Лис. Тени моего сердца.

Глава 1

— Ася —

Если в этом мире и существует справедливость, то уж точно не в этих стенах!

А я-то всю жизнь думала иначе. Полицейский участок. Дворец правосудия! Храм порядка! На этом стояла вся моя философия, перенятая у отца. А сейчас.… Да я сама не пойму, кто я теперь.

Просто оперативник, попавший под раздачу. Капитан полиции, угодивший в жернова криминальных игр и увязший по самые уши! И всё потому, что система, созданная защищать людей, погрязла в коррупции и до одури банальном блате, который позволяет уходить от ответственности бандитам и убийцам, благодаря своему влиянию на высокопоставленные чины!

Статья 285 УК РФ, между прочим — злоупотребление должностными полномочиями. А судя по тому, как стремительно из дела пропадают важные улики, тут и 316-я напрашивается, — укрывательство преступления!

А я сижу, скриплю зубами и молчу. Сжимаю в пальцах карандаш — единственную точку опоры в этой душной конторе, облицованной деревянными панелями, зелёным сукном и позором!

— Так что… дело с поставкой оружия прекращаем, — хладнокровно вещает полковник.

— Это не просто поставка, — не унимаюсь я. — А целый фургон с оружием!

Полковник багровеет. До самых поседевших висков. Его прищуренный взгляд, обрамлённый одутловатыми мешками, впивается мне в лицо, словно шило.

— Анастасия Павловна! — гремит он. — У вас есть только наводка, ни каких фактов, что данная фура действительно существовала!

— Фактов нет, потому что кто-то не выдал ордер на задержание, — упёрто напоминаю я.

— Всё!

Кулак полковника обрушивается на стол, заставляя вздрогнуть всех. Младшего лейтенанта Васю, начальника угрозыска Виталия, даже подполковника Каменева, начальника отдела по борьбе с незаконным оборотом оружия. Который, очевидно, и стал инициатором закрытия данного дела!

Вздрогнули все. Кроме меня.

Видимо, за пять лет под крылом нашего полковника Зотова у меня выработался иммунитет. Да, я слышала от него речи и покруче. И довольно часто.

Удобным сотрудником я не была никогда. Кость в горле местного отдела — как выражался Виталий, с опаской и тайным восхищением. Правдоруб местного разлива — как точно подмечал Вася. И заноза в одном известном месте — по версии самого полковника!

— А что если фура и правда была? — не унимаюсь я,— Возможно, готовится очередной теракт…

— Или новая делёжка территорий у бандитов,— тихо накидывает Вася, но так тихо, что кажется, слышу только я и Васин ангел хранитель!

Подполковник Каменев поддаётся вперёд, одутловатое лицо с густыми чёрными бровями и колючим взглядом, привлекает моё внимание:

— Предположения в нашем деле не работают, капитан Зайкина,— мерзким голосом вещает он, заставляя все мои внутренности перевернуться,— Если у вас нет никаких достоверных фактов, то не стоит копаться в делах, которые не касаются вашего отдела!

Ну конечно, ведь стоит капнуть чуть глубже, и мы выясним такие факты, что погоны полетят не только у Каменева, но и у чинов повыше!

— Но они коснуться! Когда появятся новые трупы,— парирую я, давая понять — я не спущу это дело на тормозах!

Пусть даже не мечтает!

— Капитан вы не опер по незаконному обороту оружия! Занимайтесь своими непосредственными обязанностями!

— В мои обязанности входит обеспечить безопасность граждан. А в ваши?— с кислой улыбкой выговариваю я.

— Анастасия… Павловна,— кряхтит Зотов, явно испытывая высшую точку напряжения.

Каменев багровеет пуще полковника. Карий острый взгляд буровит меня с прищуром и обещанием проблем.

Но такова система — могучий утёс, о который махом разбивается карьера даже самого отважного полицейского. Именно поэтому ребята с моего отдела сидят как немые изваяния, лишь бы не угодить в эту ненасытную пасть. Ведь она жуёт «неугодных» без разбора и смачно выплёвывает прочь — аппетит у машины просто зверский!

А я? Я всего лишь девчонка, выросшая едва ли выше метра с половинкой, и сложена так, будто создана для фуэте в «Лебедином озере», а не для того, чтобы разбираться с оперными страстями. И вот эта самая «балерина» стоит насмерть, как бесстрашный воин, и смотрит в лицо грядущему шторму. А если точнее — прямо в зрачки Каменева, который, кажется, уже придумали и утвердили план моей профессиональной казни под грифом «личная инициатива».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Анастасия Павловна, — тянет подполковник Каменев с улыбкой проповедника, — Не создавайте проблем там, где их нет.

Сукин сын!

Надеюсь, этот кретин в идеальном костюме прочёл весь свой диагноз у меня на лице!

Карандаш у меня в руках трещит, готовый превратиться в оружие массового поражения. В груди ноет — праведная злость, желание докопаться, чёткое понимание, что это позор для мундира. Если это, конечно, можно назвать мундиром после того, как мы закрываем глаза на нелегальные провоз такого количества оружия и должно быть, тем самым, подписываем смертный приговор для граждан!

Зажмуриваюсь, чтобы обрести хоть подобие контроля, но тщетно. Перед глазами снова кадры, которые я отыскала в архиве, как только поступила на работу в этот отдел. На фотографиях — кровавое месиво, горы трупов. А всему виной те, кто закрывают глаза зелеными бумажками, отдавая власть в руки бандитов!

Жестокость. Бесправие. Полная безнадёга. Вот что я чувствую на пятом году службы. И в этом аду меня держит только память об отце.

— Итак, — словно ставя точку в моих мыслях, произносит Зотов, усаживаясь в кресло, — Подполковник Каменев прав. В нашем отделе и без того хватает работы. Сегодня снова принесли заявление о пропавшей собаке…

Замечательно, не правда ли? У нас тут в Подмосковье бойня намечается, похлеще чем в гангстерском боевике, а мы должны заниматься кражей домашних питомцев!

— Пятая за неделю,— выдыхает Виталий.

— Вот именно!— гремит полковник Зотов,— А у вас пока подозреваемых — ноль! Так что вперёд, работать!

— Есть! — хором отзываются Вася с Виталием, вскакивая со стульев.

— Дурдом, — уже тише говорит подполковник и оттягивает галстук от шеи, словно ему стало нечем дышать в собственной шкуре.

Ещё бы! Думаю, Зотов прекрасно понимает, что теперь кровь невинных, которые пострадают при очередной перестрелке на его чести. И я сильно сомневаюсь, что блатные связи утешат его совесть.

Поднимаюсь, чтобы поскорее вырваться из этого проклятого кабинета и взорваться уже снаружи. Может, спуститься в тир, пострелять, выпустить пар. Отличная идея! Всегда работало безотказно.

— Анастасия Павловна, задержитесь, — останавливает меня Зотов.

Я плюхаюсь на стул, ещё сильнее сжимая карандаш в онемевших пальцах.

— Эдуард Анатольевич, — уже смягчённым тоном обращается подполковник к Каменеву, — Спасибо что приехали. Надеюсь, эта история останется в стенах этого кабинета…

— Конечно, Николай Петрович! Мы бы не хотели терять ценных сотрудников,— последнюю фразу он явно адресовал мне.

Кретин!

Мужчины обмениваются рукопожатиями и натянутыми улыбками, после чего Каменев удаляется, сверкнув в мою сторону взглядом, полным брезгливости.

Подонок! Настоящий мерзавец, готовый продать и честь, и совесть за гонорар, даже измазанный в крови!

Зотов встаёт, едва мы остаёмся наедине. Подходит к окну, распахивает створку. В духоту и смрад моих мыслей врывается тёплый весенний воздух, словно давая глоток надежды, что этот дерьмовый мир, за который мы боремся, ещё можно отмыть.

— Ась, — голос подполковника звучит тихо, смешиваясь с гулом машин и птичьим щебетом со двора, — Я не мог поступить иначе…

— Власть и деньги — весомые рычаги, — язвительно бросаю я.

— Да! — тут же вскидывается он. Я не вижу его — он за спиной, но по тому, как ответ прилетел мне в затылок, он явно обернулся. — И ты прекрасно понимаешь, что такие связи, как у Каменева, на многое способны!

— Даже на то, чтобы стать соучастником преступления!

Слышу, как у старика скрипят зубы. Ему никогда не нравилось, что я копаю слишком глубоко и не в ту сторону. И сейчас — не исключение.

Николай Петрович медленно возвращается к столу, садится. Складывает руки на столе, переплетая морщинистые пальцы между собой. Напряжённый, с лицом, изборождённым морщинами, которые сегодня кажутся глубже обычного. Губы сложены в гримасу театральной грусти, отчего его пухлые щёки делают его похожим на бульдога.

— Если ты продолжишь в том же духе, этого кресла тебе не видать!

— Мне и в своём удобно,— заявляю на полном серьёзе.

Я никогда не стремилась к власти. Тем более сейчас, видя на что идут это «честные» и «порядочные» люди в желании усидеть в этих самых креслах!

Зотов хмурится ещё больше. Седые брови сдвигаются на переносице. И я не могу вспомнить, когда он в последний раз улыбался. По-настоящему. Как раньше. Как в моём детстве. Зотов был лучшим другом моего отца. Оба — выпускники одного ведомственного вуза. Оба прослужили в этих стенах так долго, что не могли не сдружиться. Вот только пути разошлись: Зотов быстро взлетел по карьерной лестнице, а мой отец погиб в той самой перестрелке семь лет назад, кадры которой стоят перед глазами и сейчас.

Именно тогда я и решила продолжить его дело — поступила в академию МВД, чтобы нести людям правду и порядок. А на деле… лишь глотаю горечь, бьюсь головой о стену системы и чувствую себя виноватой, что моего голоса слишком мало, чтобы что-то изменить.

— Ася, — он снова привлекает моё внимание, — Тебе нужно смириться.

И карандаш в моих руках лопается. Со щелчком раскалывается пополам. Прямо как я.

— Этого не будет никогда! — взрываюсь я.

— И что ты сделаешь?

— Найду доказательства, что фура действительно существует!

Подполковник проводит широкой ладонью по лицу, словно стирая мои слова. Напрягается ещё сильнее, вжимаясь в кресло, которое жалобно поскрипывает.

— Я отправлю тебя в отпуск, — его серые глаза вонзаются в меня, словно иглы.— Принудительно!

И он может. Запросто. Это дело двух минут и одного росчерка пера по бумаге. Это мы уже проходили, не так давно. Второй раз это на меня не сработает!

— Вы не имеете права, — выдавливаю я сквозь ком в горле, состоящий в основном из нецензурных слов, но я добавляю с едва заметным сарказмом,— Отпуск я уже отгуляла.

— Имею! — он гаркает, как подыхающий ворон, и краснота снова заливает его щёки. — Как твой начальник! Как друг твоего отца! Как твой крёстный, в конце концов!

Меня будто ошпаривает. Ком в горле лопается — чпуньк! — и слова вырываются наружу:

— Мой отец никогда не позволил бы злоупотреблять полномочиями, будь вы хоть трижды полковник!

— Ася!

Он вскакивает. Его взгляд бьёт больнее солдатского ремня. Кажется, ещё секунда — и он действительно его снимет, что бы выпороть меня как непослушное дитя.

Но страха — ноль. Напротив, из самой глубины поднимается волна ярости, жгучее желание идти до конца. Я тоже встаю. Сидеть больше невозможно — не выдерживает ни спина, ни гордость.

— Я добьюсь, чтобы Каменева посадили!

— Ты ничего не сделаешь! — его палец протыкает воздух, указывая на меня. — Иначе отправлю тебя охранять парковку у торгового центра!

— Не самая плохая перспектива, — саркастически замечаю я, скрещивая руки на груди. — Особенно учитывая смену начальства!

Николай Петрович мрачнеет. Губы сжимаются в тонкую ниточку, делая его лицо злым и беспощадным.

Чёрт.… Кажется, я перегнула.

Но отступать — не в моих правилах. Так что я наклоняюсь к столу, упираюсь в него ладонями и смотрю ему прямо в глаза. Немая дуэль между нами почти искрит. Напряжение витает в воздухе, колет кожу. Меня — точно. Его, судя по нервному подёргиванию века, — тоже.

— Меня не запугать угрозами, дядя Коля, — говорю я ровно, хотя внутри бушует ураган. — И я не боюсь тех рычагов, которыми вас приперли к стене.

