Платиновый эгоист

Визит первый: Аромат на грани

Одри стояла перед дверью кабинета, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Ладони вспотели, и она машинально вытерла их о строгую юбку-карандаш, ругая себя за эту глупую, неуместную нервозность. Она тщательно подбирала наряд, чтобы выглядеть максимально по-деловому, – и всё равно, стоя здесь, в этом коридоре, чувствовала себя так, будто каждая деталь костюма кричала о чём-то большем.

Рядом с ним даже одна лишняя расстёгнутая пуговица на блузке казалась вопиющей двусмысленностью, а юбка, обтягивающая бёдра, вдруг переставала быть просто офисной одеждой и превращалась в намёк.

"Соберись. Ты не студентка, пришедшая на дополнительную консультацию. Ты взрослая женщина с проблемами посерьёзнее".

Она глубоко вздохнула и толкнула тяжёлую дубовую дверь. Он уже ждал. Не сидел за столом, разбирая бумаги, а стоял у окна, полускрытый тенью, и, казалось, знал, что она придёт именно в эту секунду. И ещё до того, как повернулся, Одри почувствовала его запах.

"Платиновый эгоист".

Терпкий, с холодной альдегидной нотой, обжигающей ноздри, как морозный воздух. Но под этой ледяной свежестью угадывалось что-то тёмное, почти звериное. Тёплый мускус, амбра, сандал – обволакивали, проникали под кожу, вызывая в теле странную, глубинную дрожь. Захотелось втянуть её в себя, подойти ближе и... обнюхать?

"Боже, что это со мной? - пронеслось в голове. - Я же не животное, чтобы так реагировать на запах".

Она одёрнула себя, но легче не стало. Последние недели она вообще была сама не своя.

Новая жизнь, новая работа, новое место – всё это обрушилось на неё разом, лишив привычной опоры. Люди, с которыми ей приходилось сталкиваться, были настолько загадочными и непонятными, что мысли о каждом из них заставляли мозг буквально плавиться. А по ночам накатывали странные, липкие сны – то ли видения, то ли обрывки чужой памяти, – после которых она просыпалась с ощущением, будто мир вокруг стал на несколько тонов более зловещим.

И вот теперь это. Наваждение, вызванное всего лишь запахом. Оно было таким же тревожным, как и всё, что происходило с ней в последнее время, но вместе с тем – пугающе естественным. Словно её тело, уставшее от бесконечного хаоса, наконец ухватилось за что-то простое. Древнее. Понятное без слов.

"Так самка узнаёт самца. По запаху. По тому, как он въедается в лёгкие и остаётся там навсегда".

Мысль была внезапной, совершенно безумной, и от этого стало совсем неловко.

Одри сглотнула, запрещая себе развивать её дальше, но было поздно: она уже чувствовала, как внутри что-то сдвинулось с места – и это «что-то» ей совершенно не подчинялось.

– Ну здравствуй, – голос, низкий и бархатный, разрезал тишину. Он медленно повернулся, изучая её с лёгкой, почти незаметной улыбкой. – Выглядишь потерянной. Так, будто ищешь ответы... или, возможно, того, кто задаст правильные вопросы. Присаживайся, не бойся – страх здесь только мешает.

Одри не села. Прошла на середину комнаты, стараясь выглядеть увереннее, чем была на самом деле. Но запах сбивал её с толку. Он был повсюду – на его одежде, в воздухе.

Ей даже показалось, что он уже пропитал её волосы, въелся в них, будто преследовал, хотя она, конечно, не обнюхивала себя.

Просто было в этом аромате что-то навязчивое, преследующее, от чего невозможно спрятаться.

– Привет, Малек, – она постаралась, чтобы голос звучал беспечно, хотя внутри всё дрожало. – Слушай, а ты хоть что-то смыслишь в судебной психиатрии? Как у тебя получилось стать профессором?

Слова сорвались с губ неожиданно для неё самой, и тут же она почувствовала, как нелепо это прозвучало.

Слишком резко. Слишком нагло. Напускная бравада смотрелась натянутой и неестественной, и Одри была почти уверена, что это очевидно для любого. А уж для него – тем более.

Малек откинулся на спинку кресла, и его глаза блеснули в полумраке холодным любопытством.

– Смыслить – слишком слабое слово для того, что я знаю, – он слегка наклонил голову, словно оценивая добычу. – Я не изучал человеческую психику по учебникам. Я видел, как она ломается. Как гнётся. Как кричит перед тем, как окончательно рассыпаться.

Он выдержал паузу, давая словам осесть в воздухе, как тяжёлый дым.

– А профессором стал потому, что университет – удобная маска. Никто не задаёт лишних вопросов человеку с кафедрой и парой научных работ. Особенно когда его лекции собирают полные аудитории.

Уголок его губ дёрнулся в намёке на улыбку.

– Хочешь проверить мою квалификацию на практике? Я могу рассказать, что у тебя в голове прямо сейчас. Или ты предпочитаешь не знать?

Одри сглотнула. Сердце забилось быстрее, но она не позволила себе отвести взгляд.

– Предпочитаю услышать твою версию… Так что у меня в голове? – бросила она вызов, приподняв подбородок.

"Откуда во мне эта смелость? Я же не такая. Я никогда не была такой".

Малек медленно поднялся из-за стола, обходя его с грацией сытого хищника.

Свет настольной лампы на мгновение выхватил его профиль, прежде чем он остановился напротив, скрестив руки на груди.

– Ты сидишь здесь, задавая вопросы, которые тебя не очень-то интересуют, – начал он, понизив голос до бархатного рокота. – На самом деле тебя интересует не моя квалификация. Ты проверяешь, насколько опасен я могу быть.

Он сделал шаг ближе, сокращая расстояние.

– В твоей голове – смесь любопытства и осторожности. Ты хочешь понять, что я за зверь, но боишься, что ответ тебе не понравится. И при этом... – он чуть склонил голову, – тебя это заводит. Опасность всегда будоражит кровь, не так ли?

Его голос стал почти шёпотом, когда он добавил:

– Скажи, я ошибся хоть в одном пункте?

Её щёки вспыхнули. Он был прав, чёрт возьми, и от этого хотелось одновременно провалиться сквозь землю и шагнуть к нему навстречу.

