Горько-сладкое блюдо 10 Избранные тела из восточно

Горько-сладкое блюдо

10

Избранные тела из восточного путешествия

Попытка не пытка. Врет, как обычно, присловье. Пытка, еще и какая. Во-первых, пытка, что будет опять неудача. Во-вторых, потому что заставляет себя обязательно повторить. Казалось бы, стрельнул мимо, и ладно. Стрелок никудышний. Займись чем-то другим. Ан нет. Шило в задницу. Еще! Даже не соображаешь, получится или нет. Об этом не думаешь. Лук и стрелы — натягивай тетиву и стреляй, даже если не знаешь куда. Мишень за дымом ли, за туманом ли не видна совершенно. Плевать. Главное — выстрелить.

Попытка! Она бог и царь. Она — суть вещей. Цель? Не выигрыш — но игра. Сама по себе. Как у Ф. М. в «Игроке». В финале. Орел — решка. Судьба — не судьба.

У меня то же самое. Только не стрелы, не деньги. Того хуже и бессмысленней, ибо слова. Пустейшее из пустейших. Помните? Нужно из клавиатуры буквы извлечь. Чтобы в слова сами сложились. Сижу, тупо смотрю — не выходит. Пальцы нужных букв не находят. Как же в слова им сложиться? А без слов сюжету не уродиться, в голове засел, мозги портит, чему другому прорваться мешает.

Поначалу ничего в голову совсем не стучало, проникнуть в нее не желая. Вроде что-то витает бессмысленно, бесчисленно и туманно. Главное — бессловесно. Будто сон. Или видение, которого не видно, не слышно. То ли шум музыку заглушает, то ли шум и есть эта музыка.

Стал почитывать. Разное. Без разбора. Тем более книг — выше крыши, которая в букинисте начала протекать. Починили. Неделю простояла в дожди. Потом еще сухо было дней десять. Затем снова закапало. Кое-как книги полиэтиленом накрыли. Ведра, миски расставили. Не жизнь, а потоп во время чумы, которая стала явлением постоянным, сущностью текущего бытия.

Наткнулся на письма одного из самых великих. В свое время в своем отечестве был он белой вороной, даже не пытающейся выдать себя за обычную.

Затянуло сильней, чем романы. Писал первейшему другу-поэту во время восточного путешествия, которое с другом номер два совершал. Были у великого не только друзья, но и подруги. Жены и детей не было. Такие дела, очень даже понятные. Сегодня вполне естественные и уважаемые. Тогда, лет сто пятьдесят, даже больше назад тщательно от публики охраняемые. Двустволка на нашем нынешнем языке.

Вчитался — словно водоворот затянул. Втащил — кружит, выбраться не дает. Много чего мэтр описывает того и так, что опубликовать было никак невозможно. Да и теперь не всякий издатель решится широкую публику с откровениями его ознакомить.

Читаю — на каждом втором абзаце встает. Каждый первый — совсем о другом, так что самый честный орган мой отдыхает. Мой сценарист-букинист заметил, что я читаю. Покачал головой. Молча. Он теперь ведет образ жизни немой. Видно, слова бережет. Чтобы по пустякам не разбегались. Убегут — не поймаешь. Теперь знаю и по себе. И сам говорю меньше, чем раньше, до того, как муки творчества меня одолели. Схватили за яйца — не отпускают. Не вырваться. И не пытайся. Только слов у меня пока недостаточно, чтобы во что-то сложиться. Хоть путное. Хоть беспутное. Хоть бы какое. В универе так называемые эссе сочиняю на раз. Туда-сюда глянул, постучал по клаве — готово. Преподы даже нахваливают. А тут…

А тут в описании путешествия великого на восток из восхитительного и ужасного, красочного и грязного, благоухающего и вонючего живехонько проступают тела, к ним и относятся эти определения. Как мимо пройти? Прочитать и забыть, не получается. Наоборот, даже додумываешь, дописываешь то, что не сказал, продолжаешь с того места, где он осекся.

Тела эти женские и мужские, юные и старческие. Как известно, на востоке люди быстро стареют. Сегодня девочка — завтра старуха. Сегодня старик — вчера еще мальчик. У мэтра моего обнаженные тела — редкость большая. Они у него полуприкрытые, своей недообнаженностью медово, тягуче манящие в свою липкую паутину паучью. Затянут — не выбраться. Поддаться искушению — назад не вернуться.