— Ася… — хрипит он, видимо, из последних сил сдерживаясь. — Ты же умная девушка…

Ой, не знаю! Будь я умной — сидела бы и кивала. А так…

— Я не девушка. Я капитан полиции. И мой долг — защищать людей!

Больше мне сказать нечего. Да и сил держаться уже нет. Ещё немного — и меня реально рванёт. И его следом, за ним не встанет! А когда взрываемся мы оба — плохо кончается. Очень-очень плохо.

Пока он переваривает мои слова, я вылетаю из кабинета. И мне вдогонку летит его злостное:

— Уволю к чёртовой матери!

Теперь ясно — он меня сольёт. Отстранит, чтобы не маячила. А может, и вправду отправит куда подальше. Чёрт!

Врываюсь в уборную — тут, как всегда, царствует фирменный коктейль: аромат вечной канализации, благородная плесень и советская плитка, которая, не выдержав жизненных испытаний, дружно сбежала со стен, обнажив серую, сырую штукатурку. Впиваюсь пальцами в края раковины, всю в паутине трещин, будто могу этим утихомирить ураган в голове. Неа, не работает.

Дёргаю кран — оттуда, ясное дело, бьёт ледяная струя, другой режим здесь не предусмотрен. Набираю в пригоршни, шлёпаю себе в лицо. Остываю. Медленно и мучительно, как пламя костра под дождём. Жар спадает, но дым… он как осадок остаётся внутри меня.

Слизываю с губ капли, поднимаю глаза на зеркало — старое, с траурной каймой из чёрных пятен. Из глубины на меня уставилось моё же отражение. На треугольном, отточенном яростью лице — смесь злобы, отчаяния и такого напряжения, что, кажется, вот-вот лопну. Голубые глаза кричат об этом без слов.

Смахиваю воду с раскрасневшихся щёк, втираю остатки влаги в пересохшие губы. Поправляю тёмно-каштановый «култыш» на затылке, собранный чёрным карандашом. И тут же ловлю себя на мысли, как бы этим самым карандашом метко ткнуть между глаз одному убийце!

Чёртов Каменев! Оба — и старший, и младший. Гнилая династия, припудренная золотом, деньгами и тотальной, беспросветной подлостью!

— Ася, наконец-то тебя нашёл!

В уборную влетает Вася, едва не отправив дверь в мир иной. Его бледное, перекошенное удивлением лицо заставляет меня внутренне сжаться в тугую пружину.

— Тебя сбросили с дела.

— Старый дурак! — вспыхиваю я моментально.

Одной рукой хватаюсь за бок, другой — за висок, силясь удержаться на месте и не рвануть сломя голову в кабинет подполковника, чтобы выбить его дверь вместе с косяками.

А я ведь могу! Кажется, только я одна на это и способна! Видимо, за это меня и считают здесь Терминатором на минималках.

— Но это ещё не всё…

Вася почти шепчет, будто собирается выложить страшную государственную тайну. Я замираю, медленно перевожу на него взгляд и сразу понимаю — плохие новости на сегодня ещё не исчерпаны. Парень тут же морщится:

— Рапорт. Перевод…в охранку аэропорта. На неделю.

Делаю оглушительный вдох. Воздух — омерзительный, едкий, прожигающий лёгкие миазмами и отчаянной попыткой уборщицы замаскировать всё это хлоркой. Выдыхаю — с жаром, с яростью, с диким желанием взять и переломать пополам всю эту чёртову систему!

Голова идёт кругом. В груди больно давит подходящий к пику момент взрыва. Но спина максимально выпрямляется, будто тело решило с ахренительной гордостью выдержать все испытания.

— Может… кофе? — нелепо предлагает Вася, наблюдая мою трансформацию в вулкан.

— Нет, — отвечаю я, сжав зубы, чтобы не закричать. — Тонну новопассита! Этому старику! Ему это ой как пригодится!

*** Привет, любимые! Мы начинаем с вами новую историю. Жаркую, эмоциональную и конечно же не без юмора! Можно читать как самостоятельную книгу, или в целым циклом "ТЕНИ".

От коментов и лайков не отказываюсь - это отличный стимул радовать вас и дальше!

новые главы будут выходит через каждые два дня! Приятного чтения

Глава 2

— Ася —

Второй день моего изгнания. Иначе не назовешь! Самого настоящего, тотального изгнания. Меня разжаловали до регулировщика аэропортского хаоса, до декоративного элемента в колоннаде шереметьевского зала.

Некая кариатида, только облачённая не в античную тунику, а в полицейскую форму, и на голове вместо архитектурного изыска — высокий, тугой хвост, который позволяет держать концентрацию на происходящем, не давая гнетущим мыслям разрастаться в голове.

Единственное утешение — пистолет не отобрали. И то радует.

А в Шереметьево сегодня — муравейник. Толпы, гомон, вечное скрипуче-грохочущее сопровождение чемоданных колёс. Этот звук действует на нервы, как напильник по стеклу. А мне здесь ещё четверо суток отбывать!

Зотов! Чёртов старик! Я вернусь и вылью на твою седую голову всю ярость твоей же крестницы! Обещаю!

Телефон в кармане жужжит, как разозлённый шмель. Вытаскиваю. СМС от Васи.

«Каменев изъял все бумаги».

«Не новость», — отстреливаюсь я.

Классика жанра: замести следы, вовремя изъять улики (хоть их, по правде говоря — кот наплакал), а после, прикинуться невинной овечкой.

«Ася, может, правда не лезть?» — снова материализуется текст от Васи, а следом ещё один. — «Тебя ж уже в ссылку определили».

«А мы следом полетим, и не в охрану, а на улицу. Не у всех же есть крёстный папаша-полковник!» — вставляет ядовитое жало Виталий.

Отвечать? Ну уж нет! Пусть тешатся. Я привыкла, что наше «семейное положение» — любимая тема для пересудов. Мол, только благодаря протекции я и держусь в органах. С таким то характером!

Да, я — не подарок. Быть удобной и покладистой только потому, что «так принято» — это не про меня. Так же, как и закрывать глаза на откровенный беспредел, и уход от ответственности.

Чтобы хоть немного остыть, делаю шумный вдох-выдох.

Четыре дня, Ася! Всего четыре дня, и ты снова в деле — в жёстких допросах, в кровавой криминальной кухне, там, где ты приносишь реальную пользу, а не стоишь декорацией, пока какая-то белокурая девчонка строит тебе глазки, моргая асинхронно, как сломанный светофор.

Отворачиваюсь, скольжу взглядом по гигантской очереди. Кажется, на Дублин. Вот везунчики! У людей — нормальный отпуск, а не операция «Сослать неугодную». Как та, что Зотов провернул пару месяцев назад, чтобы списать моё дело под чистую. Как говорится, без сучка и задоринки.

А ведь есть же «нормальные» полицейские. Угодные, гибкие, готовые на всё. Идут рука об руку с беззаконием — и имеют за это всё: деньги, тачки, квартиры, дачи…

А что имею я? Старую родительскую двушку, рыжего кота-обормота по кличке Финик, вечно полузасохший фикус и непреодолимое, дурацкое чувство справедливости, которое не даёт мне право закрывать глаза на преступления.

Взгляд снова натыкается на ту самую блондинку. Миниатюрная, в обтягивающих джинсах, она, заметив моё внимание, снова кривит губы. И что-то заставляет задержать на ней взгляд на секунду дольше. Она ловит его, и резким движением проводит большим пальцем по горлу, а затем едва заметно кивает в сторону своего спутника — здоровенного амбала в кожанке, рядом с которым розовый чемоданчик выглядит косметичкой Барби.

Хм. Сигнал? Возможно. Но почему тогда не орёт на весь аэропорт? Обычно блондинки в кризисных ситуациях предпочитают именно вокальные данные.

Мозги лихорадочно проигрывают варианты. Если подойду к парочке с требованием документов, этот гора мышц явно не обрадуется. А судя по внешности, его неудовольствие может иметь размеры и последствия стихийного бедствия. Скандал — и добро пожаловать в шереметьевскую ссылку ещё на месяц. А мне нельзя тут застревать! Я ещё не докопалась до правды по тому делу о поставках оружия!

Плавно киваю в сторону туалетов. Блондинка отвечает едва заметным движением головы, поворачивается к своему Голиафу. Я же пересекаю зал и исчезаю в дверях женской уборной.

Внутри — пусто, стерильно чисто и пахнет лимонной свежестью, что является разительным контрастом с атмосферой туалета в нашем участке. Пространство отделано глянцевой плиткой, ряд стильных кабинок, длинная столешница с раковинами и огромное, в пол, зеркало.

Дверь с шумом распахивается, и внутрь влетает белокурый вихрь, вцепляясь мне в руки, на удивление крепкими пальцами.

— Как вас зовут?!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Капитан полиции Зайкина Анастасия, — представляюсь, демонстрируя корочку. — В чём проблема?

Голубые глаза девчонки становятся круглыми, как блюдца. Видно, не ожидала такого ранга. По лицу пробегает тень сомнения, но она тут же принимает решение выговорится:

— Этот… этот громила рядом со мной… Он очень плохой дяденька!

«Дяденька». «Очень плохой дяденька». Серьёзно?

Еле сдерживаю саркастическую улыбку. Собраться, Ася, ты на службе.

— При нём оружие? — уточняю.

— Нет!

— Наркотики?

Отрицательный взмах белокурой головой.

— Тогда в чём суть?

— Он меня насильно вывозит из страны! — выпаливает она, и это меня обезоруживает.

— Насильно?

— Да! Точно! Насильнее не бывает! — выдаёт с пулемётной скоростью. — А я не хочу с ним никуда ехать! Помогите, умоляю!

Губы её дрожат, в голубых глазах стоят слёзы. Всё это выглядит… неестественно-театрально, и в то же время трогательно.

— Хорошо, — соглашаюсь. — Тогда мы вас задержим и повезём в отделение…

— Нас? — её глаза вот-вот выкатятся на пол. — Обоих?!

— Мне нужны ваши показания.

Она начинает дышать часто-часто, пальцы судорожно сжимают мои запястья. Паника её ощутима, и кажется, она не наигранная.

— А можно… без меня? — выдавливает она шёпотом.

Вот это поворот! Неужели, это какой-то изощрённый троллинг? Хотя, на подростка-пранкера она не тянет. Лет двадцати пяти, может чуть больше. Но стереотипы шевелятся: блондинка, кривлянье… классика.

— Это ваш парень? — решаю вскрыть карты. — И вы просто решили над ним поиздеваться? Но знаете, привлекать полицию это…

— Нет-нет! — её хватка становится болезненной. — Это… знакомый. Но я совсем не хочу с ним ехать! Он опасный! Совсем дикий!

И что-то в её словах меня цепляет. То ли шестое чувство. То ли то, что тот амбал в кожанке и правда выглядит устрашающе.

Девчонка снова смотрит на меня умоляюще, с блестящими глазами, словно прямо сейчас разревётся.

— Поверьте, пожалуйста! — жалобно шепчет та,— Вы же девушка. Должны меня понять!

Внутри щёлкает. Больно, почти нестерпимо. Когда-то и я была в подобной ситуации. Мне было семнадцать. Их трое. То, что случилось, я до сих пор пытаюсь забыть, но сейчас эти воспоминания врезаются в меня как миллион болезненных игл. И тогда мне не поверили. Даже мой собственный отец. Да, у него на это было массу причин. Мой жуткий подростковый характер, например, и вечные мои поиски неприятностей! Но сейчас… именно сейчас я не могу отказать этой девчонке, даже если она и не похожа на девушку которую силой вывозят из страны.

— Очень дикий?— переспрашиваю, уже почти решившись.

— Совершенно!

Интересно, что скажет Зотов, если я притащу этого гориллу в отдел? Погладит по головке? Вряд ли. Скорее, отправит охранять свалку. Но с другой стороны,… а если он и вправду зверь? Похититель? Торговец «живым товаром»? Дело-то, какое! То, что нужно для реабилитации.

— Хорошо, — капитулирую. — Что-нибудь придумаю.

— Вы чудо! — она чуть не подпрыгивает от восторга.

— Ваш чемодан у него?

— Да!

— А документы?

— Мои у меня!— лихорадочно достаёт паспорт, едва не роняя. — Вот!

— Давайте так: я его задерживаю. Вы хватаете чемодан и уходите через запасной выход — он слева от входа, — сую ей в ладонь карту-ключ от служебной двери, она, не понимая, смотрит на пластик в своих руках, — Это электронный ключ. Спускаетесь на нулевой этаж и ждёте меня на парковке. Всё ясно?

— Ясно! — кивает, сжимая карту, как талисман.