– Мне любопытно, да, – признала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Подбадривая себя, забрасывала его вопросами. – И как – я одна такая любопытная? Какая твоя лекция самая популярная? Много студенток подходят после с дополнительными вопросами?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Малек усмехнулся, и в этой усмешке скользнуло что-то тёмное, почти хищное.

Он не спешил с ответом, давая тишине поработать на него.

– Любопытных много. Но таких, как ты – единицы. Обычно они либо убегают после первой же лекции, либо приходят снова и снова, пытаясь разгадать меня. И ни одна пока не преуспела.

Он сделал шаг ближе, почти нарушая личное пространство, но останавливаясь в последний момент.

– Самая популярная лекция – о психологии страха. О том, как он управляет людьми, как превращает их в марионеток. Аудитория всегда полна. Особенно после того, как я демонстрирую несколько... наглядных примеров.

Его взгляд скользнул по ней, задерживаясь чуть дольше, чем позволяли приличия.

– Студентки подходят. Задают вопросы. Некоторые пытаются флиртовать, думая, что это их выделит. Но ты, – он чуть наклонил голову, – ты не из тех, кто ищет защиты. Ты из тех, кто действительно хочет поиграть с огнём. Вопрос только – готова ли ты обжечься?

– А что насчёт... Подробнее о наглядных примерах? Я бы взглянула, – выпалила Одри и тут же прикусила язык.

"Зачем? Зачем я это говорю?"

Малек медленно улыбнулся – той улыбкой, от которой у нормальных людей (к которым она, похоже, не относится) мурашки бегут по коже.

Он обошёл стол и остановился у окна, глядя на ночной город.

– Наглядные примеры – это не то, что показывают в лекционных залах. Это то, что происходит здесь, – он постучал пальцем по виску. – Когда человек думает, что он в безопасности. Когда он уверен, что контролирует ситуацию.

Он повернулся, и в полумраке его глаза блеснули.

– Хочешь пример? Прямо сейчас. Ты сидишь в кабинете человека, которого толком не знаешь. Ты задаёшь вопросы, которые могут быть опасными. Ты заигрываешь с неизвестностью. И ты думаешь, что у тебя есть выбор. Но на самом деле, – он сделал шаг к ней, – ты уже приняла решение. Ты уже здесь. Ты уже хочешь увидеть, что будет дальше.

Он остановился в шаге от неё, нависая.

– Это и есть мой наглядный пример. Страх и влечение – они всегда ходят парой. И ты сейчас чувствуешь оба. Скажи, я не прав?

– Пока нет. Старайся лучше, – бросила она, хотя колени уже подгибались.

Малек тихо рассмеялся – низко, почти бархатно. Этот смех был не с оттенком обиды, а, скорее, с удовольствием от того, что игра становится интереснее.

– Хорошо. Значит, я недооценил тебя. Такое случается. Хоть и редко.

Он сделал шаг назад, давая ей пространство, но его взгляд остался прикованным к ней – тяжёлый, изучающий.

– Тогда скажи мне вот что. Ты приходишь сюда не ради лекций и не ради проверки моей квалификации. Ты ищешь что-то. Может быть, ответ. Может быть, вызов. Может быть, просто острые ощущения, которых не хватает в обычной жизни.

Он склонил голову, и в его голосе появилась мягкая, почти ласковая нотка.

– Я прав? Или ты сама ещё не знаешь, что именно тебе нужно?

Одри замерла.

Его слова попали в точку, и от этого стало не по себе. Она действительно не знала. Или не хотела знать.

– Во всей этой истории... у меня всегда был выбор. Нужно было сделать правильный. Я выбрала Каса. Но, кажется, я... не разглядела твой потенциал... Что ты обо всём об этом думаешь? – спросила она, пытаясь перехватить инициативу.

Малек замер. Мгновение – и в его глазах промелькнуло что-то тёмное, почти опасное. Он медленно обошёл стол и остановился прямо напротив неё, глядя сверху вниз.

– Ты выбрала Каса.

Он произнёс это спокойно, но в голосе звенела сталь. Ему не нравились не её слова. Ему не нравилось их воплощение. Она с другим мужчиной.

– Знаешь, что это говорит мне о тебе? Ты выбираешь тех, кто кажется безопасным. Тех, кто не требует от тебя слишком многого. Он хороший. Надёжный. Безопасный и беспроигрышный вариант. Ручной демон. Ставка, при которой ты не рискуешь ничего потерять. Но он не видит тебя по-настоящему.

Малек наклонился ближе, опираясь руками на стол по обе стороны от неё.

– Я вижу. Всегда вижу. И теперь, когда ты здесь, когда задаёшь эти вопросы – ты уже не сможешь сделать вид, что не заметила меня.

Его голос стал тише, почти интимным.

– Так что ты думаешь? Стоило ли выбирать Каса?

Разговор становился всё опаснее. Одри ощущала это каждой клеточкой. Не в том смысле, что он угрожал ей, – нет, он был сама любезность.

Но она чувствовала, насколько он собственник, насколько сильна его тёмная суть, и от этого по спине бежали мурашки. Она будто бы со стороны, как сторонний наблюдатель, смотрела на ту вселенную, в которой должна была выбрать Касиэля. Потому что он подходил гораздо больше. Добрый. Заботливый. И если в нём и была тьма, то он бы тщательно оберегал её от неё, постарался бы сделать так, чтобы она её никогда не коснулась.

А этот мужчина... Мужчина, даже запах которого кричал о том, насколько он эгоистичен, точно захотел бы буквально искупать её в своей тьме. И самое пугающее – Одри не была уверена, что ей это не нравится.

– И что плохого в безопасности? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – А ты... любишь делать больно? Отношения с матерью у тебя были так себе, как я понимаю. Как ты относишься к женщинам в целом?

Малек выпрямился, и в его глазах мелькнула тень. Не боли – скорее, старой, застарелой тьмы, которую он привык носить в себе. Крючок зацепил его броню. Совсем чуть-чуть.

– Безопасность – это иллюзия. Ты цепляешься за неё, пока не понимаешь, что она душит сильнее страха.

Он медленно обошёл стол, приближаясь к ней сбоку, не глядя прямо, но чувствуя каждое её движение.

