смятый листок бумаги, равнинам, по серо-жёлтой короткой траве, по бескрайнему пространству, которое, кажется, никогда не закончится. Снег хаотично пятнами разлёгся на поверхности, но не сегодня-завтра не останется красок, кроме белого и серого. На Диксоне уже сумерки, с каждым днём световой день неумолимо сокращается, пока ночь полностью не поглотит остров. И мне так невыносимо хочется дождаться этого момента. Тягучая тоска по дому селится в груди.

Это не имеет никакого смысла. Я тут, дома — на суровом и депрессивном острове Диксон. И именно сейчас мне как никогда его не хватает. Развер можно скучать по месту, находясь в нём?

Тем временем зверь внутри расслабляется. Браслет, травля, пренебрежение сородичей не коснулись её. Она была так глубоко спрятана внутри меня в тот период, что дом для неё — безопасность, там, где её волки, её стая. У неё нет отравляющих воспоминаний, и мне хочется сейчас быть только ей, забыть обиды, дать стае шанс. Шанс, который она не дала семнадцатилетней мне.

За пятнадцать лет многое изменилось. Я уже не нахожусь на нижней ступени иерархии. Стае нужна моя помощь. Стае нужна я.

И Лили. Я увижу Лили.

Со всеми событиями я совершенно забыла написать ей отдельно, предупредить. Мне не терпится увидеть её вживую, потрогать, посмотреть на маленькую Ло и кроху Тита. Я видела фотографии — оба её волчонка больше похожи на Дария, чем на Лили. Но у Ло те же светлые глаза.

— Я бы хотела остановиться у Лилианы и Дария, — сообщаю я Васску. Лили точно не будет против, а Дарий делает всё, что хочет Лили.

— Нет, место для тебя уже подготовлено.

— Где?

Васск чуть ли не скрипит зубами, прежде чем выдавить:

— В гостевом доме.

— Ааа, хорошо, — может, так лучше. Мне нужно личное пространство. И надо выбирать свои битвы. Где я буду спать, не стоит споров с Васском.

Главное, чтобы мне не пришлось снова жить с Ингой и Киром. За все пятнадцать лет они ни разу не вышли со мной на связь. От Лилианы я лишь знаю, что Анна, в отличие от Валерии, так и не встретила свою пару и по-прежнему часто проводит время с Васском.

Кобель.

Резкое и злое рычание бурлит в горле, и Васск вопросительно поднимает брови.

— Кхм, ты ей не нравишься, — признаюсь я, умалчивая истинную причину.

В ответ он смеётся и на его губах появляется та самая улыбка:

— Не нравлюсь, да? Оставь её наедине с моим волком, и, уверен, через десять минут она изменит своё мнение.

И я действительно краснею. От смущения и злости одновременно.

Абсолютно не стыдясь, он в открытую предлагает мне секс.

Мне

, чьи подростковые годы

он

превратил в ад.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Неужели в стае всё настолько плохо, что твой волк готов опуститься до гнилистой Ирис?

Стоит отдать ему должное — он отводит глаза, и его щёки покрываются лёгким румянцем. Набирает воздуха в грудь, как будто собираясь что-то сказать, но в последний момент передумывает и лишь тяжело выдыхает.

Неужели я правда надеялась на извинения?

Проходит несколько минут, и я уже признала его молчание в качестве победы — как минимум он перестанет ко мне подкатывать, — как он произносит:

— Слушай. По поводу этого… Я… это было неправильно. Вот. Да.

—

Что

было неправильно?

Васск нервно облизывает губы, ещё больше раздражаясь, как будто не ожидая, что я действительно продолжу разговор и, не дай бог, начну задавать уточняющие вопросы.

— Как я тебя называл. Это было неправильно.

— Амм, окей. Хорошо.

— Хорошо? Значит, между нами всё хорошо?

— Что ты имеешь в виду?

Он чешет подбородок, концентрируясь на дороге — которая прямая, просёлочная, и из машин здесь только мы.

— Ты… кхм-м… Я имею в виду, ты меня прощаешь? Всё хорошо?

Прощаю?

Да он смеётся!

— Конечно, нет, — несмотря на кипящее возмущение, голос звучит спокойно.

— Что значит «нет»?

— Нет — значит нет.

— Но я же извинился!

— Ты сказал, что это было неправильно. Ты

не

извинился. И да, буллить меня за то, что я не могла на тот момент изменить, определённо было неправильно. Это факт, а не извинения.

— Буллить? — он непонимающе хмурит брови.

— Травить, издеваться. Это англицизм.

— Англо… Не важно. Я не издевался над тобой.

— Окей.

— Но… если ты так себя чувствовала, то… прости. Я был не прав. Вот. Теперь я извинился.

Я не вижу смысла говорить Васску, что такое токсичное общение и газлайтинг. Ему не нужно знать понятий, чтобы успешно применять их в жизни.

Я лишь разочарованно мотаю головой.

— Что?

— Ничего.

— Так… между нами всё хорошо…?

Чёрт, а мне даже это нравится. Видеть, как ему неуютно в собственном теле, как он ёрзает на сиденье. Добро пожаловать в мой мир! Интересно, он впервые в своей жизни просит прощения. Не удивлюсь, что да.

— Нет, Васск, я тебя не прощаю. И, если что, это было самое дерьмовое извинение в истории мира. И я не знаю, что ты имеешь в виду под «между нами всё хорошо». Ты Альфа стаи, а я ее представитель среди людей. И я приехала, потому что это моя работа. Не потому что хочу. Будь моя воля — лапы моей бы здесь не было. Последние мои годы здесь ты превратил в ад. И спустя пятнадцать лет ты выдавливаешь из себя жалкое «я был не прав, прости» и ждёшь, что я тебя прощу?

Я горько смеюсь и опускаю окно, впуская свежий холодный воздух. Всё это время я старалась дышать ртом, чтобы его абсолютно непривлекательный весенний запах не морочил мне голову.

Васск дублирует мои движения, открывая окно со своей стороны.

Он крепко сжимает руль, бросая на меня раздражённые взгляды. Этот самец неисправим.

— Твой запах, он… был другим. Он действовал мне на нервы!

— Ах, раз он действовал тебе на нервы, то простите, пожалуйста. Это, конечно же, оправдывает твоё поведение.

Его волк раздражённо рычит в груди, что должно пугать. Волк Альфы зол, и причина — я. Но меня, и мою волчицу это только сильнее распаляет.

— Слушай, я не знаю, оправдывает или нет… Но ты действительно ужасно воняла. И это был твой выбор.

— Что-о?

— Браслет. Ты носила браслет.

— Спасибо, я знаю.

— А могла его не носить.

Богиня Луна, дай мне сил и спокойствия не потерять самообладание.

Обвинения в том, что он кретин, не видящий дальше собственного носа, застревают в горле. Под аккомпанемент обиженного ворчания волка Васска я отворачиваюсь к окну.

Нет смысла тратить силы и что-то объяснять.

Глава 17. Васск

— Неужели в стае всё настолько плохо, что твой волк готов опуститься до гнилистой Ирис?

Её слова по-прежнему звучат в голове. Она кинула их в меня с издёвкой, гордо подняв голову, и, несмотря на всю их мерзость, я мог бы отмахнуться, посмеяться, сделать вид, что не услышал. Если бы не её глаза. Клубящаяся боль и обида в них ударили меня под дых.

Меня не удивляет, что она помнит. Конечно, она помнит. Гнилистая — одно из прозвищ, которым её называли в стае. Не только я, все. И в тот момент это было заслуженно.

Волк спит в том логове, которое сам себе обустроил.

Если её беспокоили издёвки и обзывательства, то почему она не сняла браслет?

Я в очередной раз напрасно тру грудь, пытаясь утихомирить волка.

Он недоволен, что она демонстративно отвернулась от нас и, насупившись, смотрит в окно. Ветер разбрасывает её волосы, оголяя тонкую шею и мои клыки удлиняются. Рот наполняется слюной. Я ярко представляю свою метку — глубокие укусы на самом видном месте. Если бы она была моей, ей бы пришлось всегда собирать волосы в хвост или ходить с короткой стрижкой, чтобы отпечатки моих клыков были первым, что видел каждый, кто смел на неё смотреть.

Зверь хищно облизывается.

Но она не моя. Мне хочется ударить себя по морде, чтобы этот простой факт наконец уселся в башке. Не редкость, когда волк связывает себя с волчицей и без благословения Луны. Но метка — только для истинных пар. Только тогда следы останутся, не заживут.

Животному не объяснить, оно хочет, что хочет.

Его бесит, что она смотрит в другую сторону, что её внимание не направлено на нас. Но глубоко внутри он спокоен и доволен как никогда. Гармония и правильность происходящего наполняют его душу.

Мы находим человеческие останки на острове, чёрт возьми, а он радуется. Кровожадное чудовище.

Я хмыкаю вслух и ловлю на себе полный презрения взгляд Ирис.

Гнилистая, вонючая, смердящая — я пытаюсь вспомнить все слова, как называл её. Я не знаю, откуда они взялись.

Нет.

Знаю. Какие-то из них, если не все, точно пошли от меня и Талэка. Но у меня не было выбора — это было единственным способом справиться с тем отвращением, которое накрывало в её присутствии. Я морщусь от воспоминания её старого, испорченного браслетом запаха, веду носом, вдыхая её текущий, настоящий. Как если бы кусочки сахара положили на раскалённые угли. Зверь издаёт жалкий, похожий на плач звук, и я кашляю, пытаясь его заглушить. Ещё не хватало, чтобы он скулил в присутствии стаи.

Мой волк — дикое животное, а не визгливая собака.

Почему именно

она

должна пахнуть

так

?

Даже тогда тлетворная мерзость, исходящая от неё, влияла на меня не так, как на других — она беспокоила меня больше остальных. Зверю хотелось разорвать всё вокруг. Мне нужно было как-то бороться со своим раздражением.

И я ведь ждал от нее реакции, ждал, что она не выдержит и снимет его. Но нет, она лишь опускала глаза, сжималась в комок и молча слушала. Это был её выбор. Она могла всё прекратить одним движением руки.

Ты мог всё прекратить одним движением руки.

Волки не разговаривают. Не словами, во всяком случае. Но по смыслу — именно это я слышу от него.

Почему

я

не снял с неё браслет? Да, я не был Альфой на тот момент. Но лет с тринадцати я был сильнее отца, победа бы далась мне с натяжкой, но была бы моей. Другое дело — что бы я делал со стаей в тринадцать лет? Мне бы пришлось отражать вызовы каждый день, каждый час, пока я бы не выдохся и навсегда не потерял саму возможность когда-либо стать вожаком.

Ирис поднимает воротник пальто и прячет руки в рукавах. Я замечаю её слегка посиневшие губы. Солнце скрылось, и остров полностью погрузился в сумерки, и да, температура опустилась точно ниже нуля, но мы не люди. Она же мёрзнет, как человек. Хотя бы у неё есть волчица. Которой я не нравлюсь. Хмм. Интересно, как она выглядит? Не удивлюсь, что это что-то маленькое и жалкое.

Зверю всё равно. Всё, что он хочет сейчас, — это встретиться с ней. Сумасшествие. Может, это какой-то искусственно выведенный вирус, который Ирис принесла от людей и поработила мою животную часть?

Мы уезжаем вглубь острова, и Ирис подаётся вперёд, напряжённо всматриваясь в дома, которые всё чаще появляются на нашем пути.

Я горд за все изменения. Мы по-прежнему вынуждены экономить, но сейчас нет ни одного члена стаи, кто бы жил в плохих условиях. Отремонтированы не только фасады, проложены новые трубы, нет ни одного дома без тепловых генераторов для особо холодных ночей, в каждом доме есть интернет, в конце концов. И нет уже той свалки, где я когда-то встретил её. Я до сих пор не имею представления, что именно она там делала.

Я почти спрашиваю, как снова чувствую на себе её раздражённый взгляд и решаю обойтись пока молчанием.

Обошёлся ли я молчанием, если бы на её месте был кто-то другой член стаи?

Никогда. Нарушение субординации недопустимо, даже для волчицы, с которой я не раз был близок.

Но тут волк как ненормальный радостно ловит любые проявления её внимания, купается в ядовитых лучах её злости и раздражения. Надо как-то незаметно выловить и проконсультироваться с Ремоком. Поведение волка точно ненормально.

Вырулив на главную улицу поселения, мы наконец встречаем членов стаи. Б

о

льшая часть самцов занимается поиском, а для волчат объявлен комендантский час. Но тут и там на крыльце сидят пожилые волки и самки, не занятые на кухне, которые при виде незнакомой машины сначала напряжённо выпрямляются; те, кто в шкуре, настороженно поднимают уши и хвост, но, увидев меня за рулём, расслабляются, приветствуют кивком головы, устремляют взгляды на Ирис.

С идеально прямой спиной и высоко подняв голову она, в свою очередь, переводит взгляд с одного члена стаи на другого. Тревога окрашивает её запах горько-кислыми нотками. Я сдерживаю руку, которая хочет лечь ей на колено в успокаивающем жесте — она дома, в безопасности. Мы стайные животные — нам нужна семья. И мы её семья. Чего она боится?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Как настроенный радиоприёмник на определённую волну, волк реагирует на её настроение, ищет опасность извне — в своей собственной стае.

Показать Ирис файлы. Поселить её в доме. А потом Ремок.

— Расслабься, — не выдерживаю я, — никто тебя не съест. Ты дома.

— Я расслаблена, — Ирис демонстративно откидывается на сиденье и прикрывает глаза. Но искусственная поза не способна скрыть быстрый стук её сердца, и я ускоряю машину, желая спрятать её от лишних глаз, вымыть её запах от отравляющих тревожных нот.

Хм, может, стоит её поселить у себя — тогда она будет под присмотром. Эта мысль заставляет волка чуть ли не вилять хвостом и подпрыгивать, как голодный пёс, завидевший кость.

Я усилием воли дистанцируюсь от его чувств.

Мы подъезжаем к моему бывшему дому, где на ступеньках, притоптывая от нетерпения, стоит Лилиана, с которой они в детстве были неразлучны.

Как только машина останавливается, Ирис выскакивает, и, как в человеческих фильмах, они бегут навстречу друг другу, чтобы в итоге встретиться в крепких объятиях. Лили бросает на меня взволнованный взгляд и сильнее обнимает подругу, как будто пытаясь спрятать, защитить её от меня. В чём

её

проблема? Я хоть раз в своей жизни обижал самок?

Да. Ирис.

Но не физически. Никогда физически.

Лилиана — надёжный член стаи, пара Дария. Я морщусь, вспоминая дурдом, который творился между ними больше десяти лет назад. Я только стал Альфой и не думал, что мне придётся каким-то образом лезть в личные дела волков. Тем более пар, назначенных друг другу Луной.

Как же я ошибался.

Но сейчас всё хорошо. Дарий — наш лучший механик, и Лили, хоть и выделяется, но на неё можно положиться. Как и любой другой член стаи, она семья. Поэтому я не понимаю этих косых взглядов. Если сейчас подумать, она всегда была ко мне… Нет, не агрессивно настроена — она хочет жить, как-никак, но дистанцирована, в отличие от других волков и волчиц, не стремилась завладеть моим вниманием. Поэтому-то она мне и нравилась.

Ирис вытирает слёзы со щёк подруги, и они склоняют головы друг к другу. Я по-прежнему сижу в машине, давая им эти несколько минут уединения. Не то чтобы они у них на самом деле были.

Члены стаи, сидевшие у своих домов, сейчас стекаются к нам. Любопытно разглядывают Ирис, кто-то машет издалека, кто-то подозрительно смотрит исподлобья, Кира, обнявшись со своими подругами, громко хихикает.

Пора прекращать этот балаган.

Выйдя из машины, я громко хлопаю дверью и обвожу глазами собравшихся — не меньше сорока. Мой волк недовольно ворчит, обозначая конец представления. Волки один за другим быстро наклоняют головы и начинают расползаться по своим отсутствующим делам. Не все. Кто-то отходит на несколько шагов, чтобы замереть и продолжать смотреть со стороны. А кто-то идёт в нашу сторону. Дебора.

Побери тебя полной Луной.

Если она снова заикнётся про свои макароны и аль денте, я не знаю, смогу ли сдержаться. Только из уважения к её возрасту я глубоко вдыхаю через нос, моля Луну послать мне самообладание.

Глава 18. Ирис

Руки стирают влагу с её щёк. Она правда здесь. Живая, настоящая.

Глаза говорят, что мы не виделись пятнадцать лет, но сердце шепчет, что мы никогда не расставались. Есть костры, которые, разгоревшись, не требуют топлива — они горят сами по себе. И мне не нужно знать, что она ест на завтрак и из чего состоит её день, чтобы чувствовать нашу связь. Изменились мы, но не она.

— Ирис, я не верю, что это правда ты, — всхлипывает моя абсолютно несентиментальная подруга.

— Я так скучала, — шепчу в ответ.

Слёз нет.

Десяток любопытных глаз, как мухи, ползают по коже — и маска «сильная и ни в ком не нуждающаяся Ирис» опускается на лицо.

В самом начале — ещё у степных волков — я часто представляла, как вернусь в стаю. Как у них возникнет проблема, и я прилечу, всё решу и всех спасу. Мои соплеменники будут смотреть на меня с благоговением и восхищением.

Мечты сбываются.

У стаи есть не просто проблема — стая по уши в дерьме. Я приехала и… понятия не имею, что делать дальше. Что касается восхищения, то, если оно и есть, то очень глубоко спрятано за критикой и недоверием. В своей строгой офисной одежде и тёплом пальто я как зудящее лишайное пятно на шкуре. Нервирую и беспокою.

Агрессивно хлопнувшая дверь машины заставляет Лили крепче прижать меня к себе, встать щитом между мной и миром. Наша старая динамика — как просто было бы к ней вернуться. Но вместо этого я отстраняюсь и уверенно произношу — только для неё:

— Всё в порядке. Я приду к тебе сегодня, хорошо?

Она шмыгает носом, абсолютно не стыдясь своих слёз.

— Или я к тебе. У меня дома дурдом, и Дарию не повредит посидеть одному с детьми.

Улыбаясь, я киваю, по-прежнему не веря, что она и мой брат Дарий — пара. Что у них двое волчат.

— Дебора, — голос Васск позади, как скрежет гравия по асфальту.

И я даже ей немного сочувствую. Совсем чуть чуть.

Дебора занимает почётное второе место в списке самых презираемых мною волчиц в стае, сразу после моей тётки Инги. Благодаря ей я никогда не была одна — ненасытный перманентный голод сопровождал меня повсюду. Она не хотела, чтобы я портила всем аппетит, и вместо обедов и ужинов в столовой собирала остатки для меня в контейнер. Который я не могла забрать домой. И из которого я не могла есть в помещении. Голод с холодом вступали в схватку, и нередко побеждал второй.

Обида за ребёнка, которым я была, поднимается внутри, выходит из берегов, и я крепко, до боли в зубах, сжимаю челюсть. Волчица не помнит, но чувствует. Моя агрессия переходит к ней, и она злобно прижимает уши, скалит зубы, тихое рычание слышно только Лили. И подруга крепко берёт мою руку в свою, сжимает — не пытаясь успокоить, показывая, что она здесь, рядом.

Я разворачиваюсь, холодно фиксирую, что собравшихся намного больше, чем я предполагала, смотрю на подошедшую женщину с тонкими поджатыми губами и опущенными бровями, придающими ей кислый, вечно недовольный вид.

Чуть поодаль меня привлекает хихиканье — и я вижу Киру с Соной и Леви. Они смотрят на меня и снова прыскают со смеху. Кира отстраняется от своих гарпий и виляющей походкой на каблуках идёт в нашу сторону.

Мы не в старшей школе. Мне всё равно.

Мне

нужно

, чтобы мне было всё равно. Практика и ещё раз практика. Изображай, пока это не станет правдой.

— Альфа, как хорошо, что ты вернулся, — напевает Дебора слащавым голосом. В ответ Васск так громко и раздражённо фыркает, что я даже восхищаюсь выдержке женщины. Та лишь отходит на шаг и опускает глаза.

— У нас снова проблема. Я понимаю, как ты занят, но это важно.

— Какая проблема? — рявкает Васск.

Замершие вокруг наблюдатели внезапно понимают, что должны быть в другом месте. Кира спотыкается, увязая острой шпилькой в уже холодной, но ещё не закостенелой земле. Неуклюже вытаскивает ногу и только после поощряющего жеста от матери подходит вплотную и кладёт руку на плечо Васску. Проводит ниже, сжимает бицепс и оставляет руку там, как кошка, массируя длинными когтями его кожу.

Металлический вкус от прокушенной губы во рту нервирует рецепторы, порождает образы — алая, как её помада, кровь прыскает из артерии. В моём воображении Кира корчится в луже собственной крови, испуская последний дух.

— Ауч, — пискает Лилиана, и я расслабляю пальцы.

Как зачарованная, смотрю на эту сцену, параллельно пытаясь удержать свою волчицу. Как она смеет класть свои лапы на то, что наше?

— Мама, ты разве не видишь, что Васск занят, — воркует Кира, прижимаясь всё ближе и ближе к нему, ещё немного — и она залезет сверху. — Ты так напряжён… — Она соблазнительно облизывает губы и кокетливо смотрит на него сквозь опущенные ресницы. — Я могу помочь тебе расслабиться.

А я могу помочь тебе расстаться с головой.

Почему-то я жду, что Васск сбросит её руку, отдёрнется, и прикажет больше никогда к нему не прикасаться. Вместо этого он накрывает её руку своей и улыбается — не той самой, но почти той самой улыбкой.

Волчица визуализирует их совместные похороны.

— Не сейчас, Кира, — переведя взгляд на Дебору, Васск выдыхает и уже мягким тоном интересуется: — Это правда требует моего внимания?

Женщина заговорщически смотрит на руку своей дочери, которая теперь гладит, рисует круги на коже Альфы.

— Я постараюсь справиться сама. И Кира права – ты и правда напряжён. Тебе не помешает спустить пар.

Мы с Лилианой синхронно и довольно громко изображаем звук рвоты. Это даже не сводничество, а чистой воды сутенёрство собственной дочери!

Дебора с Кирой бросают на нас гневные взгляды. Старшая женщина недовольно цокает языком, а потом снисходительно машет рукой, подзывая меня к себе:

— Ирис, пойдём, я поселю тебя, пока Альфа занят. Думаю, дом у Рва подойдёт.

Ров — это место, куда стая сгружает и закапывает непригодные в пищу остатки рыбы. В моё время там в принципе не было жилых домов — ямы и помещение с морозильными камерами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Деборрра, — рычит Васск одновременно с моим вопросом, который вылетает без цензурирования со смелой подачи от волчицы:

— С чего вы взяли, что я не могу помочь Альфе выпустить пар?

Круглые изумлённые глаза всех присутствующих направлены на меня. Но никто не шокирован моим вопросом больше, чем я сама. Держать лицо.

Кира переглядывается с матерью, а Васск…

Васск улыбается широкой улыбкой, морщинки собираются вокруг глаз, делая его одновременно старше и придавая игривый мальчишеский вид.

— Ты? — восклицает Кира и разражается заливистым гиеновским смехом.

Рука Васска снова накрывает её, но сейчас он отстраняет её от себя:

— Для Ирис уже готов дом, — он кивает взглядом на небольшую одноэтажную постройку ровно через два дома от места, где мы стоим.

— Но это прямо рядом с твоим домом, Васск? — восклицает Кира тоном: ах ты дурачок, сам этого не заметил, — и кладёт руку теперь ему на грудь. — Ей правда у Рва будет лучше. Там тихо, спокойно, аро-мат-но. Так

всем

будет лучше, — она невинно продолжает хлопать глазами.

— Мне решать, кому и где будет лучше, — хрипит Васск, и Кира наконец отскакивает. Я прожигаю место, где был контакт её кожи с его — место нужно продезинфицировать, помыть с белизной. Возможно кожу даже не получится сохранить, потребуется удаление.

Если подумать, Васска в целом проще сжечь и восстановить из пепла заново. Он перетрахал пол стаи.

— Дебора, думаю, твоё присутствие на кухне сейчас необходимо, а ты, Кира... Займись чем-нибудь.

На этом он разворачивается и не видит, как Кира покрывается гневными красными пятнами, скалит на меня клыки, а Дебора кривит рот в презрении.

Вот тебе и приветствие стаи, которая не видела меня пятнадцать лет.

Добро пожаловать домой, Ирис.

Подойдя к нам почти вплотную, Васск кивком головы приветствует Лили, и та тут же склоняет голову. Мне тоже надо, да? Но шея не подчиняется, как бы я ни хотела. Волчица по-прежнему зла. Волчица жаждет крови.

— Я пойду. Ты ведь напишешь мне, да? — дёргает меня подруга, и я киваю.

Лили уходит, и уголки губ Васска хитро поднимаются, он наклоняется ко мне, и я перестаю дышать.

— Значит, поможешь спустить пар, да? — его горячее дыхание щекочет кожу, и кровь приливает к лицу, груди, низу живота.

Рука Васска по-собственнически шершаво поглощает мою, переплетает наши пальцы, сцепляя руки в замок. Жест настолько интимный, что мне становится стыдно. За него. Что он это делает на глазах стаи.

Ему всё равно.

Он продолжает хищно улыбаться и тянет меня ко входу.

Сейчас самое время сказать, что я пошутила. Это ведь было очевидно.

Но судя по тому, как крепко он сжимает мою руку, по быстрому движению его ноздрей, жадно вдыхающих воздух между нами, — с чувством юмора у Васска всё очень и очень плохо.

Глава 19. Ирис

Дверь хлопает за спиной, и через секунду её резные доски врезаются в лопатки.

— Тшшш, — выдыхает Васск, одним шагом останавливая мои попытки вырваться.

Его колено зажато между моих бёдер, в последний момент я поднимаю наши сцепленные в замок руки, не давая его груди впечататься в мою. Васск не обращает внимания на преграду, наклоняется ниже, убивая воздух, и его умопомрачительный аромат, как капкан, вонзает свои клешни.

Волчица, ещё минуту назад разделявшая со мной злость на него, сейчас всё прощает. Глупое животное даже не требует отдать тело — она потеряла себя в экстазе от близости с ним, от крох его внимания.

Мне ничего не остаётся, как верить в силу таблеток.

Я выпила двойную, нет, четверную дозу. Они

обязаны

сработать.

Прижав меня к двери, Васск замирает. Как будто это и был его план — стоять вот так вплотную, в неудобной позе. Ледяного цвета глаза скользят по мне, и он в волчьем жесте склоняет голову набок, выражение его лица принимает озадаченный, даже растерянный вид.

О, Луна!

Он не знает, что со мной делать.

Озарение настолько очевидно, я даже удивлена, что не пришла к нему раньше.

Васск непреодолимо хочет трахнуть (именно это основное желание, если опустить всю метафизическую чушь про единение наших душ) женщину, которую он презирает. И он не понимает, почему.

На секунду мне его почти жаль.

Мы с ним в одной лодке. Разница лишь в том, что я знаю, как в ней оказалась.

Его брови сдвигаются, морщины в уголках губ углубляются, и глубокое грудное рычание отдаётся вибрацией по всему телу. Он сосредоточенно разглядывает наши сцепленные руки, разворачивает их так, что горячее дыхание касается запястья. Медленно, как будто боясь спугнуть, поднимает свободную руку и кончиками пальцев прикасается к коже, плавно следуя по нитям глубоких шрамов.

Если бы он засунул руку мне в штаны, эффект был бы меньшим. Меня раздели догола, вспороли и вывернули наизнанку.

Шрамы не выглядят страшно, совсем нет. Как бы в насмешку над моими страданиями, ромбы ложатся друг на друга, образуя завораживающий узор. Мой первый мужчина был человеком, обе его руки от кистей до плеч были покрыты разноцветными рисунками, и я до сих пор помню, как он с серьёзным лицом просил меня порекомендовать мастера по шрамированию. От воспоминания из меня почти вырывается истерический смех. Оказывается, люди платят деньги, чтобы с ними делали

такое

.

Не в моём мире.

Оборотень со шрамами — нонсенс. Наша регенерация слишком быстрая, и увечья должны быть ужасными, чтобы остались следы. Этим не кичатся, а скрывают. Единственные отметки на теле, которые волки носят с гордостью, — это укусы истинных пар.

Я нервно сглатываю, пытаясь собрать себя воедино, и с удивлением замечаю, что маска всё ещё на лице. Меня выдаёт только сердце. Оно стучит так громко, что звук, должно быть, слышен аж на материке.

— Я не понимаю, что с тобой не так… — задумчиво произносит Васск.

Даже странно, что я удивляюсь очередной претензии, вылетающей из его рта.

Я резко дёргаю руку, и он нехотя размыкает пальцы.

— Что со

мной

не так? Ты прижал меня к стене, а со мной что-то не так?

— Твой запах. С

ним

что-то не так, — раздраженно поясняет он.

Я так привыкла к комментариям по поводу своего запаха, что оскорбление, как старая поношенная куртка, ложится на плечи. Васск наклоняется ниже, громко вдыхая носом воздух, шёлк моей блузки соприкасается с ещё влажной тканью его футболки.

— Ты пахнешь как… жжёный сахар и… — он закрывает глаза и снова тянет носом, морщины на лице разглаживаются, и его лицо приобретает мечтательное выражение.

Чёрт. Моментально я покрываюсь липким страхом.

Жара нет. Я не возбуждена… Окей, я немного, совсем чуть-чуть заинтересована, но не более.

Лицо Васска искажается, и он быстро отходит от меня на несколько шагов. Оценивающе пробегается по мне взглядом:

— Почему ты боишься? Я не делал тебе больно, — с упрёком заявляет он, и мне хочется воскликнуть, что это ложь, наглое подлое враньё.

Он причинил мне так много боли, как почти никто больше… почти.

— Почему ты не носишь браслет? — внезапно спрашивает он, и вопрос вводит меня в ступор. Что не так с этим волком? То он обвиняет меня в том, что я носила браслет, теперь обвиняет, что я его не ношу.

Сумасшедший оборотень.

— Не то чтобы я жалуюсь, — как будто прочитав мои мысли, поясняет он, — но почему ты носила его

тогда

— живя с нами — и не носишь его

сейчас

— живя с людьми? Ведь весь смысл его ношения — это подавить зверя, так?

— Да, волк видит в людях добычу. И представители стай должны иметь полный контроль над своим зверем, чтобы не представлять опасности.

Он скалится, показывая, насколько ему неприятна сама идея.

— Это не отвечает на мой вопрос.

Я закатываю глаза:

— Ты же был в городах. Ты прилетал в Москву, встречался с другими оборотнями.

Я чувствую себя учительницей, пытающейся подвести младшеклассника к ответу самостоятельно.

— Да, и никто не вонял так мерзко, как ты раньше, — он произносит это будничным тоном, без злобы в голосе, просто констатация факта. — Но мне давали какую-то отраву… Её нужно было нюхать. Значит, ты постоянно нюхаешь эту дрянь? Но почему ты

раньше

носила браслет?

Он вцепился в тему, как в кость, и не отпускает.

Готова ли я рассказать? Готовность не так важна, как вопрос — зачем ему это знать? Когда-то я бы всё отдала, лишь бы увидеть жалость и раскаяние в его глазах, сейчас сама мысль об этом мне претит.

Спасение приходит из заднего кармана джинсов Васска — громкая трель, похожая на будильник, гулко разносится по холлу, и Васск выуживает маленький кнопочный аппарат.

Он с

этого

мне смски строчил?

— Говори, — приказывает он в трубку.

Васск нервно откашливается и отходит в дальний конец холла, я вижу, как его скулы темнеют. Может, это Анна или снова Кира — зовут его спустить пар?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я зло поджимаю губы.

Завершив звонок, он бросает через плечо:

— Талэк будет через несколько минут.

— Они нашли её? — с надеждой кричу ему вдогонку.

Переступая через две ступеньки за раз, он быстро поднимается по лестнице, и я бегу за ним.

— Нет, но у него есть какие-то новости.

Хотя бы есть надежда, что она ещё жива.

Я поднимаюсь, замечая, что выцветшее, протёртое покрытие на лестнице то же самое, что было здесь, когда мне было семнадцать. Тревога и горящая надежда на лучшее будущее всплывают в памяти. Как наивно с моей стороны. Часть меня даже рада, что судьба вмешалась и не дала мне выставить себя полной дурой. Я ясно представляю, как Сигвальд, выслушав мою жалостливую историю, оголяет пожелтевшие клыки и смеется мне в лицо.

Интерьер кабинета совсем не изменился. Потёртое кожаное кресло, чёрный диван с глубокими вмятинами на подушках, на котором тогда сидел полуголый Васск. И даже ковёр, чьи ворсинки навсегда запечатлены у меня в памяти, всё ещё под ногами.

Я присаживаюсь на стул напротив Васска. Маленький, деревянный, как будто созданный для того, чтобы продемонстрировать, насколько ничтожны и незначительны просители перед своим господином. И мне действительно хочется присесть на краешек.

Я облокачиваюсь на сиденье и закидываю ногу на ногу.

Васск что-то кликает мышкой на компьютере, каждый раз хмурясь. Очевидно, что машина перед ним ему не нравится. Спустя долгие минуты и несколько ругательств у него наконец получается совладать с техникой, и он поворачивает монитор ко мне.

Обычный вордовский файл. Фотография и текст рядом.

Я вдыхаю — и воздух зависает в груди.

Я слышу, вижу — реальность никогда не была настолько яркой. Дверь внизу хлопает. За окном шумит ветер. Васск пристально смотрит на меня. Быстрые шаги по лестнице, и заходит бета стаи — Талэк.

Но я не дышу.

Набранный воздух распирает. Мне

нужно

выдохнуть.

Это не похоже на панику после кошмара или на ту, что накрыла меня на пароме, когда реальность сужается и я застреваю в собственном теле. Всё наоборот. Абсолютная ясность и осознание происходящего, как будто я

вне

своего тела — смотрю на ситуацию со стороны.

Талэк приветствует меня, одаривая улыбкой, как будто рад меня видеть, как будто не принимал участия в травле. И я сухо киваю ему в ответ. Значит, контроль над телом не потерян.

Я

могу

выдохнуть.

— Ты знаешь его, — произносит глубокий голос Альфы, и воздух медленно выходит из лёгких.

Ещё один вдох, спокойный и медленный выдох — как на одном из занятий йогой, куда меня как-то затащила моя первая соседка по квартире Айша.

Облизываю губы. Странно, но я спокойна. Как будто внутренне я была к этому готова.

Как будто так и должно быть.

— Да. Я его знаю.

С фотографии на меня смотрит мужчина из моих кошмаров.

Глава 20. Ирис

Он мёртв.

Он действительно мёртв.

Когда-то я мечтала об этом, верила, что если стереть его с лица земли — все мои проблемы исчезнут. С его уходом они умножились на 100. Даже в конце он умудрился мне подгадить.

Антон Аркадьевич Московских на фотографии выглядит нормально. Глядя на него, никто не заподозрит, что перед ними монстр. Обычный, ничем не примечательный мужчина средних лет. Кто-то даже может посчитать его привлекательным. Именно так я и подумала, увидев его впервые. Детали того дня настолько яркие, как будто это было вчера.

Мне тринадцать: красные от слёз глаза, опухший нос и губы. Я громко сморкаюсь в салфетку, и Инга шипит на меня с соседнего кресла. Я ношу браслет третий день и задумываюсь о том, чтобы отгрызть себе руку. Боль невыносима. Я растеряна, напугана и зла. Почему выбрали именно меня? Почему я должна носить этот браслет? Почему внезапно стая шарахается от меня, как от прокажённой, и зажимает носы в моём присутствии? Я тону в мягком кресле, пока сердце сжимается от неизвестности. Впервые за пределами острова, впервые я встречаю людей. Они пахнут по-другому. Странно, в плохом смысле этого слова.

Хотя уже тогда все органы чувств начали давать сбой. Ощущение, что меня, как муху, накрыли стеклянной банкой. Банку, кстати, так до сих пор и не сняли.

Печальнее всего мне вспоминать, что тогда наравне со страхом и гневом во мне жила уверенность, что всё это временно. Это ошибка. Надо потерпеть совсем чуть-чуть — и кошмар закончится. Я не то чтобы не позволяла себе думать, что будет хуже — подобный вариант просто не существовал в моей реальности.

А дальше — несущая переспелыми персиками женщина-администратор, десяток бумажек с идиотскими вопросами: когда я поняла, что у меня есть волк, как мы общаемся, что предшествовало первому превращению. Для меня они были сродни просьбе рассказать, как я понимаю, что нужно дышать.

Пока я отвечала, писала почти напротив каждого вопроса «не знаю», тётя Инга разговаривала с врачом. Она вернулась через полчаса — красная, сияющая и довольная. Наивно я посчитала это хорошим знаком.

И наконец-то

он

.

Как и во все последующие встречи, он забрал меня сам.

Длинный белый коридор, дверь с магнитным ключом, и снова коридор, поворот направо и простой кабинет. Кушетка, стол, стул. Его внимательный, заботливый взгляд, искренняя улыбка и моя вера, что он мне поможет, он друг, свой.

Он так и сказал:

— Ирис, тебе нечего бояться. Я здесь, чтобы помочь тебе, я твой друг.

И я поверила. Конечно, я поверила. Мне тринадцать, мне больно до тошноты, меня как новорождённого щенка кинули в море, и я барахтаюсь, совершенно потеряв ощущение пространства. И тут взрослый мужчина, излучающий авторитет, сообщает, что он здесь, чтобы помочь. Он смотрит заинтересованно, с нескрываемой заботой. За исключением погибших Ма и Па, никто так на меня не смотрел. Тогда, пусть на очень короткое время, но я обрела почву под ногами. Это была даже не надежда, а слепая вера, что он со всем разберётся и правда поможет. Я не одна — есть взрослый, которому не всё равно.

— Откуда ты его знаешь? — голос Васска выдёргивает меня из воспоминания. Он опирается локтями на стол.

Моя волчица встревоженно поднимает уши. Я в помещении с двумя доминантными самцами. И хотя она уверена, что Васск её не обидит, напряжение в воздухе её тревожит, ей хочется увеличить дистанцию, иметь путь к отступлению. Не удержавшись, я бросаю взгляд на дверь.

Мой жест не остаётся незамеченным: Васск еле заметно качает головой, как бы говоря — даже не думай.

Еле сдерживаю желание подвинуть стул и медленно, контролируя каждый свой жест, поправляю волосы, достаю телефон — там одно сообщение от Михаила — убираю телефон обратно в карман пальто, выпрямляю ноги, потом снова закидываю ногу на ногу.

— Ирис? — рычит Альфа, и я раздражённо закатываю глаза. Маска на лице приклеена намертво.

Мне нужно время, чтобы сформулировать мысли.

Я уже призналась, что его знаю. Я уже кинула себя с горы. И сейчас передо мной лишь выбор — скатиться на жопе или постараться грациозно приземлиться на все четыре лапы.

— Он был моим… врачом… — правильнее было бы сказать экспериментатором, но я решаю пока придержать эту информацию, — в центре в Норильске.

— Почему тогда он приехал сюда в качестве сопровождающего? — Талэк смотрит на меня с таким интересом, как будто я сейчас открою ему тайный смысл жизни.

— Я не знаю, последний раз мы общались, когда мне было 17.

— И вы больше не поддерживали контакт? — подозрительно спрашивает Васск.

— Нет… Но мне известно, что его уволили сразу после того, как я покинула резервацию.

— Ты знаешь,

почему

его уволили? — врать смысла нет, по голосу Васска я понимаю, что, несмотря на плотно сидящую маску, он понимает, что я знаю.

— Да, — отвечаю и нервно облизываю губы.

— Кхм… Может расскажешь? — неуверенно спрашивает Талэк и переводит взгляд с меня на Васска и обратно.

Талэк изменился.

Позиция Васска всегда была неоспорима, но это ощущалось скорее на интуитивном уровне — в первую очередь они были друзьями. Сейчас они в первую очередь Альфа и его Бета.

Не к месту меня посещает мысль, как должно быть одиноко, если даже лучший друг смотрит на тебя снизу вверх, если даже он фильтрует слова.

Васск сильнее наклоняется, как будто планируя перелезть через стол, и я незаметно вжимаюсь в жёсткую спинку стула.