Кивнув в ответ, выхожу. Быстро отыскиваю в толпе массивную цель. Он выделяется, как скала в потоке. Высокий, плечи — будто бык запряжён в кожаную куртку, из-под ворота выползает паутина татуировок. Выбритый затылок, небрежная укладка светло каштановых волос. Стоит, скрестив руки на груди, и от него веет таким напряжением, что воздух вокруг, кажется, густеет.

Ловлю взгляды двух охранников, с которыми киваю в сторону верзилы. Те начинают неспешное, но целенаправленное движение.

Ловлю взгляды двух охранников, с которыми даже толком познакомится не успела. Киваю в сторону верзилы. Те начинают движение, неспешное, но целенаправленное по направлению ко мне.

— Добрый день, — вступаю я, приближаясь. — Предъявите документы.

Он оборачивается не сразу, медленно, будто тяжёлый механизм. И его взгляд… леденящий, холодной голубизны как осколки январского неба, пришибает к месту одним касанием. Густые брови лениво сходятся на переносице. И на его лице с угловатыми скулами, щетиной в три часа дня (как будто утро началось с боя за звание «самый брутальный») разъезжаются идеальные, ровные губы, чтобы выпалить дерзкое:

— Чего? — голос низкий, немного хрипловатый.

— Документы. Пожалуйста, — добавляю нажима, вспоминая испуганные глаза девчонки в туалете и свою собственную карьеру на краю пропасти.

Охранники подходят сзади, образуя живой треугольник. Бугай видит их периферийным зрением, но не удостаивает вниманием. Его взгляд прикован ко мне.

— А если нет? — спрашивает он, и в его глазах вспыхивает азартная искорка.

О, так он хочет поиграть? Что ж, сыграем!

— Тогда вам придётся пройти с нами, — отвечаю сладкой, ядовитой улыбкой и, не дожидаясь ответа, бросаю охранникам: — Помогите гражданину.

Они скручивают его быстро и профессионально, хотя у меня мелькает стойкое ощущение, что он просто… позволяет это сделать. Он мог бы разметать их, как кегли. Местные охранники не то что хлипковаты, но явно проигрывают этому верзиле даже с численным перевесом.

Под перешёптывания и любопытные взгляды пассажиров мы сопровождаем его в кабинет досмотра. Он не сопротивляется, только эта хищная, усмехающаяся гримаса не сходит с его лица.

— Ждите за дверью, — говорю охранникам, когда те отпускают его.

Охранники ретируются. Дверь прикрывается с тихим жалобным звуком, словно лязг решётки, запирающая меня в клетке с особо опасным зверем.

Громила выпрямляется, с наслаждением потягивается, и его взгляд снова находит меня. В нём — не страх, а чистое, неподдельное любопытство.

Ну что ж, мистер «Очень плохой дяденька». Посмотрим, что у нас тут.

Я вновь бросаю в пространство свои требования:

— Документы, пожалуйста.

— Сперва ты, — мужчина усмехается, и его улыбка — ну, не то чтобы ангельская, скорее приветливый оскал демона.

Ехидство, приправленное щедрой порцией надменности.

Серые стены и без того крошечного кабинета вдруг совершают фокус: сжимаются до размеров спичечного коробка, стоит ему сделать шаг в мою сторону. И на мгновение я теряюсь. Кажется, впервые за всю свою недолгую, но бурную службу.

Его массивная фигура вдруг вырастает до масштабов монолита, властного и неоспоримого. А глаза, прищуренные, будто высчитывают траекторию моего движения, в случае если я решусь дать дёру, изучают меня слишком уж откровенно.

— Согласно части четвертой статьи пятой Федерального закона «О полиции, — начинает он тихо, и звук его голоса — будто низкочастотный гул, от которого дрожат все мои внутренности, — Сотрудник обязан представиться и предъявить служебное удостоверение…

«Осведомлённый дяденька!» — проносится первая мысль, стремительная и паническая. А следом, вторая, куда более отчаянная: «И какого черта я, собственно, ввязалась в этот цирк?»

Глава 3

— Ася —

— Капитан полиции Анастасия Зайкина, — выдавливаю я, глотая ком в горле, и сую удостоверение ему под нос так близко, что ему приходится отстраниться, чтобы прочитать текст.

В образовавшейся дистанции делаю медленный вдох, разглядывая ухмылку мужчины, которая с каждой секундой становится всё шире и наглее.

— Зайкина, значит, — тянет он медленно, почти лениво, и его взгляд — треснувший лед на глубоком озере — холодный, пронзительный и чертовски опасный, снова касается моего лица. — Любопытно…

А мне плевать на его любопытство.

— Документы, — повторяю я, и голос предательски дрожит.

Нет, я не боюсь! Просто что-то внутри не даёт обрести уверенность под этим прицельным взглядом. Чувствую себя букашкой. Серьёзно. Да, вооружённой букашкой — табельный греет поясницу, готовый выпорхнуть из кобуры и метко пронзить любую цель. Стреляю я отлично. Десять из десяти! А вот ощущаю себя как добыча под прицелом хищника.

Мужчина достаёт свой паспорт и небрежно швыряет на стол. Тот шлёпается об столешницу с выразительным «шмяк!».

— Ваше имя? — требовательно спрашиваю я, делая нерешительный шаг к столу и беря документ.

— Ахуенный способ познакомится! — фыркает тот.

Глотаю его сквернословие и делаю голос жёстче:

— Имя!

— Лис, — выплёвывает он хладнокровно.

Лис, значит. Неудивительно — у такого верзилы и кличка есть.

— Настоящее имя.

— Там всё написано, — кивает он в сторону паспорта.

Ну что ж, давай посмотрим, что ты за фрукт.

— Раевский Максим Макарович? — уточняю.

— Так точно.

Мужчина делает пару шагов назад, упирается бёдрами о столешницу и присаживается на стол с видом повелителя мира. Продолжает смотреть на меня оценивающим, тяжёлым взглядом. А я, не упуская его из виду, изучаю документ.

Итак, что имеем: Раевский Максим Макарович, тридцать восемь годков отроду, прописан в Подмосковье, брака нет, судимости… не указано. Хотя… я бы это перепроверила, как и подлинность документа в целом. В наше время нарисовать липовый паспорт — плёвое дело для умельца. А купить — и вовсе раз плюнуть!

Но этого мало! Чёртовски мало! Для задержания — ноль оснований.

— Запрещённые к провозу вещи имеются?

— Базука в заднем кармане и пачка тратила в трусах, — отвечает он с явной издёвкой.

Поднимаю на него взгляд. Его ухмылка становится ещё шире. Ну что ж, сейчас вместе посмеёмся, гладиатор на стероидах.

— Раздевайтесь.

Верзила вскидывает брови:

— Не терпится затащить меня в койку, детка?

— Для вас — капитан Зайкина, — отрезаю я, обрубая фамильярность. — И я могу вызвать подкрепление. И что-то мне подсказывает, они будут куда менее любезны.

Мужчина снова кривит губы в улыбке — теперь уже натянутой, но взгляд его голубых глаз по-прежнему блестит озорным огоньком.

— Наслаждайся… — выдыхает он, встаёт со стола и скидывает кожанку с плеч.

Открывается вид мощных рук, по которым от костяшек пальцев и под короткий рукав футболки ползут татуировки, переплетаясь с набухшими венами, словно плющ.

Мужчина не сводит с меня пристального взгляда, продолжает медленно раздеваться, превращая досмотр в откровенное шоу. А у меня, кажется, щёки начинают пылать. От его движений, когда он скидывает ботинки. От игры мышц груди под футболкой, которая с каждым движением лишь сильнее обтягивает торс. От его чёртовски внимательного, многообещающего взгляда.

Наверное, стоило позвать охрану. От такого представления становится слишком жарко. Особенно когда он скидывает футболку, обнажая торс и идеальный рельеф мышц, по которым скользит свет ламп.

Он делает это намеренно — каждое движение выверено, словно он не в комнате досмотра, а на сцене, где главный приз — моё самообладание.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Продолжать? — его голос звучит низко, с едва уловимой хрипотцой, и я понимаю: он прекрасно видит мой румянец.

Он не приближается, но я будто чувствую его всем телом. Телом, которое прямо сейчас лихорадочно покрывается мурашками.

Воздух в этом и без того душном помещении становится плотным, наэлектризованным. Вместо того чтобы чётко выполнять протокол, я замираю, разглядывая татуировку на его плече, которая «оживает», когда он перекатывает мышцами.

Ася! Держи ситуацию под контролем! Ты капитан полиции или сопливая школьница?! — вопит моё сознание, и я с трудом делаю глубокий вдох.

В нос ударяет аромат его парфюма — смесь брутальности и свежести, от которой хочется бежать, но вместо этого я беру бланк протокола и ручку, чтобы записать данные из паспорта.

— Снимайте джинсы, — хриплю я, и голос предательски дрожит.

Стараюсь не смотреть на него. Честно, стараюсь! Но глаза мои… предатели! Чтоб им пусто было! То и дело соскальзывают на мужчину, на его тело, которое, если быть честной, чертовски привлекательно!

Ахренительно идеальное!

— А ты не сбежишь, красотка?

Он не просто строит из себя наглеца — он откровенно насмехается над моими попытками сохранить профессионализм. Его оскал — хищный, предвкушающий — говорит яснее слов: здесь он хозяин положения, даже будучи задержанным.

Его развязность не просто раздражает — она выбивает почву из-под ног.

— Выполняйте приказ, — требую я и тут же вздрагиваю, когда раздаётся металлический лязг его ремня, а следом медленно расстёгивается ширинка.

Таковы правила! Это всего лишь процедура досмотра, ничего больше, — уговариваю я себя, с трудом находя силы сохранять маску невозмутимости.

Но щёки горят. И не только они. Всё тело пылает под его многообещающим взглядом. Сердце начинает колотиться чаще. Воздуха катастрофически не хватает. Но я упрямо делаю вид, что всё под контролем, быстро заполняя бланк досмотра. Ручка дрожит, оставляя на бумаге неровные каракули.

Джинсы падают на пол, и в комнате досмотра становится окончательно нечем дышать. На нём остаются только тёмные облегающие боксеры, сидящие как вторая кожа и подчёркивающие каждый мускул.

Уфффф…

Его торс — готовый атлас анатомии: кубики пресса вздрагивают при каждом вдохе, косые мышцы уходят глубокими тенями к поясу. Широкие плечи кажутся ещё массивнее в замкнутом пространстве, а кожа отливает матовым блеском, будто он только что вышел из спортзала.

Особенно вызывающе выглядят его бёдра — мощные, с перекатывающимися жгутами мышц. Он стоит расслабленно, чуть перенеся вес на одну ногу, и эта развязность в полуобнажённом виде граничит с преступлением.

Интересно, за такое тело срок полагается? Сомневаюсь, конечно, но думаю, стоит внести в российское законодательство как минимум штраф за такой вид!

Ткань боксеров натянута, не оставляя места воображению, а его пристальный взгляд буквально пригвождает к месту, заставляя забыть о протоколе.

— Продолжим? — спрашивает он.

Я замечаю, как его пальцы тянутся к последней преграде из ткани, но тут же останавливаю его:

— Достаточно!

Я уверена: под этим клочком ткани нет ни наркоты, ни тратила, как он заявлял. Там просто уже ничего не поместится! Всё место занимает кое-что, на что я совсем не хочу смотреть, но не могу!

Чёрт!

Стремительно отворачиваюсь, делая вид, что на столе у меня срочные дела.

— Уверена? — тихо спрашивает гладиатор. — Самое интересное пропускаешь.

Его губы растягиваются в широкую ухмылку, которую я замечаю краем глаза.

Но я готова пожертвовать этим «интересным», лишь бы не раскраснеться ещё сильнее. Лишь бы взять себя в руки. Лишь бы прекратить этот чёртов жар в теле!

— Одевайтесь! — мой голос срывается, выдавая напряжение.

— Жаль, — бросает он. — Ты бы удивилась…

Не сомневаюсь! Но мне уже хватило!

Зажмуриваюсь, глубоко вдыхаю через нос, стараясь скрыть и волнение, и дрожь в руках. Только вот алые щёки спрятать не получается. И я отчётливо чувствую, как они горят.

А мужчина тем временем так же медленно одевается, словно нехотя. Словно ему этот цирк нравится. Ещё бы! Наверное, сейчас лопнет от своего непомерного эго!