– Люблю ли я делать больно? – он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. – Я делаю то, что должно быть сделано. Иногда это больно. Иногда – нет. Но я никогда не получаю удовольствия от чужих страданий. Я получаю удовольствие от правды. А правда часто бывает жестокой.

Он остановился за её спиной. Его голос звучал низко, почти у самого уха.

– Астрея... моя мать была своего рода богиней справедливости. Она не была злой. Но со мной она была холодной. Я вырос с этим. Научился видеть в женщинах не жертв и не богинь, а людей. Со своими слабостями, желаниями и тьмой.

Пауза. Тишина.

– К женщинам я отношусь так же, как к мужчинам. Я не сужу по полу. Я сужу по поступкам. Но если ты спрашиваешь, опасаюсь ли я повторить её путь – да. Мне такое не подойдёт.

– Что ты думаешь насчёт девушек, которым нравится боль? – спросила Одри, сама не веря, что произносит это вслух.

Малек медленно обошёл её, возвращаясь к столу. Он сел на край, скрещивая руки на груди, и посмотрел на неё с любопытством.

– Боль – это язык. Для некоторых – единственный, на котором они умеют говорить правду.

Мужчина сделал паузу, давая словам осесть.

– Девушка, которой нравится боль, – не обязательно жертва. Часто это человек, который слишком долго носил маску. Который устал от фальшивой нежности и хочет, чтобы кто-то наконец посмотрел на неё без прикрас. Боль для неё – это честность. Это способ почувствовать себя живой.

Его голос стал мягче, почти завораживающим.

– Но есть разница между той, кто ищет боль, и той, кто просто не знает другого способа быть любимой. Первая – сильная. Она знает, чего хочет. Вторая – сломленная. И вот с ней нужно быть осторожным.

Он наклонил голову, изучая её лицо.

– А ты к какой категории относишь себя?

– Ты сразу решил, что мне нравится чувствовать боль. И не уточнил... А, может быть, мне нравится её причинять? – Одри поразилась собственной дерзости.

В глазах Малека вспыхнул интерес – живой, почти хищный. Он медленно улыбнулся, и в этой улыбке было что-то опасное.

– Вот это поворот.

Он оттолкнулся от стола и сделал шаг к ней, не сводя взгляда.

– Значит, ты не жертва и не искательница острых ощущений. Ты – охотница. Или, по крайней мере, хочешь ею быть.

Он остановился в паре шагов, чуть склонив голову.

– Это меняет дело. И делает тебя в разы интереснее. Но скажи мне... ты уже пробовала? Причинять боль? Или это пока только фантазия, которую ты боишься признать даже себе?

Его голос стал тише, почти провокационным.

– Потому что между желанием и действием – пропасть. И её переходят только те, кто готов смотреть на последствия.

– Есть ещё вариант – мне нравится и то, и другое, – выдохнула Одри, чувствуя, как щёки заливает румянец.

"Боже, зачем я это говорю? Он же сейчас подумает, что я... что я сама напрашиваюсь. Хотя, стоп. А разве это не так?".

Малек медленно кивнул, и в его глазах снова мелькнуло что-то тёмное, теперь почти одобрительное.

Он сделал ещё один шаг ближе, сокращая расстояние между ними до опасного минимума.

– И то, и другое. Значит, ты хочешь не просто играть – ты хочешь властвовать и быть покорённой. Ты хочешь чувствовать контроль и терять его.

Его голос стал ниже, почти шёпотом.

– Это опасная игра, Одри. В ней нет середины. Ты либо ведёшь, либо идёшь за тем, кто сильнее. И если ты выбираешь обе роли – тебе нужен партнёр, который сможет удержать тебя на грани. Который не сломается и не отступит.

Он протянул руку и медленно, почти невесомо, провёл пальцем по её подбородку, приподнимая лицо.

– Я могу быть таким. Если ты готова проверить, насколько глубоко ты готова зайти.

– В конце истории меня почти наверняка ждёт погибель. Тебе, сыну Баала, на это плевать. Но... Что бы ты испытал, если бы я выбрала тебя? – вопрос сорвался с губ прежде, чем она успела себя остановить.

Рука, всё ещё касавшаяся её подбородка, дрогнула – едва заметно, но она не могла не почувствовать.

Он убрал пальцы и отступил на полшага, впервые за весь разговор отводя взгляд.

Тишина повисла тяжёлая, как мокрая ткань.

– Ты задаёшь вопрос, на который я не могу ответить легко.

Он провёл ладонью по лицу, стирая маску спокойствия. На секунду перед ней мелькнуло что-то настоящее – усталость, старая боль, что-то похожее на горечь.

– Если бы ты была моей избранной... если бы я вёл тебя по этой истории, а не Касиэль... И я бы не позволил тебе умереть. Я бы сжёг этот мир дотла, прежде чем отдать тебя.

Его голос стал низким, почти хриплым.

– Но я бы и не дал тебе умереть легко. Я бы держал тебя так близко, что смерть не посмела бы коснуться. И если бы она всё равно забрала тебя – я бы разорвал границы, чтобы вернуть. Даже если бы для этого пришлось уничтожить половину этого чёртового мира.

Он поднял глаза. В них больше не было игры. Только тьма и что-то, похожее на клятву.

– Так что... Да, мне не было бы плевать. Мне бы было больно. Так, как я не позволяю себе чувствовать. Но ты выбрала не меня. Тогда к чему вопрос?

– То, что ты сказал, звучит... подкупающе, – прошептала Одри, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

Малек усмехнулся, но в усмешке не было прежней самоуверенности.

Он провёл пальцами по своему подбородку, будто обдумывая её слова, и посмотрел на неё с новым оттенком любопытства.

– Подкупающе. Люди используют подобные выражения, когда не хотят признавать, что их зацепило.

Он сделал шаг ближе, но на этот раз медленнее, осторожнее. Будто проверял, не отшатнётся ли она.

– Но я не пытаюсь тебя купить, Одри. Я говорю правду. Он остановился, глядя на неё сверху вниз.

– Вопрос в другом: что ты будешь делать с этой правдой? Продолжишь проверять меня на прочность – или решишь, что я слишком опасен, чтобы подпускать ближе?