— Ну, если кратко, то всё, что… — я больно прикусываю щёку, хаотично соображая, как сказать правду, не погружаясь в детали, — в общем, ты спрашивал про браслет, почему я носила его тогда, но не ношу сейчас…

— Почему его уволили, Ирис? — рыча, прерывает меня Васск.

— То… что он делал. Точнее, ношение браслета. Хм, в общем, это было не совсем законно, я не должна была его носить, — в конце я нейтрально улыбаюсь, смотря в пустое место между Альфой и Бетой. Как будто это было всего лишь небольшое недоразумение — с таким же выражением лица я прошу переделать мне кофе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В комнате повисает напряжённое молчание.

Молчанием это можно назвать, если игнорировать злое рычание волка Васска. Но, как я поняла за последний час, его волк крайне разговорчив и ворчит по поводу и без.

Я не выдерживаю и мельком смотрю на Талэка — его внимание приковано к Васску, всё тело напряжено, как будто он готов сорваться с места в любой момент. Реакция как минимум странная.

Так ведь?

Перевожу взгляд на Васска, и волчица испуганно прижимает уши, ложится на пузо, плотно прижимаясь к земле. Я завидую ей, что не могу поступить так же.

Зрачки полностью поглотили радужку его глаз, лицо ярко-красное, скрежет по дереву, и я вижу, что его ногти трансформировались в волчьи когти. Дыхание частое, прерывистое — изо всех сил он старается сдержать превращение.

И внимание зверя, судя по его рычанию, находящегося на грани нервного срыва, направлено на меня. Я даже глупо оборачиваюсь, чтобы убедиться, что это действительно меня он хочет съесть живьём.

Я не знаю, какой реакции ожидала на своё признание, но точно не этой. Возможно жалость, сочувствие, возмущение и злость на Антона Аркадьевича — но точно не агрессии в свою сторону.

Талэк медленно поднимается и делает шаг в сторону Васска, его голова опущена — он демонстрирует шею.

Мне нужно последовать его примеру.

Но, как тупая идиотка, я не могу отвести взгляд. Как будто между нашими глазами протянули невидимый трос, и не в моих силах его разорвать.

Что со мной, чёрт возьми, не так?

— Ирис, очень медленно поднимись и выйди из кабинета, только без резких движений и не поворачивайся спиной, — наставляет Талэк тихим голосом.

Васск рявкает в его сторону, от чего Бета снова отходит к дивану и ещё сильнее склоняет голову.

— Сиди, где сидишь, — шипит он мне и резко встаёт из-за стола. На дереве остаются глубокие вмятины от его когтей.

Не оборачиваясь, он выходит из кабинета, захлопывая за собой дверь.

— Что это было? — спрашиваю я Бету, крутя пальцем у виска. — Он немного того?

Талэк удивлённо вскидывает брови, видимо не ожидая от забитой Ирис подобного вопроса. Богиня Луна, может, жизнь с людьми и правда напрочь меня испортила?

Вместо ответа Талэк оценивающе пробегается по мне глазами, а потом одобрительно кивает.

— Ты изменилась.

Если он отпустит хоть малейший намёк о моей появившейся груди, я его прикончу.

— Как? — спрашиваю с вызовом.

— Ну, во-первых, рядом с тобой приятнее находиться, чем с выгребной ямой… Потому что раньше я бы выбрал яму.

Я крепко сжимаю зубы. Это оскорбление так старо, что мне должно быть пофиг.

— Рада слышать, — холодно кидаю в ответ.

— Ладно-ладно, не ерошись, — примирительно произносит Талэк и отходит к окну, — про Альфу так не говорят. Только если ты не… — он снова переводит на меня оценивающий взгляд, — хотя, возможно, ты и правда… Ёпт, это будет уморительно, — хмыкает он.

— Я что?

— Как ты себя чувствуешь? Тебе, случаем, не жарко? Нет каких-то определённых желаний? — он игриво подёргивает бровями.

И от его догадки кровь приливает к щекам.

— Я чувствую себя прекрасно.

— Видишь ли, у Васска какая-то очень странная фиксация на тебе… Всегда была.

Васск — жестокий булли, и он всего-навсего нашёл наиболее удобную для издёвок жертву. Пары, объединённые луной, должны оберегать, защищать и любить друг друга. То, что Васск был назначен мне, — горькая ошибка. Оказывается, судьба тоже иногда даёт сбой, и приходится брать ситуацию в свои руки.

Уморительно ему.

— В любом случае, мне жаль. Я про ситуацию с этим мужиком, — поясняет Талэк, — что за хрень вообще происходит... Ты правда не знаешь, зачем он припёрся на остров?

Я отрицательно мотаю головой.

Дверь резко распахивается, и в кабинет возвращается Васск. Его лицо — непроницаемая холодная маска, о недавней вспышке напоминают только взъерошенные волосы.

Он проходит за стол, но вместо того, чтобы занять своё место, перекатывает стул на мою сторону и садится напротив. Наши колени находятся в полуметре друг от друга.

Я отодвигаюсь дальше, но спинка упирается в стену. Ситуация не может быть более устрашающей, проносится у меня в голове, когда он хватает передние ножки моего стула и тянет к себе. Мои колени оказываются между его ног. Руки Васска, как прутья клетки, смыкаются по бокам.

Я в клетке под названием Васск.

Мне хочется сжаться в комок, чтобы увеличить пространство между нами, но я не могу стать меньше, чем есть на самом деле, и лишь испуганно оглядываюсь, ища лазейки.

Их нет.

— А теперь, — Васск наклоняется так близко, что наши носы почти соприкасаются, — ты расскажешь всё, что он делал, и всё, что ты о нём знаешь.

Всё

. И с самого начала.

Глава 21. Васск

Вместе со стулом я притягиваю её ближе — и волк замолкает. Он наконец оставляет попытки завладеть телом. Как в первые дни новой луны, приходит облегчение. Воздух свободно наполняет легкие. Я дома.

Крепче сжимаю спинку стула, чтобы сдержать порыв пройтись руками по ёрзающей Ирис, убедиться, что не было нанесено непоправимого вреда, что всё обратимо.

Но сначала мне нужно понять масштабы повреждений.

— Говори, — приказываю ей.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

— Т-ты… ты в моём личном п-пространстве, — заикается она.

— В стае нет ничего личного. И я твой Альфа. Говори.

— Нет, — она обхватывает себя руками и, вздёрнув нос, отворачивается в сторону.

— Говори, — повторяю, вложив приказ Альфы в голос. Я чувствую её волчицу, и если бы сейчас Ирис была в шкуре, то её шея была бы оголена, она бы опустилась на передние лапы, приподняла задние… Мой волк возбуждённо подпрыгивает от нарисованной картины.

Но передо мной человек. И Ирис — женщина — лишь презрительно фыркает.

Какого хрена? Как она это делает?

В теории ослушаться прямого приказа Альфы можно, но волк воспримет это как вызов, никак иначе. Открытое же непослушание Ирис зверь игнорирует и лишь расстраивается, что она слишком далеко от нас.

Наклон головы — и я уткнусь носом в её шею. Куда уж ближе, глупое ты животное?

Он точно сошёл с ума. Мне нужна помощь Ремока.

Справа раздаётся смешок. И я вспоминаю, что мы не одни. Талэк, облокотившись на подоконник, с интересом наблюдает за разыгрываемой перед ним сценой. Его присутствие раздражает волка, и он рявкает из груди. Мой Бета отводит глаза.

Так не пойдёт. Талэк не просто так моя правая рука — в нём нет никакого толка, если он будет фильтровать слова. Его задача как раз указывать мне, где я не прав.

— Где Ремок?

— Как и все, участвует в поисках. А что?

— Найди его.

Друг не спешит исполнять приказ, а с сомнением смотрит на Ирис. Я перевожу взгляд на неё и вижу, как она умоляюще смотрит на Талэка в ответ.

Она должна смотреть только на нас.

Если я не хочу лишиться сегодня Беты, мне нужно срочно его выпроводить.

— Сейчас, — рычу в его сторону.

Он делает два шага и снова замирает.

— Ты уверен, что у вас тут всё в порядке? — спрашивает, продолжая смотреть на Ирис.

Я не контролирую, что говорю:

— Не смотри на неё.

И Талэк расплывается в самой идиотской улыбке, которую я на нём видел. Он имеет наглость даже хихикнуть, как какая-то старшеклассница, и, прежде чем наконец-то свалить, бормочет напоследок:

— Уморительно.

— Придурок, — шепчет Ирис.

— Идиот, — говорю я в то же самое время.

И мы впиваемся глазами друг в друга.

У неё самое интересное лицо, которое я когда-либо видел. Сотни раз я с болезненным упоением наблюдал, как её глаза наполняются слезами, капли стекают по щекам, и ни разу не замечал эту родинку чуть правее от кончика носа. Сейчас же я вижу всё: и несколько веснушек на скулах, и чуть вздёрнутые вверх элегантные брови, и две еле видные линии на переносице, выдающие привычку хмуриться. Мне интересно, о чём она думает, что её беспокоит.

Я ничего о ней не знаю. Но я знаю

её

.

Знаю — во всяком случае, знал — на какие точки надавить, чтобы добиться эмоциональной реакции.

В данную секунду я не могу поверить, что позволил ей так долго находиться за пределами острова.

Тёплые карие глаза в ответ скользят по моему лицу. Её губы — чуть вздёрнутая верхняя и притягательная нижняя — крепко поджаты, и мои клыки удлиняются, грозя пустить кровь.

Явный дискомфорт Ирис беспокоит и забавляет одновременно. Мне хочется пересадить её к себе на колени, прижать плотнее, оставить свой запах на её теле.

Ремок, Ремок, Ремок… Где же ты?

— Если что, я никуда не спешу.

— Разве у Альфы стаи не должно быть более важных дел?

Я делаю вид, что думаю:

— Сегодня я готов посвятить весь свой день тебе, Ирис, — в конце я одариваю её улыбкой, которая никогда раньше меня не подводила. Волчицы после неё обычно слегка краснеют, игриво хлопают ресницами и следуют за мной, куда я пожелаю.

Ирис тоже краснеет, но от злости.

Видимо, здесь у неё тоже иммунитет.

Проходит минута.

Пять.

Десять.

Спустя двадцать она громко выдыхает и рычит. Не волчица — женщина.

— Я расскажу, но можешь хоть

немного

отодвинуться? Пожалуйста…

Даже если бы я хотел, а я не хочу, сейчас мне это не по силам. Мне — ему — нужно ещё немного времени. Он не готов расстаться с её теплом, запахом.

— Хорошо-хорошо… — Ирис массирует глаза кончиками пальцев. — Что именно ты хочешь знать?

— Всё. Что значит «ты не должна была носить браслет»? Зачем ты тогда его носила? Какое отношение ко всему этому имеет этот… — от одной мысли о нём по телу проходит тремор.

— Антон Аркадьевич, — подсказывает Ирис и нервно облизывает губы. — Он заведовал центром по сосуществованию людей и оборотней в Норильске. Но центр — громко сказано: по факту это был он и пара помощников. Мы единственная стая в регионе, и долгое время, как ты знаешь, нас представляли степные волки. Так что по сути сам центр был создан исключительно для меня.

Сейчас я понимаю важность собственного представителя среди людей, но тогда я был не просто зол на отца — я его презирал за то, что он пошёл у них на поводу, согласился отдать им одного из нас. Я ненавидел Ирис за то, что она согласилась.

Кивком головы я призываю её продолжать.

— Так вот, есть определённые протоколы, как проходит подготовка представителей к жизни с людьми. И хотя они включают определённое количество яда из металла, но очень дозированно, большая часть подготовки — это тренировка собственного внутреннего зверя. Кратко говоря, развитие самоконтроля через частые поездки в города, чтобы волк адаптировался. Сам же металл, из которого добывают яд, никто не использует. Его применение сейчас считается варварством.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ледяной камень опускается в желудок, и мне хочется попросить её замолчать.

— Всё это я узнала уже после того, как покинула резервацию и приехала в стаю степных волков.

— Зачем тогда он использовал браслет?

Ирис нервно сглатывает, и я усилием воли глушу волка, для которого каждое её слово — как удар ножа.

— Я точно не знаю… Скорее всего в… научных целях. Насколько я поняла, его целью было подавить зверя, при этом сохранив остальные физиологические черты оборотня: регенерацию, обострённые органы чувств, силу.

— Он ставил на тебе эксперименты.

Ирис молчит, подтверждая, что я прав.

— Какие?

Едкий запах страха и ужаса обдаёт меня. Я хочу защитить её, убить всех её врагов.

Но, увы, они уже мертвы.

— Какое это имеет значение?

— Мне решать, имеет это значение или нет. Говори.

Её губы дрожат, кислотный запах становится практически нестерпимым.

— Я не знаю, что тебе рассказать. Там не было чего-то… — в попытке объяснить она разводит руками, — чего-то сверхъестественного. Он… оценивал регенерацию с браслетом и без, оценивал слух, обоняние…

Она замолкает, и её глаза стекленеют.

Оценивал регенерацию…

Мне хочется собрать этого мужика по частям обратно, оживить и разорвать повторно. Медленно, наслаждаясь каждым его криком.

Еле слышный голос Ирис прорывается сквозь ярость:

— В самом начале принуждал к превращению и надевал ошейник с ядом на волчицу…

На долю секунды, но я вижу, как её лицо искажается.

Меня тошнит.

Она выжила, повторяю себе. Это в прошлом. Но почему-то от этого становится только горьче. Я ничего не могу исправить. Мечта утопить этого мужика в его собственной крови неосуществима. Никогда в жизни я не чувствовал себя настолько беспомощным.

— Зато сейчас у меня божественный самоконтроль, и мне не нужен яд, чтобы находиться среди людей, — наигранно бодрым голосом отшучивается Ирис.

Божественный самоконтроль.

Слова что-то задевают в подсознании. Трогают за живое, говорят мне, что они — ключ, разгадка.

Я вижу, как пульсирует вена на её шее. Если попробовать на вкус — уверен, на языке останется подгорелый сахар, костёр, дом.

Самоконтроль.

У неё божественный самоконтроль.

Чёрт.

— Так вот почему ты так странно пахнешь, — выдыхаю я, и всё становится на свои места.

Стоит мне не просто предположить, а признать в качестве факта, что Ирис — моя пара, внутри что-то щёлкает и я не понимаю, как сразу этого не понял. Как мог подвергнуть свои инстинкты сомнению.

Волк фыркает, как бы говоря: и кто из нас теперь глупое животное.

Он знал. Он сразу всё понял. Он не сошёл с ума. Его реакция на Ирис более чем нормальна.

Она наша.

Создана для нас.

Вся злость волка, когда я был подростком, обретает смысл. Он злился не на неё, а на браслет, который запер волчицу

. Его

волчицу.

Грозное рычание разносится по кабинету. Я не могу объяснить ему, что мы ничего — абсолютно ничего — не можем исправить. Я её подвёл. Мы подвели.

Если бы я бросил вызов отцу раньше. Если бы последовал своим инстинктам тогда, пятнадцать лет назад. Так много «если»…

Ущерб нанесён. Её связь с волчицей сломана, поэтому у нее не начался эструс.

Браслет сломал её.

Но мы её починим. Она рядом, здесь. Нужно больше времени — близости между нами — и природа возьмёт верх. Я в этом уверен.

Поиск девчонки, конфликт с людьми — всё уходит на задний план. Разумом я понимаю, что это важно. Но инстинкты говорят, что нет ничего более важного, чем передать свои гены, наконец сформировать связь со своей парой, оставить следы клыков на её гладкой коже.

Я представляю Ирис у себя дома с округлившимся животом. Она со мной, в безопасности.

Моя.

— Я нормально пахну. Если не нравится — ты всегда можешь отодвинуться, — едко бросает Ирис.

— Нет, ненормально, — и я представляю вкус её губ, — ты пахнешь восхитительно.

Она вздрагивает. Самый прекрасный в мире румянец покрывает её кожу.

— А как я пахну для тебя? — это не секрет, что запах идеального партнёра — самый притягательный аромат для волка-оборотня. И, несмотря на её заглушённые инстинкты, она не может этого не чувствовать.

— Обычно. Как Альфа.

Хм, возможно, она встречала мало Альф на своём пути и думает, что это нормальный запах для волка моего статуса?

— Ничего страшного, ты не виновата. Сейчас ты со мной, и тебе не о чем переживать. Мы всё исправим, — я накрываю её пальцы, тонкие и холодные, своими.

— Что исправим? — подозрительно спрашивает она.

Я не знаю, как сказать ей правду. Что ей не нужно было всё это время быть одной, жить с людьми, страдать. Она могла быть рядом со мной, под защитой. У неё могла быть семья.

Пятнадцать лет.

По моей вине мы потеряли пятнадцать лет.

— Твои инстинкты, — аккуратно отвечаю. — Они сломаны. Но сейчас ты здесь. Со временем ты придёшь в норму.

— Приду в норму…

— Да, я помогу.

— Я сломана, и ты поможешь прийти мне в норму? — под конец её голос истерически взлетает вверх, и тело напрягается.

Она повторяет мои слова. Но из её уст они звучат не так. Неправильно.

— Это не совсем то, что я сказал..

— Я услышала,

что

ты сказал, — её голос похож на горловой звук, как будто зверь пытается произнести слова.

Секунда — и её пальцы ломаются.

Я подскакиваю, кресло впечатывается в стену. В глазах Ирис пылает ярость — и эта ярость переходит из человеческих глаз в светло-жёлтые волчьи.

Через полминуты в обрывках одежды стоит тёмно-серая, с необычно маленькими ушами и изогнутым вверх хвостом волчица. Её вид был бы чрезвычайно умилителен, если бы не капающая слюна из пасти и оголённые клыки. Густая шерсть поднимается дыбом, и визуально она увеличивается в полтора раза.

У меня чешутся руки от желания её потрогать.

Волчица рявкает и, чуть припав на лапы и скаля зубы, идёт на меня.

Кажется, волчица — Ирис — сейчас не очень расположена к почёсыванию за ушком. Она жаждет крови. Моей крови.

Глава 22. Ирис

Я — это она.

Не помню, когда в последний раз давала ей свободу дважды за один день. Было ли это вообще?

В стае человек и зверь делят жизнь почти поровну. Изменение облика — рутина. В школе чуть ли не на каждой перемене волки-подростки выбегали на улицу, чтобы размять лапы, пока я с завистью смотрела на них из окна.

Моей волчице потребовалось три года жизни в резервации степных волков, чтобы наконец зализать раны и показаться миру. К моменту, когда после каждого превращения мне не приходилось вытаскивать нас из какого-нибудь куста, куда она забилась в момент паники, пришло время моего вступления в должность и переезда в город.

Пятнадцать лет спустя и мой забитый, ещё недавно шугающийся собственного хвоста зверь громко рычит, скалит зубы и идёт на Альфу.

Если бы только это не было чистой воды самоубийством, я бы аплодировала стоя.

Отдать ей контроль было рисковым решением. Если, конечно, импульсивное желание отгрызть Васску голову можно назвать решением.

В жажде его крови мы едины.

«Мы сломаны», — сказал он. Но он поможет, исправит

нас

. Как будто мы нуждаемся в исправлении, как будто с нами что-то не так.

По убеждению моей волчицы, его предназначение — кормить, защищать и удовлетворять каждое наше желание. Для неё он — идеален. За то, что он не признаёт нас так же безоговорочно, она готова выгрызть из груди его гнилое сердце.

Васск разумно отходит от нас, пока мы наступаем.

Правильно, мы опасны.

Он поднимает ладони и что-то говорит тихим, убаюкивающим тоном, как будто пытается усмирить нас.

Я хищно облизываюсь и замираю, выбирая самую незащищённую точку. Он слишком большой, чтобы мы дотянулись до открытого горла или хотя бы руки. Но потёртые джинсы так соблазнительно облегают его крепкие икры...

Бросок — и маленькие, но острые, как лезвие ножа, зубы впиваются ему в ногу. Мы легко прокусываем плотную ткань и проникаем под кожу. Довольный рык наполняет грудь, солёный металлический вкус ложится на язык, и мы плотнее смыкаем челюсти.

— Какого хрена, Ирис! — шокированно орёт Васск.

Он не пытается отпихнуть нас ногой или отшвырнуть в сторону. Наверное, понимает, что это бесполезно. Его мышцы на ноге непроизвольно сокращаются, когда волчица трясёт мордой, как будто пытаясь вырвать кусок мяса, в который вцепилась.

— Фу! Ирис — плохая волчица. Отпусти.

В голосе нет приказа Альфы, иначе у зверя не было бы выбора. Там, где я в коже могу противиться, зверь является заложницей собственных инстинктов.

Мы хищно припадаем на лапы, как собака, пытающаяся перетянуть игрушку в свою сторону, и поднимаем глаза на Васска. Он смотрит на меня, нас, как на щенка, который шалит, но не делает ничего, что заслуживает наказания. На его лице застывает умиление.

Да как он смеет?!

В ярости мы размыкаем зубы, чтобы захватить кусок побольше, нанести непоправимый урон, но Васск ловит момент и уворачивается. Отходит к окну. Слегка морщась, он трогает прокушенное место. Не пройдёт и пяти минут, и, кроме дырок и кровавых следов на ткани, от раны не останется и следа.

Волчица облизывается, жадно проглатывая капли крови на языке и зубах. Она жаждет оставить рану, которая не затянется, останется навсегда на его коже. Метка пары — она бы оставила её там, где шея переходит в плечо.

Нельзя про это думать! Не стоит давать зверю ложных идей.

Её отвлекает Васск, приседая на корточки и протягивая вперёд руку.

— Ну-ну-ну, красавица, тише.

Его снисходительный тон заводит сильнее запаха крови. Она хочет, чтобы её боялись. Он должен понять, что провинился, заслужил наказание. И хищница щёлкает зубами в том месте, где секунду назад были его пальцы.

— Вот она, моя свирепая волчица, — гордо произносит Васск, но попытку погладить нас не повторяет.

«

Моя волчица

». Нет. Не может быть.

Наша шерсть по-прежнему вздыблена, зверь всё ещё на взводе. И нет никакого намёка на жар. Это должно успокаивать, так?

Вот только игривая драка у волков нередко является прелюдией перед спариванием.

Мне нужно вернуть своё тело. Срочно.

Я уже собираю волю в кулак, готовясь к боли, и тут чувствительные уши ловят движение на улице. Несколько пар ног поднимаются на крыльцо, внизу распахивается дверь, впуская холодный воздух. Она жадно вдыхает то, что долетает до нас — запах острова, дома, свободы. Её лапы чешутся от желания ступить на промёрзлую почву, почувствовать ледяные порывы, забирающиеся под шерсть, понюхать каждый куст, каждую кочку на своей земле.

Шаги усиливаются — все самцы. В шкуре мои органы чувств острее, и я легко различаю идущих ещё до того, как они входят в кабинет: Талэк, Ремок, Йарк, Зарев, мой двоюродный брат Дарий и дядя Кир.

Они заходят скопом, Зарев и Кир переругиваются с Талэком. Я кожей ощущаю агрессию, висящую в воздухе, и волчица беззвучно оголяет клыки, пятясь назад. Она прижимается к Васску, ища у него защиты.

Да, ещё секунду назад она была готова его порвать на куски, но он безопасен. Он защитит.

— Я говорю тебе, она мертва, — настаивает Кир.

— Да, мы зря тратим время, — хрипит Зарев. — Я задолбался прочёсывать остров.

— Ты забыл, что они пропали по твоей вине? — Талэк глядит на пожилого волка сверху вниз, требуя подчинения, но тот, вздёрнув подбородок, упрямо встречает взгляд.

Опыт против молодости и силы. Схлестнись они сейчас в схватке, победа Талэка очевидна, но именно возраст играет Зареву на руку. Настоящей битвы никогда не случится.

— При Сигвальде люди в принципе не появились бы на острове. Сюда их притащила вонючая Ирис. Альфа совершил ошибку, пойдя на поводу у этой человеческой подстилки, — на последних словах он слегка склоняет голову, как будто это смягчит оскорбление в сторону вожака.

Тишина пронзает комнату.

Мы забываем дышать, смотря на своего Альфу, ожидая его реакции. Волчица уверена, что старика ждёт смерть. Этот плешивый волчара посмел назвать её, истинную пару Альфы, вонючей, человеческой подстилкой. Она живёт в волшебном мире, и моё сердце сжимается за неё. За разочарование, которое неизбежно её настигнет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На лице Васска не дёргается ни единый мускул. Он медленно обходит стол, приближается к Зареву, пока не становится почти вплотную.

— Повтори, что ты сказал, Зарев, — холодным тоном произносит Васск, и то, что не сработало у Талэка, моментально работает у Альфы.

Шея Зарева оголяется, и волчица хищно облизывается, в ожидании, когда Васск перегрызёт его яремную вену и притащит голову этого глупца к её лапам.

Бывший Бета бледнеет и нервно сглатывает. Исподлобья он зыркает в мою сторону.

— Прости, Альфа, я-я хотел сказать, что вина только на гнилистой Ир... — он не успевает договорить, как мощная рука сжимается на его шее.

— Ещё раз я услышу оскорбление в сторону Ирис — и я не посмотрю, что ты старик, Зарев. Тебе придётся отвечать за свои слова собственной шкурой. Это ясно?

Зарев синеет, беззвучно открывает рот, пытаясь захватить воздух.

— Это ясно!?

— Да, Альфа, — только после еле слышного хрипа Васск разжимает руку.

— Это касается всех, — повторяет он, обводя присутствующих взглядом.

Подчинение пожилого волка чуть усмиряет кровожадность моей волчицы, и она гордо поднимает голову. Вот он — её защитник.

Внутри я закатываю глаза. Лицемер. Ни один член стаи не сравнится по количеству оскорблений в мой адрес с Васском.

Он возвращается обратно за стол, вальяжно разваливается в кожаном кресле и рукой подзывает нас. Его лицо смягчается, жёсткость уходит, хмурые складки становятся менее заметными. И волчица действует сама по себе, полностью игнорируя моё сопротивление, — кося взгляд на всё ещё пристыженных самцов, она аккуратно ступает, пока её нос не утыкается в его крупную шершавую ладонь. Богиня Луна, он пахнет потрясающе. Не сдержавшись, она проводит языком по коже, пробуя весну и тепло на вкус, закрывает в блаженстве глаза.

Мы чувствуем, как нас отрывают от пола, подхватывают под грудью и устраивают на коленях. Я не строю иллюзий относительно мощности своего зверя, но в шкуре достигаю размера довольно крупного маламута. И всё же Васск умудряется уложить меня так, что морда ложится на подлокотник кресла, задние лапы свешиваются, а его пальцы погружаются в шерсть, проходят по всему телу и начинают массировать кожу.

Она издаёт урчаще-скулящий звук удовольствия, и я сгораю со стыда.

Боги, я выставляю себя посмешищем!

Мне

срочно

нужно забрать контроль.

Но самцы по-прежнему в кабинете, а то, что осталось от моей одежды после превращения, лохмотьями лежит по ту сторону стола. Вернув себе кожу, я окажусь полностью голой.

Оборотни относятся к наготе иначе, чем люди. Меняя облик по несколько раз на дню, сложно сохранять стеснительность. И я подозреваю, что нет ни одного члена стаи, кого бы я хоть краем глаза не видела в чём мать родила. Вот только меня голой никто из стаи не видел, и б

о

льшую часть сознательной жизни я прожила с людьми. Мысль оказаться нагишом сейчас, запертой в небольшом помещении с несколькими самцами, претит даже моей волчице. Ей комфортно в шкуре.

Вру. Ей больше чем комфортно. В объятиях Альфы она на другой планете.

Моей животной части непонятна паника. Ну да, другие самцы здесь, но они часть стаи и не представляют угрозы. Наш самец — самый сильный во всей стае. Ранее он был не прав, но сейчас он наконец-то приступил к своим обязанностям — его ногти мягко царапают кожу, и по телу проходит дрожь. Да, делать нам приятно — его работа. Предназначение. Очевидно, что он раскаялся.

Если бы я могла, то прижала бы ладонь к лицу — какая же она наивная дура!

— Докладывай, — приказывает Васск, продолжая чесать и массировать наше тело.

Талэк откашливается, и, приоткрыв один глаз, я вижу, как он безуспешно пытается спрятать улыбку, наблюдая за развалившейся мной на коленях у Альфы.

— Мы не нашли её, но у нас есть основания полагать, что в исчезновении людей замешан кто-то из стаи.

— Чушь, — восклицает Зарев.

— Бред, — поддерживает Кир.

— Что вы думаете? — обращается Васск к ещё не высказавшимся Дарию, Йарку и Ремоку.

— Я согласен с Талэком, — поддерживает Дарий. Он бросает взгляд на меня и быстро отводит глаза.

— С одной стороны, кому сдалась эта девка, — рассуждает Йарк, — но с другой — она как сквозь землю провалилась...

— Человек не смог бы так замести следы, — подтверждает Дарий.

— Вы вообще ничего не нашли? Никаких зацепок? — мы чувствуем его раздражение, и нам оно не нравится. Волчица недовольно фыркает, когда на миг его пальцы замирают.

Ухмыльнувшись, Васск возобновляет массаж с новой силой, и животное закатывает глаза от удовольствия.

— Последнее место, где пойман её след, — это школа, но там она была со всеми людьми с экскурсии, — отчитывается Талэк. — В лощине, где нашли останки мужика, нет никакого другого запаха. Как будто его туда просто принесли и после замели за собой следы.

— Что не так-то сложно сделать, — мягким голосом подтверждает Ремок. — Ветер, дождь — вы сами знаете, что при должной погоде спустя сутки... даже двенадцать часов ничего не остаётся.

— Так какого чёрта вы все здесь? Я посылал только за Ремоком.

Волчица поворачивает голову и с таким же укоризненным видом смотрит на провинившихся самцов. Да, какого хрена они здесь? Как смеют злить его?

Талэк косо глядит на Зарева и Кира, очевидно, изначально не одобрявший их присутствия. С иерархией в стае что-то не так. Страх перед Васском бесспорен, но, когда я была подростком, приказы Беты исполнялись так же беспрекословно, как и Альфы. И никогда не подвергались сомнению.

Мой дядя Кир откашливается, и волчица любопытно поднимает одно ухо. Она чувствует в нём родственника, но не понимает, почему мы настроены враждебно. За всё время дядя не удостоил нас и взгляда.

— Мы продолжим поиски, Альфа, — он дёргает Зарева за рукав .

Тому, очевидно, есть что сказать, но на шее у него ещё синеют следы от пальцев. Спустя несколько секунд замешательства он поддаётся и следует из кабинета за Киром и Йарком, напоследок презрительно покосившись в мою сторону.

Дарий по-прежнему мнётся на пороге. Неуверенно подняв глаза, он произносит:

— Лили сказала, что Ирис здесь, я-я хотел... но, думаю, сейчас не время... Я зайду позже, — мямлит он.

Мне нравится, с какой нежностью он произносит имя моей подруги. Не знаю, его ли это решение или же Лилиана принудила его, но я не против поговорить. Каким бы это было отличным поводом свалить отсюда, если бы не моё текущее шерстяное состояние.

— Да, зайди позже, — подтверждает Васск и кивком головы даёт понять, что он свободен. — Талэк, ты тоже. Мне нужно поговорить с Ремоком. Наедине.

Бета прикусывает щёку, и в его глазах загораются игривые огоньки. Подойдя к столу, он протягивает руки со словами:

— Давай я заберу Ирис, чтобы она не мешала.

Только что гладящие меня руки по-собственнически крепко прижимают нас к твёрдому торсу, и Васск зло рявкает в сторону Талэка. Тот в ответ лишь громко хохочет, очевидно не ожидавший иной реакции. Он качает головой и снова произносит:

— Уморительно.

— Дверь за собой закрой, — беззлобно бросает ему в спину Васск.

Когда мы остаёмся втроём и Ремок садится на кожаный диван напротив, Васск расслабляется в кресле, снова проходится ногтями по шкуре, снимая на секунду возникшее напряжение в теле зверя. Начинает медленно и методично массировать подушечки на лапах. Я уже не пытаюсь сдерживать её довольное урчание.

— Я чем-то могу помочь? — нарушает молчание Ремок.

И я ловлю умиротворяющую энергию, исходящую от него. Когда я покидала стаю, он был пятилетним мальчишкой, и должность знахарки в стае занимали его бабка и мать. Но помимо Васска и Лилианы, Ремок — это третий член стаи, с кем у меня был контакт. Он вышел на связь сам — в пятнадцать он не просто был уверен, что продолжит династию врачей в своей семье, он горел этой темой и после завершения всех возможных теоретических курсов, которые я для него нашла по биологии и медицине, был готов продолжить обучение среди людей. Мне до сих пор горько от мысли, что мир потерял в его лице талантливого врача, а может быть, даже учёного, — это та битва, которую я проиграла Васску. Он так и не дал разрешения на его отъезд.

Альфа кладёт одну руку мне на голову и чешет место между ушами, куда практически невозможно дотянуться самостоятельно, волчица подаётся навстречу его пальцам.

— Я хочу, чтобы ты осмотрел Ирис.

Кончики наших ушей взлетают вверх.

— Не знаю по поводу человека, но на первый взгляд волчица выглядит нормально, даже хорошо, — улыбаясь, произносит Ремок.

— Это на первый взгляд, — твёрдо отвечает Васск. — Ирис — моя, предназначенная мне Луной.

Это я, да, — соглашается волчица.

Нет-нет-нет, — в панике шепчу я, запертая в её желейном от наслаждения теле. Как? Как он понял? Жара нет, таблетки действуют!

— Оу… М-м, — Ремок в задумчивости чешет затылок. — Это многое объясняет… Но я не могу ничего с этим поделать. Ты же знаешь…

— Почему это не можешь? Ты даже не пытался!

Ремок в бессилии разводит руками.

— Слушай, это химия — я не могу это изменить.

Тело Васска, на котором мы так уютно разлеглись, костенеет. Она утыкается носом ему в ладонь — большую, шершавую, идеальную.

Дура-дура-дура!

— Это заложено на уровне генов, ты, конечно, можешь считать это провидением Луны, судьбой, чем угодно, но суть в том, что я не могу это изменить. Если ты уверен, что Ирис твоя пара, то…

— Конечно, я уверен, — зло перебивает его Альфа, и мы прищуриваем глаза на этого недоросшего самца, который осмелился злить своего вожака. — Как этот бред про гены и химию связан с тем, что у неё до сих пор не начался эструс?

— Подожди-подожди, ты не просишь, чтобы я разорвал вашу связь?

Волк и волчица одновременно зло рычат на парня.

— Какого хрена?! Конечно, нет! — возмущается Васск.

А ведь пятнадцать лет назад я действительно думала, что Васск отвергнет меня. Сейчас я понимаю: даже тогда, будучи тупым подростком, он бы не отверг возможность истинной пары. Даже в лице гнилистой Ирис. Это благословение Луны. Гарантия потомства. В нашем мире потомство равно силе. Как бы ни был могуществен Альфа, если у него нет волчат, начинают ходить слухи, что с ним что-то не так. Поэтому его слова, что, конечно, он не хочет добровольно отказываться от инкубатора, который был кастомизирован специально под его сперму, совершенно не удивляют.

— Нет эструса, хм… Это действительно странно. Возможно последствия яда... — строит предположение Ремок, абсолютно не смутившись агрессивного выпада Альфы.

Между мной и волчицей моря, океаны, галактики — никогда мы не были так далеки друг от друга. Ей не нравится, что какой-то самец обсуждает её, но при этом она четырьмя лапами за — у нее должен быть эструс. Она в смятении: почему его ещё не было, почему её пары, её Альфы, ещё не было

в

ней. Это надо изменить. Срочно. Сейчас.

Только через мой труп.

Со всей силы, внезапно я разбиваю преграду между нами, забирая себе контроль. Она скулит, но подчиняется. У неё нет выбора.

Боль пронзает тело, где-то на уголках сознания я фиксирую, что в своём превращении оказываюсь на полу. Ясность возвращается через колкие ворсинки ковра, впивающегося в колени. Я тяжело дышу.

— Ты с ума сошла? Мы не одни! — рычит Васск, и обзор на секунду пропадает, когда он бесцеремонно натягивает на меня свою футболку.

Шершавый материал неприятно раздражает кожу, но запах. Боги, этот запах. Я не удерживаюсь и на секунду утыкаюсь носом в ткань, вдыхая полной грудью.

Футболка ложится мне до середины бедра, и я выпрямляюсь в полный рост.

Ремок благоразумно сидит, отвернувшись к двери. Я пихаю Васска ладонями в грудь, и он отшатывается скорее от неожиданности, чем от силы толчка.

— Ремок, рада личному знакомству, но осматривать меня не надо, со мной всё в порядке, – холодно обращаюсь к молодому волку.

Тот неуверенно переводит взгляд с меня на Альфу и обратно и только после еле заметного кивка от Васска поднимается и выходит из комнаты.

— Ирис… дорогая, — начинает Васск.

Дорогая?

— Я тебе не дорогая. И я точно не твоя пара!

Уголки его губ немного поднимаются, и он смотрит на меня с сочувствием и грустью.

— Мы предназначены друг для друга. Я это знаю, — он стучит кулаком себе в грудь, как будто это что-то доказывает, — Ремок — толковый врач, он поможет тебе. Нам

.

Он говорит мягко, бережно, как с человеком, который не в своём уме.

— Я знаю, что Ремок толковый врач, я помогла ему стать таковым. Но мне не нужна его помощь, потому что Ты. Не. Моя. Пара.

Он прикрывает глаза и морщится, как будто мои слова доставляют ему физический дискомфорт.

— Это моя вина, что я не вмешался тогда. Ты не чувствуешь это из-за яда… Но ты должна довериться мне. Ты моя.

Его глаза наливаются грустью, отчаянием и… жалостью. Я хочу стереть это выражение с его лица.

Я должна довериться

ему

! Ха.

Он извинился один раз. Заступился за меня один раз. И сейчас думает, что я что-то ему должна?!

Меня накрывает такая злоба, что я действую импульсивно. Если бы двенадцать часов назад мне сказали, что я произнесу следующие слова, я бы покрутила у виска — такое возможно только после лоботомии.

Но в эту секунду всё сводится к единственному желанию — причинить ему боль. Я хочу утопить его в собственной ненависти. Мне хочется ранить его так же сильно, как он ранил меня.

— Дорогой, но я это чувствую, — насмешливо хмыкая, я наблюдаю за смятением на его лице. — Я это почувствовала ещё пятнадцать лет назад. Как думаешь, почему я попросила у твоего отца разрешения уехать к степным волкам?

Кожа Васска становится пепельно-серой, и он стареет лет на пять прямо на моих глазах. Последняя живая клетка, отвечающая за рациональность, со всей силы орёт на меня, требует, чтобы я заткнулась. Но я упиваюсь видом его боли. Мне хочется растянуть её на долгие четыре года. Дольше. На девятнадцать лет. Травля не закончилась с моим отъездом, её последствия я по-прежнему таскаю с собой.

— Оу… Ты думал, я не знаю? Конечно, я знаю. Но видишь ли, Васск, я лучше всю жизнь проведу среди людей. Чёрт, я даже готова до конца своих дней носить браслет и добровольно участвовать во всех экспериментах. Всё что угодно, Васск, честно, лишь бы не быть с тобой.

Там, где не справилась моя волчица с помощью когтей и клыков, я достигаю цели с помощью нескольких слов. Странно, что в районе груди нет кровавой раны, потому что серые глаза говорят: я действительно вырвала сердце из его груди.

Глава 23. Васск

Я кладу ладонь на грудь — чувствую быстрые, уверенные удары собственного сердца.

Снаружи — ни царапины. Внутри меня размозжило о бетонную стену.

Я и мой волк просты, список наших эмоций короток: голод, злость, возбуждение, усталость, удовлетворение, боль. Даже если бы у меня было время копаться в себе, в этом никогда не было смысла.

Но сейчас я безуспешно ищу название парализующему чувству.

Ирис стоит передо мной, изогнув губы в кривой жестокой усмешке, ее руки крепко прижаты к торсу, кулаки сжаты. Тёплые карие глаза смотрят на меня безжалостно, упиваясь последствием сказанных слов.

Пятнадцать лет.

