Привела любовника домой и заставила мужа смотреть. Заставила лизать ноги

Я вышла из машины первой, даже не обернувшись, знала, что он смотрит мне вслед. Вечерний воздух был прохладный, но меня всё ещё грело шампанское и его руки под столом на протяжении всего банкета. Ноги немного заплетались, но не от выпитого, а от предвкушения. Я достала ключи, покачнулась, и он придержал меня за локоть.

— Осторожнее, Наташ.

Голос у него был низкий, спокойный, с этой его манерой растягивать слова, от которой у меня каждый раз что-то переворачивалось внутри. Виктор Петрович, мой непосредственный начальник, сорок шесть лет, разведён, руки как у атлета, а языком так умеет работать, что я иногда забываю, как меня зовут.

Я открыла дверь и сразу поняла — свет в прихожей горит. Значит, Костя не спит. Ну конечно, куда ему спать, когда жена на корпоративе. Я специально не предупредила, что приду не одна. Зачем? Пусть будет сюрприз.

— Проходите, Виктор Петрович, не стесняйтесь, — я пропустила его вперёд и захлопнула дверь.

Из кухни высунулся Костя, в своих дурацких домашних шортах и растянутой футболке, с чашкой чая в руке. Он замер, увидев меня не одну. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается что-то среднее между брезгливостью и азартом. Ну вот, сейчас начнётся.

— Костя, знакомься, это Виктор Петрович, мой начальник. Виктор Петрович, это Костя, мой муж.

Костя поставил чашку на тумбочку, слишком резко, чай плеснулся на пол. Он открыл рот, потом закрыл. Перевёл взгляд с меня на Виктора, потом обратно. Виктор Петрович стоял спокойно, руки в карманах брюк, и смотрел на Костю сверху вниз, хотя они были примерно одного роста.

— Добрый вечер, — сказал Виктор Петрович ровно.

Костя молчал. Я видела, как у него дёргается жилка на шее и как он сжимает кулаки. Значит, догадывался. Давно догадывался, просто боялся себе признаться. А теперь вот, пожалуйста, живая иллюстрация прямо в прихожей.

— Кость, ты чего застыл? — я улыбнулась и сняла пальто, бросив его на пуф. — Мы с Виктором Петровичем немного выпили, устали. Я есть хочу. Ты готовил?

Он не ответил. Смотрел на меня так, будто впервые видел. Я прошла мимо него на кухню, открыла холодильник, достала сыр, колбасу. За спиной было тихо, только слышно, как Виктор Петрович прошёл в комнату, не разуваясь. Я специально не предложила ему тапочки.

Костя вошёл на кухню следом, остановился в дверях.

— Наташа, можно тебя на минуту?

— Можно, — я жевала колбасу прямо от куска. — Говори.

Он покосился в сторону комнаты, понизил голос:

— Ты что, с ума сошла? Кто это? Зачем он здесь?

— Я же сказала, начальник. Мы выпили. Он живёт далеко, я предложила переночевать. Что такого?

— Переночевать? — Костя побледнел. — Ты вообще нормальная? Я его первый раз вижу, а он уже без обуви у нас в квартире сидит.

— Ну и что. Он мой начальник, между прочим. Хороший человек. Мог бы и кофе предложить, кстати.

Костя смотрел на меня, и я видела, как в его глазах мечется что-то — злость, растерянность, и ещё что-то, чего он сам от себя не ожидал. Я знала это выражение. Видела однажды, когда он случайно нашёл в моей сумке презервативы, которые я покупала явно не для него. Тогда он сделал вид, что не заметил. А сейчас не отвертится.

— Наташа, — голос у него сорвался, — я тебя прошу. Скажи ему, чтобы он уехал. Пожалуйста.

Я отложила колбасу и вытерла руки о полотенце. Подошла к нему вплотную, взяла за подбородок, заставила посмотреть мне в глаза.

— Костя, — сказала я тихо и чётко, — ты правда думаешь, что я притащила домой мужика, чтобы ты мне тут сцены устраивал? Я устала. Я хочу расслабиться. И ты мне не помешаешь. Понял?

Он сглотнул. Кадык дёрнулся. И я увидела, как у него под шортами начало подниматься. Ну конечно. Я всегда знала, что он скрытый рогоносец. Что ему нужно, чтобы его вот так, лицом в грязь, чтобы возбудиться по-настоящему.

Из комнаты послышался голос Виктора Петровича:

— Наташ, ты идёшь?

Я отпустила Костин подбородок и улыбнулась ему — широко, почти ласково.

— Иди в спальню, Кость. И не вздумай одеться. Я хочу, чтобы ты был там, когда мы придём.

Мы с Виктором Петровичем вошли в спальню минут через десять. Я специально тянула, доедала колбасу, пила воду, поправляла макияж перед зеркалом в коридоре. Хотела, чтобы Костя там с ума посходил от ожидания. И он посходил. Когда мы открыли дверь, он сидел на краю кровати, в одних трусах, руки на коленях, и смотрел в пол. Трусы были дурацкие, семейные, серые, с растянутой резинкой. Я чуть не рассмеялась.