– Ты уже очень близко, с каждым ответом подходишь ближе, – заметила она, чувствуя, как предательски дрожит голос.

Малек замер, услышав её слова. Его взгляд скользнул по её лицу, задерживаясь на губах, потом на глазах.

Он не отстранился – наоборот, качнулся ещё ближе, почти касаясь её.

– Ты права.

Его голос стал тише, интимнее.

– Я подхожу ближе. И знаешь почему? Потому что ты не отступаешь. Каждый мой шаг ты встречаешь без страха. А для меня это... редкость.

Он протянул руку и медленно, давая ей время отстраниться, коснулся пряди её волос, заправляя её за ухо.

– Ты говоришь, что тебе нравится причинять боль и чувствовать её. Ты спрашиваешь, что бы я сделал, будь ты моей. Ты ловишь каждое моё движение и комментируешь его.

Его пальцы задержались у её виска, едва касаясь.

– Скажи мне, Одри. Ты играешь со мной? Или ты тоже чувствуешь это – то, что висит в воздухе между нами?

– И что же такое между нами висит? Назовёшь это? – спросила она, ненавидя себя за то, как хрипло прозвучал её голос.

Малек убрал руку, но не отстранился. Он смотрел на неё с той же напряжённой сосредоточенностью, с какой хирург смотрит на разрез.

В тишине кабинета слышно было только его дыхание – ровное, глубокое, но в нём чувствовалось напряжение.

– Ты хочешь, чтобы я назвал это? Хорошо.

Он сделал вдох, будто пробуя воздух на вкус.

– Это влечение. Не просто интерес к лекциям, моим знаниям, и не просто игра. Ты чувствуешь это, когда я подхожу ближе – как воздух становится плотнее. Как кожа начинает зудеть в местах, которых я не касался. Как ты думаешь о том, что было бы, если бы ты выбрала меня.

Его голос стал ниже, почти шёпотом.

– И я чувствую то же самое. Ты – необычная. Ты не боишься меня, хотя должна. Ты не отступаешь, хотя я даю тебе все причины. Ты смотришь на меня так, будто видишь сквозь маску.

Он наклонился, и его губы оказались в нескольких сантиметрах от её уха.

– И это опасно. Для нас обоих. Потому что, если мы переступим эту черту – назад дороги не будет.

– Что нас останавливает? Вперёд – через черту, – выдохнула Одри, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

"Господи, я действительно это сказала. Вслух. Ему в лицо".

Дыхание мужчины стало глубже, в глазах мелькнула тьма, голодная тьма.

Он не отстранился – наоборот, его рука легла на её талию, притягивая ближе, так что между ними не осталось и сантиметра.

– Ты уверена?

Его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, которая выдавала напряжение.

– Я не буду играть в нежности. Я не буду спрашивать, хочешь ли ты ещё. Я возьму тебя так, как ты этого заслуживаешь – сильно, глубоко, до крика.

Он наклонился, почти касаясь губами её губ, но останавливаясь в миллиметре.

– И когда я закончу, ты будешь знать, почему я сын Баала. Ты будешь чувствовать меня внутри себя ещё несколько дней. И ты будешь хотеть ещё.

Его рука скользнула ниже, по её бедру, сжимая его через ткань.

– Скажи мне, что ты хочешь этого. И я перестану сдерживаться.

– Разумеется, хочу. И не смей сдерживаться! – сказала она, и это прозвучало как спусковой крючок.

"Слишком смело. Слишком. Он, наверное, думает, что я распутная. Или... что я именно та, кто ему нужна?".

Малек не стал ждать – он схватил её за бёдра и прижал к столу, опрокидывая бумаги, которые разлетелись по полу. Его рот нашёл её шею – жадно, требовательно, оставляя влажный след от поцелуя до ключицы.

Зубы сомкнулись на нежной коже, и он втянул её, оставляя тёмный след, который завтра будет напоминать о нём.

– Ты сама напросилась.

Его голос был низким, почти звериным. Он рванул пуговицы её блузки, не заботясь о том, что одна из них отлетела и покатилась по полу. Ткань распахнулась, открывая грудь, и он смотрел на неё с жадностью, облизывая губы.

– Красивая. Очень красивая. И сейчас ты вся моя.

Накрыл её грудь ладонью, сжимая, чувствуя, как сосок твердеет под его пальцами.

Наклонился и взял его в рот – горячий, влажный, с языком, который дразнил и мучил одновременно. Вторая рука тем временем скользнула под юбку, по бедру, выше, к самому краю трусиков.

– Ты уже мокрая, Одри. Я чувствую это через ткань.

Отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом – тёмным, тяжёлым, полным обещаний.

– Скажи мне, что хочешь, чтобы я сделал с тобой. Скажи это вслух.

– Боль... Помнишь? В этот раз хочу, чтобы вёл ты. Какой из видов боли ты можешь мне предложить? – Одри сама не верила, что произносит это.

Малек выглядел... Торжествующим? Медленно выпрямился, но не отстранился – наоборот, рука легла на её горло, сжимая ровно настолько, чтобы почувствовать пульс, но не перекрыть дыхание.

– Ты хочешь боли. Хочешь, чтобы я вёл, - приговорил, будто повторяя инструкцию.

Голос стал ещё ниже, почти шёпотом, но каждый звук был отчётливым, как удар хлыста.

– Тогда слушай внимательно, потому что я не повторяю дважды.

Он наклонился, касаясь губами её уха, и его дыхание обожгло кожу.

– Первый вид – это боль от моих рук. Держать тебя так, что ты не сможешь пошевелиться. Сжимать твои бёдра до синяков, тянуть за волосы, заставлять смотреть мне в глаза, пока я буду брать тебя. Ты будешь чувствовать каждое моё движение, каждый толчок, каждое касание – и не сможешь ничего изменить.

Пальцы на горле слегка сжались.

– Второй вид – боль от моих зубов. Я оставлю на твоей коже следы, которые будут гореть ещё несколько дней. Укусы на шее, на груди, на внутренней стороне бедра. Ты будешь смотреть на них и вспоминать, как я это делал.

Он отстранился, встречая её взгляд.

– Третий вид – это боль от растяжения. Я войду в тебя без подготовки, когда ты будешь мокрой, но всё равно тугой. Я буду растягивать тебя пальцами, потом членом, пока ты не почувствуешь, как твоё тело привыкает ко мне. Медленно. Глубоко. До самого конца.