Не по моей, а по её вине мы потеряли пятнадцать лет. Всё это время она могла бы быть со мной, под защитой, в безопасности. Все эти долгие зимы, когда ни я, ни волк не могли найти себе места, прошли зря. Мы могли быть вместе, вдвоём.

Нас разделяет шаг-полтора, её сладкий запах обволакивает облаком, но протяни руку — и она исчезнет, растворится под пальцами.

Страх.

Животный, дикий страх, которого я не испытывал ранее. Стоит назвать чувство по имени — и становится легче. Я хотя бы знаю, с чем имею дело.

Она ушла у меня прямо из-под носа один раз. Что помешает ей сделать это повторно?

Я не могу этого позволить.

Поняв, что я намереваюсь сделать, волк одобрительно урчит из груди, требуя отдать ему шкуру. Он справится с задачей лучше, ему будет проще.

После она возненавидит меня.

Но она

уже

ненавидит тебя — убаюкивает зверь мои сомнения.

За один шаг я сокращаю расстояние между нами, хватаю за кисть и завожу руку ей за спину. Ирис ничего не остаётся, как плотно прижаться к моей груди. Усмешка слетает с лица, зрачки расширяются. Она выглядит удивлённой и потерянной. Я чувствую под пальцами неровную кожу, шрамы, оставшиеся от браслета. Я не могу убрать их, но могу оставить свои, которые она будет носить с гордостью.

Свободной рукой провожу по её распущенным волосам, собираю их вместе, медленно наматывая на кулак, и от силы натяжения её голова запрокидывается назад, оголяя шею. Она издаёт еле слышный писк, когда, наклонившись, я прохожусь носом по чувствительной коже сверху вниз. От этого звука зверь внутри подается вперед. И сама природа одобряет мои действия, толкает, говоря, что нет ничего более естественного и прекрасного.

Клыки удлиняются и легко прокусывают нежную кожу. Волк радуется, что я выбрал именно это место, следы скроет только высокий воротник или шарф.

Когда зубы глубоко погружаются в мягкую ткань, она громко кричит от боли, параллельно размякая у меня в руках.

Рот наполняется её кровью, и это самый возбуждающий вкус из всех возможных. Напоследок я ещё раз крепко сжимаю челюсти, чувствуя, как она легонько дрожит в моих руках. Ирис тихо всхлипывает и мне уже не нужно удерживать её силой, она так же захвачена моментом, как и я. Что бы она ни говорила, как бы себя ни вела, её тело принадлежит мне.

Момент, когда я оставляю клеймо на своей паре, должен стать самым прекрасным в моей жизни, но вместо этого меня наполняет горечь и злость.

Мне хочется выгрызть из неё всё сопротивление, вытащить с мясом воспоминания о браслете, враче, экспериментах и, самое главное, воспоминания обо мне. Обо всех словах, что я ей когда-либо говорил. Мне хочется стереть всё, что было между нами, и начать заново. Отсюда, с этой самой точки.

Я размыкаю челюсти и её мокрое от слёз лицо ложится мне на грудь. Языком прохожусь по чуть солёной коже, тщательно зализываю раны, пока не убеждаюсь, что они перестали кровоточить. Ирис становится мягкой, податливой, почти сонной.

Нельзя терять ни секунды.

Я накидываюсь на неё со зверским желанием. Двигаюсь губами вверх по шее, легонько прикусываю мочку уха, наслаждаясь мурашками, разбегающимися по её коже. Обхватив лицо ладонями, я покрываю поцелуями каждый сантиметр, немногочисленные веснушки, ту самую родинку, которую раньше не замечал, мокрые от слёз ресницы. Она медленно, удовлетворённо вздыхает, приоткрывает губы, и я впиваюсь в неё поцелуем, еще раз убеждаясь, что она была создана для меня. Её вкус и запах с первого касания языка становятся жизненно необходимыми.

Как я жил без этого раньше?

Пятнадцать грёбаных лет.

Она не имела права забирать их у меня.

Крепко сжав её в объятиях, я до крови прокусываю ее нижнюю губу. Мягкое, тёплое тело абсолютно не сопротивляется натиску. Кажется, сейчас она позволит сделать с собой всё, что я пожелаю. И мне так хочется воспользоваться моментам, но вместо этого я отстраняюсь. Внимательно рассматриваю дрожащие ресницы, покрасневшие щёки и рану на губе, уже затягивающуюся на глазах. Выражение умиротворения, спокойствия и счастья. Чуть приоткрыв глаза, она смотрит на меня с желанием, как и должна смотреть на меня всегда.

Судьба вернула её мне.

С ней мог случиться несчастный случай, что угодно. Эти глупцы могли никогда не потеряться на острове, и тогда… Мне страшно подумать, что мы могли упустить еще больше времени.

Она здесь, и это самое главное.

— Я прощаю тебя, — я прислоняю наши лбы друг к другу, чувствуя её дыхание, которое замирает после моих слов. Ирис чуть отстраняется, часто моргая, как будто пытаясь прийти в себя после длительного сна. — Ты была молода, у тебя не начался эструс. Мы в равной степени виноваты: я тогда тоже почувствовал твой запах, но не придал этому значения.

Её зрачки сужаются, возвращаясь в нормальное состояние, и она чуть склоняет голову, плотнее прикасаясь к моей ладони.

— Не буду врать, я все ещё злюсь. Но я прощаю тебя, — повторяю, и она окончательно приходит в себя.

Я позволяю ей отойти, с удовольствием рассматривая свежие укусы на коже. Она в панике трогает раны пальцами, безуспешно пытаясь повернуть голову так, чтобы их рассмотреть.

Они прекрасны, идеальны.

Она идеальна.

Сердце разрывается от осознания, что её достаточно.

— Ты. Прощаешь. Меня, — она будто пробует каждое слово на вкус.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты была ребёнком. И у тебя не было адекватной физиологической реакции, конечно, я прощаю тебя.

Как будто не веря моим словам, она качает головой. Открывает рот, собираясь что-то сказать, но лишь прикусывает губу, всплёскивает руками и делает круг по комнате, шепча себе под нос: «Он прощает меня».

Неужели так трудно в это поверить?

— За что именно ты прощаешь меня? — спрашивает, вернувшись ко мне.

Я не могу вспомнить, что

ещё

она совершила, что требовало бы моего прощения.

Не дождавшись ответа, Ирис продолжает:

— За то, что оставил на мне метку без моего согласия? За то, что превратил мою жизнь в ад? За то, что буллил меня четыре года?

— Ты моя пара, твоё согласие или несогласие ничего не меняет. И я же сказал, что мне жаль, я не должен был так себя вести. Я признаю это. Сколько раз мне нужно извиниться, чтобы ты простила меня?

Она возмущённо поднимает брови:

— Больше, чем один раз?! — поднимает указательный палец, показывая, что не закончила, и снова делает круг по комнате, — Ты сделал мою жизнь в стае невыносимой! Гнилистая, вонючая, смердящая. Помимо физической боли, я должна была ежедневно выслушивать это от

каждого

члена стаи! Но думаешь, я не знаю, откуда взялись обзывательства,

кто

всё это начал? И всё из-за того, на что я никак не могла повлиять.

Кровь приливает к лицу. Я точно не помню, но не удивлюсь, если все три слова впервые прозвучали от меня. Или от Талэка, но с моей подачи. А вот последнее утверждение — враньё.

— Ты могла это изменить. Тебе достаточно было снять этот грёбанный браслет! — зло рычу в ответ.

— Что?

— Я ждал, когда ты не выдержишь и снимешь его. Видимо, я сделал твою жизнь недостаточно невыносимой, раз ты всё равно продолжала его носить. Ты выбрала

их

— жизнь вне стаи, среди людей!

— Выбрала, – она смеется, – как будто у меня когда-то был выбор.

— Конечно, был. Да, нам нужен был представитель, но если бы ты не вызвалась добровольцем, отец бы нашёл кого-то другого. Старше. Кто бы смог постоять за себя, кем бы не смогли воспользоваться.

Она снова смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Уголки губ чуть поднимаются в горькой улыбке. По-прежнему молча она склоняет голову, ожидая чего-то.

— Он бы нашёл кого-то другого. Он бы не стал заставлять тебя.

— Васск..., я никогда не вызывалась добровольцем.

Я не питаю иллюзий насчёт отца. Но он бы не стал заставлять ребёнка. Не стал.

— Что ты хочешь сказать? — неуверенно спрашиваю я, одновременно желая и страшась её слов.

Она ещё некоторое время с каким-то снисходительным сочувствием смотрит на меня, прежде чем сжалиться и ответить:

— Им был нужен кто-то. Им стала я. Не думаю, что твой отец сам выбрал меня. Инга и Кир предложили… — она медлит, тяжело вздыхая, — я полагаю, в обмен на лучшее жильё. Тогда мы жили в той части резервации — за помойкой. Может, они получили что-то ещё, я не знаю. Но меня никто не спрашивал. И поверь мне, я

пыталась

снять браслет.

— Ты плохо пыталась, — зло рычу я, потому что мне нужно рычать на кого-то.

Отец мёртв.

Кир и Инга… Мне хочется обратиться в шкуру прямо сейчас, найти и разорвать их в клочья.

Видя боль на её лице, я жалею о своих словах. Роль Альфы научила меня, что нельзя судить своих соплеменников по себе. Но с Ирис я делаю именно это. Как будто она оголяет нервы, полностью глуша разум.

— Я не буду оправдываться…

— Прости, — перебиваю её. — Я не знал… Прости.

Я отворачиваюсь к окну, хотя больше всего на свете мне хочется прижать её к себе и никогда не отпускать. Слух концентрируется на её тяжёлом дыхании, шагах — она снова нарезает круги по комнате.

Что я могу сделать сейчас? Как исправить ситуацию?

Я стою у руин, остался только фундамент, пыль, ни одного целого кирпича. Даже картинки нет, по которой это можно собрать.

— Ирис, что я могу сделать? — спрашиваю, по-прежнему смотря в окно, где сумерки полностью поглотили остров. Редкие снежинки появляются и исчезают в воздухе, как будто кто-то горстями изредка бросает их с неба.

Мне нужно туда, на волю. Бежать, пока не останется ни капли вины, стыда и сожаления. Но моя пара, женщина, предназначенная мне судьбой, стоит за моей спиной. Злая, обиженная, разочарованная. И все эти эмоции направлены на меня.

Нутром я знаю её слова ещё до того, как она их произносит.

— Отпустить меня.

Я резко оборачиваюсь, и она смотрит на меня с надеждой. Неужели она правда этого хочет?

— Ты знаешь, что я не могу это сделать. Ты принадлежишь мне, — её губы зло поджимаются и я добавляю, — так же, как и я принадлежу тебе. Волк и человек.

— Но я не хочу тебя. Ни волка, ни человека.

Режущее жжение в груди. Волк грустно скулит внутри меня, он хочет свою волчицу, он знает, что она не отвернётся от него. Он не сделал ничего плохого, я один во всём виноват.

— Это изменится, — убеждаю её и себя. — Мы поговорим с Ремоком и найдём решение. У тебя начнётся эструс.

— При чём здесь, чёрт возьми, эструс? Ты вообще слышишь меня?

Я в бессилии рычу. Она не сдаёт ни миллиметра. На её лице не дрогает ни один мускул, она даже не моргает.

— Я не могу изменить прошлое. Я не должен был… так вести себя, обзывать тебя. Я должен был сам снять с тебя браслет. Если бы я мог сейчас хоть что-то изменить, я бы это сделал. Но я не могу!

— Ты можешь прислушаться к моему желанию сейчас и отпустить меня, — требует она.

— Нет. Когда у тебя будет жар ты поймешь, что я чувствую. Ты простишь меня. Ты будешь счастлива со мной, поверь… Я сделаю всё возможное, чтобы ты была.

Она набирает воздух в грудь, и я вижу, как слова вертятся на её языке. Она что-то хочет сказать, но сомневается, медлит.

— Что… если я тебе скажу, что он у меня есть?

Я не понимаю, к чему она ведёт. Если бы у неё действительно был эструс, мы бы сейчас не разговаривали.

— Это только доказывает, что у тебя его нет.

Мысль мелькает в голове, и я вспоминаю свои предыдущие слова.

— Ирис, если у тебя его никогда не будет… Ничего страшного. Конечно, я хочу наследников. С тобой. Но в первую очередь я хочу

тебя

. Ты не должна переживать из-за этого. То, что я сказал… — чёрт, чем я вообще думал, когда это говорил, — ты не сломана, ты создана для меня, идеальна, — со всей искренностью, на которую способен, пытаюсь достучаться до неё. И, больше не в силах противиться желанию прикоснуться к ней, делаю шаг навстречу.

На моих последних словах в её лице что-то меняется, удивление и хрупкая уязвимость смягчают черты. Она не отталкивает меня, когда я кладу руки ей на предплечья.

Но ранимость, показавшаяся на секунду, так же быстро исчезает. Она вся сжимается, будто готовясь к удару.

— Васск, я поняла, что ты моя пара, потому что тогда, здесь, семнадцать лет назад, у меня начался эструс.

Она дает мне несколько минут, чтобы я осознал сказанное, но я все равно не понимаю.

— Я не хочу быть с тобой не потому, что я не чувствую нашей связи. Я не хочу быть с тобой, потому что этого недостаточно.

Голова наполняется ватой, и я стою несколько минут, не понимая смысла её слов. Смотрю в глубокие, с оранжевыми вкраплениями глаза, провожу ладонями по голым рукам, она тёплая на ощупь. Во время эструса температура волчиц поднимается на несколько градусов, поэтому это и называют жаром.

Как будто прочитав мои мысли, она добавляет:

— Я пью таблетки, которые блокируют это состояние.

Она пьёт таблетки.

Она осознанно травит себя.

Ярость, которая, как я думал, безвозвратно ушла, возвращается с новой силой, смешивается с возбуждением, и мои пальцы крепко сжимаются. Вздрогнув от боли, Ирис испуганно смотрит на мои руки, где ногти вот-вот проткнут бледную кожу.

Мне хочется развернуться к дивану, впечатать её лицо в подушки, сделать ей больно и взять её столько раз, сколько будет достаточно, чтобы она поняла, кому принадлежит.

Я резко дёргаю её к себе, оттянув голову за волосы, и снова вонзаю зубы в шею, выше своего предыдущего укуса, в опасной близости от отчаянно бьющейся вены. В этот раз она не размякает в моих руках, а изо всех сил сопротивляется, пытаясь вырваться. Её волчица рычит и фыркает, но я лишь плотнее смыкаю зубы, наслаждаясь вкусом её крови, чувствуя реакцию её тела на укус, вдыхая её приторное возбуждение.

Отстранившись, я с удовольствием наблюдаю, как две тонкие струйки крови из раны забираются под воротник футболки. Слизываю их языком, зная, что не причинил ей физического вреда. Она зла, возбуждена, и я серьёзно раздумываю о том, чтобы не оставить живого места на её шее. Пятнадцать укусов — за каждый год, что её не было рядом, что она скрывалась от нас. Сознательно. Зная, чувствуя.

Ирис замирает, как жертва под взглядом хищника.

— В среднем волчица в паре рожает каждые три-пять лет, — вслух рассуждаю я.

И она непонимающе часто моргает.

Опустив руки на мягкие бёдра, я резко прижимаю её к себе, давая почувствовать собственное возбуждение.

— О, я думаю, сколько времени ты проведёшь привязанной к моей кровати. Хотя что тут думать? Пятнадцать лет, Ирис! Ты отобрала у меня — у нас — пятнадцать лет. У нас могло бы быть трое детей, пять, может, больше. Что ж, раз ты здесь и, как ты говоришь, с тобой все в порядке — пришло время наверстать упущенное.

Внутри всё кипит от ненависти, но голос звучит холодно, даже безразлично.

Её глаза округляются и я думаю, как она будет смотреть на меня, когда я наконец-то буду

в

ней. Со злостью борется более примитивное желание — овладеть своей парой. Я крепко хватаю Ирис за запястье — в одной футболке, с кровавыми подтёками на шее — и тащу к выходу.

Глава 24. Ирис

Я рвано дышу, всё глубже падая в яму, которую сама себе вырыла.

Тщательно созданный образ, выстроенный план, десятки сложных решений, приведших меня к желаемой жизни, — всё это я уложила на дно и засыпала землёй.

Когда именно всё пошло не так?

Я безуспешно упираюсь босыми пятками в ковёр. Моя кисть зажата в тиски, и меня тянут за собой с такой силой, что единственный выход остаться на месте — отгрызть собственную руку.

Я должна сопротивляться изо всех сил. Рычать, кусаться, царапаться. Вместо этого я медленно, нехотя и спотыкаясь, но иду. Метка пары погружает тело в странное состояние неги, расслабляя все мышцы, убаюкивая и успокаивая. У меня нет энергии, чтобы проявить хоть толику сопротивления.

На глаза наворачиваются слёзы, и мне хочется кричать.

Чувство бессилия внутри ярко контрастирует с покоем снаружи.

В эту секунду я честно не знаю, кто хуже: Антон Московских или Васск. Первый надел на меня браслет, который в прямом смысле убивал мою волчицу. Но у браслета есть застёжка, её можно расстегнуть. В отличие от метки пары. Следы на шее — лишь малая часть последствий.

В районе сердца поселилось пульсирующее нечто. С каждым вдохом, часом, днём оно будет разрастаться до тех пор, пока я не начну чувствовать эмоции Васска. Везде. Всегда. Физически между нами может быть десяток тысяч километров, но он всегда будет присутствовать в моей груди.

«Самое прекрасное, что со мной случалось».

«Высший уровень близости».

«Это не передать словами».

Всё это лишь краткое перечисление восторгов тех, кто нашёл свою пару и обменялся метками.

Меня же тисками сдавливает отчаяние.

Зачем он вообще это сделал? Для получения потомства не нужна глубинная связь.

Хотя я знаю зачем. Просто потому что может. Потому что это его право. Он же Васск Кильд — Альфа стаи полярных волков. Сдалось ему моё мнение, мечты и желания.

Возможно, стоит укусить его в ответ, чтобы я тоже смогла напрямую транслировать все отравляющие меня изнутри эмоции? Но это ощущается как последний рубеж сопротивления. Метка не должна быть наказанием.

И готова ли я допустить такого мужчину, как Васск, внутрь себя? Что он увидит, помимо пылающей злобы? Девочку, которая всё ещё вздрагивает от его голоса, которая спустя пятнадцать лет так и не смогла отпустить старые обиды.

Я лишь дам ему ещё больше власти — способов, как обидеть меня.

Нет.

Богиня Луна, если бы я только знала, в какой жопе окажусь спустя три часа после прибытия на остров, прыгнула бы с парома в воду.

Сказал бы мне кто-то ещё вчера, что Васск всё узнает не потому, что меня подвели таблетки, а потому, что я сама ему всё расскажу, я бы минут пять истерически смеялась.

Но в том, что меня тащат вниз по лестнице, виноват лишь мой язык.

И мелочное желание мести.

Ради крошечной минуты, в течение которой я наблюдала эффект своих слов на лице Васска, я заключила себя в кандалы.

Разве оно того стоило?

Жалкая и обиженная часть меня хочет сказать, что да, определённо. Пару лет назад в Москве я видела, как сносили здание. Помню, как замерла и не могла отвести взгляд, пока на его месте не остались одни руины.

Похожие эмоции у меня вызвало выражение лица Васска.

Страшно. Некрасиво. И невозможно перестать смотреть.

Пожалуй, я могла бы вспоминать этот момент одинокими ночами.

У тебя больше не будет одиноких ночей, глупая ты дура!

Жёсткие пальцы Васска крепко хватают меня за предплечье, останавливая моё падение с лестницы. В отличие от него, я не могу перепрыгивать три ступеньки за раз.

Он наклоняется, его намерения очевидны, но я не готова расстаться с остатками независимости. Удивительно, но волчица поддерживает. Она безумно самодовольна, что Альфа наконец поставил метку, но ей не нравится его попытка доминировать над нами. Её подчинение нужно заслужить. Насилие, а именно так она восприняла второй укус, абсолютно неприемлемо, и она готова поставить его на место, будь он нашей парой или нет.

— Не надо меня трогать, — я отталкиваю его руки, пытающиеся подхватить меня под коленями. И зверь поддерживает меня глубоким грудным рычанием.

Васск смотрит на меня зло и обиженно. Он ещё смеет обижаться…

— Ох, Ирис, трогать — это самое меньшее, что я планирую с тобой делать.

Если бы я услышала подобные слова в другой ситуации, от другого мужчины, это могло бы быть… даже сексуально.

Но от Васска это звучит как угроза, и у меня пересыхает во рту.

Луна, я и правда похоронила себя.

По всей видимости, на моём лице читается паника, и на секунду взгляд Васска смягчается, лишь на секунду. Он быстро отбрасывает сантименты сочувствия в мою сторону, крепко сжимает челюсти и демонстрирует вершину щедрости, позволяя мне спуститься на своих двоих.

Я иду медленно, аккуратно ступая по не такому уж чистому ковру. Голой кожей ворсинки ощущаются колючими и засаленными, что-то липкое цепляется к пятке, и я отряхиваюсь.

Васск нетерпеливо расхаживает внизу, не спуская с меня взгляда.

Как будто я куда-то убегу. Как будто у меня есть шанс.

Как злой пёс на цепи он громко рычит:

— Ты можешь, чёрт подери, идти

ещё

медленнее?

Я смеряю его прищуренным взглядом, прежде чем продолжить свой болезненный — в прямом смысле для моих голых стоп — спуск.

Когда мы наконец равняемся друг с другом, Васск снова хватает меня за руку — резко, по-собственнически, не заботясь о том, против я или нет.

Как я могу вообще быть против?

Он же Альфа. И на мне его метка.

В этот раз он переплетает наши пальцы в интимном жесте, и мои ладони потеют, когда большим пальцем он начинает нежно гладить мое запястье — действие совершенно несоответствующее его взгляду и напряжённому воздуху между нами.

Наклонившись ко мне так близко, что я чувствую его дыхание, он предупреждает:

— Если хочешь идти сама, иди нормально.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Если ты не заметил, я босиком. И у тебя ноги длиннее, я не могу идти так же быстро, как ты, — едко замечаю я, отодвигаясь на максимальное расстояние, которое позволяют наши сцепленные руки.

Он хмурится, смотря на мои голые ноги, как будто действительно только сейчас их заметил.

— Хм, — хмыкает Васск, задумавшись. — Стой тут, — приказывает он тоном Альфы, от которого идут мурашки по коже, но который, как ни странно, на меня не действует.

Самоконтроль.

Лучше бы у меня был самоконтроль над словами, которые вылетают из моего рта.

Я всё равно остаюсь стоять на месте, потому что куда мне, собственно, идти?

Я могла бы обернуться в зверя и убежать — куда-нибудь вглубь острова. Но у меня нет сомнений, что волк Васска даст фору по скорости моей волчице. К тому же нет никаких гарантий, что она действительно побежит, а не подставит свой хвост Альфе.

Даже моё животное «я» против меня.

Жалость к самой себе превращает меня в женщину, которой я не хочу быть. Которая мне не нравится.

— Ар-р-рх! — громко рычу от бессилия.

И через секунду вздрагиваю, когда Васск разворачивает меня за плечи к себе лицом.

— Ну-ну-ну, не ворчи, я вернулся, — спокойным голосом, как ноющему ребёнку, воркует он.

Я не успеваю возмутиться, как Васск опускается на колени и, схватив за голень, поднимает мою правую ногу. Мне приходится опереться на его плечи, чтобы сохранить равновесие.

Альфа на коленях передо мной, мягко проводящий ладонью по моей голой ступне, от чего поджимаются пальцы и подкашиваются колени, — это… это… определённо впечатляющее зрелище.

Я ненавижу его.

Он лишил меня свободы.

Он поставил на мне клеймо без моего разрешения.

Он сделал самый ужасный период моей жизни ещё более невыносимым.

Да. Да. Да. И ещё раз да.

Но насколько приятнее испытывать этот букет эмоций по отношению к Альфе, стоящему передо мной на коленях.

Он надевает на меня закрытые тапки по типу уггов из мягкой шерсти, которые минимум на пару размеров велики. Завершив с правой, он переключается на левую. И на моменте, когда его руки обхватывают лодыжку, поднимает на меня глаза.

Моё сердце ухает вниз.

Внутри становится горячо, я сжимаю внутренние мышцы, чтобы не выдать себя. В это же мгновение Васск громко вдыхает воздух носом и расплывается в наглой самодовольной улыбке.

— М-мм, я смотрю, ты в предвкушении нашей скорой сессии по созданию потомства? — он надевает тапок на вторую ногу.

— Это естественная реакция тела на Альфу, стоящего передо мной на коленях.

Любого

Альфу, — спустя паузу добавляю я.

И я даже не могу сказать, что вру.

Просто он первый Альфа, оказавшийся передо мной в этой позиции. Уверена, что будь это любой другой, тело отреагировало бы так же.

Мои слова абсолютно никак не действуют на Васска, он лишь нагло ухмыляется, выпрямляясь во весь рост. Открывает рот, явно собираясь что-то сказать, и тут его ледяного цвета глаза покрываются инеем. Ощущение, что, как пружина, он раз за разом возвращается к одной мысли: я предала его.

От игривых ноток не остаётся следа, и он снова сцепляет наши руки в замок, крепко, на грани боли.

Я неуклюже переставляю ноги в слишком больших для меня тапках-уггах.

Шаркающий звук моих шагов придаёт моменту объёма, реалистичности. Это правда происходит. Вот сейчас, здесь, со мной.

Это не сон.

Входная дверь распахивается с громким «фжух», и кристально чистый воздух ласкает мою голую кожу, забираясь под футболку. Я начинаю мелко дрожать.

Чёрт, на мне даже нет нижнего белья.

И именно в этом виде — в одной футболке, которая принадлежит Альфе, без трусов и с меткой на шее — я оказываюсь перед стаей.

Почти. Всей. Стаей.

А я ведь думала, что хуже быть уже не может.

Глава 25. Васск

Её тонкие холодные пальцы судорожно дёргаются в моей руке, царапая кожу ногтями. Ирис в панике обводит взглядом собравшихся у дома соплеменников и свободной рукой оттягивает край футболки вниз.

Чёрт. Зрители — это как раз то, чего мне сейчас не хватает.

Я не заметил, как наступило время ужина, и половина стаи уже собралась у столовой, которая, как назло, располагается по соседству с моим бывшим домом.

Тонкой струйкой из здания выходит дым — запах жареной рыбы витает в воздухе. У меня урчит в животе.

Когда последний раз ела Ирис?

Луна, кажется, я хреново справляюсь со своей ролью. Сначала не заметил, что она босиком, теперь вытащил её полуголую и голодную на улицу, подставив любопытным взглядам.

Пульс на её запястье бьётся пойманной птицей. Ирис, которую я знал, стояла бы сгорбившись, спрятав лицо за волосами и не смея поднять взгляд. Женщина рядом со мной гордо вздёргивает подбородок, расправляет плечи и смело обводит взглядом собравшихся, смотря по очереди каждому в глаза.

Гордость и стыд давят на рёбра.

Такой и должна быть истинная Альфы.

Но что

я

сделал ради этого? Ничего. Она стала такой не благодаря мне, а вопреки.

За минуту нахождения на улице её кожа полностью покрывается мурашками, а губы принимают нездоровый синеватый оттенок. Мой дом находится в двухстах метрах, и хотя температура опустилась ниже нуля, это ничто для организма оборотня. Даже для Ирис. Так ведь..?

Если честно, я понятия не имею, насколько сильно яд от браслета изменил её. А вдруг она простудится и умрёт?

Чёрт. Я очень, очень плох в этом!

Я оглядываю собравшихся в поисках кого-нибудь, у кого можно забрать тёплую одежду. Курток ни на ком нет. Пара толстовок тут и там, в основном на пожилых или беременных волчицах. Несколько подростков в худи, но я морщу нос, представляя их зловонный от буйства гормонов запах на своей женщине.

Расцепив наши руки, я пытаюсь ее обнять, поделиться своим теплом. Но как только моя рука ложится ей на плечи, она скалится и демонстративно скидывает её, отходя на шаг в сторону.

Звучный гогот Талэка разрезает тишину.

— Альфа, — Корсак, кряхтя, поднимается со ступенек, ведущих в столовую, — поздравляю с обретением пары. Это благословение Луны, — он поднимает руки к небу.

— Поздравляю, Альфа, сразу видно, что ты способен сделать женщину счастливой, — по-прежнему нахально ухмыляясь, добавляет мой Бета.

Это снимает всеобщее оцепенение, и я ловлю поздравления от присутствующих. Мне жмут руку, хлопают по плечу. От меня не ускользает, что поздравления направлены только в мою сторону, а Ирис обходят по дуге. Я – человек недовольно хмурюсь, не понимая, почему стая игнорирует мою пару. Я – волк караулит у границы между нами, готовый забрать свою шкуру, если хоть кто-то посмеет приблизиться к ней. Она наша. Да, на ней наша метка, но этого недостаточно.

Мы должны быть с ней так часто и так близко, чтобы мой запах въелся в неё, чтобы каждому самцу в округе было очевидно, кому она принадлежит.

Мне срочно нужно увести её отсюда. В тепло. Накормить. Остаться с ней наедине. Именно в таком порядке.

Помимо поздравлений, я ловлю комментарии, сказанные слишком тихо, чтобы считаться прямым оскорблением, но достаточно громко, чтобы мы с Ирис их услышали.

— Давно пора, Альфе уже тридцать два.

— Но Ирис…

— Альфа достоин большего.

— Люди пропали из-за неё, а теперь она пара Альфы?

— Судьба не всегда справедлива, дай бог, потомство пойдёт в Альфу.

Никто не озвучивает старые оскорбления в адрес Ирис. За это мне стоит поблагодарить Талэка — уверен, он позаботился, чтобы мои слова, сказанные в кабинете, были переданы всей стае.

— Какое счастье, Альфа, — громко восклицая, к нам подходит Инга, — можно сказать, что наши семьи теперь породнятся.

Плечи Ирис напрягаются, с холодным презрением она смотрит на свою тётку.

Я вспоминаю, что Инга знала про браслет. Знала, что происходит с её племянницей. Знала про все эксперименты.

Громкий рёв моего волка вынуждает соплеменников замолчать и низко склонить головы. Все, кроме Ирис, оголяют шеи. Моя пара лишь раздражённо закатывает глаза, и внизу живота снова просыпается желание. Её неподчинение провоцирует, заводит, бросает вызов мне и волку.

— Стая и есть семья, Инга, — холодно проговариваю я, глядя на дрожащую женщину перед собой, — а зная, как ты обращалась со своими кровными родственниками, становиться ближе к тебе мне определённо не хочется.

Она бледнеет и, заикаясь, пытается что-то выговорить.

— Довольно, — останавливаю её и, чётко проговаривая каждое слово, громко обращаюсь к стае: — Любое неуважительное слово, любой косой взгляд в сторону моей пары будет расценен как вызов против меня. Это понятно?

— Да, Альфа. Конечно, Альфа, — доносится со всех сторон.

Я перевожу взгляд на Ирис, ожидая наконец-то увидеть в её глазах пусть не восхищение — до этого, я полагаю, ещё далеко, — но хотя бы благодарность. Вместо этого я встречаю красное от стыда лицо и сердито поджатые губы.

— Невероятно… — выдыхает она.

— Что сейчас не так?

Она лишь качает головой, смотря на меня как на идиота, которому бессмысленно что-либо объяснять.

Внутри меня волк расстроенно поджимает уши, не понимая, чем он снова провинился перед своей парой. Я тоже не понимаю. Я тоже.

Волки и волчицы снова начинают тихо перешёптываться. Я почти слышу, о чём: Ирис не знает своего места, Альфа прогнулся под волчицу.

Мне всё равно.

Никто не посмеет сказать мне это в лицо.

— Талэк! Какого чёрта были остановлены поиски?

Он прячет ухмылку, и мне хочется дать ему затрещину. Да, моя пара на дух меня не переносит, не вижу тут ничего забавного.

— Волкам надо есть, — разводит он руками, — мы повторно прочесали всю береговую часть, каждый сантиметр, там точно нет никого. Через полчаса переходим к северной части острова. Но… Ты помнишь, что мы обсуждали в кабинете? — спрашивает он, чуть понизив голос.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я киваю, понимая, о чём он, — в пропаже замешан кто-то из стаи.

— Надо обсудить обыск домов, — шепчет он.

Я согласен. Если поиск острова ни к чему не приведёт, а мы прочёсываем его уже в пятый раз, то это единственное, что нам останется сделать. Но как объяснить это стае? Я не лукавил, когда отчитал Ингу. Стая — это и есть семья. Отношения внутри построены на доверии. И если наши догадки неверны и девчонка так и не найдётся, то смогу ли я оставаться Альфой после подобного? Вряд ли.

Мне придётся уйти самому. Я не хочу быть Альфой, как мой отец. Где уважение соплеменников основано исключительно на страхе.

— Позже, — соглашаюсь я.

И Талэк снова расплывается в идиотской улыбке.

— Конечно, позже, сейчас у тебя есть более интересные дела, — он переводит взгляд на Ирис, и я грозно рычу, заставляя своего Бету перестать пялиться на мою пару и сделать шаг назад.

Сейчас лишь лёгкий румянец заливает щёки Ирис, и я в панике фиксирую её не просто посиневшие, а ярко-синие губы. Она буквально дрожит от холода. Чёрт.

Я не просто плох, я ужасен в этом!

Порываюсь снова обнять её за плечи, но вовремя себя останавливаю, решив, что ещё одного публичного отвержения от собственной истинной пары даже моя стойкая самооценка не выдержит.

Вместо этого быстро подхожу к машине, достаю из багажника небольшой чемодан и её сумку, которая так и осталась лежать на переднем сиденье машины. Ключи по-прежнему вставлены в зажигание. О чём я и говорил, стая равно дом, семья. Воровство в стае невозможно. Это то же самое, что украсть у самого себя. Но сейчас я достаю ключи, отрезая любые попытки Ирис удрать от меня.

— Пошли, — я протягиваю руку, она её игнорирует, но всё же следует за мной.

Не потому что хочет. Я не тешу себя иллюзиями. У неё нет выбора.

Быстро пересекаю короткое расстояние и, оставив вещи в прихожей, возвращаюсь за Ирис. Она не прошла и половины пути, неуклюже шаркая в принесённых мной тапках. Зная её реакцию, я действую быстро. Тяжесть мягкого тела приятно ощущается в руках, её кожа слишком холодная, и на пути к дому я стараюсь передать ей своё тепло. Она ощутимо дрожит и даже не пытается сопротивляться.

Зайдя в дом и скинув кроссовки, быстрым шагом я пересекаю кухню, объединённую с гостиной, направляюсь в спальню. И тут Ирис оживает, резко выворачивается из рук, и мне приходится опустить её на пол. В панике она смотрит на большую незаправленную с утра кровать, потом на меня, потом на входную дверь.

Она на расстоянии вытянутой руки, и я слышу быстрые удары её сердца, по дому распространяется её божественный запах с кислыми нотками страха.

За кого она меня, чёрт возьми, принимает?

— Я не планирую тебя насиловать, — жёстко заявляю, и она смеет удивлённо вскинуть брови.

— Нет?..

Пришло моё время разочарованно качать головой.

— Н-но ты же сам сказал, что…

— Что я тебя изнасилую?

Она краснеет — это хороший знак, тело согревается.

— Нет… Но ты говорил про создание потомства и…

Ах да.

Я протягиваю руку со словами:

— Таблетки, Ирис.

— Хмм?

— Те, которые ты пьёшь. Из-за которых у тебя нет эструса.

Она краснеет ещё сильнее.

— Чем это отличается от изнасилования?

— Всем!

— Это будет против моей воли. Я не смогу контролировать своё тело.

Это бред. Так ведь?

— Они травят тебя. Это противоестественно.

Ирис в сотый раз за сегодня закатывает глаза.

— Пользоваться ножом и вилкой тоже противоестественно.

— Я редко использую нож.

— Ты понимаешь, о чём я.

Я скриплю зубами, понимая, что наше препирательство ни к чему не приведёт. Ирис складывает руки на груди, подчёркивая её, привлекая мой взгляд. Кивком головы она указывает в сторону прихожей, где я оставил её вещи.

— Если хочешь, ищи.

И с чего я взял, что, придя домой, что-либо изменится?

Мне казалось, стоит закрыть дверь, и она расслабится, перестанет сопротивляться нашей связи, позволит мне заслужить прощение. Я не знаю, откуда у меня были эти мысли, но сейчас очевидно, насколько сильно я заблуждался.

Ничего не изменилось.

Она по-прежнему меня ненавидит.

В этот момент у неё громко урчит в животе.

Сытая волчица — довольная волчица. Во время эструса волчицы тратят много калорий, и, хотя Ирис выглядит более чем аппетитно, пара дополнительных килограмм ей точно не помешает.

Разговор о таблетках не окончен, но нужно выбирать битвы, которые гарантированно можешь выиграть. А Ирис голодна и устала.

— Располагайся. Я принесу нам поесть.

Она удивлённо округляет глаза, по всей видимости не ожидая, что я так быстро сдамся. И я беру на заметку, что, возможно, путь к сердцу моей пары лежит через уступки… Если да, то мне будет сложно, очень сложно.

Глубоко вдыхаю свежий воздух и с удовлетворением встречаю щиплющий кожу холод. Температура опустилась ещё на пару градусов.

Мне нужен план.

Идеальный вариант — стереть из памяти Ирис всё, что я говорил, всё, что делал, каким мудаком я был.

Глубокая усталость ощущается во всём теле.

Всё, что я делаю, она использует против меня. Я не мог

не

поставить на ней метку. Неужели она этого не понимает? Я должен был спросить её разрешения? Серьёзно? Это моё право. Она — моя пара. Мы принадлежим друг другу!

Мой волк раздражён, он не понимает, почему мы ещё не с ней, почему мы оставляем её одну.

Ей здесь ничего не угрожает. Так ведь?

Сейчас, подозревая одного из членов стаи в убийстве людей, я даже в этом не могу быть точно уверен. Почему-то в то, что человеческая девчонка ещё жива, верится с трудом.

Зверь раздражённо ворчит в груди, что спасает меня от разговоров с некоторыми участниками стаи.

Не со всеми.

Пока я выбираю особенно жирные куски омуля для себя и Ирис, ко мне, широко виляя бёдрами, подплывают Анна с Кирой. Зрелище удивительное. Эти двое на дух друг друга не переносят. Но тут они обходят меня с двух сторон.

— Поздравляем, Альфа, — чуть ли не в унисон воркуют они.

— Как только ты завершишь с неприятной обязанностью и захочешь получить настоящее удовольствие, ты знаешь, где нас найти, — Анна хихикает, и я еле сдерживаюсь, чтобы не рявкнуть.

Я не буду на глазах у всей стаи унижать волчиц, с которыми был близок десятки раз.

Но я унижал Ирис. Раз за разом. Раз за разом.

Стыд сковывает тело, и мне хочется провалиться под землю, докопать до прошлого, вправить себе мозги, чтобы я не разрушил самое прекрасное, что даровала мне судьба, ещё до того, как это случилось.

Собрав две тарелки с едой и не удостоив волчиц ответом, я возвращаюсь к своей паре. С твёрдым намерением сделать всё, что в моих силах, чтобы заслужить прощение Ирис.

Глава 26. Ирис

Могла ли я представить в своих

мечтах

самых страшных кошмарах, что когда-нибудь окажусь на кухне Васска? С самим Васском!

Он сидит напротив и методично пережёвывает кровавый стейк. Я с опаской смотрю на свою тарелку, на которой лежит такой же огромный кусок мяса и скрэмбл из как минимум пяти яиц.

Происходящее сюрреалистично нормально. Повседневно.

И я больно щипаю себя за ляжку в попытке проснуться.

— Ешь, — не поднимая глаз, в третий раз произносит он.

Морщась, я отодвигаю тарелку подальше.

— Я ещё не переварила ужин, — отвечаю на его хмурый взгляд.

Если честно, я даже не помню, как его съела.

Эмоциональный стресс, физическая усталость после почти двух суток дороги и последствия метки пары вырубили мой организм сразу после того, как я потребила нужное количество калорий.