На мгновение теряю его из виду, снова погружаясь в изучение его паспорта. Внимательно, страницу за страницей. Опираюсь рукой на стол, и в этот момент чувствую его приближение сзади. Не успеваю среагировать, как огромная горячая ладонь обхватывает меня за талию, вжимая в каменную мускулатуру. Его дыхание опаляет шею:

— Ну что, насладилась? — его низкий хриплый голос рассыпается по спине градом мурашек. — Придётся тебе отпускать меня, капитан Зайка…

Под его пальцами в животе натягивается болезненная, живая струна, готовая лопнуть в любой момент. От его голоса, от жара дыхания, от этого дерзкого касания.

Сердце подскакивает к горлу, отчаянно стучит в висках.

— Или сейчас будет твоя очередь обнажаться…

И, наверное, я бы потеряла голову от этого шёпота, но… моя попа уже ловит сигнал: опасная выпуклость у его пояса оживает и давит всё сильнее, вжимаясь в меня!

Вот же чёртов наглец!

Беру себя в руки за полсекунды. Инстинкты срабатывают быстрее мыслей. Отточенная программа самообороны выручает как никогда.

Удар локтем в челюсть. Мужчина отшатывается — и тут же инстинктивно бросается вперёд. Перехватываю его запястье, использую инерцию его же движения. Короткий, резкий рывок на себя, разворот корпуса — и вся его хвалёная мощь оборачивается против него. Рычаг локтя срабатывает безупречно. Секунда — и мужчина, не успев издать звука, летит вперёд.

Глухой удар. Его лицо впечатывается в полированную столешницу, а рука оказывается заломлена за спиной в стальном захвате. Победный оскал мгновенно сменяется гримасой — то ли боли, то ли ярости. Он слизывает кровь с разбитой губы и снова скалится:

— Охуенный удар, Зайка!

Наваливаюсь сверху, фиксируя его коленом в пояснице. Дёргаю руки вверх, вырывая у него короткий рык. Машинально защёлкиваю на запястьях стальные браслеты.

Странно, но есть подозрение, что он поддался. Слабой я себя не назову, но чтобы уложить такого верзилу лицом в стол… на такое я сама не рассчитывала! Но триумф победителя заставляет растянуть губы в улыбке.

Приближаюсь к его лицу, замечая, как из разбитой губы сочится кровь. Малость, а приятно!

— Досмотр окончен, — чеканю я ему прямо в ухо, пока он пытается осознать, как превратился в неподвижный элемент интерьера. — Вы задержаны по статье 318 УК РФ — применение насилия в отношении представителя власти.

Крепко держу за наручники, второй рукой хватаю за плечо, поднимая со стола. Он поддаётся — иначе я бы эту тушу и на миллиметр не сдвинула.

— Что, стриптиз пришёлся по вкусу? — кривится он в самодовольной усмешке и подмигивает так, будто мы старые собутыльники. — Повторим, а?

— Свой стриптиз покажешь в камере! Там ценителей — хоть отбавляй!

Вывожу его из кабинета, вручаю охране и, бросив на ходу:

— Пакуйте красавца!

Ах, если бы я тогда знала, во что выльется мне этот арестант…

Глава 4

— Ася —

— И что мы ему предъявим?

Бросаю взгляд на Васю, который встал рядом и отхлёбывает кофе из кружки, что в жизни не видела губки. Страшное зрелище. Но ему наплевать.

Васю не назвать педантом, он достаточно просто и безвкусно одевается, чаще всего по гражданке: в потёртых джинсах, мятой рубашке. С кипишем из каштановых кудрей на голове, с безумными ярко зелёными глазами и вечно дурашливой насмешкой, которая обычно поднимает настроение, но не сегодня.

— Надо найти хоть что-нибудь…— выдыхаю я, и звучит это так уныло, что даже мне противно.

Вася усмехается, не отрывая глаз от амбала в «аквариуме». Тот сидит, закованный в наручники, голова задрана к потолку, глаза прикрыты. Но даже в этой позе пленного гладиатора от него веет такой мощью, будто он может взорвать эту хлипкую перегородку одним взглядом.

— Что-нибудь,— фыркает за моей спиной Виталя.— Очень утешительно! Прямо план на века!

И я его понимаю. Если полковнику не скормить хоть одно веское доказательство, этого типа отпустят моментально, не дожидаясь даже формальных сорока восьми часов.

Какая гадость!

А я-то была уверена, что та белобрысая девица меня дождётся. Что удастся уговорить её поехать со мной и дать показания. Но нет! Она смылась. И это двойная, нет, тройная гадость!

— Ты хоть что-то у той девушки вытянула?— спрашивает Виталя.

Оборачиваюсь. Нервы расшатаны в хлам, и напарник видит это не только по моему лицу. Он чувствует кожей, поэтому сразу смягчает голос:

— Понял, понял!

И тут же утыкается в монитор, застучав по клавиатуре так, будто отбивает морзянку по моей нервной системе.

Виталя — гений цифрового фронта, хоть и выглядит как будто бывший гопник, заблудившийся в IT-дебрях. Внешность у него — нечто среднее между закалённым гулякой и тем, кто только что вышел из подворотни с философским взглядом на жизнь. Даже полицейская форма на нём не играет по правилам: кажется, будто он не получил её по распределению, а выиграл в сомнительном споре у настоящего офицера. Может, поэтому Зотов и запретил ему щеголять в мундире? С его аурой. Это противопоказано! Так что нашего старшего лейтенанта — Виталия, чаще встретишь в обычных джинсах, да в просторной толстовке — его боевом кэжуале.

Волосы светлые, коротко стрижены, лицо — немного пухловатое, с картой шрамов из подростковых приключений. Глаза — тёмные, будто две угольные бусинки, а выражение лица вечно говорит: «Я уже всё видел, и мне это жутко не нравится». На фоне улыбчивого, солнечного младшего лейтенанта Васи он выглядит как живая туча в ясный день — диссонанс заряженный, но колоритный!

Но с ними… мне спокойно. Не скажу, что мы сильно сдружились — я всё же держу дистанцию и ценю рабочий лад. Хотя… если считать, сколько часов мы проводим бок обок, то они уже давно обогнали в рейтинге родства моего кота Финика!

А сейчас я буквально чувствую кожей, как подставляю их. Да, можно твердить, что они не причём, но системе-монолиту всё равно. Сотрудник отдела — это часть механизма, и за сбой одной шестерёнки отвечает весь узел! И от этой мысли меня прямо-таки воротит — противно до дрожи.

Господи, неужели я опять облажаюсь? Каменев только этого и ждёт! Да и Зотов, пожалуй, не прочь. Им бы только избавиться от меня по «профнепригодности» — самое то!

Оборачиваюсь, снова смотрю на гладиатора, словно смогу на ходу придумать ему обвинительный приговор. Он вдруг оживает, будто почуял мой взгляд. Поворачивает голову в мою сторону. Его губы снова растягиваются в наглой ухмылке, а глаза…

Чёрт! За один такой взгляд ему бы лет десять тюрьмы! И он подмигивает. Мне! Снова!

Ногти впиваются в ладони, и я почти взвизгиваю:

— Кретин!

— Ух!— оживляется Вася.— А он хорош!

Я стреляю в парня взглядом, точно выпуская пулю прямо между глаз. А он только ухмыляется, да так, что аж зубы сверкают.

— Давно не видел, как ты закипаешь. А этому вон как легко удалось!

Закипаю? Я уже не киплю — я бурлю, плююсь паром и готова взорваться, как самовар!

Собираю себя по кусочкам, обхватываю плечи руками и бреду к своему столу, будто в тумане. Голова гудит, мысль мечется, ищет зацепку, а находит лишь одно: я приволокла в участок полный ноль! Не просто висяк — пустышку. Потому что нет на этого здоровяка ничего, кроме того, что он потрогал меня там.… Ну, тем местом. И это ощущение до сих пор со мной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ягодица будто помнит ту твердость. И всё, что могу, — это с силой припечатать себя к стулу, чтобы отвлечься от назойливой памяти.

Вася подходит с моей кружкой:

— На, держи.— Ставит её на край стола.— Порция кофеина тебе не помешает.

Киваю, беру. Горячий пар бьёт в лицо, обжигает губы. Терпкий вкус разливается по языку — и будто возвращает в реальность. Даже нет, ощущение, что я вернулась домой. Тут я на своём месте. В аэропорту, может, кофе из автомата был и повкуснее, и интерьер приличнее, но здесь стены родные, и лица… пусть не самые ласковые, зато почти свои.

— Не знаю, насколько это важно…— вдруг начинает Виталя.

Я соскакиваю с места и несусь через кабинет.

— Что там?

Да какая разница! Любая мелочь сейчас — как спасательный круг. И нет, я не пытаюсь раздуть дело из ничего. Этот мужик и, правда, опасен. Не знаю, откуда берётся эта уверенность, но своему шестому чувству я верю!

— Смотри.

Виталя срывает с принтера лист и суёт мне. Бегу глазами по строчкам, пока взгляд не цепляется за жирную пометку:

«Свидетельство о смерти».

— Погоди…— выдыхаю я.— Получается, там сидит мужик, который по документам…

— Покойник, да!— бодро заключает Виталя.

— Серьёзно?— переспрашивает Вася и тут же оказывается рядом. Выдёргивает листок у меня из рук, пробегает глазами, и его брови взлетают к потолку.— Как для покойника, он слишком… живой!

Но мне некогда думать. Дверь в кабинет с грохотом распахивается, ударяясь о стену с такой силой, что моя кружка подпрыгивает, и кофе едва не выплёскивается наружу, будто готовое капитулировать сию секунду просочившись сквозь пол.

Мне бы такую же способность! Было бы потрясающе!

— Зайкина!— взрывается Зотов, едва завидев меня.

Ну вот, началось!

— Полковник…

— Если ты сию секунду не объяснишь, какого чёрта здесь происходит,— он протыкает воздух морщинистым пальцем, целясь в меня,— Я тебя… да я тебя…

Зотов покрывается багровыми пятнами. Мои напарники мгновенно находят идеальные поводы для эвакуации.

— Побегу в архив!— заявляет Виталя, вскакивая.

— А я в канцелярию!— вторит Вася.

Отлично! А мне кто-нибудь придумал оправдание? Или меня здесь бросят, как ненужный балласт?

Зотов кипит. Ждёт, пока кабинет опустеет, затем чётким военным шагом подходит к «аквариуму». Пристально смотрит сквозь стекло, мрачнеет ещё больше, и его жесткий взгляд впивается в меня.

— Это кто?— голос стальной, спокойный, но за этим спокойствием я слышу бурю, готовую обрушиться на мою голову.

Я слишком хорошо знаю этого человека, чтобы не понимать: сейчас он хочет отчитать меня, как провинившуюся школьницу.

Выпрямляюсь, пытаясь сохранить достоинство. Складываю руки на груди — мой щит, жалкий, но всё же.

— Подозреваемый.

Мой ответ явно не по вкусу.

Он закатывает глаза, будто ищет на потолке терпение. Шумно вздыхает, воздух со свистом вырывается из его надутых ноздрей. Затем он говорит ровно, но голосом, полным стали:

— Я отправил тебя в аэропорт, чтобы ты сделала выводы! А ты притащила сюда… — он замолкает, теряя слова. Хватается за бока, и теперь кажется уставшим, вымотанным, не готовым к новой стычке. Возможно, поэтому голос его слегка смягчается.— Ну и кого ты притащила?

Подхожу ближе и вручаю ему распечатку.

— Знакомьтесь: Раевский Максим Макарович. По бумагам — десять лет как покойник. На деле…— киваю в сторону окна, за которым амбал, будто чувствуя мой взгляд, снова поворачивает лицо и прожигает меня взглядом, холодным, как треснувший лёд,— живее всех живых.

— И что?— фыркает Зотов, отрываясь от листа.

— Это как минимум странно!

— Это может быть банальной путаницей в архиве! Ошибкой системы! — его голос снова гремит, полный раздражения.— В законодательстве России нет статьи, по которой покойники не могут оказаться живыми!

А жаль! Будь я в Госдуме, такую бы статью немедленно внесла!

Но сейчас… Я отчётливо понимаю, как это выглядит со стороны. Интересно, если я скажу дяде Коле, что у меня предчувствие насчёт этого амбала, он мне сразу выпишет вольную, или прежде меня ждёт унизительная работа по уборке сартиров?

— Он пытался увести девушку в Дублин против её воли! — выпаливаю последний аргумент.

— И где эта девушка?

Зотов оглядывается театрально, будто ожидая, что она материализуется прямо из воздуха.

— Сбежала,— выдыхаю я и жалею, что не приковала её наручниками к унитазу!