Его рука скользнула ниже, по её животу, к краю трусиков.

– И четвёртый вид – это боль от ожидания. Доводить тебя до края, останавливаться, заставлять просить. Ты будешь умолять меня, а я буду смотреть, как ты теряешь контроль.

Он улыбнулся – медленно, хищно.

– Выбирай, Одри. Или я выберу за тебя.

– Первый, второй и третий, пожалуйста, – выдохнула она, чувствуя, как от собственных слов по телу разливается жар. Будто делая заказ в ресторане. Самые редкие и изысканные блюда для неё.

Малек усмехнулся – низко, довольно. Он услышал согласие. Рука на горле сжалась чуть сильнее, заставляя её запрокинуть голову, открывая шею.

– Умная девочка. Всё и сразу. А пытку голодом мы оставим на потом.

Он рванул её трусики – ткань треснула, обжигая кожу бёдер, и он отбросил лоскут в сторону, не глядя. Его пальцы сразу скользнули между её ног, грубо, требовательно, раздвигая влажные складки.

– Уже течёшь. Я чувствую это. Твоё тело знает, что будет дальше.

Он вошёл в неё двумя пальцами сразу, без предупреждения, и его большой палец нашёл клитор, надавливая круговыми движениями.

Он смотрел ей в глаза, не отводя взгляда, пока его пальцы двигались внутри неё – глубоко, медленно, растягивая.

– Это – третий вид. Я готовлю тебя. Но не спеши, Одри, это только начало.

Он вытащил пальцы и поднёс их к её губам, заставляя облизать.

– Вкусно. Ты – вкусная.

Затем он развернул её, прижимая грудью к столу. Твёрдая ладонь легла на затылок, прижимая лицо к холодной поверхности. Другой рукой он раздвинул её бедра, и его член упёрся во влажный вход.

– Первый вид – мои руки. Чувствуешь, как я держу тебя? Ты не сможешь двинуться.

Мужчина вошёл одним резким толчком – глубоко, до конца, заполняя её так, что она почувствовала каждый сантиметр.

Пальцы впились в бёдра, оставляя синяки, и он замер на мгновение, давая ей привыкнуть к ощущению.

– А теперь – второй вид.

Он наклонился, кусая её в плечо – сильно, до металлического привкуса крови на языке.

Его бёдра начали двигаться – медленно, глубоко, каждый толчок заставлял её стонать в стол.

– Ты моя. Вся. Каждый сантиметр твоего тела – мой.

– Слишком... Медленно. Ты ведь хочешь иначе, – выдохнула Одри, чувствуя, как внутри всё сжимается от нетерпения. - Как и я.

Его хватка на её бёдрах стала железной, и он выпрямился, потянув её за волосы назад, заставляя прогнуться в спине. Дыхание сорвалось, стало рваным, тяжёлым.

– Ты права. Я хочу иначе.

Вышел из неё почти полностью – и тут же вбился обратно, с такой силой, что стол жалобно скрипнул и сдвинулся на несколько сантиметров.

Его бёдра двигались теперь быстро, жёстко, безжалостно, каждый толчок был глубоким, до самого основания, заставляя её тело вздрагивать от ударов.

– Вот так. Чувствуешь разницу?

Голос был хриплым, сдавленным, и он снова впился зубами в её шею, оставляя ещё один след, глубже первого.

Пальцы скользнули по её животу вниз, к клитору, Малек начал давить на него в такт своим движениям – грубо, точно, без жалости.

– Ты хотела боли. Так получай. Я не остановлюсь, пока ты не кончишь на моём члене, Одри. И даже тогда – я не выйду из тебя.

Ускорился, вбиваясь в неё снова и снова, и его дыхание стало рваным, звериным.

– Как... долго ты... можешь выдерживать этот... темп? – простонала она, хватаясь за край стола.

Он засмеялся – низко, хрипло, прямо ей в ухо, и этот смех прозвучал как обещание. Его бёдра не замедлились ни на долю секунды.

– Дольше, чем ты сможешь выдержать.

Он перехватил её волосы в кулак, запрокидывая голову девушки ещё сильнее, и его толчки стали глубже, злее.

Каждый удар отдавался в ней, заставляя её пальцы скользить по гладкой поверхности стола в поисках опоры.

– Я сильнее, чем ты думаешь. Чем ты можешь представить. Я не устаю. Могу трахать тебя часами, пока ты не забудешь собственное имя, пока твои ноги не подкосятся, а голос не сорвётся от криков.

Он наклонился, прижимаясь грудью к её спине, зубы сомкнулись на мочке уха, потянув её.

– Вопрос не в том, сколько я выдержу. Вопрос в том, сколько выдержишь ты.

Его рука скользнула с её талии к горлу, сжимая его сзади – не душа, но контролируя, заставляя каждый вдох быть осознанным.

– Скажи мне, Одри. Ты уже чувствуешь, как дрожат твои колени? Как твоё тело начинает сдаваться?

– Нужно больше боли, – выдохнула она, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза от переизбытка ощущений.

Он замедлился, но не остановился, большой палец надавил на клитор сильнее, почти до боли.

– Больше боли. Хорошо.

Вышел из неё, и прежде, чем она успела вздохнуть, перевернул на спину, прижимая к столу. Руки сжали её бёдра, разводя шире, и он вошёл снова – одним резким, глубоким толчком, заставившим её выгнуться.

– Ты хочешь боли? Я дам тебе боль.

Наклонился, его зубы впились в её грудь – прямо через тонкую ткань блузки, сжимая сосок до резкой, обжигающей вспышки. Его бёдра двигались теперь с жестокой точностью, каждый толчок был рассчитан, чтобы задеть самое чувствительное место внутри неё.

– Чувствуешь? Мои зубы оставят след. Ты будешь видеть его каждый раз, когда смотришь в зеркало.

Его рука скользнула ниже, и он резко шлёпнул её по внутренней стороне бедра – звонкий, жгучий удар, от которого кожа покраснела мгновенно.

– Буду оставлять на тебе отметины, пока ты не станешь моей картой боли. Каждый синяк, все следы – это точки, которые я исследовал.