Открыв глаза, я не сразу осознала, где нахожусь. И на короткое мгновение меня накрыло чистое, абсолютное счастье. Как в детстве, когда для радости не нужны причины. Когда хорошо просто так.

Иллюзия испарилась быстро, как только нос вдохнул запах жареного мяса, идущий с кухни. События прошлого дня накрыли с головой, и счастье сменилось отчаянием.

Вопрос, как я оказалась в постели Васска и где спал сам Васск, по-прежнему не даёт мне покоя. Успокаивает лишь то, что как я была в майке и штанах, которые выудила из чемодана, так в них же и проснулась. И он сказал, что ничего не будет делать...

Не то, чтобы его словам можно доверять.

Поэтому первое, что я сделала с утра, — это выпила очередную дозу таблеток. Слава Луне, он не успел последовать моему совету и перерыть мои вещи. На всякий случай я перепрятала упаковку в скрытый внутренний карман сумки.

Незнакомое раздражение и тревога назойливо свербят в сердце.

Эмоции мне знакомы и близки, ситуация к ним более чем располагает, но с ними что-то не так. Я прижимаю ладонь к груди. И их сменяет завораживающее восхищение.

А это, чёрт побери, откуда?

Кофе застревает в горле, и я кашляю.

Серые глаза мужчины передо мной гипнотизируют, смотрят на меня с

этим самым

восхищением. Его эмоции проносятся мимо меня, как незнакомые пейзажи за окном поезда.

Он чуть наклоняет голову и облизывает губы. Восхищение сменяется желанием.

Он смотрит не на руку, чёрт побери.

Я проклинаю свою тонкую майку и слишком низкую для меня температуру, складывая руки на груди, чтобы скрыть очертания сосков от бесцеремонного взгляда.

Он разочарованно поджимает губы и возвращается к поглощению завтрака.

— Ешь, — повторяет в четвёртый раз.

— Я же сказала, что не голодная, — огрызаюсь в ответ.

Хотя, если присмотреться, сочный кусок мяса выглядит очень аппетитно, и мой живот предательски урчит.

— Ты ведёшь себя как ребёнок.

Возможно.

Мне и правда хочется встать, топнуть ногой, лечь на пол и устроить истерику.

Спустя минуту я сдаюсь и пододвигаю тарелку с едой ближе. Она, еда, ни в чём не виновата. Сочное, с кровью, мясо оказывается во рту, и я не сдерживаю стон удовольствия.

Тень удовлетворения пролетает в голове. Не моя. Его.

И я со злостью впиваюсь в очередной кусок. Как непрошеные гости, его эмоции вторгаются в моё личное пространство, и я злюсь ещё сильнее, поднимая со дня обиду.

Почему это происходит со мной?

За что?

Моментально, как по щелчку пальцев, глаза застилает. У меня нет сил и желания сдерживаться.

— Чёрт! — громко выругивается Васск и уже физически вторгается в моё личное пространство, развернув стул вместе со мной и опустившись передо мной на корточки.

Он обхватывает мои икры, заглядывая снизу вверх в лицо.

— Что не так? Тебе не понравилось мясо? Я могу переделать.

Я всхлипываю. При чём здесь, чёрт возьми, мясо?

— Зачем ты это сделал? — слёзы льются потоком, и его лицо расплывается.

В замешательстве он смотрит на меня, и я толкаю его обеими руками в плечи.

— Зачем ты это сделал?! — мой голос похож на скулёж.

Положив голову мне на колени, он громко выдыхает.

— Потому что ты моя.

Остатки самообладания летят в форточку. Я вскакиваю со стула, и тарелка с почти нетронутой мною едой летит в стену. Следом летит стакан с недопитым кофе, коричневым пятном расползается по белой стене.

— Я. Не. Твоя! — кричу со всех сил.

И Васск морщится. А я хочу, чтобы меня услышала вся стая. Бью себя в грудь:

— Я не вещь и не предмет, я не твоя собственность, — озираюсь в панике, но пакет молока и сахарница уже на полу, а до посуды Васска я не дотягиваюсь.

— Хэй-эй, я не считаю тебя своей собственностью. Ты моя пара.

— В чём разница?

Он непонимающе хмурится.

— Я сказала, что не хочу быть твоей парой, и, несмотря на это, ты ставишь на мне метку, привязывая к себе. Ты тащишь меня в свой дом. Ты кидаешься угрозами о потомстве, которого я не хочу с тобой! Я не хочу видеть

тебя

в своей жизни!

Боль, отчаяние и стыд вонзаются иголками. Не мои. Его.

Волчица внутри хочет подойти к нему, успокоить. И даже во мне — человеке — что-то трескается. За это я ненавижу его еще сильнее.

Он не заслуживает моего сочувствия.

— Зачем ты это сделал? — вытирая слёзы, повторяю я. — Зачем поставил метку?

Вокруг нас валяется еда и осколки посуды. Васск не обращает внимания на хаос, его глаза впиваются в мою шею, туда, где ярко-красные следы горят на коже.

— Потому что... — я вижу, как он планирует снова повторить заезженные слова, что я его пара, но останавливается, отводит глаза. — Я не знаю почему. Потому что...это правильно. Ирис, моя метка

уже

на твоей шее, я не могу убрать её. Хочешь — оставь свою на мне?

Надежда проносится мимо.

Мои брови взлетают вверх.

Следом летит разочарование.

С каждой секундой граница между моими эмоциями и его становится очевиднее.

— Нет, не хочу.

— Но это твоё право... Я принадлежу тебе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вот оно — что кардинально нас отличает, почему мы никогда не поймем друг друга.

— Васск, даже если бы судьба не была настолько несправедлива и жестока и моей истинной парой был кто-то другой, а не ты, я не считала бы, что он принадлежит мне. Это подарок, а не право. Это возможность, а не обязанность.

— Бред, — резко отсекает он и тут же прикладывает ладонь к лицу, сожалея о фразе. — Ладно, это твоё мнение, не бред. Но я всегда видел это по-другому...

И мне кажется, он действительно задумывается о моих словах, пытается понять их. Это мой шанс.

— Васск, я знаю, насколько сильно ты презираешь меня, что ты бы хотел, чтобы на моём месте был кто угодно, кроме меня. И мы не обязаны терпеть друг друга...

— Я не презираю тебя, и я

рад

, что ты моя пара. Я больше, чем рад.

Ощущение, что он плюнул мне в лицо, а следом влепил пощёчину. За кого он меня принимает?

— Не держи меня за дуру.

— Я говорю правду. Я всегда знал, что это ты... Подсознательно, я, мой волк, мы чувствовали, что ты наша пара.

— Оу, так ты знал? Чувствовал? Именно поэтому ты не упускал возможности оскорбить меня. Унизить. Заставить почувствовать себя ничтожеством.

Стыд.

И я со всей силы толкаю его в грудь. Мне достаточно своего стыда, я не хочу испытывать и его.

— Прекрати! Я не хочу чувствовать твои жалкие сожаления.

И пейзажи на фоне действительно останавливаются. Значит, он все же может это контролировать.

— Чёрт, Ирис, я был кретином. Я злился рядом с тобой постоянно. Твой запах… он был невыносим. Я знал, что это из-за браслета, но не знал, что

именно

он с тобой делает. До нашей встречи у моего дома я даже не знал, что он разъедает твою кожу... Я был уверен, что ты сама выбрала носить его. Я был так зол и направлял свою ненависть на тебя, потому что считал тебя источником...

— Даже если бы я сама выбрала его носить, это не давало тебе права так себя вести. Я делала это ради стаи. Как сын Альфы, ты должен был это понимать.

— Должен, да, но не понимал. Я был дураком, ок? Я был не прав. Мне было семнадцать, Ирис.

— Мне тоже!

Стук в дверь обрывает наши препирательства. Они ни к чему не приведут. Раскол между нами лишь расширяется.

— Васск, — из-за двери слышится голос Талэка.

Следом хрипит Йарк:

— Наверняка он занят. Самки в эструсе ненасытны...

Я покрываюсь красными пятнами, а Васск снова зачарованно смотрит на свои укусы на моей шее.

Валерия является парой Йарка, и мне искренне её жаль.

— До сих пор не могу поверить, что гнилистая Ирис — истинная Альфы... Бедный Васск.

Голос младшей сестры я узнаю сразу, и жалость к ней моментально испаряется.

— Лерра, — шипит на неё Йарк, но поздно.

Васск проносится мимо меня, распахивает входную дверь, впуская холодный воздух раннего утра, и хватает Йарка за воротник футболки, чуть ли не отрывая от земли.

— Ты сам научишь свою пару хорошим манерам, или стоит мне?

— Какой же ты лицемер! — громко восклицаю я.

— М-м? — не выпуская из захвата Йарка, он оборачивается ко мне.

—

Ты

придумал эти прозвища.

Ты

называл меня так в десятки раз чаще любого члена стаи, и сейчас ты изображаешь возмущение из-за того, что стая повторяет за своим Альфой? Имей хоть каплю совести.

— А-ах! — громко вскрикивают с улицы, и я замечаю, что Валерия не одна, а с Анной.

На меня смотрят мои двоюродные сёстры, и мне кажется, я переместилась назад, в прошлое. Даже внешние изменения незначительны. Валерия набрала лишних пять-семь килограммов, Анна же, наоборот, стала ещё стройнее, красивее. Она смотрит на меня с неприкрытой ненавистью — я заняла её место. И сколько бы я ни строила из себя взрослую, уверенную в себе женщину, даже мне очевидно, что Анна — идеальная пара для Васска. Она — прирожденная Альфа-волчица.

— Пара она твоя или нет, но никто не имеет права разговаривать так со своим Альфой. С

моим

Альфой, — чуть ли не брызжа ядом, заявляет она.

И ведь она права.

Наедине пары могут выяснять отношения сколь угодно, но мало какой самец проглотит дерзость на публике. И уж точно не вожак стаи. Кто будет уважать волка, если его не уважает его собственная самка. Это неписаный закон, по которому живёт стая.

Я переступила черту ещё вчера, скинув его руку на глазах почти у всей стаи. Тогда он не обратил на это внимания, но сейчас...

Я проглатываю гордость и склоняю голову, демонстрируя шею.

Волк Васска недовольно ворчит в груди, и я хочу склонить голову ещё ниже, когда меня останавливают шершавые пальцы. Он нежно, но твёрдо обхватывает мой подбородок, заставляя меня поднять глаза.

— Не смей так делать, — шепчет только для нас двоих. И сердце в груди спотыкается.

Васск снова отворачивается к двери, откуда ярко-красный Йарк, крепко схватив Валерию за предплечье, тянет её к дороге. Талэк стоит, облокотившись на перила и смотря вдаль, как будто всё, что происходит, абсолютно никак его не касается. Возмущению же Анны нет предела.

— Ты не позволишь ей так с собой разговаривать!

— Анна, я не позволю

тебе

так с собой разговаривать. Как ты ранее заметила, я твой Альфа. Ирис же... Ирис может делать со мной что хочет, — последние слова он произносит, смотря мне в глаза.

Что он, чёрт побери, делает?

Да, мы не на глазах у всей стаи, но слухи в резервации разносятся как пожар.

Я жду, когда он скажет, что пошутил и поставит меня на место. Либо он сделает это позже, перед всей стаей. Если он не хочет потерять уважение волков, он должен это сделать. У нет выбора.

Как нет выбора у Анны, кроме как склонить голову, поджать губы и быстрым шагом отправиться вслед за Йарком и Лерой.

— Какого чёрта, Талэк! — возмущается Васск на своего Бету, как только Анна отходит на достаточное расстояние.

Тот извиняюще разводит руками.

— Я не планировал их брать, они сами увязались за мной.

— Какая обстановка?

— Поиск на северо-западной части острова не дал результатов. Мы должны обсудить... — кинув быстрый взгляд в мою сторону, он тихо завершает: — обыск домов.

Я помню предположение Талэка, которое он озвучил в кабинете. Замешан кто-то из стаи. И если это действительно так, то ситуация ещё хуже, чем я думала. Одно дело — уладить пропажу, даже смерть людей в результате несчастного случая на территории резервации, и совершенно другое — если оборотень намеренно навредил человеку.

На секунду крушение моей собственной жизни уходит на задний план.

Если кто-то из стаи действительно причастен, мы в полной жопе. Не только я. Не только Васск. Не только резервация полярных волков. Все.

Глава 27. Васск

Сутки. Я даю сутки, чтобы найти девчонку, если не будет результата — придётся начать прочёсывать дома. Меня коробит от одной мысли об этом.

Я должен быть там, вместе со своей стаей участвовать в поисках, руководить ими. Но тело приковано к дивану, а взгляд — к двери в спальню, за которой скрылась Ирис. Выпустить её из поля внимания выше моих сил.

Зверь позволил это вчера только лишь потому, что ей требовалась еда.

Точка, вокруг которой двигался мой мир, сместилась, всё перестроилось, поставив Ирис, её комфорт и безопасность, в центр. Я не понимаю, как жил раньше. Без её запаха, мягкого голоса, ненавидящих взглядов, которые летят в мою сторону, стоит мне попасться ей на глаза.

Это должно раздражать. Волк должен рычать и требовать подчинения. Вместо этого я не могу сдержать улыбку. И это злит её ещё сильнее.

Она выходит из комнаты, и я выдыхаю с облегчением — она сменила тонкую полупрозрачную майку на светло-серую свободно сидящую толстовку. Наконец-то кровь вернётся к мозгу.

Мне нужна передышка. Истерика Ирис и разгром, который она устроила на кухне, никак не повлияли на возбуждение. К моему стыду — наоборот. Рыдающая и бьющая посуду женщина не должна заводить.

В теории.

Она неуклюже поднимает воротник толстовки, пытаясь прикрыть метку. Безуспешно, она слишком высоко на шее. Мне жаль, что второй укус зажил, я надеялся, что останутся оба.

Твою же… Луну. Минутное послабление закончилось, и мне снова приходится игнорировать дискомфорт в штанах. Почему никто из волков, кто нашёл свою истинную пару, не говорит про это?

Возможно, потому что они не буллили, как выразилась Ирис, свою пару в школе? Возможно, потому что их пара не ненавидит их и им не приходится себя сдерживать?

Сожаление и стыд борются с возбуждением. Мне хочется дать ей время. Я-человек — готов ждать сколько потребуется. Я-волк же хочет привести свои угрозы в исполнение, привязать её к кровати и…

Но есть более простой путь, естественный, задуманный природой. Всего-то нужно убедить Ирис перестать принимать таблетки. Обыскивать её вещи, как она предположила, не вариант. Это убьёт последние крохи доверия между нами. Если эти крохи вообще существуют.

Она на самом деле думала, что я её возьму силой?

Глубины низости её мнения обо мне непостижимы.

Ирис должна сама принять решение не принимать таблетки. И тут я вижу всего два варианта.

Первый — она влюбляется в меня по уши.

Я вслух смеюсь от абсурдности этой мысли. И Ирис подозрительно на меня косится.

Второй — доказать, что таблетки ей вредят. Тогда даже если мне придётся забрать их у неё силой, это будет оправдано.

Мой волк ворчит, что это и сейчас оправдано. Она наша пара. Она принадлежит нам.

Да и… Нет. Её слова, что она не собственность, звучат в голове. Я не знаю, как объяснить ей, что она часть меня. Я стараюсь транслировать это через нашу связь, но в ответ получаю лишь её раздражение.

Вдруг таблетки влияют не только на цикл, но и на глубинное понимание нашей связи? Она их пьёт пятнадцать лет! Она травит себя пятнадцать лет. Лишь бы не быть со мной.

Как может она по собственной воле пить то, что придумано людьми?

До соглашения между нашими мирами они не гнушались ставить на нас эксперименты. Чёрт, да они продолжают это делать и сейчас — сама Ирис тому доказательство.

Я признаю, что был полным кретином, я называл её мерзкими словами, настроил или, во всяком случае, поощрял всех членов стаи относиться к ней с пренебрежением, за что мне безмерно, бесконечно стыдно. Но я был глупым подростком.

Человек же ставил на ней Луна знает какие эксперименты. Она сказала, что он проверял регенерацию, значит, наносил ей физические увечья. Всё тело напрягается от злости. Волк скребёт барьер между нами, желая найти то, что осталось от него, и изувечить до неузнаваемости. Это единственное, что нам доступно.

То, что делал я, кажется детской шалостью по сравнению с действиями врача.

Почему она в итоге всё равно выбрала людей? Неужели то, что делал я, хуже, чем то, что делал он?

Ирис замирает с ноутбуком под мышкой. И я понимаю, что сказал это вслух.

На её лице раздражение, и я всё бы отдал, чтобы она поставила свою метку на мне, чтобы я имел прямой доступ к тому, что происходит с ней, чтобы смог понять её.

— Я уже отвечала на этот вопрос. Твой отец решил, что представителем буду я, не спрашивая моего мнения.

— Я не об этом.

Потом

ты выбрала их. Даже до того, как ты узнала, что мы принадлежим друг другу, ты хотела уехать к ним.

Она недовольно поджимает губы и проходит к кухонному столу, чтобы положить ноутбук, после чего разворачивается и упирает руки в бёдра. Снова этот тон, как будто я наивный ребёнок и мне нужно объяснять самые базовые вещи.

— В тот день я пришла к Сигвальду, чтобы рассказать ему всё, что происходит в центре, рассказать, что моя волчица умирает. Я думала, что он не в курсе. Знаю, наивно с моей стороны. Он же сам надел на меня этот браслет, он касался его… — её взгляд стекленеет, когда она погружается в воспоминания.

Но не действия моего отца цепляют внимание. Я уже понял, что он был хуже, чем я предполагал, но это ещё один факт, с которым я не могу ничего поделать.

— Почему ты тогда попросила уехать к степным волкам?

Зачем-то спрашиваю, хотя прекрасно знаю ответ.

— Потому что узнала, что мы истинная пара. У меня не было другого выхода.

— Хм-м… — я стучу пальцем по губам, — а как тебе вариант не скрывать это от меня, снять грёбаный браслет, довериться природе и естественному порядку вещей? Не посещал данный вариант твою прекрасную голову?

— Конечно, нет! — возмущается она, — Нет ничего более противоестественного, чем то, что Луна соединила нас. Это ошибка. И ты понимаешь это так же, как и я.

С тем, что выходит из её соблазнительного рта, так много проблем, что я даже не знаю, с какой начать. Теперь

мне

хочется начать крушить собственный дом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я уже говорил тебе, что рад, что ты моя пара — это раз, — рявкаю, когда она порывается меня перебить. — И это возвращает нас к моему изначальному вопросу. Объясни мне, Ирис,

как

несколько глупых обзывательств, которые начались

после того

, как ты надела браслет, хуже экспериментов, которые над тобой проводили. Что с тобой делали люди? Как?! Это просто не укладывается у меня в голове.

— Несколько глупых обзывательств?!

Я пытаюсь вспомнить, что ещё делал… Но дальше слов дело не доходило. Причинить физический вред волчице — это за пределами дозволенного, я этого не делал и не позволял никому, даже другим волчицам, ни Анне, ни Кире, никому.

— Я боялась показаться кому-либо из стаи на глаза из-за этих нескольких глупых обзывательств. Я не чувствовала себя в безопасности в собственной стае. Ты лишил меня дома, ты настроил всю стаю против меня. А сейчас ты хочешь, чтобы они разом изменились и перестали меня называть так, как ты сам их научил. Да, Антон Московских был плохим, жестоким человеком, но не все люди такие. А если бы даже были, то намного проще терпеть издевательства от людей, чем от собственной семьи.

Я тяжело дышу, не в силах осмыслить и до конца осознать последствия своих действий. Для меня это было… Нет, конечно, не просто шуткой, но… Не тем, что оставляет глубокие шрамы.

— Никто не посмеет тебя так больше называть. Я тебе это обещаю.

— То, что они не будут говорить мне это в лицо, не значит, что они перестанут называть меня так между собой, перестанут думать так обо мне. Ты не можешь вынудить всю стаю изменить мнение обо мне по щелчку пальцев.

Я хмыкаю.

— Конечно, могу, Ирис. Я Альфа.

Звучит самодовольно даже для собственных ушей. Но это правда.

Она массирует виски, как будто я доставляю ей головную боль, и машет на меня рукой. Действительно отмахивается, как от назойливой мухи, и разворачивается, проходя к кухонному столу. Ни один член стаи не позволит себе такого поведения. Чёрт, да даже когда я был ребёнком, никто не смел отмахиваться от меня, включая моего отца.

Зверь внутри лишь расстроенно вздыхает. Луна, что ещё он позволит сделать этой волчице?

— У меня звонок с Михаилом, нам нужно определить дальнейший план действий. Найденное тело, — она нервно сглатывает на последнем слове, — в корне меняет ситуацию. Есть понимание, как… именно он умер?

— Очень надеюсь, что долго и мучительно.

— Васск, я сейчас серьёзно.

— Я тоже. Этот кусок дерьма издевался над тобой четыре года, и когда это вскрылось, его что… Просто уволили? Какого хрена?

Какое-то время она игнорирует мой поток возмущений, что-то быстро печатая на компьютере.

— Люди решат, что мы осуществили саморасправу. А если выяснится, что я твоя пара, то подозрение падёт на тебя.

— Ирис, ты же понимаешь, не будь он

уже

мёртв, я бы разорвал его на куски.

— Мне всё равно, что бы ты сделал. Давай сконцентрируемся на насущном. Смысл в том, что нашу связь, — она презрительно кривит свой очаровательный нос, — нужно держать в тайне. Хорошо? Перед всеми. Включая Михаила.

Я встречался с ним, пожилым степным волком, тогда он показался мне адекватным. Но он не мог не знать, что случилось с Ирис. Она приехала в степную стаю с браслетом на руке, вся стая степных волков, нюхающих человеческие задницы, знала и абсолютно ничего не сделала. Его просто уволили.

Нужен ли нам такой мир с людьми? Если он выгоден только людям.

— Ирис, как ты добралась? — доносится глубокий голос из динамика ноутбука.

Пока они обмениваются любезностями, я тру грудь, стараясь глушить собственные эмоции. В моей груди будто бы пробурили дыру, и всё, что происходит внутри, отправляется напрямую к ней. Контролировать и глушить поток невыносимо сложно. Это требует контроля, которого у меня нет.

Меня воротит от того, что она так расслаблена и дружелюбна с ним. Она мечет в меня молнии, а ему, волку не из нашей стаи, улыбается тёплой улыбкой.

Я контролирую зверя, но действую по воле инстинктов. Прохожу к столу, становлюсь за спиной Ирис, кладу руки ей на плечи, которые тут же застывают, превращаясь в камень. Чуть откинув монитор ноутбука и наклонившись, чтобы моё лицо попало в камеру, возвращаю обе руки на плечи Ирис, пальцами начинаю массировать закостенелые мышцы.

Она перестаёт дышать.

Плотное, усыпанное морщинами лицо Михаила вытягивается. Судя по тону, с которым с ним разговаривала Ирис, она испытывает к волку симпатию, возможно, он даже заботился о ней, был добр к ней, но проблема в том, что

я

должен был заботиться о ней. А он позволил ей уехать дважды, зная, что я приезжаю в Москву. Он не передал мне информацию об этом докторе, хотя тот навредил члену моей стаи.

Левой рукой я собираю волосы Ирис, которые она перекинула через плечо в попытках скрыть метку. Мягкие локоны рассыпаются под пальцами, и её сладкий томный запах наполняет грудь. Будь я и Ирис в шкуре, мой волк овладел бы ей здесь и сейчас. Плевать на зрителей.

Незамысловатыми движениями я играюсь с её волосами и как бы невзначай убираю их ей за спину, открывая ещё свежие следы от собственных зубов на белой шее.

Теперь уже красной шее. И хотя у меня нет возможности испытывать её эмоции, я считываю её смущение и тихую злость по запаху и крепко сжатым челюстям.

Лицо Михаила вытягивается ещё сильнее, он раскрывает рот, смотря на доказательства того, что она моя истинная пара. Такой шок подделать нельзя. Хотя бы эта информация была ему неизвестна.

Секунда — и он улыбается сначала неуверенной, а потом всё более смелой и искренней улыбкой.

— Вот это новости! Ирис, Васск, поздравляю!

Ирис сидит, поджав губы и прикрыв глаза, как будто желая испариться с этого самого места.

Пододвинув соседний стул, я сажусь рядом и располагаю ноутбук таким образом, чтобы было видно нас обоих. Моя рука крепко обхватывает Ирис за плечи, прижимая нас к друг другу.

— Спасибо! Мы с Ирис очень счастливы.

И она громко кашляет.

— Да благословит ваш союз Луна и принесёт большое потомство. Вот видишь, Ирис, как всё хорошо вышло, а ты ещё не хотела ехать.

Истерический смех вырывается из её груди.

— Да, Ирис пока в шоке от постигшего нас счастья. Да, дорогая? — и я громко чмокаю её в щёку.

— О да… Мы очень-очень счастливы, — по какой-то причине подыгрывает она.

До этого на глазах собственной стаи она без промедлений отпихнула мою руку, а потом обозвала лицемером. Сейчас же она выдавливает из себя кривую натянутую улыбку.

Если Михаил и чувствует, что что-то не так, он никак не подаёт виду, широко улыбаясь. Он радостно смотрит на нас, и мне даже жаль стирать эту радость с его лица. Но делать нечего.

От лёгкости, с которой Ирис общалась с Михаилом до того, как я вмешался в разговор, не осталось и следа, и я беру дело в свои руки.

— Только одно небольшое недоразумение омрачает наше счастье.

— Да-да, пропавшие люди, конечно.

— Ну, одного мы нашли.

— Нашли? — радостно восклицает Михаил. И я улыбаюсь ему звериной улыбкой.

— О да, нашли. Без головы и по частям, — моя улыбка растягивается, пока волк на мониторе бледнеет и хватается за сердце.

Ирис пихает меня локтем в бок и шипит:

— Ты что творишь?

— Ч-что с ним случилось? — выдыхает Михаил.

— Без понятия, — холодно отмахиваюсь я. — Это не так сильно меня волнует, в отличие от того, как получилось, что человек, который ставил эксперименты над моей парой, — мои клыки и когти удлиняются, — прожил после этого ещё пятнадцать лет.

Лицо волка становится пепельным, почти сливаясь с безликой стеной на заднем плане. Как и Ирис, он не видел файлов людей, но стоит мне упомянуть эксперименты, и он сразу понимает, о ком я.

— Михаил, — безэмоционально, но с открытой угрозой проговариваю я, — как получилось, что это дело просто замяли? Как получилось, что его просто уволили? Что все пятнадцать лет он разгуливал на свободе?

Его глаза в панике бегают по экрану. Он сильный волк, хоть и пожилой, но он знает меня, мы встречались лично, и он знает, на что я способен. Его страх пробивается даже сквозь монитор.

— Почему степные волки позволили себе просто замести это под ковёр? Потому что Ирис из стаи полярных волков? — злобно рычу я, игнорируя острые толчки Ирис в свой бок.

— Михаил тут ни при чём.

— Ирис, всё в порядке. Претензии Васска понятны, но ситуация не так проста, как кажется, — я скептически хмыкаю, — у нас были основания полагать, что Сигвальд был в курсе происходящего, поэтому мы не стали публично обсуждать это дело, к тому же Ирис была против.

Конечно, она была против. Всплыви это всё на поверхность, ей бы пришлось снова встретиться со мной. Со своим булли-парой. Я крепче прижимаю её к себе, напоминая, что она здесь, рядом, навсегда.

Пусть недовольная, злая, зато в безопасности. Со мной.

— Васск, ты должен понять, что это была очень-очень щекотливая ситуация. Договору между нашими видами всего ничего, мы только-только научились доверять друг другу, и тут такое… Ну, и финальное слово было за Ирис, она не захотела предавать это огласке.

— Она не имела права принимать это решение самостоятельно. Это касалось не только её, это касалось меня, всей нашей стаи, всего нашего вида. И если бы вы тогда вытащили носы из человеческих задниц, это чудовище никогда бы не оказалось на острове и не померло бы тут. А сейчас вы ещё хотите допустить людей к поискам? Ха! На территории моей резервации ноги их не будет.

Громкий женский рык прорезает комнату. Так волчица требует внимания от своего партнёра.

— Всё сказал?

Скрестив руки на груди, я киваю. Мой волк доволен как чёрт.

— Михаил, не слушай его, — она накрывает рукой мой рот, мешая возразить, и я глубже вдыхаю её запах, открыто целую ладонь, отчего она, чуть ли не взвизгнув, отдёргивает её, — так вот, — откашливается она, — Васск просто живёт в чёрно-белом мире. Не переживай, я здесь как раз, чтобы уладить конфликт. Но до понимания, что случилось со второй пропавшей, мы не можем разглашать информацию людям. Вся стая занята поисками. Нам нужно придержать натиск людей ещё хотя бы пару дней. Я готова дать пресс-конференцию людям, возможно, это поможет немного снизить накал, — предлагает она.

— Через мой труп, — рычу я.

Михаил со мной соглашается.

— Васск прав, Ирис. Учитывая всю твою историю с этим врачом и то, что вы только-только сформировали пару… Очевидно, что вот-вот у тебя начнётся эструс, поверь, тебе будет не до этого, — хмыкает старик.

Если бы он знал, как далеки от реальности его предположения.

— Да, я это чувствую, — шумно вдыхаю. — Совсем скоро Ирис будет очень требовательна.

Она багровеет.

— Наверное, мы можем попросить Баира, представителя волков Сибири, приехать и пока заменить Ирис, он сейчас в своей резервации, а она ближе всего к вашей… Хотя нет, нет, конечно, нет, он не подойдёт, — как будто что-то вспомнив, отказывается от своей идеи Михаил.

— Почему? Мы встречались. Он подойдёт.

Я улавливаю тревожные нотки в запахе Ирис, а Михаил смущённо отводит глаза, очевидно не желая касаться темы.

— Васск, поверь мне, как волку, нашедшему свою пару. При первой течке своей самки тебе не захочется терпеть рядом волка, который был с ней близок.

— В каком смысле был с ней близок? — непонимающе спрашиваю я.

Михаил не знает, но Ирис была в курсе нашей связи с семнадцати лет, конечно, ни она, ни её волчица не подпустили бы к себе никакого другого самца.

— Э-э-э… М-м-м, я… — старик на экране начинает перебирать бумаги на столе, берёт телефон и разводит руками. — Мне пора, мы найдём кого-нибудь ещё. Я напишу тебе, Ирис.

Не дождавшись ответа, он прерывает трансляцию, и на меня смотрит экран с просьбой оценить качество видео и аудиосвязи.

Ирис раздражённо качает головой:

— Какого хрена ты подошёл? Я же попросила не сообщать никому, что мы пара!

— Ирис, что он имел в виду? Что значит этот волк Сибири был с тобой близок?

Она удивлённо округляет глаза.

— Ты

знаешь

, что это значит.

— Нет, — честно отвечаю, потому что понятия не имею, — очевидно, что у вас не могло быть никакой сексуальной связи.

— Почему это у нас не могло быть никакой сексуальной связи? — хмыкает она.

— Ты ещё в семнадцать узнала, что я твой идеальный партнёр, ты бы не стала…

Она смотрит на меня, прикусив щёку и очевидно пытаясь сдержать смех.

— Ирис? — рычу я.

Не выдержав, она взрывается и хохочет. Громко, искренне, содрогаясь всем телом. Зрелище завораживающее, если бы не контекст.

— Васск, мне тридцать два года, ты правда думал, что я ещё девственница? — она снова заливается смехом.

Мой волк берёт власть, и я не в силах остановить его, тело ломается. Ирис отскакивает.

Реальность предстаёт в монохромном цвете, зверь злобно осматривает комнату в поисках врага, который посмел тронуть наше, и, никого не найдя, громко воет, отчего сотрясаются стёкла, а Ирис падает на пол, сжимаясь в комок.

Глава 28. Ирис

Я падаю и сжимаюсь в комок.

Моя волчица фыркает и закатывает глаза. Впервые на нашей памяти не я, а она снисходительно смотрит на мою позицию. Да, я не забилась в кусты, как раньше часто бывало с ней, но лежу на боку, обхватив колени обеими руками. Щека прижимается к холодной кафельной плитке.

«Ты не собственность, а моя пара», — утверждал он... До момента, как узнал, что я, оказывается, не плакала по великому Альфе, а жила свою жизнь.

Жалкий лицемер.

За пятнадцать лет у меня было три партнёра. Три! В то время как он перетрахал полстаи.

Скрежет когтей, и меня обдаёт горячим звериным дыханием. Влажный нос утыкается в шею, громко вдыхает.

Почти один в один история повторяется, с той лишь разницей, что мы не посреди свалки, а на кухне Васска.

Волк фыркает мне прямо в шею, а после гладкий влажный язык проходится по лицу. Раз, два, три — и я не выдерживаю: отпихиваю его рукой, перевернувшись на спину.

— Фу-у-у, перестань, — вытираю склизкую от его слюней щёку.

Звери не улыбаются. Но этот делает именно это — садится на задние лапы, вываливает язык, и я готова поклясться: уголки его губ поднимаются, и он одаривает меня широкой, в сорок два острых зуба, улыбкой. Подобное чудовище не должно казаться милым, но когда он сначала склоняет голову направо, а потом налево и издаёт хныкающий звук, я выдаю подобие улыбки в ответ. Его хвост, работая как метла, начинает двигаться из стороны в сторону.

И как я должна на него, чёрт возьми, злиться?

И должна ли?

Я испугалась волка, да, но сейчас очевидно, что это мужчина вышел из себя, не это милое пушистое создание. Волк никогда не обижал меня, даже тогда, на мусорке, вдохнув мой отравленный браслетом запах, он просто оставил меня в покое.

Руки сами тянутся к белоснежной шерсти. Он с радостью подставляет мне голову, и я провожу по ней рукой, кончиком пальца веду по тонкой серой полоске шерсти.

— Боже, какой ты мягкий, — удивляюсь вслух.

Из его груди раздаётся довольный урчащий звук.

— Вы совсем не похожи, да?

Будь моей парой только волк, я бы признала его здесь и сейчас. Жаль, что комплектом к нему прилагается Васск.

Мы проводим на холодном полу кухни не меньше получаса. Моя одежда покрыта его шерстью, а волк выглядит как самая дружелюбная собака на свете. Сейчас не укладывается в голове, что я испугалась его. Он же душка!

Каждые несколько минут он поднимает на меня свои серо-жёлтые глаза и вопросительно смотрит. Я знаю, что он хочет — меня в шкуре. Она — внутри меня — тоже этого хочет. Всеми лапами она за личное знакомство, но я не могу себе это позволить. Она может оставить на нём метку.

Ха! Да, это первое, что она сделает, как только я дам ей волю. И даже у меня наполняется рот слюной от мысли об этом.

Его тяжёлое тело давит мне на ноги, и я с трудом спихиваю его с себя, отряхиваюсь от шерсти, возвращаюсь за кухонный стол, где оставила ноутбук. Волк следует по пятам и, как только я сажусь, кладёт свою морду мне на колени.

Я не знаю, почему Васск ещё не забрал тело. Может, он до сих пор слишком зол, а может, просто не может. Как-никак он не носил браслет и не имеет божественного контроля над собственным зверем. В любом случае, не мне жаловаться. Я хватаюсь за возможность побыть наедине с собой, волк не в счёт. Его присутствие не мешает, а даже наоборот, успокаивает.

Если бы я могла, то забрала бы его с собой в город.

Мысль о моей квартире и оставленной там жизни навевает панику. Там моя жизнь. Я не могу просто её бросить, отказаться от всего, что строила. И тем более, кто будет представлять стаю? Несмотря на предостережения Михаила, я даже не думала о преемнике. Я была уверена, что у меня в запасе есть двадцать, тридцать лет.

На телефоне десяток обеспокоенных сообщений от Лили — её не было вчера вечером у дома, но наверняка сцена в красках была ей пересказана. В последнем сообщении она даже предлагает план по моему спасению и бегству. Её поддержка согревает изнутри. Но как бы мне ни хотелось действительно взять и сбежать с острова, пока мы не нашли человеческую девушку, пока мы не решили конфликт с людьми, я не могу покинуть резервацию.

— Не стоит ли и тебе поучаствовать в поисках? — интересуюсь я у волка, легонько щёлкая его по носу.

Конечно, он меня игнорирует и, как бы демонстрируя, насколько глуп мой вопрос, опускается на пол и сворачивается клубком вокруг моих ног.

Я не понимаю, почему он — Васск — до сих пор медлит с обыском домов. Очевидно, что если бы она была где-то на острове, её бы уже нашли. Диксон — это голая арктическая тундра. Тут нет непроходимых лесов, где можно было бы спрятаться. Пустошь да кусты.

Даже мне очевидно: либо она в море, что значит, шансы найти даже тело близятся к нулю, либо она или её следы — слово «останки» я не хочу использовать даже мысленно — у кого-то из волков.

Вопрос — кому она понадобилась? Зачем кому-то из стаи вредить людям?

Вся стая полярных волков настроена к миру людей если не враждебно, то подозрительно, но на сегодняшний день нет никого, у кого остались с людьми личные счёты.

Я фыркаю, вспоминая, что есть я. У

меня

есть с людьми личные счёты. И кому, как не мне, было бы выгодно убить Антона Московских. Вариант, что кто-то решил специально подставить меня, я отметаю сразу. Не случись пропажи, я бы никогда и не вернулась в стаю.

Я кладу голые ступни на мягкий живот, впитываю вибрацию, которая проходится по телу волка от его довольного урчания.

Странная мысль, как пришелец, вторгается в подсознание. Я могу проводить

так

каждый день. Просыпаться в тёплой постели в абсолютном ощущении счастья и безопасности. Завтракать вместе. Как сегодня, только без битья посуды с моей стороны. А потом, пока я работаю, Васск в обличье волка будет лежать рядом. И, возможно, когда-нибудь у меня, у нас, будет волчонок или два...

Ага, вот только у меня не будет работы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Как только я выполню функцию и рожу ему наследника, не будет завтраков. Да, они закончатся после первого эструса.

Мне хочется влепить себе пощёчину не столько за то, что подобная мысль пришла. А за то, как откликнулось на неё сердце. С каким страстным желанием оно захотело именно этого.

Это ощущается как предательство самой себя.

Неосознанно я сильно сжимаю шелковистое белое ухо пальцами ноги, и волк коротко, но громко и как будто вопросительно тявкает.

— Прости, прости. Ты тут ни при чём... — и я наклоняюсь, чтобы помассировать обиженную часть тела.

Волк смиренно ложится к ногам и прикрывает глаза.

Уведомление с телефона, и я читаю сообщение от Михаила:

«Люди требуют информацию не позднее завтрашнего утра от официального представителя или от Альфы. Я пытался объяснить ситуацию, но они ни в какую не идут на контакт».

Что неудивительно: конечно, они хотят официального ответа от стаи. Пока я готовилась к отъезду, я читала комментарии в СМИ, огромное количество людей действительно думает, что мы съели пропавших людей.

И если коммуникацию будет вести Васск, ситуация станет только хуже. Казалось бы, Альфа стаи должен понимать важность дипломатии. Но не в стае полярных волков, где всё решает сила.

Вот только рыкнув на людей, подчинения не получишь. Простая математика. Где нас несколько десятков тысяч, людей — несколько миллиардов. При желании они могут уничтожить наш вид за несколько часов.

Страх липнет к коже. Мой запах меняется, и волк под моими ногами тут же реагирует.

Он грозно рычит, обходя кухню кругами в поисках угрозы.

Как бы мне хотелось, чтобы это было так просто. Чтобы угроза была понятной, осязаемой, чтобы с ней можно было сразиться и победить.

И как бы в ответ на мои мысли, Васск использует нашу одностороннюю связь. Его твёрдая уверенность, что всё будет хорошо, внедряется в меня, селится рядом с тревогой и страхом. Она плотная и реальная. Я злюсь, что он это делает, но при этом цепляюсь за неё, и это похоже на чувство, когда я сошла с трапа самолёта на землю. Как же хорошо чувствовать опору под ногами. И самое главное он действительно верит в это. Не только в то, что мы уладим конфликт с людьми, но и в то, что между мной и им всё будет хорошо. Он уверен в этом так же, как и в том, что завтра взойдёт солнце, а через месяц Диксон накроет полярная ночь.

