Гл 46. Прибавка к пенсии. Рассвет. Лавандовые поля

Этно-Взлёт принёс «неплохую прибавку к пенсии»: на крашеных футболках мы заработали около двух тысяч баксов. Для 2006 года, с кредитом и арендой квартиры, это были не деньги, а манна небесная, упавшая прямо в подол. Приятным бонусом была прилично растолстевшая записная книжка – мы познакомились с кучей людей из разных стран, многие из которых впоследствии стали нашими близкими друзьями.

Снова ударюсь в лирическое отступление и вкратце опишу самых запоминающихся личностей, с которыми мы провели эти четыре незабываемых июньских дня. Начну с организатора феста – именно вокруг него всё и завертелось.

Артём Синигор. Его фамилию или, скорее, псевдоним, я расшифровал как «синяя гора». На фестивале он присутствовал везде одновременно: таскал дрова, мирил поссорившихся детей, сидел с гитарой у костра, распевая псевдонародную отсебятину, а иногда исчезал на полдня и потом появлялся с новыми людьми и новыми идеями. Он был похож на человека, который давно перестал доказывать что-либо этому миру и просто делает своё дело. Через несколько лет он пытался продать мне полуразваленный дом под Одессой. Место было хорошее – с видом на лиман, небольшим садом и верандой, увитой виноградом. Но что-то меня тогда остановило. Может, цена. Может, тот самый голос, который вкрадчиво нашёптывает: «Не всё то золото, что блестит». А может, уже тогда зарождалось предчувствие надвигающейся катастрофы. Мы остались в хороших отношениях, он несколько раз звонил мне с вопросом: «Ну, как ты, не передумал? », а я смеялся и отвечал: «Передумал, Артём. Но не про дом».

Заир и Фатима. Они устраивали групповые мантропения и каждое утро водили нас встречать рассвет в пещеры на горе. Заир – худой, с курчавыми серебристыми волосами и бородой цвета выгоревшей соломы. В глазах его плескалось что-то среднее между вечностью и лёгким недосыпом. Он говорил мало, но каждая фраза падала, как камень в воду: круги расходились очень медленно и долго и, похоже, продолжают расходиться во мне до сих пор. Фатима – великолепная пианистка и флейтистка. Она играла на старом пианино, непонятно каким образом оказавшемся на поляне, и её музыка превращала пространство вокруг в огромную раковину, где каждый звук – словно бескрайнее море. Слушая её трепетные, ломкие, как первый осенний лёд, пассажи, я мечтал: вот бы Забава научилась так же выстраивать чудесные гармонии из ничего. Но лучше, конечно, просто пусть будет счастливой.

Первое утро на Этно-Взлёте началось ни свет ни заря, в полчетвёртого. Заир ходил между палатками и стучал палочкой по пустому ведру – не громко, но настойчиво, так, что сон слетал сам собой. Я высунул голову из палатки. Над горами висела та особенная предрассветная синева, когда кажется, что небо ещё не решило, будет ли сегодня светло, или можно пропустить денёк для разнообразия.

Алина осталась с Забавой – дочка спала так крепко, что будить её было бы преступлением против человечности. На встречу рассвета собралось человек пятнадцать. Мы шли гуськом по тропе, вьющейся между скалами, в полной темноте. Кто-то споткнулся, кто-то матюкнулся, зацепившись за острую ветку, кто-то запел вполголоса что-то подбадривающее. Заир шёл впереди, не оборачиваясь – он знал дорогу, как будто сам проложил её.

Пещера оказалась огромным гротом с выходом на восток. Мы расселись на камнях. Фатима достала маленькую флейту. Заир сел в центре и закрыл глаза.

Сначала ничего не происходило. Все просто сидели, глядя на медленно гаснущие в небе звёзды. Вдруг полилась музыка – тихо, почти неслышно, и Заир затянул мантру. Голос у него был не сильный, но какой-то… древний, что ли. Казалось, он пел её уже в тысячный раз, и не он один, а все, кто сидел в этой пещере до него, и все, кто будет сидеть после.

Я не знаю, сколько это длилось. Может, минут десять, а может час. Время в пещере шло по другим законам. Я почувствовал, как из меня вытекает усталость – не только та, что накопилась за последние месяцы торговли на рынке, а какая-то более глубокая, застарелая, которую я таскал на себе, наверное, с самого детства. Плечи расслабились, дыхание замедлилось, я перестал думать о кредите, о футболках, о заработке. Я вообще перестал думать. И в этой пустоте вдруг стало так хорошо, что захотелось раскинуть крылья и полететь навстречу восходящему солнцу.