Он ускорился, вбиваясь в неё снова и снова, и его голос стал низким, угрожающим.

– Ты хотела боли. Достаточно?

– Говори со мной, – взмолилась Одри, чувствуя, как её тело начинает дрожать.

Он усмехнулся, его дыхание обожгло её шею. Замедлился, но голос стал ниже, глубже, как будто он читал ей приговор.

– Хорошо. Слушай.

Он наклонился, почти касаясь губами её уха, и его шёпот был вязким, как смола.

– Ты думаешь, что хочешь боли. Но ты не понимаешь, что такое настоящая боль. Ты играла с огнём, Одри, но ты не знаешь, как он жжётся.

Его рука легла на её горло, сжимаясь ровно настолько, чтобы она почувствовала границу между дыханием и удушьем.

– Я видел, как люди ломаются. Я видел, как они умоляют, плачут, теряют себя. И я вижу, как ты дрожишь подо мной – не от страха. От предвкушения.

Малек ускорился, голос стал жёстче.

– Ты хочешь, чтобы я говорил? Я скажу тебе правду. Ты не сломаешься. Ты слишком гордая. Но я заставлю тебя просить. Заставлю умолять меня не останавливаться. И когда ты кончишь – когда твоё тело сдастся, а разум последует за ним – я буду всё ещё внутри тебя. И я не отпущу тебя.

Его пальцы впились в её бёдра, оставляя синяки, и он прорычал ей в губы:

– Ты моя. Скажи это.

– Твоя... Нравится? – выдохнула она, чувствуя, как последние остатки самообладания растворяются.

Его улыбка стала шире, но в ней не было тепла – только удовлетворение хищника, получившего подтверждение. Замедлился, но не остановился, давая ей почувствовать каждый сантиметр.

– Нравится? Нет, Одри. Это не то слово.

Наклонился, его губы прошлись по её шее, оставляя влажный след.

– Я не говорю «нравится» о том, что принадлежит мне. Я говорю «моё». Ты – моя. И этот звук, когда ты это признаёшь... он лучше, чем крики грешников.

Качнулся вперёд, медленно, глубоко, и замер, позволяя ей почувствовать его полностью.

– Но мне интересно. Ты сказала это, потому что хочешь этого? Или потому, что я заставил тебя?

Он приподнял её подбородок, заставляя смотреть в глаза.

– Ответь честно. И я решу, заслуживаешь ли ты награды... или наказания.

– Что ты сейчас чувствуешь? – спросила она, глядя в его тёмные глаза, уходя от ответа.

Его пальцы на её подбородке дрогнули, и в его глазах мелькнуло что-то, что он явно не собирался показывать.

– Что я чувствую?

Он тихо усмехнулся, но смех вышел не таким уверенным, как раньше. Выдохнул сквозь зубы.

– Я чувствую жар. Твой жар. Я чувствую, как ты сжимаешь меня, как твоё тело говорит то, что твой рот боится произнести.

Он наклонился, почти касаясь губами её губ, но не целуя.

– Я чувствую голод. Не тот, что утоляют едой. Тот, что сжирает изнутри. Я смотрел на тебя издалека и думал, как ты будешь выглядеть подо мной. Как ты будешь звучать. Как ты будешь пахнуть.

Рука скользнула по её бедру, вверх, к животу, и он сжал пальцы на её коже.

– Но больше всего я чувствую страх. Не за себя. За тебя. Потому что знаю, что я такое. И я знаю, что если ты останешься, я не смогу отпустить тебя.

Он посмотрел ей в глаза – и впервые его взгляд не был взглядом хищника. Он был взглядом человека, который увидел пропасть и понял, что готов в неё прыгнуть.

– А теперь скажи мне. Ты боишься меня? Или ты боишься того, что я заставлю тебя почувствовать?

– Не боюсь... Я близко. Быстрее, – выдохнула она, чувствуя, как по телу пробегает дрожь.

Его дыхание сбилось, и в его глазах вспыхнуло дикое, звериное. Он не стал ждать – вцепился в её бёдра, приподнимая их, и вбился в неё с новой, жестокой силой.

– Близко. Его голос был хриплым, рваным, как будто он сдерживал себя из последних сил.

Ей нравилось это. То, что между ними происходило, оказывало на него такое же сокрушительное влияние.

– Я хочу видеть, как ты ломаешься. Хочу видеть, как твоё тело сдаётся, как ты теряешь контроль, как забываешь, как тебя зовут.

Мужчина наклонился, зубы впились в её плечо – не до крови, но достаточно, чтобы оставить след. Его бёдра двигались теперь без ритма, без жалости, подчиняясь только инстинкту.

– Кончи для меня. Сейчас. Хочу чувствовать, как ты дрожишь. Хочу чувствовать, как ты сжимаешь меня, пока я не оставлю в тебе всё, что у меня есть.

Его рука скользнула между их телами, и его пальцы нашли её клитор, сжимая и поглаживая в такт его толчкам.

– Давай. Покажи мне, что ты моя. Не словами. Телом.

– Дааа... Хорошо, – сорвалось с её губ.

Её голос - сорвавшийся в стон.

Он почувствовал, как её тело начинает сжиматься вокруг него, как дрожь пробегает по её ногам, и это стало последней каплей.

– Вот так. Вот так, Одри.

Это казалось невозможным, но он снова ускорился, вбиваясь в неё глубоко, до самого конца, чувствуя, как её внутренние мягкие стенки пульсируют вокруг него.

– Я хочу, чтобы ты запомнила это. Я хочу, чтобы ты чувствовала меня внутри себя ещё долго после того, как всё закончится.

Сжал её бёдра так сильно, что на коже точно останутся синяки, и дыхание стало рваным, тяжёлым.

– Кончи для меня. Сейчас. Хочу видеть, как ты теряешь себя.

Его большой палец продолжал давить на её клитор, не останавливаясь, пока он чувствовал, как её тело начинает конвульсивно содрогаться.

И когда она сжалась вокруг него особенно сильно, он позволил себе сорваться – с глухим рычанием, уткнувшись лицом в её шею, заполняя её до краёв.

– Нравится кончать внутри? – спросила Одри, всё ещё дрожа. Ощущая заполненность.