Надо было! Жаль, эта гениальная мысль тогда не осенила мою голову! Может и не стоит мне так сильно хвост на затылке затягивать?!

— И заявления от неё у тебя тоже нет…— подводит итог полковник.

Я мотаю головой, хотя это и так очевидно:

— Нет заявления,— хриплю.

— Вот именно, Ася.… У тебя на него — ничего нет!

Ничего, кроме шестого чувства и его приставаний в комнате досмотра!

Хотя любой шустрый адвокат вывернет это в пользу клиента, обвинив меня в непрофессионализме и требуя штрафа за незаконное задержание «добропорядочного гражданина».

Но я решаюсь. Должен же Зотов хоть раз меня выслушать.

— Николай Петрович, я чувствую,… этот мужчина опасен!

Зотов раздражённо фыркает. Проводит морщинистой ладонью по лицу, будто пытаясь стереть досаду, но не выходит. Его взгляд не смягчается ни на йоту.

— Опасный,— повторяет он. Я киваю.— Чувствуешь.— Снова киваю.— Мы не можем строить обвинение на твоих ощущениях и банальной ошибке системы!

Он суёт мне листок обратно в руки. Я сжимаю его во вспотевшей ладони. И снова это мерзкое чувство провала давит на плечи, заставляя ненавидеть всю эту несправедливую систему!

Зотов смотрит на меня с прищуром, будто пытаясь заглянуть в мозг и понять, что там творится. А там — хаос, паника и такой сумбур, что ему тут же станет плохо.

Но я улавливаю в его глазах что-то. Не мягкость, нет, скорее, сострадание. То самое, с которым он взял меня на работу, пообещав на могиле отца присмотреть за мной. И он старался, пока я не начала вникать в систему.

Играть на его чувствах — низко. Но если это поможет…

— Вообще-то он ко мне приставал! — выдавливаю я.

Для правдоподобия не хватает только надутых губ, но погоны не позволяют. А хочется! Очень!

Разве так можно? Будь ты хоть самым брутальным красавцем на всём земном шаре, зажимать девушку без её согласия — это должно караться!

— К тебе?— Зотов оглядывает меня с ног до головы.

— Угу,— крякаю я.

— Приставал?

Киваю, изо всех сил стараясь не скривиться. Может, пустить слезу для убедительности? Обидно же, в конце концов!

— Ну, ты бы ещё на размер меньше форму надела, и тогда мы точно всех маньяков округи переловим!— язвительно усмехается полковник.

Ошарашено оглядываю себя. А что не так-то?

Строгие синие брюки с красным кантом сидят чётко по фигуре. Голубая рубашка застёгнута на все пуговицы — между прочим! — хоть и облегает, подчёркивая изгибы третьего размера, но, чёрный галстук отвлекает внимание. Да, в балахоне я выглядела бы менее вызывающе, но… я молодая женщина, а не монашка!

Но намёк понятен. Парировать нечем.

Зотов в очередной раз придирчиво оглядывает «подозреваемого» за стеклом, затем его взгляд снова стрелой пронзает меня:

— У тебя, Ася, всего сорок восемь часов, — произносит он, понизив голос почти до шёпота, но именно это заставляет меня расплыться в улыбке шириной с Ла-Манш. — Если ничего не накопаешь на эту глыбу… будешь отпускать с миром.

— Есть! — вырывается у меня так радостно, что, кажется, сейчас окно треснет.

Это же просто фантастика! Ну, ладно, не космического масштаба, но теперь-то у нас есть драгоценное время, чтобы раскачать этого гиганта, как спелый арбуз, и найти ту самую трещинку, за которую можно прищучить.

А я уверена на все сто процентов — нет, на все двести! — у этой скалы в тёмных пещерах души припрятано столько скелетов, что на нём одном можно статистику по криминалу за полгода закрыть!

Глава 5

— Лис —

Идиотка-одуванчик! Недоделанная беглянка — Дашка, которая мало того что всех нагнула и смылась, так ещё и меня копше сдала! Говорил же я Волку, нашему Альфе, — держать её на базе! Да, там безопасности — хуй, но зато мне сейчас не пришлось бы чилить в этой дыре!

А я знал! Чуял нутром, что от этой белобрысой мы ещё хлебнём горя. С первой же встречи! Тогда выпала мне «высокая честь» — забирать эту мартышку из Пулково, чтобы доставить в Подмосковье, на свадьбу нашего Альфы и его жёнушки — заёбы-Софии. Эта Даша — её подружка детства. Как и рыжая ведьма — Вера, тоже та ещё штучка. Обе были приглашены на эту злополучную церемонию! Ладно хоть, рыжую встречал Феликс — можно сказать, мне с одуванчиком ещё повезло!

Хотя… как сказать.

За этой белобрысой гнались бразильские головорезы. Как позже выяснилось, её бывший бойфренд проиграл внушительную сумму бразильскому картелю, а в счёт долга решил отдать свою ненаглядную. Ну, белобрысая и дала дёру, по всему миру. И в Пулково, конечно же, притащила хвост — двух здоровенных верзил. Порешал с ними прямо на месте. Были пацаны, да сплыли. Теперь кормят червей в лесочке под аэропортом.

Но и это было только начало! Настоящий цирк начался, как только я привёз её в нашу стаю. А мы именно стая.

Наш Альфа — Волк. Лучший переговорщик на свете, уболтает кого угодно. Так он и сменил предыдущего Альфу — нашёл дорожку к каждому из нас, и шансов отказаться у нас не было. Дальше — Якут, тактика боя на нём. Отслужил на горячих точках столько, что любой бой вызывает у него дикий восторг и предвкушение. Феликс — местный клоун и оруженосец в одном лице. Весь арсенал стаи на нём, да и стреляет как киллер. Хотя, как выяснилось, заёба-София ему в меткости не уступает. Есть ещё Оникс — айтишник от бога, равных ему на планете просто нет. И он мне не просто друг по стае — почти как брат. Не кровный, но по шерсти — точно! Ну а я — Лис. Мой конёк — изобретения. Ловушки, жучки, всякая хрень, требующая мозгов и сборки — это моя стихия!

А вместе мы — стая. Оборотни. Как бы дико это ни звучало. Да, звери, прячущие свою личину, под человечьей кожей. И это — ахуенно! Хотя Альфа и запрещает превращаться без дела. И на то есть причины. Ищейки — охотники на оборотней — так и норовят отхватить свой кусок, ведут свою войну против нас. Если хоть капля информации просочится — они тут как тут. Чёрти!

И вот представьте: пять оборотней и три девчонки. В одном доме. Ахуенный расклад, да?

Можно было бы подумать, романтика, цветочки.… Но нихуя! Волк с Софьей — там всё ясно. Софья для него — истинная. Истинная — это когда одна-единственная самка на всю жизнь принадлежит одному волку. Найти такую, — невероятно сложно, но некоторым везёт. Понять это — ещё сложнее, но главное подтверждение — залёт. Беременность волчонком. Обычная девушка от оборотня не забеременеет, истинная — запросто.

И наш Альфа — живое тому доказательство. Недавно у них с Софьей родился мелкий Альфа — Богдан. Хотя я до сих пор ахуеваю: как так вышло? Обычно девчонка оборотня — далеко не хрупкий цветочек, а мощная женщина, способная выносить волчонка, да и характер должен быть покладистым. Но София… это какой-то сбой в матрице! Тощая, дерзкая и абсолютно лишённая инстинкта самосохранения.

И, не она одна такая. Рыжая её подруга — ведьма Вера, такая же ебанутая, — приглянулась нашему Феликсу. У них завертелась такая каша, что теперь в стае ещё один мелкий волк — сын Феликса, Мирослав.

Что до меня,… я не искал Истинную! Одинокого волка ищейке не зацепить, а баба, чувства — это жуткий крючок для охотников. Да и кастрировать себя отношениями хуёвый расклад. Но… упустить шанс спросить у белобрысой за спасение, я не мог.

Ничего личного, просто трах. Ну а что — фигурка ничего, мордашка симпатичная это ж гарантированный стояк. Для развлечения — в самый раз. Но тут меня ждал полный ахуй!

На свадьбе выяснилось, что не только я к этой мартышке подкатил. Оникс. Бля! Мой брат, видно, по уши поплыл от белобрысой. И меня накрыло! Конкретно так. У нас конечно и раньше тёрки случались, но не из-за бабы уж точно! Однажды нам обоим одна девка приглянулась, так мы путём недолгих переговоров вдвоём её и натянули. Но в этот раз, жопой чуял — такой расклад не сработает! Да и судя по всему Оникс вкурив, что как только я одуванчика трахну тут же мой интерес к ней пропадёт, решил из себя невзьебенного рыцаря играть! Бабскую честь видать отстаивает.

И да, это моя извечная проблема — скука. Получив желаемое, интерес тут же падает, как и стояк. Адреналин отступает и остаётся ватное безразличие к миру, апатия помноженная на три. А грустить блядь мне нельзя, у меня хроническая непереносимость этой херни. Сразу начинаю дичь творить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ну, вот и тогда начал. Так хотелось этого надменного пса проучить, что мы разругались в хламину. Даже на ринге попытались выяснить отношения, да только проломили пол в самый неподходящий момент. А потом всё завертелось…

Сразу после свадьбы отправили девчонок в Германию — подальше от опасности, потому что к нам в гости собирались ищейки. И где охотники — там этим бедовым делать нечего. И всё бы ничего, но заёба-София и ведьма-Вера слиняли с рейса, а одуванчик — улетела.

Когда с ищейками разобрались, я рванул за ней в Кёльн. Сперва думал, — привезу обратно, посмотреть на реакцию Оникса, когда узнает, что я трахнул его Блонди. Но как увидел её — испуганную, мелкую, дрожащую от каждого моего вздоха — передумал. Вместо этого решил спутать Ониксу все карты. Сделал ей новые документы, телефон без слежки. Пусть помучается, идиот. Ну, она и смылась благополучно. Сперва, следил за ней, но она, видать, просекла, что и в моём телефоне есть слежка. Бросила его в аэропорту Рима и рванула дальше.

А мы с Ониксом всё это время были как на ножах. Альфа нас благополучно по разным углам разводил. Держим мы охранное агентство, дел — дохуя, плюс салдафоны, которых нужно обучать. Вот и дежурили посменно, и смены наши никогда не пересекались. Вроде бы и закопали топор войны,… но это же Оникс! Ебанутый, вечно хмурый пёс, считающий меня главным врагом. А мне — не то чтобы похуй, но я избегал контактов.

Ровно до того момента, когда Феликс привёз к нам свою рыжую, с пополнением, а в довесок — белобрысого одуванчика.

Когда узнал, что Оникс её трахнул, чуть ему ебло не набил. Нет, не жалко, но в душе поднялось какое-то странное чувство к этой мартышке. Желание её оприходовать сменилось желанием защитить. Хуй знает, что это, но только не любовь! Похоже на то, что Феликс испытывает к жене Альфы. Как братские узы, что ли…

А потом мы всей стаей присели, когда выяснилось, что в отместку одуванчик спиздила у Оникса флешку. Ту самую, блядь, флешку, где хранился весь наш архив! Всё по стае: места, карты, геоточки. Всё по бизнесу: агенты, личные дела вояк. И самое главное — вся информация на этих бедовых баб! На Софию, на рыжую ведьму и на белобрысую, конечно же.

Чуть не ёбнул тогда Оникса, как и наш Альфа. Но время поджимало — на хвосте висели ищейки, и с ними нужно было решать. А когда разобрались, Оникс съебался из стаи. Давно порывался в свободное плавание, вот и решился. Из-за меня? Из-за Блонди? Да какая разница! Бросил стаю и упиздовал в закат. Да, Альфа говорит, он до сих пор нас пасёт, как и охотников, сообщает об опасности. Но бля… факт есть факт!

Ну а Дашу пришлось вывозить из России. Она сама рвалась. Видно, чуяла жопой опасность рядом с оборотнями. Альфа решил отправить её в Дублин — там безопаснее всего, ищейки на кельтские земли не сунутся. Вот мне и выпала честь доставить это бедствие в Ирландию. Но…

Это же белобрысое бедствие, у которого вместо мозга — генератор случайных ебучих идей!

Вот и сижу теперь в камере два на два, с облупившимися стенами, поцарапанным столом и наручниками на запястьях. И чую, блядь, её взгляд. Взгляд копши сквозь зеркало на стене. Возможности подразнить эту Зайку не упускаю — подмигиваю, представляя, как её милашная мордашка морщится от злости. Небось, до ушей краснеет, как тогда, в кабинете досмотра.