Подобная уверенность кажется наивной, но я всё равно оставляю её себе. Ненадолго. Он всё равно не узнает, так ведь?

Волк удовлетворённо фыркает и, закончив поиск врага на кухне, отправляется в гостиную.

Я дам себе минуту или две, а после выпровожу его эмоции восвояси. Две минуты перерастают в пять, а потом в десять. На пятнадцатой минуте моего сидения на стуле в состоянии дзена тишина в доме прерывается странными царапающими и чавкающими звуками. Они нарастают и теперь сопровождаются рычанием.

Может, у волка где-то в заначке припрятана кость... Я не нахожу его в гостиной и иду в спальню.

Меня встречает картина, от которой я громко вскрикиваю, прижимая руку ко рту. Эта огромная пушистая дрянь сидит посреди кровати с моей сумкой в зубах.

С тем, что осталось от моей сумки.

Вокруг него валяются кусочки чёрной кожи, разорванная насыщенно-зелёная ткань от подкладки, гигиеническая помада, наушники, порванный блокнот и самое главное — белые обслюнявленные крошки, которые раньше были моими таблетками, и куски пластика от упаковки.

— Ах ты глупая скотина! — зло кричу я, и волк, громко рявкая, ложится, всем телом прикрывая последствия своей деятельности.

— Как ты мог?!

Тихий скулёж, и он склоняет голову набок.

А я ведь считала это очаровательным.

Сейчас мне хочется его придушить, заковать навечно в тело волка и отвезти к людям на эвтаназию.

Нижняя губа начинает предательски дрожать.

Возможно, у меня получится что-то спасти. Да, запасы точно станут меньше, но если у меня получится по крошкам, пусть и обслюнявленным, собрать хоть что-то, на какое-то время этого должно хватить.

Но когда я протягиваю руку, чтобы постараться вытащить своё спасение из-под этого тупорылого животного, на моей кисти смыкаются челюсти. Неплотно, клыки не прокусывают кожу, но крепко держат. Розовые очки с моих глаз моментально спадают, и я вижу волка Васска таким, какой он есть. Как видят его все в стае. Огромным, опасным хищником.

Если он сейчас сомкнёт челюсти, он не просто прокусит кожу, он сломает мне кость. А я, как идиотка, игралась с ним, как с каким-то чихуа-хуа.

Чуть сжав напоследок челюсти, чтобы показать, куда мне руки совать не следует, он отпускает меня и кладёт голову на передние лапы. Мне физически плохо от вида белых крошек, прилипших к его густой шерсти. А я так восхищалась её мягкостью. Чтоб тебя лишай побрал.

У меня нет выбора. Я не могу сдвинуть его физически, и я не могу ему объяснить, что он сейчас сидит на том, что мне жизненно необходимо.

— Васск! Нам надо поговорить, — на каком-то интуитивном уровне я знаю, что это подействует.

И я права. Кости зверя моментально ломаются, шерсть исчезает. Моя трансформация занимает чуть больше минуты, Васск возвращает себе тело меньше чем за десять секунд. На кровати, посреди того, что осталось от моей свободы, в расслабленной позе, согнув одну ногу и облокотившись на руки, сидит абсолютно голый мужчина. Глаза невольно падают в зону торса — где полностью эрегированный член чуть дёргается, будто кивая мне в знак приветствия. О богиня Луна!

Я уже видела его голым. Вблизи. Тогда. Но... Но... Воспоминания блекнут перед реальностью.

Мужской кашель выводит меня из оцепенения, и мои глаза взлетают к его лицу. Этот придурок имеет наглость ухмыляться.

— Ты уверена, что хотела просто поговорить? — он игриво поднимает брови и хлопает два раза по кровати рядом с собой.

Глава 29. Васск

Ирис резко мотает головой из стороны в сторону, будто прогоняя наваждение.

Я видел, где задержались её глаза. Тело напрягается в предвкушении.

Напрасном предвкушении…

Если раньше она ненавидела меня, то после того, что натворил мой волк, мне точно ничего не светит.

Чёрт, мне даже немного, самую малость, совсем чуть-чуть, но стыдно за свой поступок.

Или нет.

— Тебе стоило лучше спрятать эту дрянь, — я поднимаю с кровати размякший кусок таблетки и подношу к носу, ожидая чего-то отвратительного, но, в отличие от моего волка, не чувствую ровным счётом ничего. У этой отравы нет запаха.

А вдруг непоправимый вред уже нанесён и Ирис никогда не восстановится?

Я не врал, когда говорил, что мне нужна она. С волчатами или без. Неважно. Но факт, что она по глупости могла стерилизовать себя, вводит не в ужас, нет, а в неконтролируемую злость.

Такую сильную, что она почти глушит всё остальное.

Почти.

Я не могу вытравить грязную, собственническую мысль: кто-то до меня был в моей самке. Трогал её. Знает её так, как не знаю её я.

Мой волк снова хочет загрызть самцов, которые посмели приблизиться к ней.

Сколько их было? Кто они были?

— Сколько? — рычу я.

Она сразу понимает, что я имею в виду, и закрывается, складывая руки на груди.

— Не твоё дело, — шипит в ответ, — я не спрашиваю, сколько было у тебя!

— Я не знал, что ты моя пара.

— Ещё вчера ты утверждал, что всегда чувствовал, что мы принадлежим друг другу, — язвительно парирует она, — определись уже, знал ты или не знал!

— Чувствовал, но не знал наверняка.

Ирис прищуривает глаза и продолжает язвительным тоном:

— Почему же ты не доверился тогда этому

чувству

, — морщит губы на последнем слове, как будто это что-то мерзкое, — не потому ли, что не хотел себе в пару смердящую, вонючую, гнилистую Ирис?

И я перестаю дышать. Мне хочется отвернуться, спрятаться от её пронзительных глаз, но поздно… Она видит и понимает, что попала в точку.

Как тогда я могу продолжать искать себе оправдания, что у неё не начался эструс, что я не мог знать наверняка, но правда в том, что мой зверь сразу признал её. Отвернуться, закрыть глаза на правду, было моим решением.

Мы ходим по кругу.

— Мы уже выяснили, что я был кретином. Я не могу вернуться в прошлое и изменить себя. Что мне сделать

сейчас

, чтобы ты простила меня? Как долго ты будешь держаться за прошлые обиды?

Она хмурится и смотрит в сторону, как будто действительно размышляя над моим вопросом. И только когда я уже перестаю ждать ответа, сдавленно шепчет в пустоту:

— Я не думаю, что когда-либо смогу простить тебя.

Я встаю с кровати и натягиваю спортивные шорты, не заботясь о чём-то более тёплом, потому что планирую дать волю волку, как только выйду из дома.

За пару шагов пересекаю расстояние между нами и, не давая ей времени отшатнуться, беру её сжатые в кулаки руки в свои. Они холодные, тонкие и хрупкие.

Как и сама Ирис.

Передо мной уверенная в себе женщина, взрослая, с гордо поднятым подбородком и злым взглядом, но впервые я смотрю глубже и вижу, что скрывается за маской —девочку-подростка с высоко поднятыми плечами и опущенной головой, тихим дрожащим голосом, испуганную, неуверенную, потерянную. Девочку, у которой забрали всё: дом, стаю. И я сыграл в этом далеко не последнюю роль.

Прижимаю губы к неровной коже на запястье, глубоко вдыхаю уже родной и жизненно необходимый аромат.

— Прости, прости, прости, — шепчу между поцелуями, — я не тот идиот, который обидел тебя. Его уже давно нет. Он умер пятнадцать лет назад, когда ты покинула остров.

И это не пустые слова. Мой волк не оправился от потери, изнутри сводя меня с ума, заставил измениться, взять ответственность за себя и стаю. Уехав, Ирис навсегда поселилась у меня в голове, не было и дня, чтобы я не вспоминал о ней.

Только для меня эти пятнадцать лет стали жизнью

после

неё. А для Ирис, кажется, время остановилось там — в аду, куда её поместили этот садист и я.

— Я не заслужил, но прошу, дай мне шанс, — умоляю, и она вздрагивает от моих слов. Все свои чувства к ней, всё своё раскаяние я транслирую мощным потоком, впервые не встречающим сопротивления.

— Я не уверена, что смогу… — как некое откровение произносит она.

Она не говорит категоричного «нет», и я воспринимаю это как маленькую, но победу. Это шаг навстречу, я должен сделать свой в ответ. И то, что я планирую произнести, противоречит всему, во что я верю, чего хочу.

С трудом отпускаю её руки.

— Мне жаль, — рукой указываю на кровать, — я спрошу Ремока, что можно сделать, может, у него есть замена, может, он сможет привезти таблетки с материка.

— Ты правда сделаешь это? — изумление и надежда озаряют её лицо, и мне хочется пробить кулаком стену.

Так сильно я не хочу этого делать.

— Да. Если ты этого хочешь…

Она кивает, и это вызывает жалкое скуление волка. Она не хочет нас! — слышится в его плаче.

Сбросив шорты на крыльце, оборачиваюсь в зверя. Я знаю, что он не убежит далеко, ему нужно чувствовать запах Ирис, несмотря на отвержение, её безопасность — приоритет. Несколько раз он обегает посёлок, раз за разом возвращаясь к дому и метя территорию вокруг, что я даже не пытаюсь остановить.

Бедное животное не может присвоить пару, и единственное, что ему остаётся, — это ссать вокруг собственного же дома.

Волки и волчицы, которые попадаются на пути волка, как всегда, обходят нас стороной. И спустя час, когда солнце клонится к горизонту, сократив дневной день на очередные семь минут, я забираю тело. Волк безропотно подчиняется, его пробила меланхолия. Или, правильнее будет сказать, разбитое сердце.

Накинув подмёрзшие за час шорты, я набираю Дария. Он обещает быть у моего дома через пятнадцать минут, вместе с Лилианой и волчатами.

Он, моя правая рука Талэк, и Ремок — три волка, которым я могу временно доверить охрану Ирис. Я по-прежнему не верю, что кто-то из стаи действительно способен нанести ей вред, но ещё вчера я не мог предположить, что кто-то из стаи способен быть в сговоре с людьми.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Не кто-то, а мой собственный отец надел калечащее устройство на руку ребёнка. Сейчас у меня нет сомнений, что он прекрасно осознавал, что делает. Год, когда мы выбрали Ирис в качестве представителя стаи странным образом совпадает с несколькими крупными контрактами на постоянное обслуживание судов. Уверен, что порывшись в документах, я найду подтверждение, что это не простое совпадение.

Деньгам поклоняются люди. Этот яд уже проник к степным волкам. Но полярные волки — другие. Я верил в это безоговорочно. Верил, что мы помним,

что

по-настоящему ценно: природа, семья, стая. Наивный дурак.

Издалека я замечаю семейство Дария. Лола несётся вприпрыжку впереди родителей, пока Тит спокойно сидит на руках у Лили.

Что-то подобное могло быть и у нас с Ирис.

Я недовольно тру грудь и, кивнув Дарию, разворачиваюсь в сторону дома Ремока.

Волк не хочет уходить от своей пары. Но она в безопасности, под присмотром.

Устремив взгляд вдаль, пытаюсь сохранить максимально недоброжелательное выражение лица, но всё равно кто-то из волков двигается в мою сторону. И тогда я ускоряю шаг, сворачиваю с пути, идя в обход.

Дом Ремока стоит в отдалении от остального поселения. По его просьбе мы сохранили единственное здание в районе за бывшей свалкой, специально под лабораторию. Но он проводил там так много времени, что в итоге переехал туда полностью.

За сутки температура опустилась на несколько градусов, и спустя пятнадцать минут моё тело накрывает дрожь. Порывы ветра усиливаются, логичнее обратиться в зверя, но я продолжаю идти, приветствуя холод, просачивающийся под кожу.

Возможно, я должен поблагодарить Ирис, что она не оставила метку в ответ. С трудом я справляюсь с собственными чувствами, испытывая и её, я бы гарантированно сошёл с ума.

К моменту, когда я подхожу к двухэтажному кирпичному зданию с большим огороженным садом, где Ремок умудряется летом выращивать какие-то растения, мышцы деревенеют от холода.

Мне стоило позвонить заранее и убедиться, что он дома, но мне везёт, его горьковатый травяной запах силён и свеж. Когда стучу, то тут же слышу суетливые движения в доме, но ничего не происходит. Я снова ударяю кулаком в дверь, и снова ничего. Только спустя несколько минут и после моих отборных ругательств в сторону хозяина дома входная дверь наконец-то распахивается.

Я тут же шагаю внутрь, не дожидаясь приглашения, и встряхиваюсь всем телом, как зверь, в попытке согреться. В нос ударяет несколько десятков едких запахов, и я еле сдерживаюсь, чтобы не заткнуть нос. Ремок постоянно что-то химичит, и его дом провонял насквозь не только травами, но и незнакомыми носу химикатами.

— Почему так долго? — недовольно ворчу, проходя внутрь дома, и тут же спотыкаюсь о какой-то деревянный ящик. Стекляшки громко звякают внутри. — У меня к тебе дело, где мы можем… поговорить?

Я останавливаюсь как вкопанный, глядя на десяток немытых стаканов на столах лаборатории. Упаковки из-под доширака, грязные тарелки и какие-то пакеты просто валяются на полу. Часть столов завалена кипами книг. Исписанные листы бумаги — скомканные и расправленные — покрывают те поверхности, которые ещё не заняты грязной посудой.

— У тебя всё в порядке?

И молодой парень сжимается, стойкий химический запах прорезают нотки его тревоги и… страха. Чего он боится?

— Что происходит, Ремок? — я не свожу с него взгляда, ловя каждую реакцию.

Он быстро рыщет по комнате глазами, натягивает улыбку и начинает тараторить:

— Да всё нормально, просто заработался, совершенно некогда было убрать, и даже не говори мне про помощь, я не люблю незнакомых дома, ты же знаешь, они будут переставлять предметы, что-нибудь обязательно сломают…

— Переставлять

какие

предметы? Мусор?

Громкий искусственный смех вырывается из его груди. Беспорядком в доме у молодого волка без пары меня не удивить. В моём собственном доме чисто только благодаря Вире. Но я знаю Ремока, в последний мой визит он мало того что заставил меня разуться, так ещё не пустил в лабораторию, пока я не помыл руки.

— Давай поговорим на улице или у тебя, я как раз планировал идти к тебе, чтобы… — он хватает меня за руку в попытке оттянуть обратно к выходу, и мой волк злобно огрызается.

— Ремок, не заговаривай мне зубы, что происходит? — во весь голос требую я.

Парень вздрагивает, и одновременно с этим тихий животный писк раздаётся сверху. Ремок бросается вперёд, преграждая мне путь и показывая клыки, но я без особого труда прижимаю его к стенке.

Густой плотный запах его паники заполняет ноздри. И с каждой секундой врач стаи становится всё беспокойнее, его сопротивление увеличивается. Я освобождаю одну руку, прижимая локтем его шею и перекрывая доступ к кислороду. Высвободив из кармана шорт телефон, набираю Талэка.

Он отвечает после первого гудка:

— Новостей пока нет…

— Нашёл. У Ремока, — перебиваю его и сбрасываю.

Резко толкнув парня в сторону так, что он сметает своим телом ближайший стол и на него падает дорогущий микроскоп, с которого он ещё год назад сдувал пылинки, я устремляюсь на второй этаж, перепрыгивая три ступеньки за раз.

Распахиваю двери: первую, вторую. Пусто. Третья закрыта на замок, но я легко выбиваю её плечом.

Открывшаяся картинка заставляет меня одновременно выдохнуть с облегчением и сжать кулаки от злости.

Небольшое окно забито досками. На полу лежит матрас, а на нём, прижавшись к углу и прикрывшись пледом, сидит рыжая девушка с фотографии. От её ноги к батарее тянется тяжелая металлическая цепь.

Я втягиваю воздух — и тут же начинаю кашлять. Странный жгучий запах царапает горло. Здесь пахнет болезнью, разложением и смертью.

Острая боль и волчьи зубы впиваются сзади в плечо. Я хватаю чёрного волка за шкирку и оттаскиваю его от себя, вместе с куском собственного же мяса. Со всей силы кидаю бешеного зверя в противоположный от девушки угол и даю приказ:

— Верни человеческий облик!

Девчонка снова издаёт нечеловеческий скулящий звук и плотнее вжимается в стену, будто пытаясь слиться с ней. Я чувствую запах мочи, чёрт, пугать ребёнка ещё сильнее не входило в мои планы.

Вернувший тело Ремок, скрючившись загнанным зверем, смотрит исподлобья, в его глазах читается вызов.

— Не смей подходить к ней! — рычит он и быстро перемещается вбок, становясь между мной и девушкой, которая теперь прячет лицо в коленях и громко всхлипывает.

— Какого хрена здесь происходит, Ремок!?

Предательство свербит в теле, он последний, от кого я ожидал подобного.

— Она моя пара, — рычит он в ответ, и я отшатываюсь от безумности его слов.

— Это невозможно, она человек, — напоминаю ему.

— Она. Моя. Пара, — хрипит он. — В отличие от тебя, мне не нужно пятнадцать лет, чтобы понять это, — его лицо искажается в попытке уколоть меня.

И это работает, но всего на секунду.

Ремок ошибается. Истинная связь, судьба, работает только между оборотнями. Несмотря на многочисленные сходства, наши виды не дают совместного потомства.

Мы одновременно ведём носами, и через несколько секунд слышим глухой топот волчьих лап. Ремока накрывает новая волна паники, он мечется из стороны в сторону, спиной прикрывая девушку, которую он по ошибке, в этом не может быть сомнения, называет своей парой.

Зверь, загнанный в ловушку, — самый опасный хищник.

Я действую молниеносно. Как бы силён и быстр ни был Ремок, ему не сравниться с моим опытом. Захват шеи, удар — и парень безвольно повисает у меня в руках.

— Свяжите и отнесите его в дом, — кидаю через плечо появившимся в дверном проёме Йарку и Талэку. Снова скулящий звук из угла, и запах ужаса и животного страха наполняет комнату. — И приведите сюда Ирис, — добавляю я, потому что понятия не имею, что делать дальше.

Глава 30. Ирис

Запах лекарств разъедает ноздри, как только я переступаю порог дома Ремока. И на секунду меня отбрасывает в лабораторию Камиллы, частенько она приносила этот запах домой на своей одежде. Кажется, это было не со мной, а в другой, прошлой жизни.

Стоит пройти вглубь дома, и любые ассоциации с лабораторией исчезают. Меня встречает куча мусора, грязных тарелок и сломанная мебель. Вишенка на торте хаоса — терпкий запах полутора десятков самцов, которые в чём мать родила разгуливают среди мусора и толпятся на лестнице.

Не сразу, но я понимаю, что это очередь на второй этаж. Они пихают друг друга, желая поглазеть на найденную девушку, как на некое экзотическое животное. Утолившие своё любопытство спускаются, зажав носы и корча рожи, но это не мешает им вставать в очередь повторно.

— Волчья мать, от неё несёт ещё хуже, чем от Ирис в стародавние времена, — комментирует Лорок, спускаясь по лестнице. Заметив меня, нисколько не смущаясь добавляет: — Без обид.

Заносит руку, чтобы хлопнуть меня по плечу, но в последний момент бросает испуганный взгляд наверх, одёргивает себя и неловко отступает, прижимаясь к стенке.

— Она не только воняет, но ещё и дрожит от страха, как будто мы её сожрать планируем, — гогочет очередной зевака.

— Что с ней не так? — серьёзно спрашивает Йарк, и самцы согласно переглядываются.

Я взрываюсь.

— Что с

вами

не так? — громко кричу, привлекая к себе внимание волков как в гостиной и на лестнице, так и на втором этаже. — Вы бы хоть штаны надели! Она человек. У них не принято ходить голыми. Чёрт, да даже у нас не принято махать своим хозяйством перед детьми.

Я тяжело дышу от возмущения. Перевожу взгляд с одного самца на другого: кто-то смущённо отворачивается, кто-то задумчиво чешет затылок, но больше половины смотрят на меня возмущённо, с вызовом, и до меня доходит. Я перешла границу. Самки не орут на самцов. Не в моей стае.

Мой подбородок дёргается вниз, но не успеваю я оголить шею, как слышу грозный рык Васска.

— Вы что, оглохли?! Пошли вон отсюда.

И случается магия.

Понурив головы, самцы, как провинившиеся щенки, спускаются с лестницы, обходят меня по дуге, чтобы не дай бог не коснуться. Кто-то даже бормочет:

— Прости, Ирис.

— Что-то не подумали об этом.

— Да мы не хотели её пугать, просто посмотреть.

Уверенность растекается по груди. Интересно, каково это — всегда чувствовать себя так. Сильной, смелой, знать, что стоит сказать одно слово — и тебя послушают.

Когда лестница пустеет, я поднимаюсь. Дверь в комнату в конце коридора открыта, я вижу небольшое окно, забитое досками, и медлю. Общую картину мне обрисовал Талэк: Ремок всё это время держал девушку у себя. На цепи.

Это не укладывается в голове.

Талантливый, умный, ответственный Ремок.

Возможно, они не так всё поняли, может, всё не так уж и плохо. С надеждой я двигаюсь к комнате. С каждым шагом запах становится сильнее.

Для моего зверя так пахнет болезнь и смерть. Волчица дёргает меня обратно — там небезопасно, надо уходить.

Я игнорирую её предостережения и заглядываю внутрь.

Надежда со стоном умирает.

Ремок, что же ты наделал?

В самом углу на матрасе, прижав колени к груди и склонив голову так, что видна только копна огненно-рыжих слипшихся волос, сидит девушка. Её плечи вздрагивают от тихих всхлипов, и запах ледяного ужаса ещё сильнее отравляет воздух.

На корточках всего в метре от матраса каменным изваянием сидит Васск. И в эту секунду мне хочется уткнуться носом ему в шею, вдохнуть весну, перебить смрад, пропитавший комнату.

Вместо этого я концентрируюсь на ребёнке. Люди не так чувствительны к запаху, но я прожила с ними достаточное количество времени, чтобы понимать: даже им неприятно слышать, что от них воняет.

Медленно ступаю вперёд, но как только равняюсь с Васском, он выдёргивает руку, хватая меня за колено.

— Не подходи ближе, вдруг она чем-то болеет или бросится на тебя.

Я громко фыркаю.

— Что за бред?

— Мы не знаем, что именно с ней делал Ремок.

Ему отвечает надломленный голос из угла:

— Он ничего не делал, — девушка чуть приподнимает голову так, что нам видны только её бледно-зелёные глаза, и добавляет: — Он только брал кровь и... — она громко всхлипывает и вытирает нос рукавом грязной водолазки, — держал меня здесь. Я просто хочу домой, к папе... Пожалуйста, отпустите меня домой, я никому ничего не скажу, обещаю...

Мы с Васском переглядываемся в немом диалоге. Она не в курсе, что Антон Московских мёртв.

Опускаюсь на колени рядом с Васском. Его большая рука ложится мне на бедро, и я приветствую её тепло, просачивающееся сквозь ткань спортивных штанов под кожу.

— Не бойся, — говорю я мягко и спокойно, — мы тебя не обидим. Я — Ирис, а это Васск — Альфа стаи. Ты под его защитой, — я многозначительно смотрю на Васска, и тот кивает.

— Тебя никто не обидит, Ремок больше к тебе не приблизится.

— А где мой папа? Почему он ещё не здесь?

Моё сердце сжимается. Во мне нет ни капли жалости к этому монстру. Но монстром он был для меня. Для ребёнка передо мной он, возможно, был любящим, заботливым отцом.

— София, да? Тебя же зовут София? — спрашиваю у неё, и девочка согласно кивает. — Давай мы сначала тебя освободим, а потом поговорим, хорошо? Ты, наверное, голодная.

Она отрицательно мотает головой:

— Соня. И нет, я не голодная, он кормил меня. Он предлагал и душ, но я... Я отказалась, — её щёки краснеют, и рассыпанные на щеках веснушки становятся менее заметны, — я слышала, что от меня воняет... Извините.

Я ободряюще улыбаюсь, внутренне костеря волков, которые даже не слышали о таком слове, как такт.

— Ничего страшного, ты можешь принять душ у меня... Точнее, у Альфы, — быстро поправляюсь.

— А можно всё-таки у вас? — Соня с опаской косится на Васска.

— А-а, э-эм, — мешкаю я, — мы живём вместе, так что это одно и то же.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Рука крепче сжимает мою ногу, и мне не нужно смотреть на её владельца, чтобы знать, что он довольно улыбается. Его самодовольство потоком льётся мне в грудь.

— Да, мы с Ирис пара.

— Истинная пара? — восклицает девочка, и на лице появляется здоровое любопытство. Мне даже кажется, что она забывает, что находится привязанной цепью к батарее у чёрта на куличках в окружении оборотней. — Я читала про истинных пар, когда-то я даже... — она обрывается на полуслове, и её лицо тускнеет, — он сказал, что мы пара, но... Но... Это невозможно, да?

— Нет, дорогая, — тихо проговариваю, медленно подползая к ней на четвереньках, — Ремок просто... Мы пока не знаем,

что

с ним случилось, но мне очень-очень жаль, что это с тобой произошло.

Я нахожу цепь — она тяжёлая, и Соня пододвигает ко мне свою ногу, к которой уходит конец. Бросаю взгляд на Васска, привлекая его внимание, и он тоже подползает ближе. Почему-то я ожидала увидеть железяку типа кандал на лодыжке девушки, вместо этого там проходит такое же кольцо цепи, достаточно узкое, чтобы она не смогла достать ногу, но недостаточно, чтобы травмировать кожу. Место, где цепь обхватывает ногу, обмотано бинтом, а сверху тонким поролоном.

Ремок действительно верил, что эта девушка его пара, — осознаю я. Это не отмазка.

Как? Как он мог так ошибиться?

— Тебе шестнадцать, да?

— Уже семнадцать.

Пятнадцать-девятнадцать лет — средний возраст наступления первого эструса.

Подавив отвращение, глубоко вдыхаю её запах. Она пахнет всё той же странной болезнью и человеком.

Но её отец — Антон Московских. Человек, который ставил на мне эксперименты. Я вспоминаю его блёклое, вытянутое лицо и всматриваюсь в девушку, ища его черты. Их нет.

— А где твоя мама? — возясь с цепью, как бы между прочим интересуется Васск, и я понимаю, что он думает в ту же сторону, что и я.

Даже без двухсторонней связи мы как будто читаем мысли друг друга, подхватывая их на лету.

— Она умерла, давно... Во время родов, — как бы извиняюще поясняет она.

Васск незаметно, будто пытаясь разобраться с застёжкой на цепи, — хотя сейчас даже мне понятно, что без ключа или бензопилы мы её не откроем, — приближает нос вплотную к её коже и тоже делает глубокий вдох.

Закрыв глаза, он несколько секунд размышляет, и я сижу, затаив дыхание. Его нюх острее моего в несколько раз, может... Но нет. Открыв глаза, он лишь качает головой и пожимает плечами. Ничего.

Спустя пять минут мы находим ключ.

Спустя ещё десять я вывожу укутанную в плед девушку из дома, где её продержали неделю.

Через час я сижу на диване в гостевом доме, где в итоге было решено разместить Соню.

Выражение лица и пантомима, которую устроил Васск, показывая, что он не готов видеть девушку в нашем доме, даже сейчас вызывают невольную улыбку.

Нашем доме.

Я бью себя основанием ладони по виску, прогоняя глупую мысль.

Гостевой дом, в котором изначально должна была жить я, по планировке точная копия нашего... Очередной удар.

Копия дома Васска, Ирис. Не нашего дома, а дома Васска.

Тут пахнет новой мебелью, свежим ремонтом, а теперь ещё и болезнью.

Кроме меня и девушки, которая сейчас принимает душ, никого нет. Но я чувствую Васска на крыльце в человеческом обличье. Это самое дальнее, куда он согласился уйти.

Подтянув колени к груди, я комфортно устраиваюсь на подушках, беру с кофейного столика дымящуюся кружку мятного чая. Аналогичная ждёт Соню.

Задача номер один — успокоить её. Когда мы вернём её людям, она не должна выглядеть так, как будто мы держали её на цепи в закрытой комнате.

Хоть именно так и было.

Я не тешу себя иллюзией, что получу хоть какие-то ответы: по первому впечатлению она знает ещё меньше, чем мы. Во всяком случае, она не в курсе, каким монстром был Антон, которого она называет отцом, и она точно не в курсе, что его нет в живых.

И уж точно я не верю, что она будет хранить молчание. Особенно после того, как узнает, что произошло с её любимым папочкой.

Но для ответа на главный вопрос сама девушка, по сути, и не нужна. Достаточно капли её крови. К сожалению, в лаборатории ни одной не осталось. А нужных медицинских навыков нет ни у меня, ни у кого-либо в стае. Как и оборудования, чтобы сделать генетический тест. И как я объясню ей, зачем мне её кровь?

«Ты знаешь, есть вероятность, что Антон не твой настоящий отец. И что на самом деле ты оборотень».

Богиня Луна, мне сложно представить ещё более хреновую ситуацию.

Я не понаслышке знаю, каково быть подопытной в экспериментах. Но каково это — быть подопытной и даже не знать об этом?

Либо это. Либо Ремок ошибся.

Девушка появляется из комнаты, одетая в мои запасные пижамные штаны и длинную ярко-розовую футболку. Не к месту замечаю, что цвет ей не идёт — мелкие точки на её лице визуально становятся больше и ярче, и она вся превращается в большое оранжево-красное пятно.

Живя в городе, я встречала разных людей и с синими, и с зелёными, и с фиолетовыми волосами. Но естественный рыжий — редкий даже среди людей, и я не уверена, что встречала хоть одного оборотня с подобным цветом волос. Если она и волк-оборотень, то её предки точно не из стаи полярных волков.

Истинные пары между волками из разных стай не такой уж и редкий феномен. Но её нетипичная внешность и запах — я снова глубоко вдыхаю, уже почти свыкшись с неприятным болезненным послевкусием, которое остаётся после, но не чувствую ничего, что выдавало бы в ней волка-оборотня.

Как, чёрт возьми, Ремок понял, что она его пара?

Если даже Васск не понял, а я точно пахла как оборотень.

Но это не так — напоминаю сама себе. Несколько часов назад он сам подтвердил, что всё понял. Просто правда ему не понравилось и он решил обмануть сам себя, сделать вид, что не узнал. Отвержение больно режет в груди. Как сильно он не хотел меня. Быть со мной.

В отличие от Ремока, который привязал свою предполагаемую пару к батарее...

Смотря на ситуацию под этим углом, поведение Васска не кажется таким уж ужасным.

Чем насильственная метка лучше цепи? — шепчет озлобленный внутренний голос.

И мне хочется просверлить дырку в собственной голове, чтобы избавиться от этих мыслей, а заодно и кошмара, в который я попала.

Я возвращаю внимание на девушку и подтягиваю колени ближе, приглашая присесть рядом с собой. Она сначала садится на краешек дивана, но через какое-то время, видя, что я даю ей возможность прийти в себя, расслабляется и копирует мою позу, размещаясь на диване с ногами и с кружкой чая в руках.

— Спасибо, — благодарит, сделав глоток.

— Ты точно не голодная?

— Нет, не думаю, что смогу что-нибудь съесть сейчас... Где мой папа? Вы позвонили ему? Уверена, он с ума сходит.

Я перевожу глаза на светло-зелёную жидкость в кружке, перебирая возможные ответы:

«Какая именно из его частей? Голову мы до сих пор не нашли».

«Не переживай, он не волнуется, его уже ничто и никогда не побеспокоит».

«Отвечать на звонки ему теперь тоже нечем.»

Каждая из реплик звучит в моей голове саркастичным тоном Васска.

— Дело в том, что мы не знаем, где он...

— Дома или на работе, он работает в школе, — наивно отвечает девочка.

Этого мерзавца ещё допустили работать с детьми! После всего, что он сделал со мной. Возможно, люди посчитали, что преступления против ребёнка-оборотня нельзя распространять на детей-людей.

Я ставлю кружку на стол и пододвигаюсь ближе.

— Он не вернулся на материк. Он ещё где-то на острове, но мы не знаем, где именно.

Кровь отливает от её лица, и веснушки вспыхивают на бледной коже, как россыпь маленьких солнц.

— Как не можете найти? А что говорит он? Ремок? Может, он тоже схватил его?

Схватил — это очень мягко сказано.

— Соня, можешь рассказать мне, что ты помнишь? Как ты оказалась у Ремока? Это поможет нам найти твоего отца, — вру я.

Нервно облизав губы, она кивает.

— Я не помню, как конкретно оказалась у него, но я помню, что было до.

Я подбадриваю её улыбкой. И спустя пару минут девушка начинает говорить.

Глава 31. Васск

Ветер разогнал тучи, и на залитом луной крыльце я сижу спиной к входной двери.

Соня не представляет опасности. Ирис сильнее любого взрослого человека, не то что девочки-подростка.

И я должен быть не здесь. Все ответы хранятся в голове молодого волка, которого сейчас держат у меня в кабинете.

— Ирис в безопасности, — вслух произношу сам себе.

Но собственное тело и волк внутри непреклонны. Я прикован к месту —

к ней

.

С каждым часом мне всё сложнее выпускать её из виду. Мной движет не желание, а необходимость. Я должен быть рядом. Волк уже однажды потерял свою пару, он горевал и оплакивал её, и сейчас, когда судьба вернула её, он не готов рисковать.

Как же всё это не вовремя.

И я не про себя и Ирис, а про Ремока, не к месту сошедшего с ума.

Я тут же хмыкаю, осознав, что, если бы не он, Ирис никогда бы и не вернулась на остров. Пожалуй, я должен ему сказать спасибо.

Закрываю глаза и прислушиваюсь к голосам в доме: мягкому и глубокому — Ирис, тонкому и сорванному от слёз — Сони.

— Я не помню, как именно оказалась в той комнате, в какой-то момент память просто обрывается, — потерянно произносит девушка. — Мы приехали на остров, и я была так счастлива. Я всегда хотела попасть в настоящую резервацию. Увидеть стаю. Мой папа учёный, и когда-то он даже работал в центре по сотрудничеству людей и оборотней, он постоянно рассказывал мне о них… о вас, — поправляется она. — И как только начались экскурсии на остров Диксон, я умоляла папу позволить мне поехать.

— А почему он был против?

— Он переживал за меня. После смерти мамы я его единственная семья. И в детстве у меня обнаружилось аутоиммунное заболевание, и мне даже пришлось перейти на домашнее обучение.

— А что именно за болезнь? И сколько тебе было?

— Мне было десять или одиннадцать. Оно очень редкое и наследственное, так что не переживайте, я не заразная, — видимо неверно истолковав обеспокоенный взгляд Ирис, поясняет Соня.

Я не вижу лица Ирис, но на нём точно написан не страх заразиться. Волк обычно пробуждается в одиннадцать-двенадцать лет. У кого-то чуть раньше, как у меня в десять, у кого-то чуть позже, как у Ирис в тринадцать.

— А как оно проявляется? Прости за вопрос, если тебе некомфортно об этом говорить, то ты можешь не отвечать.

— Нет-нет, всё в порядке. В основном снижением иммунитета, я ловила любые вирусы и постоянно валялась с температурой, также страдает нервная система: раздражительность, вспышки агрессии, иногда провалы в памяти…

Девушка замолкает, но по её голосу ясно: список можно продолжать. Всё, что она перечислила, кроме проблем с памятью, характерно для волчонка в период пубертата.

— В общем, раз я даже в школу ходить не могла, ни о каких экскурсиях речи не было.

— Получается, ты сейчас в… ремиссии? Раз в итоге ты приехала.

— Да, уже как год мне значительно лучше. Папа сам участвовал в поисках лечения, и получилось подобрать работающую схему. И эта поездка вообще была моим подарком на день рождения. Если я правильно посчитала, то позавчера мне исполнилось семнадцать. Сегодня ведь двадцать седьмое сентября, верно? Я немного запуталась в днях…

— С прошедшим Днем Рождения, — и я слышу сочувствие в голосе Ирис. — Значит, вы приехали на остров, ты помнишь, что было дальше?

— Да, сначала у нас была экскурсия в порту, потом в школе, а после обеда мы пошли на лекцию от него… Ремока.

Она замолкает, и до меня доносятся лишь еле различимые шорохи.

— Так вот, — всхлипнув, Соня продолжает, — лекция проходила как раз в том доме, и сначала я не обратила особенного внимания на него, но так получилось, что я осталась чуть позже, я хотела задать вопрос… Как раз про истинные пары. Мне всегда казалось, это очень романтичным, но папа говорил, что это не имеет ничего общего с чувствами, что это просто инстинкт размножения и истинные пары нельзя называть любовью в нашем, человеческом понимании. Мне хотелось узнать, что об этом думает сам оборотень. Тем более врач.

Этот человек говорил чушь. Истинные пары выше того глупого чувства, которое люди называют любовью. Но мне интересно, как Ремок ответил на её вопрос, и со всей силы я посылаю вопрос к Ирис. Связь так не работает, но я надеюсь, что она сможет распознать интерес и любопытство.

— И как Ремок ответил на твой вопрос? — с лёгкой тенью раздражения спрашивает Ирис, и я задумываюсь, можно ли так же попросить пару приготовить ужин.

Волки часто жалуются на эмоциональные всплески своих волчиц, но я никогда не слышал, что связь можно использовать в быту.

— Ой, он… — мешкается девушка, и я почему-то представляю, что она краснеет, — он сказал, что, несмотря на то, что пары узнают друг друга на основе биологии и основная цель — это получение потомства, связь, которая формируется, объединяет пару на духовном уровне. Он сказал, что, когда находишь свою пару, мир обретает смысл. И..., и он взял мою руку и понюхал моё запястье.

Девушка погружается в раздумья.

— Ты помнишь, что было дальше?

Соня продолжает холодным отстранённым тоном, просто перечисляя факты, как будто представляя, что это всё произошло не с ней:

— Вернулся отец, ему не понравилось, что Ремок держит меня за руку. Они начали ругаться, и я помню, что Ремок начал рычать, и я испугалась… В следующий раз я пришла в себя уже на матрасе. С цепью на ноге. Ремок сказал, что я на самом деле оборотень, и я его пара,— сейчас я слышу улыбку в её словах, как будто она считает это утверждение несерьёзным и забавным, — и что с моей волчицей что-то случилось и он пытается понять, что.

Ирис переводит разговор на другие темы и спустя несколько минут предлагает девушке отдохнуть, обещая позже принести поесть.

Когда она выходит, мягко затворяя за собой дверь, мы смотрим друг на друга с пониманием.

— Знаю-знаю, совпадений слишком много, но мы не можем точно утверждать, что она оборотень, — последнее слово она произносит шёпотом, косясь назад.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не переживай, она в спальне, нас не слышно. И я согласен, нужно допросить Ремока.

— Не знаю, есть ли в этом смысл, мы и так знаем, что он скажет, — устало она трёт виски. — Единственное, что даст нам точный ответ, — это генетический анализ крови Сони. И если честно, я надеюсь на положительный результат.

— Положительный — в смысле, что она оборотень?

Ирис кивает.

— Да, это ужасно по отношению к ней, но объяснить смерть человека на острове будет намного проще, если подтвердится, что всё это время Антон выдавал себя за отца Сони и проводил на ней эксперименты. Тогда

мы

— пострадавшая сторона, а не они.

Вот она — истинная дипломатия. Впервые с момента её возвращения я думаю не о том, что потерял сам, а о том, кого потеряла стая. Я смотрю на неё с восхищением и даже несмотря на тёмное время суток вижу, как румянец трогает её щёки.

— Что?

— Я бы отдал что угодно, лишь бы мой подлец отец никогда не надел на тебя браслет. Но я не могу не признать: ты отлично справляешься со своими обязанностями.

Искренняя улыбка озаряет её лицо.

— Спасибо!

Мой волк урчит в груди — наша пара нами довольна. Жизнь налаживается.

Спускаясь по лестнице, Ирис подскальзывается на тронутых льдом ступеньках, и я хватаю её под локоть. Она не отскакивает от меня как ужаленная, и я пользуюсь моментом, чтобы прикоснуться к ней, плотнее застёгиваю её пальто.

— Перестань, мне жарко, — отталкивает мои руки.