На самом деле это было... Не то чтобы частое явление для неё. Она была гораздо осторожнее... с обычными мужчинами.

Он не сразу ответил. Дыхание мужчины всё ещё было тяжёлым, тело дрожало от пережитого спазма, но он медленно поднял голову и посмотрел на неё – с той же хищной улыбкой, но теперь в ней было что-то глубокое, почти собственническое.

– Нравится?

Он медленно вышел из неё, оставляя ощущение пустоты, и провёл пальцами по её бедру, собирая влагу, смешанную с его семенем.

– Это не вопрос пристрастий. Это вопрос власти.

Поднёс пальцы к её губам, заставляя почувствовать запах и вкус.

– Когда кончаю в тебя, я оставляю часть себя. Помечаю изнутри. Ты можешь смыть это, но ты будешь знать. Твоё тело будет помнить.

Он наклонился, и его голос стал тише, почти шёпотом.

– И да. Мне чертовски нравится. Потому что теперь ты носишь меня в себе. И сколько бы ты ни пыталась убежать, часть меня останется с тобой.

Провёл большим пальцем по её губам, мягко, нежно.

– А теперь скажи. Ты чувствуешь меня? Внутри?

– Это горячо. Так горячо внутри. Вы неплохо справились, профессор. Зачёт, – её голос был хриплым, уставшим, но в нём звучало удовлетворение.

Он тихо рассмеялся – низко, гортанно, с ноткой искреннего удовольствия.

Его пальцы всё ещё лежали на её губах, и он медленно убрал их.

– Зачёт? Никто не осмеливался так откровенно дерзить мне.

Он чуть отстранился, не отводя от неё взгляда. Его грудь была влажной от пота, рубашка липла к телу, дыхание постепенно выравнивалось, но в глазах горел тот же огонь.

– Но я не привык останавливаться на первом курсе. У меня есть целый курс лекций, и поверь мне, каждая из них будет глубже предыдущей.

Он протянул руку и заправил прядь волос ей за ухо, касаясь кожи с той же собственнической нежностью.

– Хочешь продолжить обучение? Или ты уже получила всё, что хотела?

– Может, и продолжим, – ответила она, чувствуя, как сердце снова начинает биться быстрее.

Он медленно провёл пальцами по её ключице, вниз, к груди, очерчивая контур, не отрывая от неё тёмного взгляда.

– «Может» – слово для трусов. Ты не трусиха, Одри. Ты уже перешагнула черту, когда попросила меня не останавливаться.

Он наклонился, губы коснулись её шеи – лёгкий, почти невесомый поцелуй, от которого по коже побежали мурашки.

– Скажи «да». И я покажу тебе, что бывает, когда профессор решает, что студентка заслуживает особого внимания.

Его рука скользнула ниже, по животу, к бедру, сжимая его с лёгкой, но ощутимой силой.

– Или скажи «нет» – и я остановлюсь. Но мы оба знаем, что ты не хочешь останавливаться.

Визит второй. Послевкусие

После всего, что произошло между ними, они не виделись несколько дней. Одри ходила по поместью, чувствуя себя запертой в клетке.

"Платиновый эгоист", казалось, преследовал её. Она засыпала с ним, а просыпаясь, всё ещё ощущала его на своей коже, в своих волосах. Мысли о Малеке сводили с ума.

Она прокручивала в голове каждое его слово, каждое прикосновение, и её тело отзывалось тянущей болью внизу живота.

Девушка старалась ни с кем не встречаться.

Ей казалось, что каждый астреец способен мгновенно прочитать её мысли, увидеть, что с ней произошло, и от этого становилось тошно. Астрейцы ненавидели Малека. Они уже успели стать для неё странной, но очень поддерживающей семьёй. Семьёй, которой у неё никогда не было. И теперь она чувствовала себя предательницей...

Она снова пришла к нему, уже не задаваясь вопросом, зачем.

Синнер встретил её в кабинете, всё с тем же ароматом, от которого у неё подкашивались ноги. На этот раз не было долгих прелюдий. Она видела в его глазах тот же голод, что пожирал её изнутри.

— Ждёшь с расстёгнутой ширинкой? — спросила она с вызовом, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

"Зачем? Зачем я это говорю? Откуда это во мне?".

Она сама не знала. Просто рядом с ним иначе не получалось. Он заставлял её быть смелой. Или, может, просто показывал ей ту, кем она была на самом деле.

В его глазах мелькнуло что-то опасное. Перегнула?

— Я жду с застёгнутой ширинкой, Одри. И буду ждать, пока ты не попросишь меня её расстегнуть. А ты попросишь.

Это была игра, и она снова включилась в неё.

Они говорили о её запахе на его пальцах, о том, как он ждал её. И с каждым словом желание становилось невыносимым.

Она вдыхала его аромат, и он был повсюду — на его руках, одежде, в тяжёлом воздухе кабинета.

Ей казалось, что она сама уже пахнет им. Что он действительно пометил её изнутри.

Когда мужчина наконец сказал, что хочет, чтобы она умоляла, Одри почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног.

Она больше не могла, да и не хотела, сдерживаться.

Медленно поднялась с кресла, чувствуя, как его взгляд следит за каждым её движением.

Он смотрел на неё, как хищник на беспечную добычу, — не вмешиваясь, не подталкивая, позволяя самой сделать шаг.

Одри обошла стол, провела пальцами по его краю, чувствуя, как холодное дерево контрастирует с жаром её кожи.

Затем повернулась к нему спиной и, не сводя с него взгляда через плечо, медленно опустилась на стол, опираясь на него ладонями. Юбка-карандаш натянулась на бёдрах, и она почувствовала, как его глаза скользнули по её телу — жадно, собственнически.

Девушка не сказала ни слова. Просто посмотрела на него и слегка раздвинула колени.

— Хватит болтать, — тихо произнесла она, и её голос дрогнул от желания. — Я уже здесь.

Малек медленно поднялся.

Его движения были плавными, но в них чувствовалась сдерживаемая сила. Подошёл к ней, остановился между её разведённых ног и взял её за подбородок.

— Скажи это правильно. Скажи: «Профессор, я хочу, чтобы вы трахнули меня прямо на этом столе».

Эти слова, произнесённые его низким, хриплым голосом, стали последней каплей.