Ну что, капитан Зайка, попка помнит, как мой член упирался в сочные булочки? А он помнит. Ох, как хорошо помнит! Вот прямо сейчас оживает, подпирая ширинку джинс.

А я бы её трахнул. Больно уж фигуристая. В этой ментовской форме, которая обтягивает каждый ахуенный изгиб.… Ну да, убедиться тогда возможности не было. Только прижаться, чтобы она почувствовала, как её дерзкий взгляд меня возбудил.

Облизываю губу, вспоминая её удар. Мощный, для девчонки — факт. Признаю, впервые в жизни меня баба хуярит и на стол укладывает. Но… мне даже понравилось! Хочется повторить, но на этот раз я бы её сперва раздел!

Металлическая дверь со скрежетом открывается, а за ней… вот она, сама невозмутимость — копша Зайка. Стоит в нерешительности, хотя вид — сама дерзость. Голубые глаза смотрят с опаской и жгучим желанием меня расколоть. Губки сложены в напряжённую линию, отчего острые скулы выглядят как лезвия.

Сама строгость, с высоким хвостом из тёмных волос. А я бы этот хвост на кулак намотал, в несколько оборотов, до упора, пока насаживал бы её на свой член! Клянусь, вот прямо сейчас это вижу.

Замечаю, как она от моего взгляда морщится, но, собравшись, заходит. Дверь закрывается, отрезая путь к отступлению. А она, гордо вскинув подбородок, делает два шага и садится напротив.

Ух… огнище, а не баба!

Подаюсь вперёд — член вот-вот взорвётся в штанах от натуги. Скидываю руки на стол. Цепи звенят о столешницу, привлекая её внимание. Она смотрит на наручники, потом поднимает на меня ядерный взгляд, полный яхидства, и спрашивает:

— Туго?

— А в тебе? — не упускаю шанса довести эту бестию до ручки.

Капитан Зайка на секунду теряется, бросает взгляд в зеркало — что подтверждает мои догадки: за нами не только следят, но и слушают. Но она быстро берёт себя в руки, вскидывает подбородок и выдерживает мой жадный взгляд. Облизывает губы. Сука… вот это вызов! Складывает ручки на тонюсенькую папку, хрупкие пальцы теребят карандаш.

— Ваша пошлость омерзительна! — выдаёт она тоном надменной монашки.

— Моя пошлость — это норма. Или у вас в полиции на трах запрет?

Её пульс сбивается. Сердце пропускает удар. И это, блять, ахуенно сладко! А в следующую секунду я вижу его — тот самый взгляд, который кричит, что внутри этой хрупкой оболочки рождается настоящий ураган. Гром и молния в одном флаконе.

Воодушевляет, черт возьми!

— Судя по всему, у нас с тобой есть двое суток, — тяну я, замечая, как она вздрагивает от моего голоса. Подмигиваю — и вот она уже вся алеет, как маков цвет.

То ли злится, то ли смущается. А по мне — просто восхитительно.

А в груди волчара бьется, словно хочет вырваться на свободу и самому эту бестию трахнуть! Дерёт рёбра изнутри, натягивая мышцы в стальные канаты. Но я держусь. Дышу ровно.

Альфа явно не похвалит, если я тут превращусь и перекушу местным отделом полиции.

— А я уверена, что гораздо больше, — натягивает она язвительную улыбку, будто уже откопала на меня какое-то дерьмо.

Готов поспорить, у них на меня — ровным счётом нихуя!

Да, крови на моих руках хватит на пять жизней, но работа чистая. Улик — ноль. Да и всё засекречено тройными грифами.

— Ваши документы — подделка, — выдаёт она ровным, холодным тоном.

Я лишь шире улыбаюсь. Девчонка в ответ порывисто хватает лист, швыряет его на стол передо мной.

— Ведь иначе, это значит что вы труп.

Молодец, Зайка. Единственное, что она успела нарыть за час, — это свидетельство о моей смерти. Да, липовое. У каждого в нашей стае такое есть. Его сделали по приказу самого министра, когда создавали нашу группу «Тень-08». Что-то вроде сверхсекретных Мстителей Марвела, только для дел, с которыми обычные службы не справляются. Долгое время мы были на коротком поводке у государства, пока нашим Альфой был Серёга. А теперь, с Волком, всё иначе. Ему как-то удалось решить этот вопрос, но на бумаге мы всё ещё числимся покойниками.

— Согласись, для трупа я выгляжу чертовски бодро, — усмехаюсь я.

Девчонка закатывает глаза, будто я ей надоел. Но я-то знаю, что она чувствует. Её выдаёт собственный пульс, который скачет от каждого моего слова.

И чему удивляться? Я же ахуенный красавчик! Бабы вешаются, а я не упускаю возможности потрахаться от души. А эта копша, видать, ведёт двойную игру. Строит из себя неприступную, а я ловлю её взгляд на своих губах.

Она достаёт мой паспорт и шлёпает его рядом со справкой:

— Так какой из этих документов — липа?

Я равнодушно пожимаю плечами, мысленно раздевая эту цыпочку. А вообще портупея полицейская, та, что кобуру держит, ахуенно сексуально смотрится. Особенно подпирая такие буфера.

Какой у неё размер? Двойка в пуш-апе? Или чистая тройка в тонком кружеве?

Копша ловит мой взгляд на своей груди. Ёрзает на стуле, будто может спрятаться от прицела моих глаз.

— Итак, у вас поддельный паспорт или вы подделали свидетельство о смерти?

Нехотя отрываю взгляд от её прелестей. Прилагаю титанические усилия. Реально слюной давлюсь в предвкушении. Завалить её сейчас было бы просто сказочно!

— А сиськи у тебя свои, или накаченные?

Она взрывается мгновенно. Вскакивает, рука дёргается к кобуре — кажется, она готова пристрелить меня прямо здесь и сейчас! Зачётная бестия! Просто огонь! Особенно эти глаза, полные праведного гнева.

— Окей, понял, — скалюсь ещё шире. — Значит, свои!

И она бы действительно пристрелила меня на месте, если бы дверь не распахнулась с такой силой, что мы оба вздрогнули.

— Допрос подозреваемого без адвоката — это прямое нарушение конституционных прав! — в нашу уютную камеру «гармонии» врывается истеричный адвокат.

Бля, только этого не хватало! Не иначе Волк решил надо мной поиздеваться. Я бы рад был видеть кого угодно, только не этого говорливого попугая — Свиридова!

Маленький, круглый, с вечно пунцовым лицом, как у варёного рака, в идиотском светло-голубом костюме. Этот гомофобный троль только рушит все мои планы.

Но он, кажется, не вникает в обстановку. Встаёт рядом и гремит своим писклявым голосом на капитана Зайку:

— Я буду жаловаться в вышестоящие инстанции!

Копша закатывает глаза, устало выдыхает. Плюхается на стул, скрестив руки на груди с видом великомученицы.

— Господин Свиридов, какая встреча, — тянет она. — Даже не сомневалась, что это ваш подзащитный!

И по её тону я понимаю — она уже готовится к тонне проблем, которые ей устроит этот адвокатишка.

Свиридов — акула в судебных делах, это надо признать. Изворотливый, как пиявка, которая всегда найдёт слабое место и высосет всё до капли. А ещё ему плевать, кто ты и что натворил. Берётся за любое дело без разговоров. Именно поэтому наш Альфа и держит его на коротком поводке.

А что, не каждый адвокат, узнав, что его подзащитный — оборотень, останется вменяемым!

О нашем существовании знают единицы. Адвокат Свиридов. Частный врач Мухин, он же Муха. Ну и Софи с той самой рыжей ведьмой.

Даже одуванчик не в курсе. Во-первых, она не видела нас в шкуре, а во-вторых, если бы и увидела — мы бы внушили ей забыть. Да, у нас, оборотней, есть один удобный фокус: мы можем влиять на волю обычных смертных. Заставить забыть о нашем существовании или сделать так, как нам нужно. И это работает. Всегда. Безотказно.

Но Свиридову внушать не пришлось — пиявка прошаренная, и без лишних слов делает всё, что прикажешь. Чем я сейчас и пользуюсь.

— Сядь, — командую я, и тот, захлопнув свой рот, плюхается на стул рядом.

В нос бьёт волна дешёвого одеколона. Аж глаза слезятся. Фыркаю, морщусь, отворачиваюсь. А тот, смягчая тон, обращается ко мне:

— Господин Волков велел вам позвонить ему.

— Сигареты и телефон, — бросаю я.

Тот быстро шарит по карманам, достаёт пачку, зажигалку и телефон.

Сначала перекур. Нехватка никотина уже взрывается в груди сиреной.

— Здесь нельзя курить! — возмущённо пыхтит Зайка, бросая на меня взгляд, полный ярости.

Свиридов тут же начинает:

— В прошлый раз…

— Завали! — обрываю его, и он затыкается по команде.

Молодец! Знает, что меня лучше не злить. Значит, поживёт ещё, толстая рожа.

Бросаю взгляд на копшу. Яростная, как тысяча дьяволиц!

— Капитан Зайка, сделай для меня исключение, а? — пыхчу я. — А то взорвусь, ей-богу!

Она недовольно морщится, но я и не жду разрешения. Закуриваю прямо здесь. Затяжка — глубокая, долгая. Горечь прожигает горло, наполняет лёгкие. Кайф! Теперь можно и с Волком поболтать.

Беру телефон адвокатишки, набираю Альфу. Пока жду ответа, смолю как паровоз, но старательно пускаю дым в сторону. Вижу, как девчонке не нравится запах дыма. А может, и всё происходящее. Хрен его знает.

А я так и знал — лучше бы нам сразу перейти к траху, а не разводить это цирковое шоу!

— Свиридов! — раздаётся в трубке голос Альфы.

— Лис, — коротко отзываюсь я.

— Чего случилось?

— У белобрысой ебанашки спроси, — фыркаю я.

— Сбежала? — уточняет Волк.

— Угу,— отвечаю сквозь новый затяг.

В трубке — пауза, а потом поток крепкого мата. Почти минуту Альфа кроет ту белобрысую, на чём свет стоит. И правильно! Пусть у этой мартышки не только щёки горят, ещё и задница впридачу!

— Свиридов тебя вытащит, — говорит Волк.

— Я сам.

— Что значит — сам?

Чую, Волк на грани. Ну да, мы те ещё псы, с нами одни проблемы, но на то он и Альфа, чтобы… терпеть. А куда деваться?

— У меня тут, понимаешь… — бросаю взгляд на девчонку.

Та вся во внимании, пытается уловить суть разговора, чтобы зацепиться хоть за что-то. Уморительная! Решаю снова её завести.

— Сорок восемь часов, Зайка? — обращаюсь к ней.

Она багровеет пуще Свиридова, а у меня тягучий мёд по жилам от её вида. И я снова говорю Альфе, двоясь оскалом в тридцать два:

— Двое суток, Волк. Считай, у меня внеплановый отпуск на курорте местного разлива!

Альфа замолкает на секунду. Переваривает. Потом переспрашивает:

— Ты совсем рехнулся?

— Чутка, — отвечаю.

Да, бля. Траха не было уже месяц. Хорошего — так и не припомню, когда был в последний раз! Яйца гудят, наливаются свинцом. От перенапряжения ещё отвалятся. А тут такая чёткая Зайка сидит. Губу прикусывает, будто уже догадывается, о том, что я мечтаю с её ротиком сделать!

Упустить такой шанс? Ни в жизнь!

— Бля… — выдыхает в трубку Альфа. — Ты ебанутый.

А мне это только забава.

— А кто же ещё, если не я!

— Ладно. Жду тебя через двое суток. И смотри там…

— Всё будет гладко, братан! — обрываю его нравоучения.

Сбрасываю вызов, не глядя сую телефон в потные ладони Свиридова. Взгляд снова на копше. Она так забавно челюстью водит, будто мои кости перемалывает.

— Я бы хотел ознакомиться с материалами дела моего подзащитного, — обращается Свиридов к девчонке.

Та ведёт со мной немую дуэль взглядов. Швыряет ему папку на стол. И прежде чем адвокатишка её схватит, я перехватываю её сам.

— Свободен, Свиридов. Я сам разберусь.

— Но…

Отрываю взгляд от девчонки и смотрю на него. Тот теряет свою привычную красноту. Бледнеет на глазах. Его испуганный взгляд мечется по моему лицу, и он, видимо, соображает, что с ним будет, если он сию же секунду не свалит.

— Понял-понял! — крякает он сквозь идиотскую улыбку. — Но если что — мой телефон…

Стоит мне лишь чуть наклонить голову, и он срывается с места. Семенит к выходу, стучит в дверь судорожно и исчезает в темноте коридора.

Откидываюсь на спинку стула, открываю папку. Не спеша листаю. Страниц немного — по сути, взяли на пустом месте.

— Самоуверенно, — произносит девчонка, видать на то, что я адвоката отпустил.

Отрываю взгляд от тощей папки и снова упираюсь глазами в неё.

— Вот это — самоуверенно, — швыряю папку на стол перед ней. — Очевидно же, тут личный интерес.

И снова подаюсь вперёд, складывая руки на столе, гремя браслетами. Девчонка, видимо, набравшись смелости, повторяет моё движение. Сокращает расстояние между нами. Не отводя глаз.

— Посмотрим, что ты скажешь, когда мы найдём ту девушку, — выдаёт она ровным тоном. — Блондинку…

Как быстро она на «ты» перешла! То, что надо!

— О, было бы чертовски круто! — соглашаюсь я. — Признаюсь, шататься по свету в поисках этой ебанашки — то ещё развлечение!

А если менты ещё и помогут, да с таким сервисом.… Вообще сказка!

Копша, неспеша наматывает свой хвост на карандаш, вставляя его в пучок волос, от чего у меня всё внутри замирает. Хотя нет, не всё, хуй тут же встаёт на дыбы. Девчонка поднимается медленно, словно давая рассмотреть изгибы её тела, а тело у неё… космос! Собирает свои бумажки.

— Надеюсь, вы у нас надолго задержитесь, — бросает она с таким высокомерием, будто только что подарила мне титул герцога.

— Намекаешь на трах с продолжением? — парирую я без паузы, как отражённая пуля.

Она морщится, будто лимон жуёт. Игуменья нашего прихода, бля, которая от слова «трах» видать перекрестить меня стволом хочет.

Разворачивается и — бац! — стучит по металлической двери. Та распахивается мгновенно, словно ждала этого сигнала.

— Идиот! — выплёвывает она и буквально растворяется в темноте коридора.

Сама целомудренность при исполнении. Видать блюдёт устав, так будто это обед безбрачия.

Ахренительно, видать скучать мне здесь не придётся. Красотка с тараканами в голове — это ж настоящий сука-Джек-пот!

*** Ребятки, а кто еще не читал предыдущие книги этого цикла, вот вам ссылочки:

книга 1

книга 2 -

книга 3 -

книга 4 -

книга 5 -

Глава 6

— Ася —

Он реально опасный тип! Это не просто видно — это ощущается на грани нервных импульсов в мозгу и каких-то неосознанных первобытных инстинктов.

Этот его взгляд, манера держаться даже в таких условиях, а еще его развязный язык!

Идиот!

— Задержанный в обезьяннике, — сообщает Вася, как только пересекает порог кабинета.

—Замечательно», — отвечаю я, а мысленно добавляю:

«Этой горилле там самое место!»

— И что ты так к этому мужику прицепилась? — в голосе Васи явный интерес.

В надежде, что напарники поймут, отвечаю:

— Я просто чувствую — он опасен!

— Подумаешь, сожрёт лишний килограмм протеина, это не преступление! — смеётся тот в ответ.

Стреляю в Васю взглядом, смех резко стихает, словно я в его горло вбила кляп. И я могу! Так что парни знают — меня бесить не стоит. Хотя нет. Виталий, кажется, решил проверить мою стрессоустойчивость:

— Просто нашей «ледышке с погонами» не понравились его подкаты!»

Мой карандаш метко летит прямо в Виталия, врезаясь в его плечо, и жаль что это всего лишь карандаш а не копьё!

— Ауч! — он заканчивает ржать. — Это факт вообще-то! Ты бы видела своё лицо!

Нет, спасибо! Мне хватило внутреннего отвращения!

Да, со своей внешностью при работе с маргиналами разного рода я могу написать полное собрание «пахабных предложений». И ещё недавно мне казалось, что меня фривольными репликами уже не зацепить, но этот тип…

Фамильярность этого верзилы, переходящая все границы, превращается в липкую, осязаемую пошлость. Даже связанный наручниками, сидящий в комнате допроса, он умудряется изрыгать не просто мат, а сальные, тошнотворные комментарии, от которых хочется вымыть руки с хлоркой!

И этот его взгляд… дерзкий, похотливый, снова стоит перед глазами. От одного воспоминания по коже бегут колючие мурашки, поднимая волоски по телу.

Вася шумно отхлебывает остывший кофе, выдёргивая меня из этих мыслей.

— Жаль, что отрубание языка отменили, этому извращенцу-переростку лучше было бы без него! И кое-кому ещё! — выпаливаю я, бросая взгляд на Виталия.

— Эй,… я вообще-то на твоей стороне! — тот вскидывает руки, почти сдаваясь, но в глазах лукавый огонёк, который сулит мне продолжение этих идиотских шуточек ещё пару месяцев.

И перспектива перевода в охрану какой-нибудь дыры уже не кажется такой ужасной!

Зажмуриваюсь, собирая мысли в кучу, но они ни в какую не хотят собираться. Разбегаются по углам, оставляя мерзкий осадок от сегодняшнего дня и чувство беспомощности перед этим верзилой.

— Ну, и что дальше? — Виталя плюхается на стул, он жалобно скрипит от старости и веса мужчины. — Что мы на него ищем?

— Любую информацию, которую можно раскрутить.

Вася на моё заявление тихо вздыхает. Кривит губы в насмешливой гримасе, словно уже сейчас понимает, что мой план провалится. По его лицу видно — он не в восторге. Собственно, как и Виталий.

И я их понимаю. Мы ищем иголку в стоге сена, на минном поле, жонглируя собственными погонами. Или если быть точнее — непосредственно моими.

Если мы на этого «шкафа с секретами» ничего не найдём, Зотов от меня точно избавится! И это заставляет действовать. Откопать в месиве в голове хотя бы одну умную мысль.

— Возьми его данные, — обращаюсь я к Васе. — Сходи в архив, поройся в бумагах. Может, он фигурировал где-то ранее.

— Есть», — без энтузиазма отвечает младший лейтенант.

Когда Вася уходит, я снова смотрю на Виталия. Смотрю как на последнюю свою надежду. Он бросает на меня взгляд, но делает вид, что не видит. Хотя, судя по напряжённым его плечам, он уже понимает, что сейчас будет что-то очень плохое.

И да, то, о чем я хочу ещё попросить, это можно сказать, против правил. Но на законные действия у нас попросту нет времени.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Виталий…

— Нет! — тут же бросает он, даже не выслушав.

— Но…

— Я даже слушать не хочу, чего ты удумала! — он цепляется за мышку пальцами, словно ещё немного, и будет обороняться ею от моего взгляда. — Твои идеи всегда провалены, Ася! И если тебе всё сойдёт с рук, то я ещё хочу задержаться на службе!

Плохо он знает наши «отношения» с Зотовым!

Но я пропускаю Виталин укол мимо. Продолжаю на него смотреть — пристально, выразительно. Знаю, что он скоро сдастся. Всегда сдавался, а сейчас, когда я на грани увольнения, у него даже шанса нет устоять.

И это происходит. Он закатывает глаза к потолку, шумно выдыхает. Напряжённые плечи опускаются, сдаваясь моему прищуру.

— Я ещё об этом пожалею, — пророчески шепчет Виталий и поворачивается на скрипучем стуле ко мне. — Говори!

— Надо вскрыть систему Шереметьева. Мне необходимо скачать то самое видео с той девчонкой.

— Может, сходишь к Зотову и разрешение на изъятие попросишь?

Конечно, нет! Во-первых, Зотов не станет мне помогать, во-вторых, даже если мне удастся его убедить, эти формальные бумажки будут пару суток блуждать по всем отделам, пока попадут ко мне на стол. А времени у нас — в обрез!

— Это долго, — отрезаю я. — Видео нужно прямо сейчас!

— На какой? — пыхтит товарищ. — Мы его к делу прикрепить не сможем!

— Возможно, получится найти ту белобрысую и взять её показания.

Виталий думает ровно минуту. Все это время на его лице маячит тень недоверия или нежелания ввязываться в это дело, но он меня знает. Знает, что я не отступлю, поэтому сдаётся.

— Хорошо. Сейчас попробую!

И пока Виталий торопливо клацает по клавиатуре, я роюсь в архиве, в надежде нарыть информацию на нашего задержанного. По факту данных немного. Собственно, это логично — труп же не может совершать противозаконные действия. Но вот только наш труп вполне себе живёхонький такой амбал!

Вскоре понимаю, что надо менять тактику, идти от обратного — к моменту его рождения. И вот тут находятся любопытные данные.

Родился наш «оживший труп» в провинциальном городке, в семье военного, хоть и данных на его отца крайне мало. Но дальше всплыли любопытные и вместе с тем ужасающие данные. В шесть лет стал сиротой и был отправлен в интернат под Брянском.

И от этой информации внутри что-то неприятно ёкнуло. Конечно, это не оправдывает его поведение. Множество детей, выходцев из интерната, стали добропорядочными гражданами общества. Но в груди разливается знакомый тягучий холод. Я и сама знаю этот привкус казённых стен и одиночества, в которых самый беззащитный ребёнок обрастает бронёй.

Моей мамы не стало слишком рано, мне было пять. Она болела раком крови и довольно быстро умерла. Единственное моё воспоминание — сказка, которую она читала мне перед сном, да пара снимков, которые хранятся в семейном альбоме. Отец нехотя рассказывал о ней, видимо, его давило чувство вины и боли после её ухода. А мне этого слишком остро не хватало, как и его. Он всё время пропадал на работе, я в изломанных надеждах, что мама вернётся. А потом период взросления взял своё. Плохая компания, отвязные вечеринки, наголо выбритая голова как крик подросткового бунта.

И всё продолжалось ровно до того момента, когда не стало моего отца. Мне было семнадцать. По сути, ещё ребёнок. По факту — человек, которого выбросило в абсолютно другой мир. В холодные стены интерната, в жизнь, где ты либо жертва, либо бьёшь первой.

И этот год стал для меня отправной точкой. Зотов, конечно, пытался меня удочерить, но его чин ещё не был так высок, чтобы дёргать за ниточки связей. А потом — моё восемнадцатилетие, когда я решила поступить в МВД. Дальше учёба с рвением и запалом, а потом служба и желание изменить этот мир. И всё это время я тщательно пыталась замаскировать эти эмоции, спрятать под служением людям, а сейчас…

В груди та же пустота, которую я годами прятала под идеально выглаженной формой. А под ней… обдаёт лихорадочным ознобом. И в этом перекаченном громиле я вдруг вижу не врага, а зеркало. Злость на его похабные предложения сменяется глухой, ноющей болью.

Возможно, в нас намного больше общего, чем кажется на первый взгляд. Двое брошенных детей, которые просто научились защищаться разными способами. Один — кулаками и грязным матом, второй — уставом и жёсткой мерой пресечения.

К сожалению, в базе, конкретики по гибели его родителей найти не удалось. Это не новость, старые дела довольно неохотно вносят в электронные архивы, но… если покопаться в бумажных, может, удастся что-то найти.

Записываю в свой блокнот, чтобы не забыть, и роюсь дальше.

Уже в интернате был поставлен на учёт за драку. И это совсем не удивительно! У него на физиономии написано — опасен с рождения! А после ещё пара десятков дел с его участием. Избиение, кража, вымогательство. В общем, неплохой такой послужной список.

Нет! Все же я поторопилась, подумав о нашем сходстве! Мне до этого криминального джентльмена очень далеко!

Но вот что любопытно — все его условные сроки аннулировались одним днём. Тут же прикреплён рапорт с его поступлением в армию. Оказывается, этот громила служил в спецвойсках, и, судя по тому, что данные об этих войсках засекречены, кто-то очень сильно постарался. Даже боюсь представить кто именно — у нас не принято называть таких чинов!

Снова вношу всё в блокнот в надежде найти хоть что-то в архивах. И предложение Виталия попросить помощи Зотова уже не кажется таким идиотским.

— Есть! — От голоса Виталия я подпрыгиваю на месте.

Чёрт, я и забыла о его существовании в этом кабинете.

— Скинул тебе на почту. Глянь!

Быстро захожу во вкладку, скачиваю видео. Пересматриваю. Да!