— О, ты уже готовишься, — я прошла мимо него и села в кресло у окна, закинув ногу на ногу. — Молодец.

Виктор Петрович остановился посреди комнаты, огляделся. На стене висела наша с Костей свадебная фотография, я в белом платье, он в костюме, оба улыбаются как идиоты. Виктор Петрович усмехнулся, подошёл ближе, посмотрел на фото.

— Хорошая фотография, — сказал он. — Ты красивая.

— Я и сейчас ничего, — я потянулась и расстегнула первую пуговицу на блузке.

Костя поднял голову, посмотрел на меня, потом на Виктора. В глазах у него была настоящая мука. И стояк. Я видела, как ткань трусов натянулась и приподнялась. Он попытался прикрыться руками, но я цокнула языком.

— Костя, не позорься. Тебе нечем там гордиться, мы все это знаем.

Он вспыхнул, но руки убрал. Виктор Петрович подошёл к нему, встал прямо перед ним, расстегнул ремень. Медленно, не торопясь, вытянул его из шлёвок, сложил пополам и бросил на кровать рядом с Костей. Тот вздрогнул, но не отодвинулся.

— Слушай сюда, — сказал Виктор Петрович спокойно, без угрозы, просто констатируя. — Сейчас я буду трахать твою жену. Ты будешь смотреть. Если я скажу что-то сделать — сделаешь. Без разговоров. Всё понял?

Костя молчал. Я видела, как у него ходит кадык, как он сжимает кулаки на коленях. Ему хотелось вскочить, закричать, выгнать нас обоих. Но он не мог. И не только потому, что был тряпкой. А потому что член у него стоял колом, и он это прекрасно чувствовал.

— Я не слышу, — сказал Виктор Петрович.

— Понял, — выдавил Костя.

— Громче.

— Понял.

Виктор Петрович кивнул, повернулся ко мне. Я уже сняла блузку, осталась в лифчике и юбке. Он подошёл, притянул меня за талию, поцеловал. Грубо, с языком, рукой залез под юбку, сразу в трусы. Я застонала ему в рот, потому что знала, что Костя слышит. И знала, что он смотрит.

Виктор Петрович развернул меня спиной к Косте, наклонил через кровать. Я упёрлась ладонями в покрывало, прямо рядом с Костиными коленями. Чувствовала, как он дышит мне в затылок, слышала, как скрипит кровать под его весом. Виктор Петрович задрал мне юбку, стянул трусы до колен, и я почувствовала, как его пальцы раздвигают мне половые губы. Он всегда так делал — сначала пальцами, проверял, мокрая ли я. Я была мокрая. Очень.

— Хорошая девочка, — сказал он и вошёл.

Я вскрикнула, потому что вошёл он сразу, до конца, без подготовки. Член у него был толстый, тяжелый, и каждый раз, когда он входил, у меня перехватывало дыхание. Я схватилась за покрывало, сжала его в кулаках. Виктор Петрович начал двигаться, размеренно, глубоко, и кровать заскрипела в такт. Я знала, что Костя сидит в двадцати сантиметрах от моего лица, и что он видит всё. Видит, как меня растягивают, как я выгибаюсь, как у меня трясутся ноги. И я знала, что он не может отвести взгляд.

— Костя, — позвал Виктор Петрович, не сбавляя темпа. — Иди сюда.

Костя не двинулся. Тогда Виктор Петрович остановился, вышел из меня, и я застонала от досады. Он повернулся к Косте, взял его за затылок, как мальчишку, и подтянул ближе.

— Я сказал, сюда. Становись на колени.

Костя опустился на пол. Его лицо оказалось прямо напротив моей промежности. Я была вся мокрая, сок стекал по внутренней стороне бедра. Виктор Петрович снова вошёл, и теперь я застонала ему прямо в лицо. Костя дышал часто, рвано. Я видела, как он смотрит на то место, где член Виктора Петровича исчезает во мне. И видела, как его собственный член торчит из трусов, мокрый от смазки, которая уже выступила на головке.

— Нравится смотреть? — спросила я, еле ворочая языком.

Костя поднял на меня глаза. В них была такая тоска, такая беспомощность, что мне на секунду стало его жалко. Но только на секунду. Потому что Виктор Петрович взял меня за волосы и потянул назад, и все мысли вылетели у меня из головы.

— Языком помоги, — бросил Виктор Петрович Косте через плечо. — Ей это нравится.

Костя не пошевелился. Тогда Виктор Петрович взял его за затылок и прижал его лицо к моему клитору. Я вскрикнула, потому что язык у Кости был мягкий, тёплый, и он сразу заработал, задвигал, зализал. Он всегда умел это делать, единственное, что он умел делать хорошо. Я застонала громче, стала подмахивать Виктору Петровичу, и теперь нас было трое — член в пизде, язык на клиторе, и чужие руки, которые держат меня и не дают упасть.

Я кончила быстро, слишком быстро, потому что это было слишком. Меня выгнуло, я сжала член Виктора Петровича внутри, и он зарычал, задвигался резче, быстрее. Костя не убрал язык, продолжал лизать, и я дёргалась, потому что после оргазма всё было слишком чувствительное. Но Виктор Петрович не дал ему остановиться.