Ещё вчера во время солнечного дня она дрожала, сейчас поздний вечер и холоднее на несколько градусов. Даже я надел плотную толстовку и джинсы.

— Наши дальнейшие действия зависят от того,

кем

на самом деле является Соня, но пока у нас нет доказательств на руках, мы не можем ничего говорить людям. Нам нужно действовать крайне аккуратно, — не замечая моего растерянного вида, продолжает она.

Люди, девушка, Ремок, скандал, труп по частям в холодильнике, где мы обычно храним рыбу. Всё меркнет перед тем, что Ирис вдруг жарко.

Мой волк сидит, навострив уши. Он с нетерпением ждёт, уверенный, что скоро, совсем скоро он понадобится своей самке.

Да, он уничтожил таблетки. Но это случилось всего несколько часов назад. Даже если она не успела принять сегодняшнюю дозу, неужели эффект настолько быстрый? Хотя я даже не знаю, как они действуют, может, она принимает их не каждый день или, наоборот, каждый день по несколько раз в день.

Я должен что-то сказать… Насколько странно сообщать самке, что у неё начинается эструс?

Может быть, ей просто жарко.

Ирис ушла от меня вперёд на несколько шагов, и я догоняю. Прощупывая почву, кладу руку ей на поясницу. Она игнорирует.

— Надо посоветоваться с Михаилом. Он должен знать, где находится ближайшая лаборатория и как провести тестирование незаметно. Хотя... Нам не нужна лаборатория, только реагенты и специалист. Остальное оборудование должно быть у Ремока, — рассуждает она и выуживает телефон из кармана. Быстро строчит сообщение, не обращая внимания на мой взгляд через плечо. Она кратко описывает ситуацию и в конце спрашивает, как быстро он может отправить к нам Камиллу. Дальше она открывает чат с этой самой Камиллой. Я отвлекаюсь, склоняясь к её тёмно-русым волосам, которые под светом звёзд отливают серебром.

Вдыхаю её запах. Он более терпкий. Сахар на углях полностью расплавился и сейчас поднимается крупными пузырями. Рот наполняется слюной от желания попробовать её на вкус.

Мне кажется, я знаю способ проверить наверняка.

Что я теряю?

Самое страшное, что может случиться, — Ирис снова скажет, что не хочет быть со мной. Я сбился со счёта, сколько раз это слышал за последние два дня.

Доверие, шепчет тихий голос. Вот что я теряю.

И я останавливаю Ирис, кладя руки ей на плечи. Она что-то продолжает говорить, но я не осознаю смысл слов.

— Ирис, — перебиваю её.

И наступает тишина. Замолкает не только она, но и все волки, собравшиеся в нескольких домах от нас у административного здания. Слухи в стае разносятся, как пожар, конечно, все уже в курсе и про девушку, и про Ремока.

Схватив Ирис за руку — тёплую и немного влажную, — я тяну её в обратном направлении, откуда мы пришли, сворачиваю на улицу между домами, пряча нас от любопытных глаз. В доме горит свет, тут живёт пожилая пара, шторы чуть дёргаются, громкое рычание моего волка — и свет гаснет, нам предоставляют хоть какую-то иллюзию уединения.

— Что происходит? — серьёзно спрашивает Ирис, шаря по мне взглядом. Её глаза почти чёрные, губы чуть приоткрыты, и, как будто дразня меня, она проводит языком по зубам.

Я кладу руки по обе стороны от её головы, изо всех сил сдерживаясь, чтобы её не коснуться. Потому что один контакт — и контролю конец.

— Ирис, — тихо шепчу, — мне кажется, у тебя начинается жар.

Она непонимающе хмурится, прежде чем поднять брови.

— Нет, — тоном, не терпящим сомнений, заявляет она.

— Ты уверена?

Она закатывает глаза.

— Поверь, я бы заметила.

Но её глаза блестят, и она смотрит на меня по-другому, с интересом. Я привык к подобному взгляду от других самок. Но не от Ирис.

Её взгляд обычно наполнен злобой и презрением.

Что ж. Разумный план не сработал, придётся обратиться к первому варианту. Зачем что-то объяснять, если можно показать.

И я подхватываю её под ягодицы, поднимая так, что наши лица оказываются на одном уровне. Вжимаю её в деревянные доски, лишь на секунду она напрягается, но стоит мне усилить нажим, как впивается руками мне в плечи. Моё бедро упирается ей между ног, и, чуть прикрыв глаза, она подаётся мне навстречу.

— Ты уверена? — хрипло повторяю свой вопрос, давая ей шанс оттолкнуть меня.

Но она лишь томно вздыхает и согласно кивает.

Что ж…

Я касаюсь её губ своими.

Именно касаюсь. Мне нужно поставить памятник за самообладание. На каждом шаге я даю ей возможность сдать назад. Но она целует меня в ответ. Сама. С какой-то горькой обречённостью — будто ненавидит меня и себя за то, что отвечает.

Контроль разлетается на куски. Мои руки везде: на её бёдрах, талии, под свитером. Крепко сжимаю грудь сквозь мягкую ткань бюстгальтера. Её бёдра крепко обхватывают меня за талию, и я потерян.

Я готов взять её здесь и сейчас. В нескольких метрах от других волков и волчиц, в переулке, прижав к стенке чужого дома.

Это безумие.

Так было предрешено.

Тяжело дыша, я утыкаюсь ей в шею, вдыхая терпкий сладкий запах её возбуждения. Восхищаясь собственной силой воли и под недовольное ворчание волка, отстраняюсь и начинаю поправлять одежду Ирис. Она тёплая, даже горячая, но жар не вступил в полную силу.

— Нет, нет, нет, — шепчет Ирис, прижимая ладони к лицу, — это невозможно. Я же выпила сегодня таблетку!

Она вопросительно смотрит на меня, как будто я знаю, как действуют её чёртовы таблетки. Так просто снова скатиться в злость на неё, но вместо этого я тщательно подбираю слова.

— Я знаю, что ты не доверяешь мне, но я обещал найти выход. Мы что-нибудь придумаем, хорошо? Сейчас допросим Ремока, и, если понадобится, я сам поеду в город за таблетками.

Мой волк понимает моё намерение и бросается на преграду между нами, желая сначала завладеть собственной шкурой, а после — самкой, которая принадлежит ему.

Я напрягаюсь всем телом, сдерживая его внутри.

Затаив дыхание, смотрю, как зрачки Ирис сужаются, возвращая её глазам тёплый светло-карий оттенок. Она не доверяет мне, это написано на её лице, но вместе с этим я читаю робкое желание поверить моим словам. Маленький тонкий росток, на который так просто наступить, выкорчевать его с корнем, оставив пустую землю, где ничто и никогда уже не прорастёт.

Она моя, наша!

Так было предрешено судьбой и Луной.

Но мои действия привели нас в эту точку. Пришло время нести за них ответственность, даже если это идёт против всего, во что я верю и чего хочу.

— Пошли, — беру её за руку, — нам нужно поговорить с Ремоком, — в ответ у неё громко урчит в животе, и я осознаю, что за весь день покормил свою пару только завтраком.

— И накормить тебя, — добавляю я.

Её рука робко сжимает мою в ответ.

Глава 32. Ирис

Моя рука цепляется за его. Мне нужна опора. Хоть что-то. Хоть кто-то.

У меня действительно начинается эструс. Спустя пятнадцать лет.

Пока это не имеет ничего общего с тем тягучим туманом в голове и острым, до резкой боли внизу живота, состоянием. Но если я, мы, не найдём решение, именно это ждёт меня в будущем.

Ещё два дня назад, сидя в самолёте, я скорее шагнула бы в пропасть, чем доверилась Васску. А сейчас я крепко держу его за руку, сама. Конечно, люди могут измениться. Но не за два же дня?

Испуганная и растерянная часть меня, для которой рука Васска — единственная константа в этом безумии, подсовывает мне его слова:

«Я не тот идиот, который обидел тебя... Он умер пятнадцать лет назад».

Вот только Васск–жестокий булли слишком глубоко сидит в моей голове. Я взращивала этот образ годами и не уверена, что смогу увидеть его другим. И хочу ли?

Что мне мешает дать ему шанс?

— И почему это так страшно? — бормочу вслух.

— Что...? А-а, да, я помню, можешь не отвечать. Застрять здесь, со мной. Конечно, это самое ужасное, что могло с тобой случиться. Стать парой Альфы — страшный сон любой волчицы, — он выпускает мою руку, и я в последний момент сдерживаю недовольный всхлип.

Яркими картинками готовый сценарий проносится перед глазами: он снова обвиняет меня в том, что я уехала, скрыла правду, соврала. Уходит впереди меня, и я как побитая собака плетусь следом. На глазах у всей стаи он смеётся мне в лицо, что я наивно поверила его обещанию найти таблетки. Он говорит, что так и быть, возьмёт меня во время эструса, если я очень хорошо его попрошу.

Тяжесть руки, ложащейся на мои плечи, останавливает поток ужасных кадров. Васск прижимает меня к себе крепче и трётся отросшей щетиной о мою макушку. Он здесь. Рядом. Его обещание в силе.

— Я не хочу, чтобы кто-то чувствовал твой запах, пока ты в таком состоянии, — поясняет он, и в его груди тихо, по-собственнически рычит волк.

— Он изменился?

— Угу-м–м, — опускает голову ниже, и острые зубы прикусывают мочку уха. — Прости, не удержался.

— Как? Как он изменился? — я тяжело дышу, и если он продолжит свои порочные действия, я начну лезть на него, как на дерево.

— Он ста-а-ал, — горячее дыхание обдаёт шею, и мне становится жарко, очень жарко, — слаще. Терпче. Я еле держусь, чтобы не раздеть тебя прямо здесь и не попробовать на вкус. Всю. Но что-то подсказывает мне, что между бёдер ты будешь слаще всего.

О богиня Луна.

Из груди вырывается стон.

— Ты спросила, – извиняется он с совершенно невинным видом.

Всё больше волков у здания, до которого остаётся не более ста метров, оборачиваются в нашу сторону. Васск собирает мои волосы и перекидывает их за спину, проводя пальцами по ещё горящей, ярко-красной метке.

Самцы отводят глаза и отходят с пути. Только сейчас я замечаю десятки шкур на покрытой инеем сухой земле: в основном белых и серых, но встречаются и бурые, рыжие, черные. Кто-то лениво разлёгся, демонстративно показывая пузо, кто-то огрызается или ловит за хвост соседа, но большинство сидят навострив уши и подняв морды.

Да их тут больше сотни! И это только в волчьем обличье, еще около тридцати – в теле. Зарев, бывший Бета, один из них. Он стоит на верхней ступеньке, по центру, важно выпятив грудь, белая с жёлтыми пятнами в районе подмышек футболка плотно липнет к выпирающему животу.

— А вот и Альфа соизволил снизойти до проблем стаи, — и вместе с его словами до меня доносится запах застарелого перегара.

Зарев пропил себе все мозги, раз после вчерашнего смеет так обращаться к Альфе. Но Васск лишь усмехается.

— Самки в первый эструс ненасытны, — добродушно вклинивается Корсак, и я краснею, думая, как собравшиеся рисуют в голове картинки меня на четвереньках, а Васска сзади.

Богиня Луна, почему ты обделила оборотней чувством стыда и такта?

— Вы тут трепать языками собрались или есть что сказать по делу? — холодно спрашивает Васск и начинает разминать мне плечо. Напряжение, которое незаметно сковало тело под сотней взглядов, потихоньку уходит.

Что со мной не так? Я чувствовала себя комфортнее, выступая на конференции перед огромной аудиторией людей, чем на глазах у собственной стаи.

И я понимаю, что жду.

Жду комментария относительно моего запаха, жду старого оскорбления. Я не просто жду — я хочу, чтобы это поскорее случилось. Ожидание — хуже самого момента.

— Мы, вся стая, — я замечаю, что большинство отворачивается, как бы показывая, что не имеет отношения к дальнейшим словам старого волка, но он не замечает и, довольный собой, продолжает, — мы все хотим знать, что ты планируешь делать с Ремоком? Что бы он ни сделал с этим человеческим выродком, он часть стаи, он — семья! Если кто-то и должен понести наказание, то тот, по чьей вине люди в принципе приехали на остров, — со злобной улыбкой он пронзает меня взглядом.

Дрожь проходит по телу Васска — он сдерживает превращение.

Моя волчица разочарованно отворачивается: она кровожадно ждала, как Альфа принесёт голову старого глупца к её лапам. И, судя по реакции волка Васска, тот готов исполнить её желание.

Я сжимаю кисть руки Васска, чувствуя под пальцами частично выступившую шерсть, и снимаю его руку с плеча.

Дальнейшее развитие событий мне известно. Васск проявит силу, Зарев склонит шею, возможно, даже извинится передо мной. До следующего раза.

Это моя битва — говорю ему глазами. Его эмоции накатывают через метку: защитить, наказать, разорвать Зарева. «Твои битвы — мои битвы», — звучит во мне без слов.

Но как бы приятно мне ни было это слышать, увы, так не работает. И я делаю шаг вперёд, навстречу Зареву, он на полголовы выше меня, между нами ещё две ступеньки, и он возвышается надо мной, как статуя.

— Зарев, говори прямо: по твоему мнению, наказание должна понести я, не так ли?

Едкая улыбка обнажает верхний ярко-жёлтый сломанный клык.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Альфе стоило бы научить тебя манерам, гнил... — он запинается на полуслове и бросает испуганный взгляд в сторону Васска. Нервно сглатывает и рыщет по собравшимся в поисках поддержки. Не найдя, переходит к обвинениям. — Это Ирис привела людей на остров. Мы все знаем, что от неё одни проблемы, и ей не место в стае.

Повисает гробовое молчание, и лишь ветер с шумом волочит кем-то выкинутую на землю металлическую банку. Одно дело — обзывать меня, совсем другое — предлагать изгнать из стаи. Да, я привыкла и умею жить среди людей, но согласно нашим обычаям и природе изгнание равносильно смерти.

—

Ты

якшаешься с людьми, — плюясь, он снова обращается ко мне, — сначала ты отравляла нам воздух, потом начала таскать людей на остров, а теперь вернулась, внезапно сладко пахнущая, и охомутала Альфу. Наш Альфа хоть и силён, но молод. Ему не хватает опыта. Лично я не верю, что ты истинная Альфы. Ты вступила в сговор с людьми, чтобы заморочить ему голову.

— Я тоже так думаю, — пищит женский голос издалека, и мне не нужно поворачиваться, чтобы знать, что это Кира или Анна.

Меня разрывает от абсурдности его обвинений. На моей шее — метка пары. Весь страх и опасения оказываются погребены под толстым слоем ярости. Волчица громко рычит, и я готова самостоятельно отгрызть этому пьянчуге голову.

Громкий смех позади, и я чуть ли не подпрыгиваю от неожиданности.

Васск сложился пополам и громко хохочет, утирая слёзы.

— Зарев, тебе бы выступать с комедийными шоу. Ирис — охомутала меня, — снова гогочет он.

К его хохоту присоединяется Талэк, и ярость, как огонь, посыпанный песком, потихоньку сходит на нет. Вместо неё приходит холод и ясность. Моя работа — это убеждать и договариваться. Неужели я не смогу достучаться до собственной стаи?

— Мои родители, Микаэль и Нора Сейдж, родились в стае полярных волков. Я родилась и выросла здесь. Ты говоришь, что Ремок — часть стаи, семья. Я согласна, но почему это не распространяется на меня? Почему он — стая, а я нет?

Я даю паузе повиснуть в воздухе, слышу говор и ворчание волков, поднимаюсь на две ступеньки, становясь вровень с Заревом. Рык Васска, и бывший бета отходит от меня на добрых три шага, спускается вниз. Сейчас я оказываюсь выше всех, как на подиуме. Уверенно обвожу глазами соплеменников: в теле и в шкуре.

— Зарев обвинил меня в том, что я якшаюсь с людьми. Но он почему-то забыл упомянуть, что самый крупный и выгодный контракт с людьми по обслуживанию судов был заключён

мной

. Продукты поставляются на остров с огромными скидками благодаря

мне.

Газ, свет, интернет в конце концов были проведены в каждый ваш дом, потому что

я

договорилась об этом на очень выгодных для стаи условиях. Я не якшаюсь, как выразился Зарев, с людьми. Я представляю интересы стаи,

ваши

интересы.

Я стираю выступившие на лбу капли пота рукавом пальто. Футболка плотно липнет к телу, и волчица тянет меня в укрытие. На пороге жара мы стоим на глазах у всей стаи, хотя должны быть дома. В безопасности. Со своим самцом.

Достаточно, требует она. Пора уходить.

Но стоит мне начать говорить и клапан, сдерживающий обиды, срывает.

— Вы все в глаза и за глаза называли меня вонючей, гнилистой, смердящей. Ладно мои ровесники, как и я, они были детьми, жестокими, но детьми. Но какие оправдания есть у вас: Зарев, Корсак, Инга, Кир, Дебора? — обращаюсь я к тем пожилым волкам, что сейчас в обличье людей.

Никто. Никто из названных не смотрит мне в глаза. Ещё минуту назад разъярённый и самодовольный Зарев с интересом рассматривает половицу под своими ногами.

— Я не выбирала роль представителя стаи. Мои родители погибли, и по какой-то случайности, — я пристально смотрю на своих родственников, — Сигвальд выбрал меня. И он не просто выбрал. Он собственноручно надел на меня браслет, который четыре долгих года разъедал мне кожу. — Я поднимаю руку, опуская рукав и демонстрируя изрезанное шрамами запястье. —

Браслет

был причиной того запаха. И вы все это знали.

По стае прокатывается ропот. Кто-то качает головой, не желая верить. Я облизываю солёные губы и повышаю голос:

— И вместо того, чтобы вмешаться, вы предпочли закрыть глаза и заткнуть носы. Никто, ни один волк не поинтересовался, почему я так пахну, в порядке ли я? А мне было всего четырнадцать. И после всего ты, Зарев, смеешь заявлять, что от меня одни проблемы, и мне не место в стае? Что я охомутала Васска?

На языке свербит желание сказать, что я уехала — лишь бы не быть с Васском. Но он смотрит на меня с таким теплом и искренним восхищением, что слабая, жалкая часть меня хочет только одного: чтобы он продолжал. И я слабовольно поддаюсь, проглатывая признание.

Возвращаю внимание стае.

— Но я согласна с Заревом. Ремок — стая, семья. И мы не планируем выдавать его людям. Так что, если вы собрались здесь по этому вопросу, можете быть спокойны.

— А что с девчонкой? Она правда пара Ремока? — девочка-подросток, только что обернувшаяся из волка в человека, сидит голой задницей на холодной земле и даже не думает прикрываться.

Её мать или тётка тут же цепляется зубами за руку, как бы ругая, что та посмела влезть в разговор взрослых. Но остальные молчат. Этот вопрос интересует многих.

Я аккуратно подбираю слова:

— Возможно... Есть вероятность, что девочка на самом деле оборотень.

Ропот перерастает в гомон. Васск вопросительно поднимает брови, готовый призвать их к молчанию, но я качаю головой. Нет, мне больше нечего сказать. Я разворачиваюсь на пятках и быстро направляюсь в здание, но та самая девочка-подросток громко кричит мне вслед:

— Спасибо!

За её «спасибо» цепляется ещё один голос. Потом второй. И вот уже голоса с благодарностью и извинениями летят мне в спину. Глаза наполняются слезами, в груди что-то расправляется, и плечи больше не тянет к груди, мне проще дышать.

Несколько сказанных мной слов вряд ли полностью разрушили стену подозрительности, которая росла пятнадцать лет. Но в ней точно появилась трещина.

Не желая заслужить себе новое прозвище Плаксивая Ирис, я скрываюсь в здании, оставляя Васска разбираться с толпой.

Он Альфа, а не я, в конце концов.

Глава 33. Ирис

Закрытая дверь глушит голоса, и я благодарю свои ослабленные инстинкты за некое подобие тишины. Волчица скребёт в груди, требуя отдать тело. Ей непонятно, почему мы теряем время, когда эструс так близко, а мы ещё не нашли уединённое безопасное место.

Почему это должно происходить именно сейчас?

Не то чтобы для жара существовал подходящий момент. Но сейчас мне как никогда нужна трезвая и холодная голова.

— Неплохая речь, — язвительный голос разрушает иллюзию уединения, и я в панике оглядываюсь в поисках его источника.

Анна, облокотившись на перила лестницы и скрестив руки на груди, презрительно сверлит меня взглядом. Рядом с ней, в такой же закрытой позе и с видом «я здесь не по собственной воле», стоит моя младшая двоюродная сестра — Валерия.

Значит, женский голос, поддержавший Зарева, всё-таки принадлежал Кире.

Сёстры переглядываются, и я чувствую себя зверем, загнанным в ловушку. Волчицы, в отличие от людей, не брезгуют драться за самцов. И я гадаю не это ли в планах Анны.

Вот только раз: биться за Васска — это та граница самоуважения, которую я никогда не переступлю.

Два: я его истинная пара. Его метка на моей шее, и мне не нужно ничего и никому доказывать. Природа на моей стороне. Меня коробит от избитого «мы принадлежим друг другу» из уст Васска, но с точки зрения судьбы всё именно так.

И наконец, три: не в моих планах сегодня умирать. Волчица Анны огромная. И мой хилый, пусть и осмелевший за два дня зверь, который сейчас грозно рычит из груди, ей на один зуб.

Будто следуя за моими рассуждениями, сестра ядовито усмехается, обнажая острые зубы.

— Расслабься, мы здесь не для этого.

Вдвоём они смотрят на меня надменно, смеряя пренебрежительными взглядами.

Моя одежда липнет к телу, на лбу выступил пот, и волосы, спадающие на лицо, висят длинными сосульками.

Ты в порядке, Ирис, — говорю сама себе.

Волчица фыркает: мы идеальны!

И когда она успела обрести такую самооценку?

Вот только рядом с сёстрами я снова чувствую себя недостаточной. Недостаточно красивой, сильной, смелой — список можно продолжать. Повторно я возвращаюсь к мысли, что Анна должна быть на моем месте. Её Луна должна была соединить с Васском.

— Лера! — слышу сверху мужской голос, веду носом и узнаю Йарка.

Он и Ремок наверху.

Младшая сестра громко, раздражённо вздыхает. Потом, словно пересиливая себя, поднимает голову и произносит куда-то в потолок:

— Мы с Анной хотели извиниться, нам жаль, что мы так себя вели, — она звучит как щенок, которого мать притащила за ухо и заставила просить прощения за растерзанный сапог.

— Анна, — снова доносится сверху.

— Помыкай своей самкой, а от меня отстань, — огрызается она, поджимает губы, но в итоге всё же выдавливает из себя: — Прости нас. — И после рычания Йарка добавляет: — Пожалуйста.

Искренности — ноль.

Доброжелательности — минус десять.

Но всё равно я смотрю на их жалкие попытки извиниться как на взошедшее посреди полярной ночи солнце.

— Хорошо, — отвечаю и с удивлением осознаю, как сильно мне хотелось услышать эти слова от них .

Конечно, я надеялась увидеть настоящее раскаяние в их глазах, но я так устала таскать обиду на своих плечах, что готова принять то, что дают.

Смотрю на Леру, на Анну — и вдруг вспоминаю нас детьми. Как мы играли вместе. Как после смерти моих родителей, мы втроём делили одну комнату. Тогда я не чувствовала себя лишней. Не помню ни одного слова, ни одного взгляда, что я их стесняю и мешаю. Мы были не только двоюродными сёстрами, но и подругами.

Всё изменилось после моего первого превращения и браслета. Быстро. Буквально за неделю я стала чужой, врагом.

Я отдам сердце за Лилиану, но сейчас невольно размышляю: поддержала бы она меня, осталась бы со мной, если бы её матери не было всё равно? Не только на меня, но и на собственную дочь. Вира полностью исключила себя из воспитания. В отличие от Инги и Кира, которые ежедневно транслировали пренебрежение и отвращение ко мне, показывая пример своим детям.

— Ну, раз мы всё обсудили, то нам пора, — Валерия обхватывает пухлой рукой свою сестру и тянет к выходу.

Глаза Анны блестят, и, поравнявшись со мной, она желчно шипит:

— Это несправедливо. Я должна быть его парой. Я, а не ты.

Мне нечего на это ответить.

Всю свою жизнь она бегала за ним. Соперничала с другими волчицами за право быть с ним. А в итоге он достался мне. Это и правда несправедливо — по отношению к нам обеим.

Её губы дрожат, и я сдерживаю слова утешения. Я слишком много времени провела с людьми, потому что мне хочется сказать, что Васск её не достоин. Что она заслуживает самца, который выберет её, за которого ей не придётся ни с кем конкурировать. Но мои слова не достигнут цели. Васск — Альфа.

Тяжёлая дверь распахивается — и он появляется на пороге, едва не столкнувшись с моими сёстрами. Анна протягивает руку к его плечу, умоляюще глядя на него снизу вверх. Моё сердце замирает в ожидании его реакции и радостно срывается в стук лишь после того, как он предупреждающе рычит, скалясь на зависшую в воздухе руку.

Слёзы стекают по щекам сестры, и во мне борются две части. Одна хочет, чтобы он утешил её словом, жестом, вторая — животная — хочет отгрызть эту наглую руку, потянувшуюся к тому, что ей не принадлежит. Эта часть хочет, чтобы он повторил ей утренние слова: для неё он — Альфа, а я могу делать с ним всё что угодно.

И как много эта ревнивая и сгорающая от желания часть хочет сделать с ним.

И как невыносимо ей видеть кого-то рядом с ним. Тем более Анну. С которой он десятки раз уединялся у меня на глазах.

Сглатывая отвращение, я отворачиваюсь и поднимаюсь на второй этаж. Стараюсь не слышать всхлип Анны и рычание Васска, игнорировать разговоры на улице, не обращать внимания на догоняющие меня шаги на лестнице.

— Ирис, как ты? Жар усилился? — в его тоне столько беспокойства и заботы, что меня это бесит ещё сильнее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Нормально, — огрызаюсь в ответ.

— Ты бледная...

— Всё. Нормально.

— Подожди, что я сейчас сделал не так? — раздражается он, преграждая мне путь на ступеньках.

— Анна, — коротко отвечаю.

И он непонимающе хмурит брови.

— Мне плевать на неё, — начинает оправдываться он.

— Ещё вчера тебе не было плевать на неё.

— Я не знал, что ты моя пара! — голос смешивается с рычанием, и я еле различаю сказанные слова.

— Я не об этом. Ты не можешь выкидывать самку, с которой был с... Я не знаю, с какого возраста, как какой-нибудь мусор, — я не задаю вопрос, и даже если бы задавала, умный самец его проигнорировал бы. Кто в здравом уме захочет знать, с какого возраста и как часто твой самец был с другими волчицами?

Очевидно, Васск не умный самец, потому что он отвечает:

— С четырнадцати. И мы никогда не были в отношениях. Она была одной из многих. Она ничего не значит.

Моя волчица обиженно сворачивается в самом дальнем углу сознания, показывая, что не хочет иметь ничего общего с тем, кто, принадлежа нам, проводил время с другими.

Подныриваю под его руку и быстро поднимаюсь наверх. Васск позади меня громко ругается, называя себя волком без мозгов, и богиня Луна знает, как сильно я с ним сейчас согласна.

— Ирис, я не это имел в виду... Точнее, это, но... Чёрт, что ты хочешь от меня? — схватив за плечи, он разворачивает меня к себе лицом.

— Ничего. Я... Я не знаю, — мой голос срывается, и волна жара накрывает всё тело.

Холодная, идеальная ладонь ложится мне на лоб, и я прижимаюсь к ней. Мне нужно, чтобы она коснулась всего моего тела.

— Становится хуже, да? — встревоженно спрашивает он, и мне не нужно отвечать, всё налицо. Мне срочно нужны таблетки. Час назад.

— Пошли, — убрав мои волосы с шеи, он дует на разгорячённую кожу.

Ревность и злость уходят на второй план, уступая место тревоге, что я больше не контролирую своё тело. Страху — за будущее стаи.

Мы заходим в кабинет. Ремок сидит на диване, бледный, хмурый и злой. Йарк, развалившись в кресле Альфы за столом, лениво тыкает в телефон.

Голову заволакивает туман. В комнате жутко жарко, и я не понимаю, как они в принципе находятся в этой парилке.

Нужно открыть окно.

Срочно.

— Открой окно, — рявкаю я, и, к моему удивлению, первым подскакивает Йарк.

Холодный воздух приятно гладит пылающую кожу. Мне хочется скинуть всю одежду, остаться с Васском наедине. Эти мысли возникают всё чаще, становятся всё навязчивее.

Один взгляд от Васска — и Йарк выскакивает из комнаты.

Я снимаю пальто, плюхаюсь на стул и оттягиваю воротник толстовки, пытаясь загнать под ткань хоть немного холодного воздуха.

— Боже, как же здесь жарко, — выдыхаю.

— Ремок, — угрожающе рычит Васск, и я ловлю на себе оценивающий взгляд молодого волка.

— Что? Ты можешь забирать у меня мою пару, а я не могу даже смотреть на твою? — с вызовом спрашивает он.

— Ты держал свою пару на цепи. Прикованной к батарее. Не надо делать из меня злодея.

— У меня не было выбора! Она моя. И я почти нашёл способ, как помочь ей, – он выпускает и прячет когти, порывается встать, но под тяжелым взглядом Альфы остается на месте.

— Ремок, ты вообще слышишь себя? Помочь ей? Ты насильно удерживал её в течение недели!

— Цепь можно снять... не так ли, Ирис? — Ремок многозначительно смотрит на мою шею, и по всему телу проходит дрожь.

Ремок верит, что Соня — его пара. И да, он насильно удерживал её, но он не поставил метку, не привязал её навсегда к себе.

В отличие от Васска.

Клыки прорезают его губы. Он слизывает кровь и встаёт между мной и Ремоком:

— Не смей сравнивать. Ирис — оборотень. Моя пара. Я не удерживал её силой.

— Нет, ты просто травил её вместе со всеми, потом отказался от неё, а когда стало удобно — привязал к себе меткой, — перебивает, по всей видимости, жаждущий смерти парень.

— Хватит! — кричу я. — У нас нет времени на препирательства. — Я отодвигаю Васска и обращаюсь к Ремоку: — Ты уверен, что Соня оборотень?

— Да. — Он не медлит ни доли секунды. — Я не сразу это понял... Если бы она не подошла ко мне, я бы её упустил. Её запах... Он настолько неуловим. Но мой волк. Он... он уверен в этом. Он в отчаянии, он оплакивает её — свою пару... — его речь сбивчива, колени трясутся, а в глазах стоят слёзы.

— Ты сказал, что был близок к тому, чтобы помочь ей.

— Да, мне кажется, я был близок. Вряд ли она когда-либо сможет принять звериную форму, но волчица ещё жива, я уверен в этом.

— Как? — почти одновременно спрашиваем мы с Васском.

Ремок опускает голову между коленей — я видела эту позу в буклетах по безопасности в самолётах, — он тяжело дышит, от него исходит неприятный пряный аромат пота и медикаментов.

— Мне очень помогла твоя история, Ирис, — под пронзительным взглядом Васска он поясняет: — Конечно, я знал про браслет и эксперименты. Это довольно нашумевший случай в медицинском сообществе оборотней. Я даже посмеялся, когда выяснилось, что ты понятия не имел, чему подвергалась твоя собственная пара, — и мне приходится вцепиться ногтями в руку Васска, чтобы остановить его порыв кинуться на парня.

— Продолжай, — тороплю его.

— Я подозреваю, что он использовал тот же яд, что и на тебе. В твоём случае он не сработал, потому что волчица уже проявила себя. А Соня уверена, что этот мудак — её отец, то есть он воспитывал её с самого раннего возраста и, вероятно, начал давать лекарства ещё до пубертата. Я нашёл рассекреченные данные об экспериментах до договора. Они проводились на совсем маленьких щенках, и все оборотни тогда погибли. Значит, существование оборотня только в одной ипостаси невозможно. Значит, её волчица ещё жива.

—

Если

она оборотень, — вставляет Васск.

— Так вот, — игнорирует он замечание, — я провёл несколько экспериментов, и мне кажется, я нашёл лекарство, которое может помочь ей.

— Пока у нас не будет на руках генетического теста, подтверждающего, что она действительно оборотень, ты не приблизишься к ней. Ты нарушил правила стаи — убил человека на территории резервации, ты...

— Я сделал то, что было

твоей

работой!

Ты

должен был убить его, а не я.

И мне приходится физически встать между двумя самцами, желающими вцепиться друг в друга.

Один рык Васска, один приказ Альфы — и Ремок склонит голову, но он не прибегает к этому. Его вина и раскаяние свербят у меня под рёбрами. Каждое слово, каждый выпад Ремока попадает в точку.

Внезапная резкая боль внизу живота, и я опускаюсь на корточки, скуля.

— Даже сейчас ты, вместо того чтобы заботиться о нуждах своей самки, мешаешь мне быть с моей, — очередное попадание, которое Васск в этот раз игнорирует, опускаясь вслед за мной на пол, гладя по голове. — Что я могу сделать, Ирис?

— Трахнуть её, что-что? — грубо и мерзко бросает Ремок, и я не понимаю, куда делся вежливый и внимательный парень, который был так сильно увлечён наукой.

Рык Альфы — и Ремок наконец замолкает.

— У тебя есть таблетки, блокирующие эструс? — спрашивает Васск, и я краем глаза вижу, как врач отрицательно качает головой.

— Даже если бы были, уже поздно... Они не помогут.

— Нет. Мы что-то придумаем, слышишь, Ирис, — успокаивает меня Васск.

Но глубоко внутри, той частью сознания, которую ещё не до конца затянуло туманом, я понимаю: Ремок прав.

Уже слишком поздно.

Туман накрывает меня, как тёплое одеяло, выключая всё человеческое и рациональное, оставляя лишь инстинкт, сводящийся к одному-единственному желанию.

Глава 34. Васск

Всё происходит слишком быстро.

Моё тело, мой волк настаивают, что нет лучшего момента, чем сейчас. И Луна знает, как сильно я хочу

её

. Да что Луна — любой, кто посмотрит на меня, знает это.

Исходящий от неё сахарный аромат сводит с ума, стон и тёмные глаза, полные желания, почти лишают меня контроля.

Почти.

— Что… Что я могу сделать? — повторяю, сходя с ума от собственной беспомощности.

Ремок раздражённо выдыхает за спиной.

— Ты правда не знаешь, что? Тебе нужна лекция про пестики и тычинки? У самки начинается эструс, у самца — гон, и дальше...

— Закрой пасть, — зло рявкаю в ответ.

Аккуратно убираю свисающие локоны с лица своей пары. Её кожа горит, глаза блестят, и на меня смотрит не Ирис, нет. Хоть она по-прежнему в теле, власть полностью перешла её животной части, инстинктам. Мой собственный Волк скребёт лапами в предвкушении.

— У тебя точно нет таблеток? — в отчаянии спрашиваю у парня, которому позже обязательно достанется за дерзость.

— Нет, и они уже не помогут. Лучшее, что ты можешь сейчас сделать, это довериться природе, — спустя паузу, которую нарушает лишь тяжёлое дыхание Ирис, он добавляет: — До договора люди ставили эксперименты над волчицами в период жара, не допуская к ним их самцов, и поверь мне, ты не хочешь подвергать свою пару этой боли.

Я оборачиваюсь, в его глазах впервые мелькает сочувствие, и я узнаю отзывчивого, открытого оборотня, которого знаю ещё с тех пор, как он был щенком.

— Медля, ты лишь откладываешь неизбежное, обрекая вас обоих на бессмысленные страдания.

В его тоне сквозит грусть, и он каким-то странным взглядом смотрит на Ирис. Мой зверь хочет убить его на месте, видя в его глазах желание. Но это не оно. Это зависть.

Зависть, что с моей парой происходит

это

, а с его — нет. И, вероятно, никогда и не произойдёт.

Пока мы не получим результаты генетического теста, я не допущу Ремока к девчонке, но сердце мне подсказывает, что он не лжёт, он действительно узнал в ней свою пару. Она на самом деле оборотень, во всяком случае когда-то была им.

Всхлип Ирис, и я громко кричу в окно:

— Талэк!

Толпа на улице почти рассосалась, но оставшиеся сородичи что-то горячо обсуждают — вслушиваться что именно, у меня нет желания.

Я подхватываю Ирис на руки, её одежда влажная от пота, и она тут же прижимается ко мне. Иду к выходу и уже на лестнице встречаю Талэка, который, завидев меня, сначала расплывается в сальной улыбке, но вовремя понимает, что мне не до его шуток, и принимает серьёзный вид.

— Следи за Ремоком, — приказываю я, и он коротко кивает.

Спускаюсь, выхожу через задний вход, но всё же не избегаю столкновения с Ларком. Он открывает рот, очевидно намереваясь вылить на меня очередную порцию проблем, с которыми он столкнулся, выбирая игольчатые молотки, резаки или прочую лабуду, о которой я не имею ни малейшего представления. Мой волк грозно рычит из груди, заставляя надоедливого судового мастера отшатнуться.

Дрожь проходит по телу в моих руках, и я чувствую, как она сжимает ноги, обеими руками крепче обхватывает меня за шею.

Мне хочется выть от желания.

— Мы почти на месте, подожди ещё немного, — уговариваю её, хотя сам не знаю, что именно обещаю.

Подождать, чтобы что?

Мне не нужны лекции ни про пестики, ни про тычинки. Я знаю, что от меня требуется. Но ещё вчера, да пару часов назад, Ирис не подпустила бы меня к себе.

Уйдёт жар и желание, и её ненависть ко мне вернётся. Но теперь в десятикратном объёме, потому что я воспользовался её состоянием. Её телом. Я не сдержал обещание.

Очередной стон, и я ускоряю шаг.

Пинком ноги распахиваю дверь и прямо в обуви прохожу внутрь, в спальню.

Комната сохранила наши запахи, смешивая их в опьянительный коктейль.

Ирис ёрзает у меня на руках, и я аккуратно ставлю её на пол у изножья кровати. От того, с какой скоростью с неё летит одежда, у меня начинается паника, что сила воли и разум потерпят поражение в борьбе с желанием.

Толстовка, футболка, джинсы и светло-серый бюстгальтер оказываются на полу.

У меня перехватывает дыхание.

Как заворожённый я смотрю на два ярко-розовых соска, которые с вызовом глядят на меня в ответ. Как богиня-соблазнительница, она томно вздыхает, поводит плечами и большими пальцами рук подхватывает резинку на трусах — светло-серых и таких же простых, как бюстгальтер, но это самое сексуальное, что я видел в своей жизни.

Одно её движение — и я окончательно попрощаюсь с контролем.

Быстро сокращаю короткую дистанцию между нами и прижимаю её локти к талии, не давая завершить задуманное. Встречаюсь с её взглядом, требовательным и совершенно чужим. Светло-карие глаза, тёплые, знакомые, поглотила чернота — передо мной не Ирис.

Мне нужно вернуть её — хотя бы на минуту.

Луна, как мне до неё достучаться?

— Ирис, ты не в себе, — сдавленно проговариваю я.

Она лишь требовательно выгибается навстречу, тянется ко мне. Моя хватка слабеет. Поднимаясь на носочки, она проводит языком по моему подбородку.

Член дёргается в штанах, и мне хочется выть от такой жестокости. Как могла она сначала десяток раз повторять, что не хочет быть со мной, чтобы потом проделывать

это

. Я всего лишь волк.

Хватаю её в охапку, но вместо того, чтобы кинуть на кровать, иду в ванную, включаю душ на полную мощность. Ледяная вода напором обдаёт нас обоих, мои вещи тут же мокнут, и я ёжусь от холода. Ирис же растерянно вертит головой, как будто не понимая, что происходит. А через несколько секунд облегчённо выдыхает, отодвигает меня и подставляет лицо под холодные струи.

— Ааархх, как же хорошо!

Я выхожу из тесной душевой, стягиваю с себя мокрую одежду и не свожу глаз со своей пары. Абсолютно не стесняясь, она избавляется от последней полоски светло-серой ткани.

Под ледяным душем её кожа покрывается мурашками, соски сжимаются, превращаясь в две горошины. Я не могу отвести от неё глаз, скользя по мягкому изгибу талии, крепким бёдрам и икрам, ягодицам, которые буквально упрашивают вонзить в них зубы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она — совершенство.