А потом в отверстии грота показался свет. Сначала сероватый, потом розовый, потом оранжевый – и вот уже всё небо над горами стало переливаться разными оттенками, так, что перехватило дух. Рассвет. Настоящий. Не тот, что видишь из окна маршрутки, ранним утром добираясь на работу, а тот, что случается, когда ты пришёл за ним специально.

Заир закончил петь. Мы сидели молча. Кто-то вытирал глаза. Кто-то улыбался. Фатима убрала флейту и сказала:

– Ну вот,   теперь можно жить дальше.

Я вышел из пещеры другим человеком. Не просветлённым, не святым, конечно – просто чуть более живым, чем был пару часов назад. По дороге вниз я подумал: вот бы запомнить это чувство. И записал в блокнот одну пафосную строчку:

Рассвет не спрашивает, готов ли ты. Он просто приходит. И в этом заключается высший смысл.

Таисия из Киева. Томная красавица, революционерка и блудница, но при этом очень милая и глубокая особа, с которой всегда было приятно обсудить за чашечкой молочного улуна разные нетрадиционные способы удовлетворения сексуальных потребностей. Она носила длинные серебряные серьги в форме полумесяцев, которые мелодично позванивали, когда она встряхивала головой, и говорила о свободе так, будто только ей одной удалось попробовать её на вкус. Однажды она сказала: «Моногамия – это как вегетарианство. У кого-то получается, но не все рождены для этого». Я не стал спорить. Вообще, споры о традиционности или нетрадиционности в отношениях я считаю пережитком того времени, когда людям больше нечем было заняться, кроме как заглядывать в чужие постели.

Антон Федоренко по прозвищу Федя. Прирождённый музыкант, играющий, как бог, на всех видах перкуссии. Он мог выстукивать ритм на чём угодно: на бревне, ведре, собственной коленке, упругой девичьей попе и других подручных инструментах. Спустя десять лет мы с ним представили совместный проект «Обертоникс» на знаменитом фестивале «Джаз-Коктебель» – он на дарбуке, я на варганах. Слушатели минут двадцать аплодировали стоя. Закрывая глаза, я до сих пор чувствую, как вибрировал морской воздух, и вижу подмигивающего мне в темноте Федю: «А помнишь Эски-Кермен? » Как же не помнить, дружище!

Оксана Зотникова. На фестивале она ещё только начинала разбираться в основах лечения звуком – сидела у костра и водила стиком по небольшой медной чаше с выгравированными на ней китайскими триграммами, и весь мир вокруг затихал. Звук был такой, будто кто-то распахнул дверь в сад, где всегда весна и ласковое солнце. Оксана говорила: «Звук – это первое, что услышал человек. И последнее, что он слышит перед смертью». Я запомнил это и иногда повторяю, как мантру, когда становится слишком шумно и снаружи, и внутри. С годами она стала экспертом номер один в мире по звукотерапии поющими чашами, разработав свой собственный пятиступенчатый метод обучения мастеров.

Алечка и Чебурашка, сладкая парочка. Алечке было всего пятнадцать, но она к тому времени уже исколесила столько стран и континентов, что могла бы легко заткнуть за пояс знаменитого землепроходца Семёна Дежнёва. Её тогдашнего парня звали Чебурашкой. Это прозвище приклеилось к нему неспроста: его рюкзак всегда был увенчан потрёпанным временем и пыльными дорогами плюшевым чебурашкой, который взирал на мир так, будто видел всё это уже сотни раз, но не переставал удивляться. Мы с Алиной потом шутили: если у нас родится сын, назовём его Чебурашкой. В итоге назвали по-другому, но шутка осталась. Через несколько лет после нашего знакомства Алечка уехала в путешествие по Латинской Америке и как-то совершенно неожиданно осела в Бразилии, обзаведшись мужем и дочкой, которую назвала «Felicidade», что на португальском означает «счастье» и «солнечный свет». Чебурашка стал просто Яшей, вырезает чудесные флейты и окарины из стволов падших деревьев и продаёт их на фестивалях и этно-базарах по всему миру.

Полигранник. Певец и сочинитель с таким вот странным псевдонимом. Он писал песни с потусторонними текстами и исполнял их под укулеле, глядя не на слушателей, а куда-то сквозь них. Вот одно из его стихотворений, которое я записал в блокнот:

Я вышел из комнаты, а комната вышла из меня.

Мы разошлись, как два поезда на одном пути.

Я шёл по улице, и улица шла по мне,

И мы никак не могли друг друга найти.

На небе висел фонарь, а в фонаре – старик.

Он продавал билеты туда, где не гаснет свет.

Я купил один, но потерял в тот же миг,

И теперь стою на перроне, а перрона нет.