— Не смей убирать, — сказал он. — Пока я не кончу.

Он трахал меня ещё минуты две, а потом вышел и развернул меня. Я знала, что сейчас будет. Он всегда так делал. Виктор Петрович подошёл к Косте, который всё ещё стоял на коленях, взял свой член в руку и подрочил пару раз. Костя смотрел на него снизу вверх, и я видела, как он облизывает губы. Неосознанно, просто потому что рядом был член, а у него слюна текла от возбуждения.

— Открывай рот, — сказал Виктор Петрович.

Костя открыл. И Виктор Петрович кончил ему на лицо. Первая струя попала в рот, вторая на щёку, третья на подбородок. Костя вздрогнул, но не закрыл рот и не отвернулся. Он сглотнул. Виктор Петрович вытер головку о его губы, как о полотенце, и отступил.

— Уберись тут, — сказал он мне. — Я в душ.

Он ушёл, а я села на кровать, посмотрела на Костю. Он стоял на коленях, лицо было в сперме, и он не вытирал. Смотрел на меня, и в глазах у него было что-то новое. Что-то, чего я раньше не видела. Не злость. Не обида. Что-то похожее на благодарность.

Я усмехнулась, натянула трусы, которые так и валялись на полу, и пошла на кухню за сигаретами.

Я докурила на кухне, глядя в тёмное окно. Стекло отражало меня — растрёпанную, с размазанным макияжем, в расстёгнутой блузке. Из спальни не доносилось ни звука. Из ванной шумела вода.

Потом вода стихла, и вышел Виктор Петрович. Уже одетый, только рубашка мятая. Он прошёл на кухню, взял из вазочки яблоко, откусил, посмотрел на меня.

— Хорошая у тебя квартира. Ремонт сами делали?

— Костя делал, — я затушила сигарету. — Я только обои выбирала.

— Молодец, — Виктор Петрович дожевал яблоко и выбросил огрызок в мусорку. — Ладно, я поеду. Завтра отчёт по кварталу не забудь, я с утра спрошу.

— Не забуду.

Он пошёл в прихожую, обулся, накинул пальто. Я стояла в дверях кухни, не провожала. Он открыл входную дверь, обернулся напоследок.

— Мужу скажи, чтобы голову помыл. А то ходит с моей спермой на лице.

И вышел, прикрыв за собой дверь. Замок щёлкнул мягко, почти вежливо.

Я вернулась в спальню. Костя сидел на том же месте, на полу, привалившись спиной к кровати. Он вытер лицо рукавом футболки, но на щеках остались разводы. Трусы у него bukvoeb. org были мокрые насквозь, и я поняла, что он кончил сам, пока стоял на коленях. Без рук, наверное. Просто от того, что с ним делали.

— Вставай, — сказала я. — Пол холодный.

Он встал. Пошатнулся, схватился за кровать. Я смотрела на него и думала, что надо бы что-то сказать. Что-то такое, что поставит точку. Но ничего не приходило в голову. Всё уже было сказано, и не мной.

— Ты знал, — сказала я наконец. — Давно знал. Про нас с ним.

Костя кивнул.

— И молчал.

Он снова кивнул. Потом поднял на меня глаза, и я увидела, что в них больше нет той тоски, что была час назад. Осталась пустота. Спокойная, ровная пустота.

— Я постелю себе на диване, — сказал он.

И пошёл в коридор, к шкафу с постельным бельём. Шёл ровно, не шатаясь больше. Я смотрела ему в спину — худую, сутулую, в мокрых трусах, которые он даже не подумал снять. И почему-то именно в этот момент я поняла, что он не уйдёт. Ни завтра, ни через месяц. Не потому, что некуда идти. А потому, что ему это нужно. Так же, как мне.

Я разделась, легла в кровать. От подушки пахло Виктором Петровичем — табаком и каким-то его одеколоном, дешёвым, но стойким. Я выключила свет и лежала в темноте, слушая, как Костя раскладывает диван в гостиной. Скрипнули пружины, зашуршало одеяло, потом всё стихло.

Утром он разбудил меня запахом кофе. Я вышла на кухню — он стоял у плиты, уже побритый, в чистой рубашке, и жарил яичницу. На столе лежал мой отчёт по кварталу, распечатанный и подшитый в папку. Я не просила его об этом.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе.

Я села за стол. Он поставил передо мной тарелку, чашку, потом сел напротив. Мы ели молча. Яичница была вкусная, как всегда. Потом я собралась, поцеловала его в щёку — просто так, на автомате — и пошла на работу.

В кабинете Виктор Петрович спросил отчёт. Отчёт был в порядке. Он полистал страницы, кивнул, потом посмотрел на меня поверх бумаг.

— Муж как?

— Нормально.

— Голову помыл?

— Помыл.

Виктор Петрович усмехнулся и вернулся к документам. А я села за свой стол, включила компьютер и принялась за обычную работу. Всё было как всегда. И всё было совсем не так.