Волк довольно урчит внутри, соглашаясь со мной, дорисовывая картину — где её груди становятся тяжелее, живот округляется — она вынашивает наше потомство.

Он толкает меня вперёд, подгоняет, настаивает, что нельзя медлить, и я впиваюсь пальцами в стеклянную дверь душевой, игнорируя редкие ледяные капли, ложащиеся на кожу.

Ирис тем временем уже смывает гель для душа. Сначала я раздражаюсь, что это перебьёт её запах, но нет — он по-прежнему силён. Особенно между ног, в месте, скрытом тёмными волосами.

Я не знаю, сколько мы проводим вот так. Она — стоя под ледяной водой, я — трогая её тело глазами, знакомясь со всеми линиями, изгибами и родинками.

Когда она наконец выключает воду и оборачивается ко мне, на меня смотрит Ирис. Зрачки по-прежнему чуть расширены, но сейчас я вижу

её

.

— Что происходит? — потерянно спрашивает она, и сердце сжимается от того, что она оказалась в этой ситуации. Из-за меня.

Я беру полотенце с ближайшей полки и оборачиваю её, снова подхватываю на руки, вынося в спальню. Ставлю на ковёр сбоку от кровати и мягкими движениями вытираю тело. Её кожа, несмотря на минуты под холодной водой, по-прежнему горячая, и то, что она совершенно не сопротивляется моим действиям, говорит мне, что жар хоть и отступил, но не полностью — и совсем ненадолго.

— У тебя начался жар. Таблеток на острове нет, но я могу сейчас отправиться в город, но… — я нервно сглатываю. — Я не знаю, сколько это займёт времени, когда я их найду, и Ремок сказал, что боль, которую ты будешь испытывать… — следующие слова я с трудом выдавливаю из себя: — Мне придётся оставить тебя одну.

Я вижу понимание в её глазах, но не могу прочитать, что скрывается за этой темнотой: страх? Отчаяние? Обречённость? Или разочарование во мне?

— Прости… Я обещал, что найду решение, но я не думал, что всё случится настолько быстро.

Она по-прежнему стоит, опустив руки, и спустя минуту еле слышно шепчет:

— Хорошо.

Её короткое «хорошо» режет меня на куски. Я должен уйти. Я должен оставить её одну.

Волк в панике рычит в груди, но это её решение. Если я хочу, чтобы у нас было будущее, у меня нет выбора. Я отрываю себя от неё и отхожу к двери, тяжело дыша.

Я могу отправить кого-то из волков за таблетками, но сомнений нет: через несколько часов эструс полностью вступит в силу. И если я буду рядом, меня накроет гон и я так же, как и она, перестану себя контролировать.

Это убивает меня, но я сдавленно произношу:

— Я оставлю здесь Талэка, Дария и Лилиану…

Удивлённый смех позади меня, и Ирис, повязавшая полотенце у себя на груди, недоумённо смотрит на меня.

— Оборотни, конечно, народ раскрепощённый, но тебе не кажется, что звать зрителей — это уже перебор?

— Я не могу оставить тебя одну! Конечно, Талэк и Дарий будут снаружи, а Лилиана… Я не знаю, что делают в таких ситуациях, но, возможно, она как-то сможет помочь.

— Ты не знаешь, что делают в таких ситуациях? — её брови ползут вверх.

— Конечно, нет. Ты знаешь?

И я впервые задумываюсь, испытывала ли она эструс в городе. Всегда ли пила таблетки и мог ли он начаться вдали от меня? Может, она уже не раз проживала его одна.

Ирис смотрит на меня искоса, поджав губы и будто сдерживая смех.

— Это не шутки. Если ты знаешь, как облегчить твоё состояние, просто скажи.

— Конечно, я знаю, — отвечает, очевидно раздражаясь.

Следующие её действия ставят меня в полное замешательство, и я, открыв рот, наблюдаю, как она скидывает полотенце и залезает на кровать. Деловито она начинает реорганизовывать подушки, поправлять одеяло и покрывало. Поняв, что я по-прежнему стою в дверях, она закатывает глаза.

— Чтобы облегчить моё состояние, тебе нужно засунуть свой член, — как будто поняв, что говорят о нём, тот дёргается в промокших боксерах, и её взгляд опускается вниз. Она облизывает губы, зрачок увеличивается, — в мою вагину. Всё просто, ты справишься.

Она дразнит меня.

Моё сердце пускается в такой бешеный пляс, что я начинаю подозревать у себя аритмию.

— Ч-что ты хочешь сказать? Н-но?.. Ты уверена?

Ноги сами несут меня в её сторону. Она мой магнит, и я не в силах противиться притяжению.

Игривый тон исчезает, её лицо мрачнеет:

— Нет, не уверена. Но у нас нет выбора.

— Ты будешь меня ненавидеть… — произношу, опускаясь перед ней на колени.

— Я уже тебя ненавижу.

Эти слова не должны вселять надежду. Но я всё равно вижу в них шанс. То, что случится, не исправит прошлого. Но хотя бы не разрушит будущее, которое у нас ещё может быть.

Глава 35. Ирис

Я сошла с ума, раз соглашаюсь. Я сошла с ума, раз приглашаю его к себе в постель.

Приятное тянущее чувство внизу живота постепенно перерастает в острую боль. У меня нет таблеток. У меня нет браслета, а того яда, что есть с собой, будет недостаточно.

Но боль — мой старый добрый друг, я могла бы потерпеть. Проблема не в ней, а в голосе, который всё громче звучит в голове: «Зачем страдать? Наш самец здесь, он позаботится о нас». И я начинаю забывать, почему сопротивляюсь.

Я сказала, что ненавижу его.

Вот только мне требуются огромные усилия, чтобы вспомнить, почему и за что. Это было так давно. Тот волк, тот мальчик, который обижал меня, не имеет ничего общего с мужчиной, стоящим на коленях передо мной. Тот смотрел на меня с презрением, этот — как на самое прекрасное, что он видел в своей жизни. И я чувствую себя красивой, желанной, сильной. Он в моей власти, он принадлежит мне.

Моё желание смешивается с его, и меня накрывает очередной волной жара.

Даже если это ошибка, о ней я буду жалеть завтра. Завтра. Всё потом.

Густой осязаемый туман заполняет мысли. Влага между ног нарастает, и я, не стесняясь, раздвигаю бёдра. Мне нечего стесняться. То, что происходит — судьба. Так было предначертано.

Откинувшись на подушки, я пальцами провожу между ног. Его руки сжимают простыни, он тяжело дышит и, как загипнотизированный, смотрит туда, где я ласкаю себя рукой.

Это должна быть его рука!

Инстинкты подсказывают мне, что что-то не так. И я переворачиваюсь на живот, встаю на четвереньки, выгибаю спину и широко расставляю ноги, демонстрируя, что готова.

Обернувшись через плечо, кивком головы подзываю его к себе.

Самец наконец поднялся с колен, но выглядит так, как будто ему физически больно смотреть на меня. И он по-прежнему одет.

Почему он, чёрт возьми, ещё одет?

Может, он не хочет меня, нас? Нет, невозможно.

Волчица раздражённо рычит, озвучивая наше нетерпение.

Он громко сглатывает и произносит странные слова:

— Ты точно этого хочешь?

Слова не имеют для нас никакого смысла, и мне хочется выть от нетерпения.

Я опускаюсь на локти, ещё сильнее выгибаю спину, показывая себя ему — как моё желание стекает по бёдрам.

Это работает. Я наконец-то слышу долгожданный звук разрываемой ткани, матрас прогибается подо мной от веса его тела. Губы сами растягиваются в довольной улыбке. Чуть подобрав ноги, я устраиваюсь удобнее, тороплю его, виляя ягодицами, и на мои бёдра ложатся крепкие горячие руки.

Я издаю требовательный стон.

— Тише, тише, — его голос звучит по-другому: хрипло, грубо.

Он ведёт ладонями по бёдрам, обводит ягодицы и снова сжимает их — крепко, жадно, проводит шершавой ладонью по позвоночнику до самой шеи, и я размякаю от его касаний.

Смыкает руку на шее, пальцами достаёт до метки.

По моему телу проходит дрожь, низ живота сводит, одного прикосновения

там

будет достаточно, чтобы я достигла пика.

Заведя пальцы в мои волосы, он

собирает их в кулак, тянет на себя, заставляя меня подняться с локтей. Его тело накрывает моё, и я чувствую твёрдое касание его члена: один толчок, одно движение — и он будет внутри. Глубоко во мне.

Я подаюсь навстречу, но встречаю сопротивление. Его рука удерживает меня на месте за волосы, дыхание обжигает ухо, спиной я ощущаю лёгкие волосы на его груди, и не понимаю, к чему эта пытка.

— Терпение. Ты получишь, что хочешь, — его хриплый голос обволакивает меня, — но сначала я хочу услышать, кому ты принадлежишь, — он вкладывает приказ Альфы, от которого живот сводит от очередного приступа желания, и я подчиняюсь, больше скуля, чем отвечая:

— Тебе, Альфа.

Его довольное урчание расходится вибрацией по моей спине.

Влажным языком он проводит по задней поверхности шеи, и возбуждение достигает предела. Секунда — и я сгорю в этом огне, если только он...

Из меня вырывается громкий стон облегчения, когда он резко дёргает бёдрами и входит в меня до конца. Он замирает, крепко прижимая меня к себе, сохраняя нас в таком положении.

— Боги, как же хорошо, — мы оба тяжело дышим, и я хочу, чтобы это божественное давление сохранялось внутри как можно дольше.

Он отстраняется, и я тянусь рукой назад, чтобы вернуть его обратно, туда, где он должен быть, и с громким шлепком он входит в меня снова. По-прежнему удерживая меня за бедра, не позволяя двигаться. Это заводит ещё сильнее, и мне хочется почувствовать его зубы на своей шее.

Он понимает меня без слов, наваливается всем телом, прижимая меня грудью к простыне, но его зубы лишь покусывают место, где плечо переходит в шею, дразнят меня.

Толчок и я оказываюсь полностью прижата к матрасу, мои ноги широко разведены, его руки шарят по телу. Одна скользит под живот, быстро находит нужное место, и я застываю. Его ладонь накрывает меня там, создавая идеальное давление, и всё моё тело напрягается. Мне не хватает только... только... Долгожданная, прекрасная боль пронзает, когда его зубы прокусывают нежную кожу на шее.

Горячая волна накрывает меня, сотрясая всё тело. Его темп увеличивается, и он рычит, по-прежнему удерживая меня зубами, продлевая мой оргазм и приближая свой собственный. Громкий стон — и я чувствую его пульсацию внутри себя. Его тяжёлое тело накрывает моё, впечатывая меня в матрас. Я почти не могу дышать — и всё равно улыбаюсь.

Нет более прекрасного момента, чем сейчас.

* * *

Он лениво лижет место, где были его зубы, и я медленно возвращаюсь из своей нирваны, спускаюсь на землю.

Ощущение полноты внутри ослабевает, и он выходит из меня. Ложится рядом и, взяв за плечо, переворачивает меня к себе лицом, тут же впиваясь поцелуем. Нежным, внимательным — и я ощущаю себя драгоценностью в его руках. Мы могли бы проводить вот так каждый вечер, начинать так каждое утро.

Почему могли бы? Откуда здесь сослагательное наклонение?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Наши мокрые тела крепко прижаты друг к другу, ноги переплетены, и я чувствую, как он вытекает из меня на простыни. Мокрое липкое ощущение между ног распространяется по всему телу, и я широко раскрываю глаза.

Я целую Васска!

Чёрт с ним — целую, я только что позволила ему в себя кончить!

Несмотря на закрытые окна, холодный ветер залетает в комнату, обдаёт всё тело, просачивается в голову, мгновенно сдувая туман внутри, возвращая ясность и понимание происходящего.

Васск тоже замирает, мышцы под моими руками напрягаются. Медленно он отстраняется, тревожно скользя по мне взглядом. То, что он видит, заставляет его побелеть. Он смотрит между нами на наши ещё блестящие от пота голые тела, туда, где его бедро упирается мне между ног, возвращает взгляд наверх и сдавленно, будто оправдываясь и обвиняя одновременно, произносит:

— Ты согласилась.

Я открываю рот, чтобы возразить, что, конечно, я согласилась. У меня начался эструс! Предложи он заняться сексом на глазах у всей стаи, я бы тоже согласилась.

Я смутно припоминаю, что он действительно предлагал что-то подобное. Зачем-то он хотел позвать Талэка, Дария и Лили. Мысль кажется бредовой, но это действительно было. Да, точно. Он хотел уйти.

Обида — первая эмоция, которая возникает. Он хотел оставить меня одну. Он был готов уйти. Но я его остановила.

Сейчас я вспоминаю, что я и правда согласилась.

Так почему же я злюсь на него?

За то, что он хотел уйти? За то, что он остался?

Я прижимаю руку к центру груди, будто физически пытаясь достать этот спутанный и весь в узлах клубок эмоций, где мои чувства смешались с его.

Изумлённо хмыкаю вслух, вдруг понимая, что это не так. В адском клубке находятся лишь мои чувства, его я различаю без труда, и сейчас там страх на грани животного ужаса. Страх, что я скажу, что не хотела этого, что я не соглашалась.

Страх потерять меня.

Осознание сотрясает меня, как звонкая пощёчина.

И я понимаю, почему злюсь на него. Потому что он Васск. Мой мозг натренирован ненавидеть его, своего мучителя.

— Что? — требовательно спрашивает меня он, видя на моём лице внутреннюю борьбу. — Ты. Согласилась.

Неужели он правда думает, что, повторяя это, чем-то облегчает моё состояние?

Мы по-прежнему слишком близко друг к другу. Я отодвигаюсь, невольно морщась, когда наша кожа с неприятным звуком отлипает друг от друга.

Сначала сажусь, раздражённо дыша и шаря взглядом по комнате, будто надеясь, что где-то здесь спрятано решение, выход из ситуации. Ничего не найдя, громко выдыхаю и вылезаю из кровати, натягиваю на себя футболку, висящую на стуле, — ту самую, которую вчера на меня надел Васск.

— Ирис, поговори со мной. Ты можешь объяснить, что с тобой происходит? Я хотел уйти, но ты остановила меня, — обвиняюще заявляет он, и мне хочется ударить его тапком по голове.

Каждым своим словом он делает только хуже. Потому что он прав. Я знаю, что он прав. Но при этом не могу перестать злиться на него, я делаю это автоматически, обида на него — для меня как вторая кожа.

Я начинаю ходить по комнате, не понимая, как объяснить ему это. Не понимая, как избавиться от этого хаоса в груди и голове.

— Тебе не жарко? — внезапно спрашивает он и в ответ на мои поднятые брови поясняет: — Эструс не должен был так быстро закончиться.

Я останавливаюсь как вкопанная. И правда, три-пять дней, в редких случаях два или неделя — продолжительность жара. Точно не несколько часов.

— Возможно, это последствия таблеток, — рассуждаю вслух, и при их упоминании Васск брезгливо морщится.

— Или... — я прислушиваюсь к телу. Да, жар точно ушёл, но ощущения внизу живота всё равно странные. Всё моё тело вибрирует, будто мне в вены впрыснули адреналин. Я чувствую липкость между ног, но от одной мысли смыть её, смыть Васска, моя волчица недовольно рычит. — Это перерыв, я... Я чувствую, что это не конец.

Васск глубоко вдыхает воздух, прикрывает глаза, и на его губах появляется улыбка:

— Да, ты права, — удовлетворённо соглашается он со мной.

— И чему ты, позволь спросить, радуешься? — возмущенно спрашиваю его.

Лицо Васска тут же суровеет.

— Тому, что мне не придётся играть в телепата.

Я краснею, вспоминая, как открыто я показывала, чего хочу. Я не говорила ему, я требовала.

Васск видел меня везде. Васск был во мне.

Я снова горю, но не от желания, а от стыда.

— Жар возвращается? — с надеждой спрашивает он.

— Нет, — я отворачиваюсь. — Я не знаю.

Слышу, как он встаёт с кровати и медленно подходит ко мне, так близко, что я чувствую тепло его тела.

— Ирис, поговори со мной, — почти умоляет он.

Но мне нечего ему сказать, я сама не знаю, что происходит внутри меня.

Только если...?

Но это предательство самой себя. Последний рубеж сопротивления. То, что я обещала себе не делать.

Как много обещаний я нарушила за последние два дня?

Приехала на остров — раз.

Призналась ему, что он моя пара, — два.

Рассказала ему про таблетки — три.

Переспала с ним — четыре.

И почему, чёрт возьми, я должна иметь дело со своими эмоциями и с его? Кому я делаю хуже?

Я разворачиваюсь и почти бросаюсь на Васска, боясь передумать. Обхватываю его за шею, тяну к себе. Он замирает, не понимая, что происходит, но спустя секунду подчиняется и наклоняет своё лицо к моему.

— Это не значит, что я тебя простила или приняла. Ясно?

Он по-прежнему в замешательстве, но я устала сотрясать воздух бессмысленными объяснениями. Давлю сильнее, заставляя наклониться ещё ниже, и поднимаюсь на носочки, касаясь губами его шеи.

Он наконец понимает, что происходит, что я планирую сделать. Его волк громко урчит в груди. Дрожащими руками он обхватывает меня за талию. Даже сейчас, чётко осознавая, что происходит, я не могу отрицать, насколько приятно видеть,

что

я делаю с ним, понимать, какой властью обладаю над ним.

Не уверенная в том, отдаю ли я эту власть ему или забираю себе ещё больше, я вонзаю зубы ему в шею.

Глава 36. Васск

Я никогда не думал о том, как это должно быть.

Есть факты. У самки начинается жар, самец узнаёт в ней свою пару. Дальше включается природа. Секс — он и в Африке секс. И где-то в процессе он кусает её, а она его, привязывая себя друг к другу.

Самки говорят, что это волшебно, самцы — что неотвратимо.

Я поставил метку на Ирис, раздираемый злостью и страхом, что она снова уйдёт.

Она укусила меня от безысходности и с желанием отомстить.

Действительно волшебно и неотвратимо.

Струйки крови ещё не засохли на шее, место укуса свербит, и я наблюдаю, как в реальном времени между нами разверзается пропасть. Два метра, разделяющие нас, ощущаются как тысячи, сотни тысяч километров. Они были между нами всегда. Просто я об этом не знал, и сейчас в ускоренном режиме и без возможности остановить процесс я наблюдаю, как нас уносит друг от друга.

Связь, которая раньше тянулась к ней и обрывалась в пустоте, наконец пускает корни, и первые, еле различимые эмоции идут ко мне. Мне бы хотелось сказать, что меня штормовой волной накрыли её чувства, но она лишь приоткрыла форточку, а меня уже пробирает до костей.

Я открываю рот, чтобы выдавить: «Я не знал». Повторить: «Прости». Чёрт, за последние два дня я извиняюсь больше, чем за всю свою жизнь.

Но «не знал» — не оправдание. «Прости» — ничего не изменит.

Оказывается, слова ранят, иногда сильнее когтей.

Мои слова. Глупые, детские, жестокие.

И ведь я хотел тогда сделать ей больно, я получал какое-то извращённое удовлетворение, видя слёзы в её глазах, считал, что это приближает момент, когда её наконец сорвёт и она снимет этот грёбаный браслет.

Если бы я только имел представление, насколько хорошо я достигал своей цели, делая ей больно. Ни одно брошенное мной слово не пролетало мимо. Каждое оскорбление, каждое унижение она уносила с собой. Сохраняла. Выращивала внутри. То, что для меня было пятнадцать лет назад, для неё в каком-то смысле никогда не заканчивалось. Слова пустили корни, отравляя её личность, меняя её представление о себе и мире.

Я снова почти спрашиваю: «Что я могу сделать?» Но вовремя останавливаю себя, прислушиваюсь к связи — она правда не знает. В её глазах я монстр, который в любой момент может её обидеть. Снова.

У меня опускаются руки, и я обессиленно сажусь на кровать, глядя на женщину, которая была предназначена мне судьбой, которую я должен оберегать и защищать, но вместо этого унижал и обижал.

— Спасибо, — тихо проговариваю, трогая пульсирующую рану на шее, маленькую, аккуратную и идеальную. — Ты же… Ты же знаешь, что я сожалею, да? — вкладываю в связь всё своё раскаяние.

Нехотя она кивает.

— Но это ничего не меняет, так?

Ирис снова кивает, смотрит на меня воинственно, но сейчас я знаю, что скрывается за этим взглядом. Страх. Он отражается и в моих глазах.

Она боится довериться мне. Я боюсь, что она никогда не поборет этот страх.

Урчание — и это не её волк. Моя пара голодна, как и я. Она только завтракала, и с началом жара я совершенно забыл про еду, хотя это моя задача, моя ответственность. Ей не нравится, когда я говорю, что она принадлежит мне, она коверкает мои слова, считая, что я отношусь к ней как к вещи, собственности. Но она принадлежит мне так же, как мне принадлежит собственное сердце. Связь пульсирует в центре груди, как нечто живое. Второе сердце, которое всегда было там, но я не замечал его существования.

Я прижимаю руку к груди, где оно бьётся, —

её

сердце. И мне становится одновременно легко и страшно. Я — Альфа стаи, я несу ответственность за благополучие более трёхсот волков-оборотней. Я привык к давлению и напряжению, но никогда у меня не было в руках чего-то более ценного.

Подхожу к шкафу и вытаскиваю первые попавшиеся штаны, но меня останавливает раздражённый рык и приказ Ирис:

— Не смей!

— Ты голодна, я тоже, — как маленькому ребёнку объясняю ей, но резкий рывок в районе груди заставляет меня в шоке обернуться.

Нет, я знал, что пары могут проводить какое-то подобие коммуникации через связь, но никто не говорил, что это ощущается

так

.

За секунды, пока я был к ней спиной, изменения в ней радикальны. И дело не в футболке, валяющейся у неё в ногах.

Её глаза блестят, губы приоткрыты, одной рукой она сжимает грудь, вторую опускает ниже по животу, проводя между ног, демонстрируя, что жар вернулся и её приторный запах заполняет комнату. Зверь взял контроль, но я представляю, что это не так, что Ирис ещё тут, что это она так смотрит на меня. Мне ничего не остаётся, кроме как цепляться за эту иллюзию. И бросив штаны на пол, я подчиняясь инстинктам.

* * *

Мы проводим в постели три дня. В какой-то момент я, как и она, теряю реальность происходящего, меня полностью накрывает гон.

Я точно помню, что нет ни одного участка её тела, который я бы не попробовал на вкус. Она пахнет мной, и её сладкий запах въелся в мою кожу. Сознание проясняется. Ирис мирно сопит рядом, подложив ладонь под щёку, она кажется такой юной, беззащитной, что мне до боли хочется начать сначала.

Я убираю упавший ей на лоб локон волос, тыльной стороной ладони трогаю лоб — жар позади. Скоро она проснётся, и вместо чёрных глаз, полных желания, на меня будут смотреть светло-карие, наполненные… Я не знаю, чем. Увижу ли я снова в них ненависть и презрение? Прислушиваюсь к связи, во сне там только удовлетворение, чистое, светлое и искреннее.

Ещё недавно связь была тонкой, еле ощутимой полоской. Теперь она крепкий трос, исходящий из моего сердца к её.

Я аккуратно вылезаю из кровати. Мы точно что-то ели, к двери приносили еду, но желудок неприятно ноет. И моя пара тоже наверняка проснётся голодная.

Я не нахожу в холодильнике ничего, кроме замороженной рыбы. Можно позвонить Талэку, Деборе, да кому угодно, и мне принесут еду, но мне нужен свежий воздух. Волк по-прежнему не хочет оставлять свою самку одну, но я убеждаю его, что она в безопасности.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Размяв шею и одевшись, я выхожу на улицу. Солнце мягко освещает землю, стоит спокойный, редкий для этого времени года день. Внутри разливается тихое, спокойное счастье. Всё хорошо, всё так, как надо. Нет той пожирающей меня изнутри тревоги, которая стала постоянным спутником, нет нервозности волка и его беспокойства. Зверь спокоен, всё так, как должно быть. Наконец-то.

Если бы.

У администрации я замечаю незнакомую машину — красный джип ярким пятном привлекает внимание. И снова вокруг дома толпа, волки бесцельно шатаются без дела.

— Что здесь происходит? — требовательно спрашиваю я.

Сородичи наперебой начинают объяснять что-то о волчице из стаи степных волков, пока Йарк не перекрывает всех звучным голосом:

— Поздравляю, Альфа, теперь ты поймёшь, почему самцы после получения метки начинают истерить. И тебя не обошла эта участь, — он звучно смеётся, самцы согласно гудят, самки фыркают.

Я не раз слышал, как самцы жалуются, что эти лишние эмоции докучают им, что, будь они умнее, они воткнули бы кляп в рот своей пары во время эструса, только бы не получить метку. Рука сама тянется к укусу, будто пытаясь защитить его. Это самое ценное, самое прекрасное, что у меня есть, и я гордо поднимаю голову, принимая поздравления.

Первое, что меня встречает внутри дома, — это чужой запах: сена, травы, незнакомых полевых цветов. Степные волки.

Иду вслед за запахом — на второй этаж, в кабинет, заранее зная, кто там. Агрессия вибрирует в воздухе, когда я захожу внутрь. Ремок сидит на диване, в другой одежде, но с тем же, что и три дня назад, выражением лица. Щёки пылают от злости, челюсти крепко сжаты, когтями он впивается в кожаные подушки дивана, и из прорех уже топорщится синтепон.

Талэк нависает над ним, руки скрещены на груди, и только при моём появлении отходит от него, облегчённо выдыхая.

— Наконец-то.

Моё внимание привлекает источник незнакомого запаха. Высокая худая женщина стоит у окна. Ярко-красная помада, шпильки и узкая юбка до колен — стандартная представительница людских жополизателей среди степных волков.

В похожей одежде и Ирис приехала на остров. Людские города — хуже яда, оставившего отметки на её коже.

Возможно, и мне придётся примерить это на себе, слава богам, не юбку и шпильки, но одежду, которую не надел бы даже в самом страшном сне.

Но об этом не сейчас, позже.

— Альфа Васск, — распевает волчица и скользит по мне хищным взглядом, — я так много слышала о вас… Нехорошего.

А вот это неожиданно.

— Я соседка Ирис. Где она и что с ней?

Я нехотя пересматриваю мнение о ней. Совсем немного.

— Она там, где должна быть. Дома.

— Я привезла, — она фокусируется на моей шее и разочарованно выдыхает, — но, как вижу, уже поздно.

Я понимаю, что она привезла — таблетки.

Ремок вскакивает, оголяя клыки.

— Я требую, чтобы меня допустили к моей паре, — рявкает он.

— Ремок, — раздражённо начинаю я.

— Она. Моя. Пара, — с нажимом повторяет он и, повернувшись к волчице, требует: — Подтверди.

— Я понятия не имею, кто чья пара, — лениво отвечает та.

Ремок кидается на волчицу, которая даже бровью не ведёт, а лишь заинтересованно рассматривает свои ярко-красные ногти, и я задумываюсь, что с ними случается при превращении. Талэк оказывается между ними раньше, чем Ремок успевает сделать второй шаг.

— Но.., – для пущего драматизма она делает пауза, – она действительно оборотень.

— Я говорил! — плюясь от злости, кричит Ремок.

Оборотень. Девчонка — оборотень! Но она не пахнет как оборотень.

— Ты уверена?

Волчица раздражённо выдыхает, и я вижу, что она планирует выдать какой-то язвительный комментарий, но натыкается на мой взгляд. Чувствует волка. То, что позволено Ирис, он точно не простит какой-то незнакомой самке.

— Да, уверена, — сухо отвечает и отводит глаза, оголяя шею.

— Я не собираюсь больше ждать, пока Соня там одна, — Ремок бросается к двери.

— Стой, — коротко приказываю. — Талэк и ..., — смотрю на наглую самку, но за неё отвечает мой Бета:

— Это Камилла, из степных волков.

Я морщу нос.

— Я уже понял. Талэк, Камилла, оставьте нас, — и уже к Ремоку обращаюсь: — Сядь.

Дождавшись, пока дверь за ними захлопнется, я долго смотрю на парня, пытаясь понять, что делать. С конфликтом с людьми всё сложилось как нельзя лучше. Идеально. Внутри я даже жду бурю, которую вызовет эта новость. Десятилетия после договора — а люди всё ещё ставят эксперименты над оборотнями. Что и требовалось доказать.

Но Ремок — другое дело. Я уважал его. Заботился о нём не только как о любом другом участнике стаи, но и как о младшем брате. За него у меня щемит в груди. Пока я думаю, Ремок оставляет новые борозды на диване, но ему хватает ума молчать.

— Я понимаю тебя. Нет, дослушай, — твёрдо говорю, когда он открывает рот, чтобы уверенно заявить, что я ничего не понимаю. — Да, наши ситуации отличаются, то, что случилось с Ирис, происходило под моим носом, и я ничего не сделал. Точнее, сделал… Я внёс значительный вклад в её страдания. И ты прав, это я должен был расправиться с ним.

— Перегрызть ему горло было очень приятно, — на губах Ремока мелькает улыбка, и он наконец выпускает когти из несчастного дивана.

— Представляю. Но то, что ты сделал потом... Я не обвиняю, я не в том положении, чтобы обвинять кого-либо, и сам не знаю, как бы поступил. То, что я тебе говорю, я понял только после метки.

— Я до сих пор в шоке, что она её оставила, — вставляет Ремок.

Он думает, что метка равна принятию. Прощению. Как и я. Ещё вчера я был уверен, начнись у неё эструс, оставь она на мне метку и все наши противоречия исчезнуть, проблемы растворятся.

— Ты забрал у неё выбор, Ремок. Да, она принадлежит тебе, но только при условии, что она сама дала согласие, — я сам не верю, что говорю это. То, что чувствует сердце, по-прежнему борется с установкой в голове, что истинная пара это право оборотня. — Я не буду тебя останавливать, ты можешь идти к ней, но никаких цепей, никаких анализов.

Молодой волк стыдливо краснеет, значит, хоть что-то из сказанного до него дошло.

— Мне нужно увидеть её, — сдавленно проговаривает он.

— Я знаю, можешь идти.

Я остаюсь наедине со своими мыслями, прислушиваюсь к связи. Тихое удовлетворение сменяется растерянностью, и я понимаю, что моя пара проснулась.

Связь сильна, и я наконец-то вижу картину целиком, вижу стену, которой она окружила себя.

И кажется… Кажется, я знаю, что делать. Как разобрать её кирпичик за кирпичиком.

Глава 37. Ирис

Вспышки камер слепят глаза, и я сдерживаю желание отвернуться, заслониться рукой, спрятаться за его спиной. Крепче сжимаю дрожащую руку Сони.

Никогда полярные волки не видели столько людей на своей территории.

Журналисты федеральных каналов, крупных изданий и несколько блогеров, освещающих жизнь оборотней среди людей, толпятся с микрофонами в руках. Но их меньшинство. За ними плотной стеной стоят мужчины в чёрном, с закрытыми лицами и оружием в руках. Полсотни — не меньше.

Они сопровождают журналистов. Их задача — защищать людей. От нас. Но вместо того чтобы заключить людей в плотное кольцо, они жмутся к парому, держат дистанцию и, по правде говоря, на фоне полуголых самцов стаи выглядят детьми, наряженными в военных, которым раздали игрушечные пистолеты. Кто-то пытается храбриться, крепко вцепившись в автомат, но нюх не проведёшь, кислый запах страха исходит от них волнами.

Васск презрительно глядит на людей, и его губы растягиваются в самодовольной улыбке, демонстрируя острые клыки. Я толкаю его локтем под рёбра:

— Перестань, они и так дрожат от страха, — шиплю сквозь стиснутые зубы.

— Они сами сюда припёрлись, никто их не приглашал.

Я молчу, потому что... приглашали. Я — приглашала. Встреча должна была пройти на нашей территории. Стае нечего скрывать и они должны своими глазами убедиться, что у нас не висят тела людей на каждом столбе и мы не едим человеческих младенцев на завтрак.

Очередная вспышка камеры — и Васск собирает мои распущенные волосы, убирает их за спину. Обнимает меня за плечо, наклоняется, прижимаясь своей щекой к моей, как будто мы не на пресс-конференции по поводу пропавших людей на острове, а на семейной фотосессии.

Я тихо, так, чтобы слышал только он, рычу. Он хмыкает и убирает руку, но остаётся стоять там же, так близко, что моё плечо плотно прикасается к его. Сквозь связь ко мне тянется его уверенность — плотная, спокойная, почти осязаемая. Она проникает внутрь, пробирает до самых костей. Пальцы покалывает от желания взять его за руку.

Он мне не нужен. Я справилась бы и одна.

Это правда так. Я не обманываю себя.

Но... Почему-то остаюсь стоять на месте, впитывая его тепло.

Впервые чувствую себя причастной. За спиной стая и я — её часть. Последний раз я испытывала это в далеком детстве и сейчас не понимаю, как реагировать, когда на тебя смотрят с уважением и даже заботой. Я не тешу себя наивным заблуждением, что это моя речь произвела впечатление. На некоторых, может быть. Но важнее метка: моя — на его шее, его — на моей. Я — истинная Альфы, это факт, и им приходится со мной считаться.

Кажется — и, возможно, так было всегда, — я могу получить стаю и Васска. Или ничего. Они идут в неразрывном комплекте. Возьми Васска, и стая пойдёт в подарок — соблазнительное предложение, но...

Я концентрируюсь на человеческих голосах с однотипными вопросами:

— София, с тобой всё в порядке?

— Тебя удерживали здесь силой?

— Где Антон Московских? Соня, где твой отец?

Журналисты, в отличие от человеческого спецназа, ведут себя уверенно, даже слишком. Кто-то так и норовит отойти в сторону, видимо наивно надеясь затеряться в толпе, уйти вглубь острова, собрать горячий эксклюзив.

Мне никогда не нравились люди этой профессии, но сейчас я невольно ими восхищаюсь.

По-прежнему сжимая руку Сони, делаю шаг в сторону импровизированной трибуны в виде высокой тумбы. Смятый лист с набросками речи шуршит в руке.

Я выступала перед людьми не раз, и мой голос не дрожит, а звонко разносится над головами.

— Мы обязательно ответим на все вопросы, — начинаю я, и журналисты спустя несколько секунд замолкают.

— Я — Ирис Сейдж, официальный представитель стаи полярных волков. Мы благодарны, что вы нашли время и возможность приехать на остров, — Васск, а вместе с ним ещё десяток самцов громко фыркают.

— На нашей территории почти две недели назад пропали два человека: Антон Московских и его дочь Софья Московских, которая сейчас здесь, с нами.

— Где Антон? — выкрикивает полный мужчина из толпы.

— К нашему глубочайшему сожалению, мы вынуждены сообщить, что Антон Московских погиб в результате несчастного случая, — слова зависают, как грозовая туча, а потом разражаются громом вопросов, обвинений и угроз. Рука Сони покрывается потом. Затворы камер звучат в два раза чаще, люди с автоматами открыто направляют оружие на окружающих волков, которые, в свою очередь, меняют облик, рыча в ответ.

Вокруг кружит снег, но воздух искрит от напряжения.

Я обращаюсь к связи, которая пустила корни в моей груди, и волк Васска затягивает протяжный вой. Замолкают все — люди и волки.

Следующие слова решат, станет ли это началом войны или всего лишь громким инфоповодом.

Задача проще некуда. Я рвано выдыхаю.

— Что с ним случилось? Где его тело? — молоденькая девушка с одного из телеканалов смело нарушает тишину.

— Это был несчастный случай, который произошёл в результате первого превращения его так называемой дочери, — я обозначаю кавычки руками и тут же поднимаю ладонь, предотвращая очередной взрыв вопросов, — София Московских — оборотень, это подтверждено генетическим тестом. Её первое превращение случилось здесь, на острове, после встречи с истинной парой. До этого момента София не подозревала, что она оборотень, а Антон в момент её превращения находился слишком близко.

Ропот недоверия проносится среди людей, но автоматы медленно опускаются.

— Мы смеем предположить, что Антон знал, что София — оборотень, потому что с самого детства он давал ей какие-то препараты, лечил её от некого редкого заболевания. Каким образом София оказалась у Антона Московских и почему он решил ставить над ней эксперименты, остаётся загадкой, но...

Я делаю драматическую паузу, скользя взглядом по журналистам, по объективам камер.

— Но мы не должны забывать, каким человеком был Антон Московских. Не должны забывать, что именно он ставил эксперименты на мне, когда я была ребёнком.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И снова летят вопросы: о каких экспериментах речь? Почему об этом не в курсе общественность? Как себя чувствует Соня?

Она стоит рядом — живая, бледная, дрожащая. Доказательство, что она не пленница и не труп. В любой момент она готова подтвердить мои слова, хотя после каждого упоминания Антона её рука дёргается. Когда из толпы летит вопрос: «София, вы признаёте, что убили собственного отца?» — Соня сжимает мою руку так, что у человека хрустнули бы кости.

Изначально Васск хотел взять вину на себя. Сказать, что это он убил Антона — после того как признал во мне свою пару и узнал, что тот делал со мной. Его действия понятны и в глазах оборотня более чем оправданы. В глазах людей преступление остаётся преступлением. Даже если ты убил монстра, ты всё равно убийца. Люди бы не простили этот самосуд, и я безмерно благодарна Соне, когда она предложила этот вариант. Сама. Хотя я знаю, вижу по её глазам, что, несмотря на все факты, Антон остаётся для неё отцом, которого мы убили.

Чёрт, а ведь Ремоку всего-то надо было обратиться к Васску за помощью. Не факт, конечно, что сам Васск не раскидал бы части тела Антона по острову.

Глупые вспыльчивые самцы.

Следующие тридцать минут я терпеливо отвечаю на все вопросы, игнорируя ворчание Васска, который на каждое моё дипломатичное «вероятно», «возможно» и «я не могу окончательно утверждать» громко фыркает.

Когда вопросы начинают повторяться, а у задающих стучат зубы и синеют губы — это мой знак, пора заканчивать.

Я довольна итогом. Под вопросом остаётся только то, как именно нам передать тело Антона, которое у нас по частям и до сих пор без найденной головы, но это проблема для следующего дня.

Крупная ладонь ложится мне на макушку, проводит вниз, задерживаясь у шеи.

— Ты устала, — тихо проговаривает Васск и, прижимая меня к себе, рявкает в сторону людей: — На сегодня вопросы закончены, поднимайтесь на паром. Зарев, — он оборачивается в сторону, где у входа на паром стоит старик, — я хочу, чтобы через полчаса ни одного человека не осталось на острове. И пересчитай их перед отбытием.

— О вашем гостеприимстве, Альфа Васск, можно слагать легенды, — выкрикивает всё та же слишком смелая и дерзкая для своего возраста девушка.

Но Васск не слышит, не видит, всё его внимание направлено на меня. К этому легко привыкнуть. Чёрт, за два дня, что прошли с момента завершения жара, я уже к этому привыкла.

Нельзя, Ирис, нельзя.

Всего двое суток прошло с тех пор, как закончился мой главный кошмар — волчица внутри томно вздыхает, вспоминая эструс, — а мы уже ведём себя как пожилая пара. Не разговариваем, спим раздельно — Васск по собственной инициативе переехал на диван, многозначительно смотрим друг на друга.

Мы не обсуждали, что изменилось между нами. Частично потому, что с организацией пресс-конференции и определением наших дальнейших шагов было не до этого. Но во многом потому, что нам просто нечего сказать друг другу.

Я знаю, что он раскаивается и сожалеет.

Он знает, что я сомневаюсь и не доверяю.

Я чувствую себя загнанной в угол, а Васск снова и снова пытается доказать, что это не так, что я должна лишь дать ему шанс, один. Но для меня это как прыжок в пропасть. Сколько раз я прыгала с момента возвращения в Диксон? Я сбилась со счёта.

Соня захотела пройтись, и, оставив её в надёжные руки Лилианы, мы остаёмся с Васском наедине.

Дорога до дома проходит в тишине. Не мучительной и напряжённой, как несколько дней назад, когда я только приехала на остров, а комфортной и умиротворяющей. Только подумать, что прошло всего несколько дней, а по ощущениям — полжизни.