По-настоящему, великий мэтр в тех телах людей не увидел. Не всматривался? А если всматривался, не различил? Или все проще. Как в теле самого человека увидеть, не зная его языка? Похоже, по лицам слишком быстрым взглядом скользил, да и под кисеей не слишком разглядывал, чтобы увидеть не коричневые, а розовые соски, а в коричневых набухших мечах розоватые открытые обрезаньем залупы, которые и залупами называть не приходится: ножом раз и навсегда залупили.

Беглым взглядом скользит мой мэтр по танцовщицам, а при виде танцовщиков не удерживается от многократного восклицания. Так и ждешь, что опишет прекрасные лица. Дудки! Его танцовщики безобразны! Их движения женственны. Глаза сурьмою подкрашены. Их наряд — куртка и панталоны — призваны открыть живот и верхнюю часть зада, ясно проступающие сквозь газовую накидку. Движение бедер напоминает моему вдохновителю рябь нервной волны. Бедра движутся, словно в судороге, а все тело танцовщика неподвижно. Выбеленные лица — словно из мрамора. Под звуки музыки медово-тягучей опускается он на землю, как женщина, и, как женщина, добавляю я от себя, готов горячо всецело отдаться. Что может быть более возбуждающим? Но слышим: это слишком прекрасно, чтобы быть… возбуждающим.

Наткнулся у своего великого на описание бани. Не европейской — восточной, тогдашней. В письме другу-поэту. Жалко тебя рядом нет, а то бы воспел гекзаметром, как древние греки. Или терцинами, как Данте, великий изгнанник, и ад, и чистилище, и рай описавший. Ад удался больше всего.

Это великий, не я. Мне от себя редко что удается. Порой вставлю слово и тут же жалею. Ни к селу, ни к городу. По сравнению с тем, что читаю, просто кошмар. Снимай трусы, ложись и ремнем себя по голой сраке хлещи. Но это только акробатам под силу. Меня, кстати, заводит. Прошу своего сценариста-и-букиниста, но по-настоящему он отшлепать не может. Рука не поднимается таким образом дрючить, мое либидо до невиданных высот поднимая.

Но я не о том. Все время мыслию по древу теку-растекаюсь. Не то что букинист-сценарист: быка за рога, все лишнее — к черту, если очень жалко — отцепит, отдельно куда-нибудь сунет. Пригодится. Но никогда в тот файл не заглядывает. Как могу, стараюсь учиться. Он учить ничему не желает. Говорит, в этом деле учением человека можно только испортить. Если есть искра божия, пусть сам раздувает.

Вот я и дую. Не раздувается. Плохо дую я? Не туда?

Так вот. Пишет великий другу-поэту. Восток! Это жара. Это пыль. Это ослы и верблюды. Это сладости и ароматы. Это пот. Это тела. Это синее небо. Это журчанье воды. Восток — это восток.

Ты бывал, мой милый, в раю? Нет? А я побывал. Это мэтр для затравки. Мол, кому не охота в раю побывать и живым на грешную землю вернуться. А в бане тебе бывать приходилось? Два вопроса из разных, скажем так, сфер бытия. А дальше…

Дальше — рассказ о бане восточной, так сказать, обобщение. Мол, в главном все очень похожи, но порознь описывать не охота, вот и шлет дорогому другу картину, в которой каждая из них узнается.

Начинает рассказ с визита в его апартаменты бородато-усатого владельца бани, которого сопровождает то ли лакей, то ли помощник не бородатый, только усатый.

Предлагают то, что в самом распрекрасном сне и не снилось. И стоит по европейским понятиям вовсе не дорого, хотя по местным — немало. Но речь не о том. Это, замечает великий, лишь пустые слова в преддверии рая, начинающегося с легкого облачка ароматного пара, который окутывает несколько нервничающего входящего. Так что на вопрос: с чего начинается рай, ответ следует: с чудесного запаха. Он увлекает входящего и дальше ведет по направлению к звукам падающей воды, смешанным с музыкой.

В первом круге окутанный сладковатым облаком пара и несомый сладковатой музыкой падающей воды попадает в руки банщиков, не слишком старых, но и не юных, обнаженных, однако с прикрытыми чреслами. Они снимают с неофита все лишнее: одежду, усталость, сомнения, мысли, сладковатыми маслами с восточными благовониями умащают, разминая каждый дюйм его тела, минуя заветное, подходя близко, но за очерченную границу не заходя.