Говорят, наверху есть солнце, но я не смотрю наверх.

Говорят, внизу есть тьма, но я не смотрю вниз.

Я просто стою и слушаю, как в моей голове

Кто-то чужой дочитывает мой исписанный лист.

Парень либо был гением, либо отчаянно нуждался в помощи. Спустя годы я склоняюсь к тому, что это, в сущности, одно и то же.

Сумасшедший беларус Гоша. С ним мы познакомились на третий день, у душа. Он стоял в очереди передо мной с полотенцем, обмотанным вокруг шеи, и рюкзаком, из которого торчали какие-то провода и микросхемы. Я поинтересовался, что это.

– Будущее, – ответил он, озаряя меня глазами, сиявшими, как два маленьких солнца на абсолютно лысом черепе.

Это был абсолютно одиозный персонаж, у которого в голове в каждую единицу времени роилась сотня идей, но все они улетучивались с быстротой пара из кипящей кастрюли, и на их место тут же прилетала новая сотня. У него было высшее техническое, три зарегистрированных патента, две неудачные попытки открыть бизнес и одна горящая идея, которая, в отличие от остальных, не испарялась – гуманоидные роботы для дома. Он говорил о них так, будто речь шла о спасении человечества. Мы с ним на пару придумали совместный проект по продаже роботов «новым русским», но где-то спустя полгода поругались в пух и прах из-за разногласий в монетарной политике и вопросах privacy. Гоша высказывался за идею, что роботов нужно программировать так, чтобы они собирали данные о владельцах, и потом выгодно продавать «заинтересованным лицам». Я считал, что робот, который шпионит за хозяином – это не слуга, а вертухай, на чём мы и разошлись. Позже я иногда подумывал: а ведь можно было бы сделать огромное состояние. Тема с роботами тогда только начинала проклёвывааться, а мы были впереди на два шага.   Но в целом я не особо жалею – зато до сих пор могу смотреть на себя в зеркало без отвращения. Это тоже состояние, только другого рода.

Отдельно надо сказать про женщин. Этно-Взлёт был не только «островком счастья», но и настоящим бабским садом, в хорошем смысле этого слова. Женщины здесь были другие. Они просто были собой.

Я видел женщину с длинными рыжими волосами, которая плела венки из полевых цветов и дарила их всем, кто проходил мимо. Девушку, которая играла на скрипке так, что даже самые отъявленные циники замолкали. Маму с тремя детьми, которая умудрялась и детей накормить вовремя, и мантры попеть, и ночью посидеть у костра с гитарой. Бабушку лет семидесяти, которая приехала одна, с рюкзаком и спальником, и говорила: «Я всю жизнь ждала, когда дети вырастут, чтобы начать жить. Теперь вот живу».

И были босоногие девчонки с тугими косами цвета ржаного хлеба, в лёгких сарафанах, которые ходили по лагерю так, будто земля под ними была водой. Я, грешным делом, заглядывался – не как коллекционер, а как человек, который давно не видел ничего по-настоящему живого.

Были ещё сотни молодых, красивых людей, подающих большие надежды и вселяющих уверенность в том, что мир не превратится окончательно в чёрную дыру и помойку. Я смотрел на них – этих девочек в веночках, бородатых парней с варганами, детей, которые носились между палатками, как маленькие духи леса, и думал: может, пока есть такие места, где люди собираются не ради выгоды, а ради того, чтобы дарить друг другу любовь, у этого мира есть шанс.

Как-то вечером, когда мы сидели у костра, помешивая в котелке закипающую гречку, Алина спросила:

– Знаешь, что мне здесь нравится больше всего?

– Что? – признаться, я и сам неоднократно задумывался над этим вопросом.

– Что здесь никто не спрашивает, кем ты работаешь и сколько зарабатываешь.

Я прямо прозрел! Действительно, никто ни разу не спросил ни про работу, ни про деньги, ни про то, есть ли у тебя квартира и машина. Спрашивали: «Ты откуда? », «В каких странах был? », «Что любишь больше всего? », «Знаешь такую-то песню? » И это было честнее в тысячу раз.

Мы уезжали с двумя опустевшими баулами, исписанной под завязку записной книжкой и чётким ощущением, что побывали не на фестивале, а в другой жизни. Забава разрисовывала книжку-раскраску, Алина дочитывала новый роман Макс Фрай, а я стоял в тамбуре, глядя в окно на пролетавшие мимо мчащегося вагона лавандовые поля. Вот оно, то самое – не взлёт в смысле карьеры или денег, а взлёт как отрыв от земли и движение вверх.

Продолжение следует…