В первое утро после эструса я проснулась с его разочарованием в груди. Между нами ничего не изменилось. Васск верил, что эструс и метка — решение всех наших проблем.

Вот только он ошибся. Дважды.

Эструс и метка ничего не изменили, но при этом изменилось всё.

Получив доступ к моим глубоким и самым сокровенным чувствам, поняв, какой урон он мне нанёс своими действиями, он мог бы продолжить по-прежнему говорить, что ничего страшного не произошло, что я драматизирую, что это было пятнадцать лет назад, что он изменился и ему жаль, но он не может изменить прошлое.

Он молчит.

И... кормит меня. За три дня жара я скинула не меньше четырёх килограмм, чему, если честно, довольна. Васск — нет. Кажется, его цель — чтобы я набрала не только потерянные четыре, но и новые восемь.

Его сердце бьётся рядом с моим. Я чувствую его всё время: спокойного, настороженного, настроенного на меня. И если что-то не так, то он лишь впивается в меня встревоженным взглядом, сканирует тело, крадётся по связи, и мне кажется, я физически ощущаю, как он ворошит мои эмоции, пытаясь раскопать, что не так. У него редко получается, потому что я сама не знаю, что именно не так, но это его не останавливает, и он просто заваливает меня собственным спокойствием и уверенностью.

Но ненадолго. Ненадолго. Стоит ему услышать...

А чего я, собственно, жду?

— Васск, я должна вернуться. В Москву. Стае нужен представитель стаи.

Тишина.

Я прислушиваюсь к нему через связь: там прежнее спокойствие и уверенность.

Что за чёрт?

— Васск, ты услышал меня? Я возвращаюсь в Москву.

— Окей.

— Ты не понял, я не спрашиваю разрешения. Это факт, я еду в Москву.

— Ирис, я понял, хорошо. Мы едем в Москву.

Я снова проверяю связь, и там...

Так, что?

— Мы?

С тем же невозмутимым видом он кивает.

— То есть — мы? Ты не можешь поехать в Москву.

Сама мысль, что Васск — Альфа полярных волков поедет в Москву не с коротким визитом, а жить, кажется безумной.

— Почему?

— Эм... — я беспомощно развожу руками. — Потому что ты Альфа стаи, твоё место тут... А моё там.

— Талэк будет Альфой, он справится. И моё место рядом со своей парой. И так уже вышло, — продолжает он будничным тоном, — что моя пара — ты, с шилом в заднице.

— Нет у меня никакого шила, я еду не потому, что хочу, а потому, что должна.

Я прикусываю язык. Там мой дом, моя квартира, мой мир. Я порываюсь сказать, что не это имела в виду, конечно, я хочу туда, домой. Но это не так, и он об этом знает.

— Васск, ты не можешь поехать...

— Если ты едешь, то я тоже, разговор окончен, — перебивает он.

— Н-но... Ты не сможешь жить в городе. Там шум, люди, запахи. Ты сойдёшь с ума. И где ты будешь жить, в конце концов?

Он бросает на меня удивлённый взгляд:

— С тобой, конечно.

Глава 38. Ирис

Со мной?

В моей квартире, которую я делю с Камиллой? В нашей крошечной кухней, несуществующей гостиной и одной ванной? Он сошёл с ума.

— Ты не можешь жить со мной. Ты не можешь уехать из стаи. Ты... ты — Альфа! — я беспомощно развожу руками, не зная, как ещё донести столь очевидные вещи.

В этот раз он даже не удостаивает меня взгляда:

— Я же сказал, что Талэк будет Альфой.

— В нашей стае так не работает, ты не можешь просто передать статус Альфы Талэку.

— Ну, будет несколько вызовов. Он выиграет, — отвечает будничным тоном, будто всё решено.

— Но... Но... — я отчаянно ищу в голове причины, почему он не может ехать со мной, коих тысячи, но почему-то ни одна не приходит в голову. — Что ты там будешь делать?

— То же, что и ты.

— Я работаю! Вообще-то я посол стаи.

— Будет два посла, тем более есть вероятность, что ты скоро не сможешь работать. Кто-то должен тебя заменить.

— Почему это я не смогу работать?

Он раздражённо выдыхает:

— Ты знаешь почему.

Откинувшись на сиденье, я смотрю вдаль, на серую, покрытую инеем дорогу, на небольшие холмы и засохшую траву. Почему это я вдруг не смогу работать? Он так уверенно это произнёс, что я перебираю известные факты, но не могу найти ни одного. Хотя когда вообще Васск что-либо заявлял другим, неуверенным тоном? Пора перестать на это вестись.

— Нет, не знаю. Нет ни одной причины, почему бы я вдруг перестала работать.

Васск качает головой:

— Возможно, живя с людьми, ты забыла, как тяжело волчицы вынашивают волчат, но я наблюдал это своими глазами: та же Лили половину беременности с Титом была вынуждена провести в кровати.

Я хочу возразить, что за чушь он несёт, какая ещё нафиг беременность, но...

Мы не использовали защиту. Почему, чёрт возьми, мы не использовали защиту?

Ладонь автоматически прижимается к животу в защитном жесте. Как будто там уже кто-то есть, кто нуждается во мне.

— Я не беременна, — уверенно возражаю я, желая оставить за собой последнее слово.

Васск дергает плечами, прекрасно понимая, что я не могу знать наверняка. Слишком рано.

* * *

Сборы проходят как в тумане: звонки с Михаилом, несколько онлайн-интервью и долгие ночные разговоры с Камиллой и Лили, которые, к моему удивлению, быстро поладили. Во всяком случае, в том, с каким настороженным и воинственным видом медведиц, защищающих своих медвежат, они встречают Васска, заходящего посреди ночи на кухню. В эти моменты моё сердце переполнялось любовью и благодарностью к ним. Пусть сейчас на меня его «чары Альфы» не действуют, но я на опыте знаю, насколько сложно противостоять ему. Одно его присутствие вынуждает тело подчинится и продемонстрировать подчинение, оголив шею. И несмотря на это, они готовы встать на мою защиту.

Не то чтобы я в ней нуждаюсь.

Мне, напротив, всё чаще приходится напоминать самой себе, что Васск — булли, что ему нельзя доверять. И всё чаще это просто слова, звуки, не несущие особого смысла.

Как может мужчина, смотрящий на меня

так

, причинить мне больно?

Я не знаю, чему доверять: памяти или сердцу.

В ночь перед отъездом Лили с Камиллой распивают французское шардоне, привезённое ею с материка, пока я цежу остывший мятный чай. С моего места на диване виден мой белый чемодан и чёрная спортивная сумка Васска в прихожей. Мне до сих пор не верится, что он правда едет со мной.

Как я и ожидала, стая не восприняла новость хорошо. За исключением Зарева и нескольких самцов, которым он промыл голову и чьи глаза возбуждённо загорелись в предчувствии смены власти и возможности подняться выше в иерархии, большинство просто отказалось принять его уход.

Талэк стал временным исполняющим обязанности Альфы до возвращения Васска. Сородичи уверены, что не пройдёт и недели, как Васск вернётся. Запах, шум, замкнутые пространства — это не для полярных волков.

И я с ними согласна.

Я не представляю и не знаю, как Васск сможет жить там. Перед глазами встаёт волк в московском зоопарке с пустыми глазами, ходящий кругами по своей клетке.

— Привет, сосед, — шутливо приветствует Камилла Васска.

Он хмыкает и переводит взгляд на меня:

— Уже два часа ночи, Ирис, нам вставать через четыре часа.

— Нуу, нееет, не порть нам вечер, — осмелевшая от алкоголя Лили осушает свой бокал, замирает, и её глаза сначала округляются, а потом она сужает их, глядя на Васска, который не скрывает самодовольную улыбку. — Ах ты... ты...

— Я?..

Подруга переводит на меня взгляд, полный возмущения:

— Он натравил на меня Дария! Ты можешь в это поверить?

И правда, спустя несколько секунд раздаётся звонок. Васск открывает дверь, и на пороге появляется мой брат, его глаза тут же находят свою пару, которая, надув губы, складывает руки на груди.

— Лил, пора домой.

— И эту, вторую, забери, — кивком головы Васск указывает на Камиллу, которая в притворном возмущении прижимает руку к груди.

— Сосеед, я не ожидала от тебя такого предательства!

Каждый раз, когда Камилла напоминает Васску о нашей жилищной ситуации, он видимо морщится.

— Ирис устала, и ей пора спать, как и тебе.

— Я не устала, — возражаю я и тут же широко зеваю. — Хорошо, может быть, совсем чуть-чуть.

Крепко обняв Лили, мы прощаемся, и в этот раз несмотря на грусть, на душе легко. Да, я не знаю, когда увижу её снова, но насколько отличается наше прощание от того, что было пятнадцать лет назад.

Я до сих пор помню её, стоящую у парома, с глазами, полными слёз, но при этом не позволяющую себе плакать, потому что та Лили должна держать лицо, обязана быть сильной. Текущая громко сморкается в салфетку и не стесняясь вытирает опухший нос и глаза.

Я помню собственный страх, сковывающий сердце от неизвестности: куда я еду, как меня примет другая стая, как я буду жить с людьми, и принятие того, что я навсегда, до конца своих дней, останусь с этой болью, с браслетом на своём запястье, без пары, без семьи. Уверенная, что я никогда больше не увижу Васска. Как же сильно я ошибалась. Во всём.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Проводив подруг, я разворачиваюсь к гостиной. Васск уже убрал посуду со стола, и эта спокойная бытовая сцена пробирает до самых костей.

— Я по-прежнему считаю это плохой затеей.

В ответ на мои слова волк Васска ворчит, мужчина же отвечает молчанием, как и все прошлые разы, что я это говорила. А за последние сутки я произнесла эту фразу в различных вариациях десяток раз.

— Ты просто не знаешь, на что себя обрекаешь. Ты хоть представляешь, сколько там звуков и запахов?

Васск устало выдыхает и смотрит на меня, чуть приподняв брови.

— Я знаю, что ты был в Москве, но всего несколько дней...

Уголки его губ медленно ползут вверх, превращаясь в широкую, обнажающую клыки улыбку.

— Ты переживаешь за меня.

— Нет, — автоматически отвечаю, потому что привыкла не соглашаться с ним. — Точнее, да, конечно, я переживаю. Всё, что чувствуешь ты, чувствую и я. Так что не обольщайся. Я переживаю за себя.

Довольная улыбка не покидает его лица, и он лишь скептически щурит глаза.

— Возможно, я попрошу специально для меня изготовить браслет, чтобы мне было проще адаптироваться.

Жёсткое рычащее «нет» вырывается из самой моей груди.

— Ты не притронешься к этой дряни.

— Потому что ты будешь чувствовать, что я чувствую, так? Чисто эгоистичный интерес, — подначивает он, и я понимаю, что попалась. Сама мысль, что Васск будет страдать так, как страдала я, невыносима для моей волчицы.

Невыносима для меня.

И Васск об этом знает.

— Именно, — всё равно отвечаю я.

Потому что то, что я чувствую, — это инстинкты. Не более.

Дорогие читатели, если вы всё ещё здесь, я очень благодарна вам за терпение и ожидание.

Простите, что пропала и не выполнила обещание выложить продолжение раньше. В моей семье случилась утрата: я потеряла близкого человека, и какое-то время просто не могла вернуться к тексту.

Но история не брошена. Следующая глава выйдет уже во вторник.

Спасибо вам за понимание!

Глава 39. Васск

Я засыпаю только под утро. По ощущениям, как только я прикрываю глаза, меня тут же будит ворчливый импульс в центре груди. «Пора вставать» — без проблем расшифровываю я.

— Если ты, конечно, не передумал, — добавляет уже голосом, направляясь в ванную.

Кряхтя, я поднимаюсь с дивана.

В своём собственном же доме, в своей собственной же стае, где я — Альфа, я сплю на диване. Как я дошёл до жизни такой? Ирис — моя истинная пара. Нет участка кожи на её теле, который я бы не попробовал на вкус. Мой запах проник под её кожу, каждый самец знает, что она принадлежит мне. Мы носим метки друг друга на шее, а её сердце бьётся в моей груди.

И всё же я сплю на диване.

Раздражённо тру виски. Вчера впервые за четыре ночи после эструса Ирис оставила дверь в спальню открытой. Но одной открытой двери недостаточно, я должен дождаться приглашения. Открытого. Как тогда, во время эструса. Память услужливо подбрасывает голую Ирис на четвереньках, и я морщусь, когда член врезается в ширинку джинсов.

«Что ты, чёрт возьми, делаешь?» — спросил позавчера Талэк, узнав, что я не только позволяю Ирис уехать в город, а еду вместе с ней.

И сейчас, с затёкшей шеей, уставший, невыспавшийся и возбуждённый, я сам задаюсь этим вопросом. Вариант привязать её к кровати, что я собственно и грозился сделать, сейчас не кажется таким уж ужасным.

Но я знаю, чувствую, что на правильном пути. И вчерашний разговор это доказал. Стоило мне только упомянуть ношение браслета, и холодная надменная Ирис превратилась в воинственную волчицу, готовую загрызть любого, кто причинит мне вред.

С идиотской улыбкой на губах я отправляюсь в ад, к людям.

* * *

Волк рычит и скребёт стену между нами. Я рву когтями подлокотники кресла, сдерживая превращение. Самолёт набирает высоту.

По диагонали от меня сидит Камилла, поджав под себя ноги, и, странно сложив левую руку, она поочерёдно зажимает то одну ноздрю, то другую, громко вдыхая и выдыхая воздух.

— Какого хрена она делает?

— Это пранаяма, вообще это будет входить в твой экспресс-курс, но я могу показать сейчас, — начинает тараторить Ирис.

Стоит ей заикнуться об этом идиотском курсе, и мне становится плохо не только физически. Волк рычит так громко, что глушит её голос и рёв мотора двигателя. Резкий запах человеческой мочи ударяет в ноздри. Чёрт.

Громко плачет ребёнок. Кислый запах страха, пота, пластмассы — и на мгновение зрение становится монохромным. Я теряю контроль.

На меня наваливается что-то и прижимает к креслу. Разумом я понимаю, что это Ирис, и глубоко вдыхаю её запах, но вместо желанного сладкого и уже такого родного аромата в меня просачивается яд. Зверь скулит и прячется внутри.

Ирис нависает надо мной, пихая мне под нос пузырёк с ядом. Она что-то пытается донести до меня сквозь связь, но всё теряется. Зверь в панике.

Я отталкиваю её руки, но они возвращаются. Теперь без пузырька. Мягкие нежные ладони обхватывают мою шею, она забирается ко мне на колени, и мои руки по собственной воле тут же впиваются в её бёдра. Я крепко прижимаю её к себе, зарываюсь носом в волосы, концентрируюсь на сахаре, костре, углях.

Ирис, моя пара, здесь, рядом, со мной. Она в безопасности. Насколько вообще возможно быть в безопасности в этом ящике в нескольких километрах от земли

Она нежно что-то шепчет мне на ухо, я наслаждаюсь звуком её голоса, не сразу осознавая смысл слов. Это повторяющиеся фразы, не имеющие особого смысла:

— Всё будет хорошо. Лететь совсем чуть-чуть. Я рядом. Осталось совсем немного.

Волк, как и я, концентрируется на голосе, он не понимает слов, но понимает тон, нежность и заботу.

Внезапно шёпот прекращается, и она резко отстраняется от меня, пронзая осуждающим взглядом.

— Ты вот сейчас серьёзно? Я думала, у тебя паническая атака, — возмущается она, многозначительно смотря между нами, где мы оказываемся плотно прижаты друг к другу, ее темно-синие джинсы к моим потёртым голубым.

— Ты сама забралась сверху. Я всего лишь волк, что ты от меня хочешь, — отвечаю и едва удерживаюсь, чтобы не впиться руками в её ягодицы сильнее.

Паническая атака. Ха…

По правде говоря, я был близок если не к панической, то точно к атаке на тех, кто распространяет этот тошнотворный запах. То, с какой скоростью моё тело из состояния «убивать» пересобралось в состояние «размножаться», удивляет меня самого.

— Мы в самолёте, — шипит Ирис.

По её телу проходит дрожь, и, несмотря на слова, я фиксирую запах расплавленного сахара. Она вырывается из моих объятий и, добавив ещё один пункт к списку ощущений, которые атакуют моё тело, пересаживается на соседнее кресло, демонстративно уткнувшись в окно.

* * *

Выйдя из жестяной коробки, я ожидал, что мне станет легче. Но нет. Проблема в них, в людях. Они повсюду. И хотя я не в первый раз в городах, и ситуация в Москве намного-много хуже, чем в Норильске, как никак 175 тысяч вместо 13 миллионов. Но тогда это ощущалось по-другому. Неприятно, да, но не так остро.

Ответ очевиден, я знаю его сердцем. Зверь тогда ехал

за

своей парой, он чувствовал, что она там, и ехал забрать её. Сейчас же он собственноручно привозит её сюда, в самую гущу людей, к врагам, подвергает опасности. И ему не объяснить, что Ирис не чемодан и я не могу привезти или отвезти её. В данном сравнении я ближе к чемодану, чем она, но в его животных глазах я отвечаю за её безопасность, и сейчас ответственность за то, что она подвергается риску, полностью на мне.

С его логикой не поспоришь.

И вариант привязать её к кровати никогда не казался столь притягательным.

Запах пота, испражнений, засохшей крови, слюны и прочих выделений наполняет ноздри, и я тянусь к макушке Ирис, чтобы вдохнуть её сахарный аромат.

Её рука крепко сжимает мою, она взяла меня сама, как только мы спустились с трапа. На острове я наполнял её своей уверенностью, здесь наши роли поменялись.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мои глаза встречаются с непривычно огромными, зелёными. За сетчатой тканью шипя сидит кот. Я хмыкаю вслух, понимая, что моё состояние ничем не лучше кота в переноске. Волк топорщит шерсть от унизительного сравнения, прям как этот самый кот, и Ирис, чувствуя нарастающую тревогу, крепче сжимает пальцы. Мне хочется взять её в охапку и убежать подальше от толпы людей, зданий, запахов и звуков.

Душное такси и настолько режущий ноздри запах парфюма, что мне приходится дышать ртом, заканчиваются пыльным номером на пятом этаже. Лучшая гостиница, говорит Ирис. Если это лучшая, то я не знаю, что происходит в худшей. Мало того что стены пропахли чужими, человеческими запахами, а в холле воняет химозными цитрусами, так ещё стены сделаны из картона. Звуки. Они повсюду. Хлопнувшая дверь снизу, плачущий ребёнок слева, разговоры справа и шаги сверху — звуки объединяются в какофонию, сменяют друг друга, движутся по кругу, и мне хочется выйти в окно.

Я натыкаюсь на Ирис и осознаю, что нарезаю круги по комнате. В её глазах страх, и волк грозно рычит, прижимая её к себе. Осматривается, ища угрозу.

Но я понимаю сразу — угрозы нет, в её глазах страх

за меня.

Это наполняет сердце надеждой и режет одновременно.

Я

должен защищать

её

, а не наоборот. Впервые я сомневаюсь, что мой собственный план — просто следовать за Ирис — мне по зубам.

— Что я могу сделать, чтобы помочь? — я придавил её к своей груди, и её голос звучит сдавленно.

— Ничего. Я в порядке.

Она сомнительно хмыкает, и спустя мгновение её руки обхватывают меня за талию. Она обнимает меня в ответ. Сама. В этом хаосе из запахов и звуков я нахожу свой оазис тишины и блаженства. Мои руки опускаются ниже, ладони обхватывают мягкую плоть, обтянутую в джинсы, и я сжимаю её ягодицы.

Стоп.

Мотнув головой, я отстраняюсь, понимая, что снова иду туда, куда меня не приглашали.

К чёрту план, — рычит волк.

— Это поможет? — спрашивает Ирис, и я не сразу понимаю, что она имеет в виду.

Она смотрит на меня странно. Уперев руки в бедра, переносит вес на одну ногу. И мои ноздри улавливают легкий аромат ее возбуждения.

Ещё шаг назад, и я мотаю головой, прикрывая глаза, ища контроль. Запах догоняет, забегает внутрь, разжигая кровь, успокаивая волка и одновременно наполняя меня энергией, сосредотачиваясь в паху. Я протягиваю руку и тут же натыкаюсь на мягкое тело. Ирис стоит передо мной, нас разделяет всего несколько сантиметров.

— Не надо играть со мной.

— А то что? — облизывает она губы.

Даже её голос звучит по-другому. Но эструс не мог так быстро вернуться. Это невозможно.

— Ирррис, — предупреждающе рычу я.

— Ввааск? — мурчит она в ответ, поднимается на носочки и, обняв за шею, притягивает к себе.

Так близко я могу детально рассмотреть каждую веснушку и родинку на её лице, мелкие крапинки в глазах и таящееся там лёгкое сомнение.

— Это поможет? — снова спрашивает уже серьёзным тоном.

И я сдавленно киваю.

Её губы прижимаются к моим.

Глава 40. Ирис

Его тревога сводит меня с ума.

На лице застыла маска отвращения, всё тело напряжено, как будто он с минуты на минуту ожидает нападения. Но это ничто по сравнению с волком, который упирается всеми четырьмя лапами, скалится и готов загрызть любого человека, оказавшегося на пути.

Там, где моя волчица лишь раздражённо ведёт ушами, его волк агрессивно бросается на стену, требуя отдать контроль.

Васск не выживет в городе. Он не создан для жизни среди людей. Как и любой другой оборотень.

Но кто-то в силу обстоятельств сломан, как я. А кто-то иначе воспитан, как степные волки.

«Все мы здесь потому, что у нас нет выбора», — сказала мне когда-то Камилла.

Вот только у него выбор есть. Несмотря на моё смелое заявление, что я не нуждаюсь в его разрешении, он мог запретить мне. Он мог остаться дома, со своей стаей.

Но вместо этого он выбирает быть здесь, со мной.

Я нервно грызу ноготь, наблюдая, как последние пять минут он нарезает круги по комнате.

Старое злорадство приоткрывает один глаз. Я ведь хотела, чтобы он страдал. Почему же тогда это зрелище не приносит мне никакого удовольствия?

Я встаю на его пути, и он, не сразу заметив меня, чуть не сбивает с ног. Через секунду я оказываюсь плотно прижатой к его груди.

Сдавленно шепчу в футболку:

— Что я могу сделать, чтобы помочь?

— Ничего. Я в порядке, — буркает в ответ, но его руки вокруг меня сжимаются, как будто он боится, что я могу раствориться в воздухе, и я обхватываю его за талию. Пытаясь успокоить, крепко обнимаю в ответ.

Долгий, полный облегчения выдох с шумом покидает его грудь, я чувствую тепло его дыхания макушкой, и он расслабляется, цепи, сдерживающие его волка, постепенно ослабевают, словно в моих объятиях для него перестали существовать люди, звуки и запахи.

Его ладони опускаются ниже, сжимают мои ягодицы, и я еле сдерживаю стон удовольствия. Не от прикосновения, а от лёгкости, в которую погружаюсь сама.

Я привыкла к городам и людям, их чужой искусственный запах давно не вызывает во мне отвращения, но в объятиях Васска, рядом с ним, привычная тревога отступает. Всю дорогу я украдкой то и дело прижимала нос к его плечу, трогала, держала за руку, чтобы успокоить, но в процессе умиротворялась сама. Я вспоминаю сцену в самолёте, его желание... и своё.

— Это поможет?

Он отрывает от меня руки и резко отходит, качает головой, как будто пытаясь прогнать наваждение. Я медленно следую за ним, знакомое ощущение силы и власти, как во время эструса, разливается по телу. Только сейчас нет тумана в голове. Мир, напротив, представляется ясным и кристально чистым.

Васск предназначен мне самой судьбой. И пусть она ошиблась, пусть наш союз — самая неудачная её работа, я всё равно хочу его.

Несмотря на то, что он облажался. Сильно. Отчуждение стаи, мой побег из дома и пятнадцать лет разлуки между нами — его вина. Он это знает. Он здесь, рядом со мной, готов загладить свою вину. Он выбрал не стаю, не дом, не комфорт, а меня.

Я читаю в его глазах желание и удивление, что я на самом деле здесь, перед ним.

— Не надо играть со мной.

— А то что? — мой голос звучит хрипло и непривычно даже для меня самой. Я никогда не чувствовала себя настолько неотразимой и желанной. Это чувство опьяняет сильнее жара.

— Ирррис, — рычит он, сжимая кулаки.

— Ввааск? — продолжая его дразнить, я поднимаюсь на носки, пока мои руки не обхватывают его шею.

Он вынужден наклониться. Нас разделяет несколько сантиметров.

— Это поможет? — спрашиваю снова, и он кивает.

Сократив расстояние, я прижимаю свои губы к его.

Это работает как спусковой крючок, и Васск подхватывает меня под бёдра, перехватывая инициативу. Я обнимаю ногами его талию и, пока он несёт меня к кровати, громко смеюсь.

И как я только могла сомневаться, что нужна ему?

Он целует меня так, как будто я его воздух, единственное спасение и долгожданное лекарство. Его губы касаются моего лба, век, щёк, он опускается ниже, царапая щетиной чувствительную кожу, и я, как кошка, выгибаю спину. Мурашки расползаются по телу.

Васск прикусывает кожу на шее, там, где навсегда отпечатались следы от его зубов, и я громко стону. Стягиваю с него футболку, обнажая бледную горячую кожу. Не стесняясь, веду пальцами по выпирающим мышцам, провожу языком по подбородку, и его тело напрягается в струну. С громким треском он рвёт на мне футболку.

Возмущение не успевает сорваться с языка, потому что сквозь бюстгальтер он захватывает губами мой сосок. Мои бёдра нагло подаются ему навстречу в попытке достичь нужного давления. И он отвечает, прижимая меня к кровати. Наваливаясь всем телом, обездвиживая, и я превращаюсь в желе.

Он обхватывает моё лицо руками и снова целует. В этот раз аккуратно, нежно, как будто я могу рассыпаться от одного его резкого движения.

— Ты самое прекрасное, что случалось в моей жизни, — шепчет в мои губы. И я не только слышу его слова, но и чувствую их по связи.

Мои губы расплываются в довольной улыбке.

— Я знаю, — самодовольно отвечаю.

— Значит... Значит, ты прощаешь меня?

Раздражённо прикрываю глаза, проклиная его за этот вопрос. Ну почему он обязательно должен всё испортить? Я не хочу сейчас думать об этом, я не хочу вспоминать!

— Вваск, — начинаю я, но, открыв глаза, натыкаюсь на его серьёзный, ожидающий приговора взгляд. Его сердце так отчаянно стучит в груди, что я чувствую его удары собственной кожей.

Что мне стоит соврать? Но он поймёт. Моя метка на его шее позаботится об этом.

Кончиками пальцев я провожу по красной, ещё не до конца зажившей коже. Следы намного менее заметны, чем те, что оставил он, но всё равно прекрасны. И я отвечаю сердцем, через связь. Его глаза наполняются влагой. Неожиданно для самой себя нет необходимости лгать.

Я прощаю его.

Смогу ли я когда-нибудь забыть все его жестокие слова и действия? Вряд ли.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Злюсь ли я на него семнадцатилетнего? Конечно.

Страшно ли мне довериться ему? До ужаса.

Но впервые я выбираю будущее и себя. Не его, себя. Потому что

я хочу семью, я хочу жить в стае, я хочу быть счастливой, и я хочу этого сильнее, чем отомстить и причинить ему боль.

— Да, — отвечаю и, в подтверждение своих слов, крепче обнимаю его в ответ. — А теперь мы можем перестать разговаривать и приступить к делу?

Он одаривает меня хищной улыбкой, но его глаза по-прежнему наполнены слезами. Я чувствую, как он крадется по связи, желая убедиться еще раз, что я говорю правду.

Но для этого еще будет время.

Вся жизнь.

Сейчас же я прижимаю его к себе, прикусываю нижнюю губу, провожу языком по острым клакам, трогаю его язык своим.

Он отстраняется на достаточное расстояние, чтобы прошептать мне в губы:

— Моя ненасытная волчица.

И она скулит от желания, его зверь отвечает довольным рычанием. Мы соединяемся в открытом поцелуе, наши клыки ударяются друг о друга, и я случайно пускаю ему кровь.

Васск наконец-то приступает к делу.

* * *

Я вожу узоры по его груди, слегка надавливая на твердые мышцы. Моя голова удобно расположилась на его плече, и я наслаждаюсь его громким сопением. Васск храпит. Глупое хихиканье вырывается из груди. Его дыхание на секунду прерывается, и он крепче прижимает меня к себе, свободная рука по-собственнически ложится на моё бедро.

Разлепив глаза, он широко зевает, целует меня в макушку, а после тянется, как гигантский волк, которым и является.

— Доброе утро, красавица, — целует меня в нос, и я почему-то краснею.

Васск, не замечая моего смущения, лениво оглядывается, будто вспоминая, где находится. Шторы плотно задёрнуты, но сквозь них просачиваются яркие лучи солнца. Сегодня редкий для Норильска тёплый осенний день.

И я думаю о том, чтобы вытащить Васска в человеческое кафе. Вряд ли ему понравится, но не сидеть ведь в номере целый день, наш рейс только поздно вечером.

— Чёрт, — внезапно ругается он и, вытащив из-под меня руку, резко вскакивает с кровати. — Мы проспали.

Быстро начинает собираться, пока я удобно устраиваюсь на двух подушках, любуясь прекрасным зрелищем голого Васска, мечущегося по комнате. Поняв, что я продолжаю лежать, он возмущенно подгоняет меня:

— Ирис, вставай, у нас самолёт через полчаса.

— Знаю.

— И почему ты тогда лежишь?

— Мы уже опоздали, — лениво отвечаю.

— Чёрт... Камилла тоже проспала?

— Не, она уже в очереди на посадку.

— Почему эта ненорм... почему она не разбудила нас? И как мы вообще могли проспать, я же ставил будильник.

— Я его выключила, — пожимаю плечами.

— Зачем?

— Васск, ты чуть не свёл себя и меня с ума вчера. И это в Норильске... Что будет в Москве, я не хочу даже представлять. Вечером у нас самолёт обратно в Диксон.

Его лицо суровеет, и серые ледяные глаза сужаются.

— Нет. Мы летим в Москву. Когда следующий рейс?

Я игнорирую вопрос, прекрасно понимая, что со своего кнопочного телефона Васск не способен выйти в интернет.

— Я позвоню Талэку, он возьмёт нам новые билеты, — быстро направляется к тумбочке, где лежит раритетный аппарат. Но я дотягиваюсь до него быстрее и прячу под подушку, на которую ложусь сама.

— Ирис, отдай телефон, — он требовательно протягивает руку, и я разумом фиксирую приказ Альфы. Волчица стремится подчиниться, но я только фыркаю.

— Ты не поедешь в город одна, это не обсуждается.

— Окей, — соглашаюсь.

— Нет, Ирис, ты... Подожди, что значит «окей»?

— Окей, я не поеду в город одна, я возвращаюсь вместе с тобой в стаю.

— Но... Как же... Конфликт, и стае нужен представитель, и...

Пока Васск пытается осознать, что я задумала, я перемещаюсь к краю кровати, одеяло соскальзывает, и он замолкает, впившись взглядом в мою обнажённую грудь. Плотоядно облизывается, и я не могу сдержать самодовольную улыбку.

— Часть работы я смогу делать удалённо, остальное подхватит Михаил, может, даже Камилла, и, если честно, сейчас самое важное... — я замечаю, что он меня не слушает, и замолкаю.

— Да, сейчас это самое важное, — монотонно повторяет мои слова, не сводя взгляда с моего голого тела.

— Что именно?

— То, что ты сказала.

— Эй, сосредоточься! — щёлкаю пальцами перед его носом.

И он протирает глаза. Снова оглядывает меня, нахмурив брови, и через секунду я оказываюсь в воздухе, не успеваю и ойкнуть, как Васск вместе со мной забирается на кровать, предварительно замотав меня в одеяло.

Он сажает меня к себе на колени, отодвигает и критически осматривает. Затем подтягивает края одеяла чуть ли не до моего подбородка, и только после этого удовлетворённо кивает:

— Всё, теперь можно продолжить. Ты что-то говорила про...

Я закатываю глаза и закусываю губу, сдерживая улыбку.

— Я говорила, что самое важное — помочь Соне.

— Стая позаботится о ней.

— Знаю, но Соня выросла среди людей, она думает как человек. А я знаю людей. Я не представляю, насколько ей страшно сейчас...

— То есть мы не едем в Москву из-за Сони?

— И да, и нет.

— Поясни.

— Васск, ты не предназначен для жизни в городе...

— Как и ты, — перебивает серьёзно, — ты тоже не предназначена для жизни среди людей, но прожила с ними пятнадцать лет. И не говори, что тебе было легче, — он захватывает моё запястье и ведёт большим пальцем по иссечённым на нём линиям, — сколько мужества нужно иметь, чтобы отправиться жить к тем, кто сделал с тобой такое. Нет, Ирис, если это из-за меня, то...

— Мы не едем не только из-за тебя. Мы не едем из-за Сони, из-за стаи, которой нужен Альфа, и... И в первую очередь из-за меня.

Он пристально смотрит мне в глаза, и на секунду я начинаю сомневаться, что следующие слова стоит произносить вслух. Уверенность и сила, которые переполняли меня вчера, ускользают, как воздух из пробитого воздушного шарика. Васск ловит мой страх моментально, прижимая плотнее к собственной груди, не понимая, что это

его

я боюсь. Боюсь, что собственноручно вручу ему нож, с помощью которого он может вырезать мне сердце.

— Что не так? — его полный беспокойства голос придаёт мне смелости.

— Мы не едем из-за меня, потому что я... Я хочу дать нам шанс. Я хочу занять своё место в стае... Рядом с тобой, — добавляю тихим голосом и удивляюсь, куда делась моя волчица, которая вчера так нагло дразнила самца перед собой.

Волна счастья и облегчения через связь накрывает меня с головой.

— Я люблю тебя, — хрипло проговаривает он. — Я не знаю, что это значит, но я точно люблю тебя.

— Это самое дерьмовое признание в любви, которое я слышала, — отвечаю, смеясь.

— И сколько ты слышала подобных признаний, Иррис? — угрожающе рычит Васск.

— Нуу, несколько... Шучу, шучу, я про книги и фильмы, — кричу, отмахиваясь, когда Васск заваливает меня на кровать, накрывая своим телом. В процессе он рвёт когтями одеяло, и между нашими телами не остаётся преград.

— Но твоё самое искреннее, — шепчу в его губы, и Васск показывает мне, как именно и насколько сильно любит меня.

Эпилог

Ирис вплывает в кабинет, и я в последний момент останавливаю себя, чтобы не подскочить и не пододвинуть под неё стул.

Это гарантированно её разозлит.

Список вещей, которые её бесят, с каждым днём увеличивается. Я не удивлюсь, если в скором времени туда добавится и моё дыхание.

Раньше я подшучивал над самцами, которые на цыпочках ходят вокруг своих беременных пар, а сейчас моего собственного волка не интересует ровным счётом ничего, кроме Ирис. Как она спала, поела ли, тянет ли её спину, тошнит ли. Моя жизнь замкнулась.

Но я не жалуюсь, нет. Спустя два года, когда я уже смирился с тем, что у нас с Ирис не будет потомства, Луна благословила нас.

— Как ты посмел? — срывающимся голосом она набрасывается на меня, подойдя вплотную к столу.

— Я не знаю, о чём ты говоришь, — я задумчиво смотрю вперед, изображая, что занят. Вожу мышкой по экрану и щёлкаю в рандомных местах.

— Не ври! Ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю, — рявкает в ответ, облокотившись руками о стол, и я беспокоюсь, что стоит за этим жестом — желание нависнуть надо мной или облокотиться, потому что ей сложно стоять.

Если я чуть-чуть смещусь влево, то, возможно, она последует за мной, и на её пути как раз будет стул. Сесть будет более чем логично.

— Если ты сейчас предложишь мне присесть, я загрызу тебя на месте, — предупреждает она.

Облокотившись на сиденье кресла, я давлю основаниями ладоней на глаза. Терпение, Васск, терпение.

— Ирис, ты со дня на день родишь. Чего ты от меня хочешь?

— Ты… Ты… Ты натравил на меня всю стаю! — её голос взлетает, и в глазах собираются слёзы.

Чёрт.

Я быстро встаю и обхожу стол, руки ложатся на её живот, но она уже тихо всхлипывает.

— Родная, тебе не кажется, что «натравил» — это довольно сильное преувеличение?

— Они не дали мне сесть на паром, — одинокая слеза скатывается по её щеке, и мне хочется сломать собственный нос. Её настроение меняется, как направление ветра в метель. Через час она будет радостно улыбаться, но мне невыносимо осознавать, что именно я стал причиной её слёз.

— Тебя кто-то обидел? — спрашиваю, прекрасно зная ответ.

Стая боготворит Ирис.

Уже через год постоянной жизни на территории резервации она законно заняла место Альфа-самки. Там, где мне не хватает терпения погрузиться в незначительную для меня проблему кого-то из стаи, Ирис искренне вникает в каждую мелочь. Каждый оборотень рядом с ней чувствует себя важным. И так, один за другим, сначала самки, а потом и некоторые самцы вместо меня стали идти за советом и помощью к Ирис.

— Нет, но это был заговор. Полноценный заговор, чтобы я не успела на паром. Сначала Дана с Лороком разыграли скандал чуть ли не с побоями, видите ли потому что она пересолила яичницу. Потом я понадобилась срочно Дарию, чтобы принять груз с новыми деталями, потому что он не мог разобраться в человеческих документах, в которых он каким-то образом разбирался последние двадцать лет… Луна, какая же я дура! Не верю, что повелась на это, — она прижимает ладони к лицу. — Паром ушёл без меня. Они там одни… Совсем одни.

— Во-первых, их десять человек, — за последние два года сотрудничество с людьми, к моему неудовольствию и к радости Ирис, только расширилось, и теперь не только люди приезжают на остров, но и раз в несколько месяцев наши подростки выезжают на экскурсии к ним, — а во-вторых, с ними Соня и Ремок.

— Что? Соня и Ремок? Вместе?

— Знаю… Она по-прежнему переходит на другую сторону дороги, как только видит его.

— Хм, а это интересно, — её глаза загораются, и лицо приобретает мечтательное выражение.

Я мысленно вытираю пот со лба, радуясь, что шторм прошёл.

Аккуратно беру её под локти и подвожу к дивану. Она, чуть кряхтя и придерживая живот, усаживается, вытягивая ноги.

— Как себя ведёт наш волчонок сегодня? Не достаёт тебя? — я кладу руку на выпирающий живот.

— Не переводи тему, я ещё злюсь на тебя, — прикрыв глаза, отвечает Ирис, но при этом накрывает мою руку своей.

Ощущение счастья разливается по венам, и я не могу различить по связи: моё ли это чувство или её. Я не сразу поверил её прощению, потому что долгое время не верил, что его достоин. Но в такие моменты я абсолютно точно уверен, что нахожусь там, где должен быть. Наша история далека от идеальной, но она наша.

Каждый день я благодарю Луну за то, что у меня есть, и каждый день говорю ей слова, которые спустя время наполнились конкретным смыслом. Кажется, сегодня я их не говорил.

— Я люблю тебя.

Я не знаю, что в эти слова вкладывают люди, точно не то же самое, что я, так как наравне с «люблю» для них существует и «разлюблю». Но как можно разлюбить воздух, которым дышишь, сердце, что бьётся в твоей груди, полную Луну в ночном небе? Смотря на Ирис, её огромный живот, опухшие лодыжки, немного припухшее от слёз лицо, я не могу представить никого прекраснее на свете. Не могу представить себя с кем-либо, кроме неё.

— Иди сюда, — отвечает она, притягивая меня к себе за футболку, и мой волк урчит от удовольствия.

Он ждёт не дождётся, когда наконец увидит своего волчонка, когда снова увидит свою волчицу. Практически на весь срок беременности она затаилась, по всей видимости, охраняя и оберегая новую жизнь.

Её сахарный запах дразнит меня, и я задумываюсь, привыкну ли я к нему когда-нибудь? Настанет ли время, когда он будет для меня не более чем приятным ароматом?

Касаясь её губ, я точно знаю ответ.

Нет. Никогда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец