и только мы врастаем в землю тут

Всяк да опасно ходит и принесёт дары.

Написав эту многозначительную фразу, бывший тульский вице - губернатор привычно оглянулся на Арину Родионовну, как всегда советуясь с доставшейся ему по наследству от самого, мать ваш так, Пошкина няней, неизменно помогающей встать на ноги всей рюссиш кляссик, как и заповедовал Великий Пётр.

- Думаешь, - искательно обратился к няньке Салтыков, сымая картуз и журясь немного, - пропустят ?

Арина Родионовна, ознакомившись с двусмысленной фразой, вздохнула и задумалась. Через некоторое время задумчиво произнесла :

- При советской власти точно бы не пропустили, а тебя посадили бы, потому не балуй и шалишь, конечно. Но при государе императоре, думаю, да что думаю, уверена, что можно.

Щедрин приободрился.

- Бывалоча, сам Жаботинскай ...

- Глохни, - оборвала наперсника опытнейшая няня. - До седых волос дорос, а всё на жидовню поганую дрочишь.

Салтыков поперхнулся, меньше всего ожидая такой вопиюще простонародной грубости от няни самого Пошкина. Всмотрелся в безмятежный лик и вздрогнул, впервые заметив, что это вовсе не Арина Родионовна, знаменитая няня самого Пошкина, а какая - то неведомая ему старуха, маленькая, гнусная и почему - то с гитарой.

- Слышь, баушк, - он тоже перешёл на народный русский, с коим в полной мере ознакомился на государевой службе, исполняя обязанности вице - губернатора Тульской губернии, - а ты вообще кто ?

Старушка, не отвечая ему, сурово поднялась на трясущиеся ноги, резко звякнула строгой струной и завыла, будто вайнахский волк у порога одинокой хижины Лермонтова :

- Горит и кружится планета ...

- Глохни.

Пришла пора взмолиться писателю землицы русскай. Он трогательно сложил руки на своей груди патриота, небрежно укрытой до середины седой бородой, а само наличие такой бороды явно гласит о крайней степени патриотизма носителя, ведь только русский опозорит и оскорбит своё отсутствующее внутреннее достоинство эдаким вот непотребством.

- Га ! - закричала старушка, поджигая бороду писателя китайской зажигалкой с трогательной гравировкой по боку " В память кулугурского десанта Ашхабадского фронта лошади ашхабадской Пржевальского Нине Ургант от командарма Котовского ".

Она принялась метаться по горенке, своими порывистыми движениями давая пищу огню, пока от Салтыкова - Щедрина не осталась лишь скорбная горстка серого пепла.

- Гори, гори ясно, - бесновалась отчаянная десантница, приплясывая, - чтобы не погасло.

- Из пепла не возгорится пламя, - заметил со стены парадный портрет Ильича, лукаво улыбаясь. - Нужна искра, товарищ Ургант.    

- Пепел Клааса, - тут же вступил с ним в общественную дискуссию, так любимую русскими, соседствующий портрет мужика в пиджаке. - Страшно далёк ты, Ильич, от народа.

Тут же сообразив, что этого - то точно разбудили декабристы, Ильич в поисках поддержки перевёл взор на противоположную стену, наткнувшись воспалёнными от ярости благородной глазами на унылую физиономию какого - то плешивого мужичонки тоже, как ни странно, в пиджаке.

- Кто таковский ? - требовательно прикрикнул Ильич, не умея идентифицировать портрет.

Из горстки пепла донеслось :

- А это Х... ло или Смерть России с остатками русского народа.

И насопил брови сурово Ильич, и спрыгнул с портрета, и поскользнулся в жидком дерьме старушки, ибо ( шикарное словечко ! ) обосралась лихая десантница, только представив себе такое, об чём бесстрашный и ложущий с бааальшим таким прибором коала предоставил в плепорцию чуть выше ( см. выше, курсив мой ).