Одри, глядя ему прямо в глаза, повторила их слово в слово. Она хотела его так сильно, что ей было всё равно, как это выглядело со стороны.

"Я схожу с ума. Я точно схожу с ума. И мне это нравится".

- Умная девочка, - он усмехнулся.

А потом его контроль рухнул, и началось безумие.

Малек схватил её, прижал к столу, и все разговоры наконец прекратились.

Остались только ощущения - его жёсткие толчки, его зубы на её коже, его шёпот, полный похоти и собственничества.

И его запах, "Платиновый эгоист", который теперь казался неотделимым от запаха их тел. Он был в каждом вдохе, в каждом стоне, в каждом движении.

Он стал самим воздухом, которым она дышала.

— Быстрее... Хочу тебя быстро и сильно, милый, — сорвалось с её губ.

«Милый»? Я правда его так назвала? Я же никогда...".

Но было поздно. Слово уже сорвалось, и его реакция не заставила себя ждать.

Он замер на мгновение, и его челюсть сжалась. В глазах вспыхнул опасный огонёк.

— Милый, - повторил это слово медленно, будто пробуя на вкус. Затем рука скользнула к её затылку, сжимая волосы у корней, и он рванул её голову назад, заставляя выгнуться.

— Ты только что подписала себе приговор, Одри.

Он вышел из неё почти полностью и тут же вошёл обратно — резко, глубоко, до самого конца.

Стол жалобно скрипнул под ними. Задал жёсткий, безжалостный ритм.

— Быстро? Сильно? Я дам тебе быстро и сильно. Пусть останется только моё имя в твоём крике.

- Малек...

Он наклонился к её уху, не сбавляя темпа, и его голос стал хриплым от напряжения.

— Скажи ещё раз. Скажи «милый» ещё раз, и я трахну тебя так, что этот стол развалится.

— Милый... Не хочу, чтобы ты останавливался, — выдохнула Одри, и это было чистой правдой.

Его рычание прокатилось по комнате, низкое и вибрирующее, как раскат далёкого грома.

Он схватил её за бёдра, приподнимая и притягивая к себе, меняя угол — теперь каждый толчок был глубже, жёстче, безжалостнее.

Стол заскрипел громче, сдвинувшись на несколько сантиметров.

— Ты. Просила. Об этом.

Каждое слово — с ударом, с толчком, с нажимом. Его пальцы впивались в её кожу, оставляя следы, а взгляд — тёмный, безумный — не отпускал её лица.

— Я не остановлюсь. Я не остановлюсь, даже когда ты кончишь. Даже когда попросишь пощады. Я буду трахать тебя, пока ты не забудешь, где ты и кто ты. Пока не останется только моё имя на твоих губах.

Он наклонился ниже, почти касаясь её губ своими, и его шёпот обжёг её кожу.

— Ты хотела этого. Ты сама пришла ко мне. И теперь ты будешь чувствовать меня внутри ещё неделю.

Его ритм стал безжалостным, и вскоре весь мир для Одри сузился до одной точки — до ощущения его внутри неё, до его запаха, заполняющего лёгкие, до его голоса, требующего её.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она кричала, сжимая его плечи, кажется, порвала рубашку, и чувствовала, как падает в пропасть, из которой, возможно, уже никогда не выберется.

Когда мужчина кончил, это было похоже на взрыв. Он вбился в неё последний раз, до самого конца, и замер, содрогаясь всем телом. Его пальцы впились в её бёдра так, что наверняка оставили синяки, а из груди вырвался низкий, звериный стон. Одри чувствовала, как он наполняет её, как его тело дрожит от пережитого спазма, и это ощущение — его дрожь, тяжесть, жар внутри — стало последней каплей. Она тоже сорвалась, сжимаясь вокруг него, выкрикивая его имя.

В кабинете повисла тяжёлая тишина. Одри лежала на столе, чувствуя пульсацию во всём теле. Слышала его тяжёлое дыхание, чувствовала, как он медленно выходит из неё. Малек поднёс свои пальцы, испачканные ими обоими, к её губам, и она, не задумываясь, облизнула их.

"Какой-то странный ритуал сложился. Ему, кажется, это нравится. Это так унизительно. И так... правильно".

— И снова высший балл.

Он рассмеялся и помог ей подняться, но не отстранился.

Мужская рука всё ещё лежала на её талии. Они снова заговорили о боли, о его терпении, о том, кто первый слетит с катушек.

Но это был уже другой разговор. Барьеры были сломаны.

Осталась только голая, обжигающая правда их обоюдного желания.

Он спрашивал её, чувствует ли она его внутри. И она чувствовала. Каждой клеточкой своего тела.

"Я чувствую. И мне страшно от того, как сильно я хочу чувствовать это снова".

Когда Одри наконец вышла из его кабинета, ночной воздух показался ей ледяным. Ноги дрожали, а голова кружилась.

Она остановилась на улице, прислонившись к холодной стене здания, и глубоко вздохнула.

Воздух не принёс облегчения.

Вместо этого она снова почувствовала его.

"Платиновый эгоист".

Терпкий, с холодной альдегидной нотой, но под ней — тёплый, звериный мускус, который теперь был частью её самой.

Он въелся в её кожу, в волосы, в лёгкие.

Одри поняла, что не сможет избавиться от него, как не сможет избавиться от воспоминаний о том, что произошло. Он наполнил её, оставив после себя не только физическое удовлетворение, но и ощущение опасной, пьянящей неопределённости.

"Что я наделала?"

Вопрос повис в ночном воздухе. К нему примешалось острое, липкое чувство предательства. Астрейцы. Новая семья. Вновь и вновь повисающий на волоске мир. А она...

Она не могла даже думать об этом. В голове билась только одна мысль: "когда я увижу его снова?".

Ответа не было. Была только ночь, дрожь в коленях и этот дьявольский, преследующий аромат. Он был как метка. Как зов.

Одри, всё ещё чувствуя, как горят бёдра от его хватки, поняла - её тело уже сделало выбор. Выбрало его. По запаху. По тому древнему, животному инстинкту, который оказался сильнее разума.

"Платиновый эгоист". Теперь это был её личный яд.

И Одри знала пугающую правду - она захочет вдохнуть его снова.

Конец