Нет, это еще, конечно, не рай. Но близость к нему голого и умащенного все больше волнует, влечет, тянет неотвратимо. Когда погружают в бассейн с розовыми лепестками, банщики его покидают, и, словно греческий бог из машины, появляются розовотелые и смуглотелые юноши обнаженные, одни с гладковыбритыми лобками и прочими местами у мужчин еще в нежном возрасте покрывающимися волосами, другие в полном своем естестве волосатом.

Выбирай кого хочешь. Играй в воде, словно с дельфинами, наслаждайся их формами безупречными. Хочешь полнотелого, с немного припухшими выпуклостями — только мизинцем его помани. Хочешь посуше юношу во вкусе не слишком восточном — к твоим он услугам и жарким ртом, и горячим задним проходом.

Юноши, сверкая блестящей елейностью тел, кружат вокруг тебя, всевластного господина, владыки их тел и душ мусульманских. Всем видом показывают, как жаждут с тобой соединиться. Готовы с радостью с ног до головы властителя облизать-обсосать. Попочки, жопки, сраки свои подставляют, приглашая войти, вздутые палки свои демонстрируют: выбирай, хочешь, во рту их вкус ощути, хочешь, сраку твою заласкают.

И кружатся-кружатся вокруг сладкие ангелочки, делая бытие земное воистину райским. Захочешь — брызнут сладчайшей своей малофьей, пожелаешь — твою словят ртами, вылижут языками до капли последней, возжаждешь — и то, и другое исполнят. Любое желанье! А они бывают и жутко странные. Но если прикажешь пукнуть — ангельский сладостный аромат из попок исходит.

Есть любители попочки ангельские ласково шлепать, чтобы они розовели, даже краснели. Звонкие радостные шлепки по всему раю несутся, в пару замирая.

Такая вот райская баня. Неземное земных низменных желаний в райское блаженство веселое вознесение.

Конечно, те же ангелы в другом месте и в иное время за монету могут тебя и зарезать. Но все это знают и по ночам по улицам не разгуливают.

Рай бесконечен. Рай разнообразен. У каждого свой — выбирай. И, пишет мой автор другу-поэту, я выбрал такой, какой — ты меня знаешь.

А я ведь не знаю! Что ж, друг-поэт, ты молчишь?

Но и я ведь не промах. Дочитав письма, сообразил, какой райский апофеоз он избрал, вспомнив, что еще до того, как использовал право на сексуальное самоопределение вплоть от мейнстрима несомненного отделения, я познакомился с парой.

Оба старше меня. Один усатый. Другой бородатый. Бородатый — верхний. Усатый — понятно. Я им нужен был, чтобы усатого трахать, одновременно у бородатого в попочку принимая. Позы практиковались, скажу мягко, чрезвычайно изысканные.

(Тут необходимо примечание сделать. В одном из писем наткнулся на описание любимой позы партнера писателя моего. Лягушкой ее называл. Юноша, а мэтр любил молодых, лежит на спине, обнажая подмышки, руки под голову подложив. Рот приоткрыт: зубы белеют, розовеет язык, губы краснеют. Глаза открыты широко, и удивленный взгляд голубоватый устремлен на партнера. Ноги — к груди, от колен подняты вверх. Анал удобно партнеру для входа подставлен. Ствол направлен к пупку, яйца вольготно по сторонам разлеглись. Такая лягушка. У великого не так описано, как у меня получилось, сухо, неинтересно. Он будто живую лягушку описывал, а я мертвую препарировал. Да, позабыл: лягушка обрезана.)

Попытался свои впечатления от прочитанного, осовременив, пусть немного коряво, все-таки записать. Сумел придумать неплохое заглавие: избранные тела из восточного путешествия. Заглавие получилось. Остальное не удалось.

Снова. Опять.

О себе как-то само написалось. Читатель из меня, может, и получился. А писатель — ни-ни. Никакой, даже крошечный птенчик-рассказик не вылупился. Приходится к давнему вопросу опять воротиться. И подтвердить: из пассивов писатели не рождаются.

Читая, я восхищался. Прочитав, впал в подлинный ступор. Если такое написано, к чему еще что-то писать, кем-то себя воображая. Видно, в эти дни впечатление я производил удручающее. Сочувственно длинноволосый смотрел. Сценарист-букинист от компа своего оторвался, подошел, волосы на голове взъерошил, письку полапал, поцеловал и, бросив все, во внеурочное время в постель затащил, да так славно вставил, что на пару минут я горе свое позабыл.