Та самая блондинка узнаваемо корчит физиономию, это она мне сигналы так посылает. А тогда я думала, у неё какая-то болезнь. Вот она уходит в уборную вслед за мной, оставляя этого громилу наедине с нелепым розовым чемоданчиком. Чуть перематываю — вот и я в кадре появляюсь. Потом двое охранников его скручивают, и мы уходим. Несколько секунд — и белокурый вихрь проносится в кадре, хватает свой чемоданчик и скрывается за служебной дверью.

— А дальше?

— Ещё парочку видео скинул.

Снова качаю, открываю. Первое видео: блондинка, будто её подожгли, несётся вниз по лестничной клетке, чуть не кувыркаясь через голову — её «розовый монстр» вечно цепляется за перила! Следующий кадр — парковка. Она вжимается между двумя машинами, будто пытаясь стать невидимкой. Лицо белее стеновой штукатурки — видно, напугана, до одурения. Выглядывает, озирается, потом замирает. Чувствую, в этот самый миг она осознаёт: я от неё не отстану, и ей придётся давать показания. И… она смывается!

Дьявол!

— И это всё?!

— Всё! — разводит он руками. — В тот день сервер аэропорта лег от перегруза, внешние камеры глючили…

— Замечательно! — выплёвываю я, чувствуя, как внутри всё сжимается от досады.

И как тут работать? Просто день открытых форточек для криминала какой-то!

Сжимаю голову ладонями. В висках стучит — от напряжения, от усталости, от мерзкого, липкого чувства полнейшего фиаско.

— Может, хотя бы по уличным камерам маршрут построим? — бросаю я, как последнюю спасательную соломинку.

— Ася! — ноет Виталий, откидываясь на стуле. — Ты хоть представляешь, какой это объём? Это же Москва!

Господи, понимаю! Всё прекрасно понимаю! Но других идей, как прижать этого головореза, у меня просто нет.

— Сможешь прогнать её по поиску? Идентифицируем личность, и тогда…

— Завтра! — крякает Виталий. — А сейчас… я домой! Рабочий день кончился три часа назад!

Бросаю взгляд в окно. И когда стемнело? И кто включил свет в кабинете? И даже кофе сделал? Чудеса, да и только! Или я просто выпала из реальности.

— В архивах — ноль! — как гром среди ясного неба, возвещает Вася.

— Не удивительно, — фыркаю я, отпивая глоток кофе. Он растекается по языку горьким послевкусием.

Просто мы с самого начала искали не там и не то. Смотрю на записи в блокноте — жиденько, конечно, но хоть что-то.

— Набросала пару идей, — вскидываю блокнот, демонстрируя его, как величайшую находку века.

Вася морщится, словно читает про себя мантру спокойствия. Виталий уже тушит монитор, поднимается из-за стола:

— Наслаждайся, — усмехается он, кивая в сторону Васи. — До завтра!

И, как ни в чём не бывало, выходит. А вообще-то я здесь начальник! И этот самый начальник слова «отбой» ещё не говорил! Но… я выжата как лимон. Да и Вася тоже.

— Иди домой, — разрешаю я.

— А ты?

— Задержусь ненадолго.

Вася звонко цокает языком, но не спорит. Знает — бесполезно! Если я вцеплюсь во что-то зубами, то это намертво. Пожертвую и сном, и уютом. И даже променять мягкую тёплую кровать на неудобную кушетку, и задремать прямо здесь, в кабинете, но не отступлю!

— До завтра, — бросает мне через плечо младший лейтенант, устремляясь к выходу, пока я не передумала.

— Угу.

Пью кофе маленькими глотками, слушаю, как шаги Васи глохнут в коридоре. Этаж погружается в гробовую тишину. Кажется, я тут одна — возможно, даже во всём здании — кто решил сегодня биться насмерть с этим делом!

Смешно, конечно. Преступник есть — а преступления нет! Обычно всё ровно наоборот. Но то, что этот качок — негодяй, у меня сомнений нет. И я докопаюсь до сути. Обязана.

Я ведь капитан полиции, а не какая-то там… «Зайка»!

Глава 7

— Ася —

Едва не отключаюсь от усталости, но упорно продолжаю листать файл за файлом в сотый раз, словно в последнем смогу найти что-то важное. Время за полночь. Охранник совершает обход в третий раз, и он уже не пытается спровадить меня домой.

Открываю фото амбала, сделанное перед допросом. С монитора на меня смотрит его лицо, кажется высеченным из камня: безупречная симметрия, волевой подбородок и высокие, точёные скулы. Аккуратная, явно ухоженная щетина подчёркивает контур. Небрежная причёска в стиле «помпадур» отбросила русые волосы к затылку. Густые тёмные брови и приковывающий взгляд светло-голубых глаз, напоминающий холодную сталь арктического льда. И этот спокойный, уверенный взгляд контрастирует с едва уловимой усмешкой, затаившейся в уголках его губ. Татуировка на шее, которая, я знаю, переплетается с рельефом мышц на его руках.

Успела оценить, пока тот демонстративно обнажался в кабинете досмотра. И делал он это явно с энтузиазмом!

Кретин!

Довольно красивый кретин, ладно, соглашусь! Но время, когда меня тянуло к плохишам, прошло. Теперь настало время этих плохишей расколоть на признание!

С этим самым желанием, обретя новые силы, выхожу из кабинета и торопливо спускаюсь на минус первый этаж. Конвой, завидев меня, резко просыпается:

— Капитан!

Молоденький мальчик, по погонам — сержант, чьё имя я не знаю, резко подрывается на стуле, отдавая честь.

— К заключённому Раевскому, — сообщаю я без предисловий.

— Но… время… отбой, — взгляд сержанта мечется по тёмному помещению, пропитанному въедливым запахом хлорки, пота и плесени — типичными ароматами «централа». — Заключённый должно быть спит…

И эта его «забота» немного даже умиляет. Но только лишь немного. У меня к этому типу миллион вопросов и минус сто по состраданию.

— Проснётся, — выдаю я холодно.

Лицо парнишки вытягивается от удивления, глаза панически бегают то по мне, то по полуосвещённому коридору, ведущему к камерам, то по лестнице, откуда я пришла. Видимо, ищет аргумент, чтобы отправить меня обратно, но у него ноль шансов!

— Сержант, — мой тихий, вкрадчивый голос заставляет его замереть по струнке смирно, — не заставляйте меня звонить Зотову, чтобы получить разрешение на посещение камеры…

И он, и я понимаем. Один такой звонок, и полковник самолично сорвёт погоны с нарушителя его спокойствия. Только вот сержант не понимает, что мне влетит гораздо больше, чем ему. Поэтому тут же кивает и пропускает через металлическую решётку, отгораживающую путь к камерам.

Скрип разносится ледяным эхом от зашатанных старых стен с облезлой некогда зелёной краской. Мои быстрые уверенные шаги эхом выбивают ритм по бетонному полу, в каждом этом шаге — настрой, стремление и тревога. Следом идёт сержант, звенит ключами, выискивая необходимый. Из пустых, одиноких камер взирает тишина и ожидание «постояльцев».

Славно работает наш отдел полиции, чего тут скажешь. Из десяти камер заполнены только две. Одна — с каким-то, кажется, бомжем, что мирно дрыхнет на пустой лавке, видимо, нашёл тут максимально комфортный приют. Вторая…

Я останавливаюсь перед ней. Машинально поправляю кобуру, делаю невыносимо тяжёлый вдох полной грудью, чувствую, как в этом омерзительном аромате местного колорита распространяется тонкий запах парфюма этого громилы. Слабые, едва уловимые древесные нотки, приправленные холодной свежестью и обильно сдобренные его хомоватой наглостью.

А потом взгляд ледяных глаз пронзает меня из полумрака камеры. Тело напрягается автоматически. В животе завязывается плотный узел настороженности. По спине ползут холодные капли, словно мокрые противные улитки забрались под рубашку.

Отстранённо подмечаю, как сержант открывает решётку камеры, запуская меня внутрь, и бросает мне тихое:

— Только недолго.… Пожалуйста.

Киваю. Делаю шаг. Лязг замка за моей спиной оповещает, что я полная идиотка, которая добровольно пришла в загон этого чертовски опасного и, судя по всему, голодного тигра!

Он лениво поднимается на локтях, осматривая меня с головы до начищенных ботинок, максимально похотливым взглядом, от которого к горлу ползёт ком волнения, а мозг судорожно пишет рапорт начальству с просьбой вместо табельного, выдать мне мозги, блин!

— Капитан Зайка… вот так визит.

Его низкий голос с хрипотцой не звучит — он бьёт прямо в цель, точно в позвонок, и я тут же выпрямляюсь, словно сейчас стою не у него в камере, а на ковре у министра внутренних дел.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Никак соскучилась или за продолжением стриптиза пришла?

И я чувствую, как волнение лопается опасным огнём внутри меня, так что даже щёки начинают пылать!

— Ещё одна похабная шуточка, и я достану табельное, — но мой угрожающий голос трещит по швам, и для правдоподобности я заношу руку над кобурой, готовясь привести в действие свою угрозу немедленно.

Амбал вскидывает брови, явно не ожидая того, на что я способна. Думает, что я шучу! Об этом твердят и его блестящий взгляд, и ухмылка, что растягивается на довольной физиономии.

Наглец! Чёртов идиот!

— Понятно… — тянет тот и снова плюхается на скамью, складывая под голову руки, — Сначала допрос с пристрастием, потом…

— Потом пять лет по статье 126 УК РФ!

Он нахмуривается, видать ищет в голове архив уголовного кодекса.

— Напомни…

— Похищение человека, — отвечаю и делаю пару шагов к одинокой табуретке, что так синхронно дополняет здешний интерьер в стиле «минимализм».

Присаживаюсь на табурет, отстранённо осматривая камеру. Убогая обстановка. Почерневшие стены, такой же потолок в плесени, украшенный одной, и то не работающей, лампочкой. Крохотная раковина в углу непонятного цвета. Она же рукомойник, она же, очевидно, нужник, а судя по местным ароматам, ещё и морг для стада дохлых скунсов.

— Похищение, — усмехается мужчина, закатывая глаза.— У тебя слишком бурная фантазия, детка!

— Такая бурная, что могу подтянуть и 126-ую часть третью, по сговору лиц. От восьми до пятнадцати…

— Ага..— тянет тот насмехаясь,— Нас похитителей целая банда!

Всё возможно! Девушка и правда испарилась. Ну, или она очень хорошо прячется, или у этого гладиатора реально банда имеется. Ну а что? Может они и правда «живым» товаром торгуют. Вот и пытались эту девчонку в Дублин увести, что бы продать.

Бредово звучит, конечно, но отступать не в моих правилах.

— Девушку мы так и не нашли. А это значит, что её или снова похитили…

— Или она съебалась в закат.

Или вообще убили! А почему нет? Может она кому-то дорогу перешла. Версия имеет право на существование! Потому я не удерживаю её во рту:

— Или твои подельники её прикопали, а это групповое по 105, часть 2,— ну и добавляю для убедительности,— Группа лиц, сговор…. Знаешь, что это значит? Что ты — соисполнитель. Судья, за такие отягчающие, тебе лет двадцать накинет, не моргнув глазом.

Не то чтобы это когда-то работало, но я никогда не теряю возможности напомнить подозреваемому, насколько тяжелы могут быть последствия. Однако мои угрозы на этого верзилу действуют прямо противоположно. Вместо того чтобы задуматься, он начинает… тупо ржать!

Дважды чёртов идиот!

Интересно, Зотов меня за убийство подозреваемого сразу посадит, или даст шанс оправдаться?

Рука сама тянется к пистолету. Амбал замечает это микродвижение, прекращая смех, но голубые глаза смотрят с явным издевательством и колючей насмешкой.

— Свиридов в курсе, что ты здесь? — спрашивает тот.

— Это не допрос, — обрываю я его. Пусть не думает, что может вытурить меня из камеры под предлогом «без адвоката нельзя»! — Простой разговор…

— Хм… «хороший полицейский» подъехал?! — снова скалится он и привстаёт на скамейке.

Движение простое, но я максимально напрягаюсь до самых кончиков волос. Оборона у меня на высоте, но это же настоящий гладиатор! А учитывая, что я сюда с табельным пришла, то гладиатор с возможностью пристрелить меня прямо здесь.

Но он не приближается. Усаживается поудобнее напротив меня, продолжая смотреть с вызовом и идиотской ухмылкой.

— Признаться, в образе плохой копши ты мне больше нравишься…

Глотаю его комментарий, хоть он и встал поперёк горла комом.

Не доставлю я ему удовольствия снова вывести меня из себя! Пусть не мечтает, кретин!

— Ну, так что, кто та девушка из аэропорта? Имя, фамилия, отчество…

— Зовут Дарья,— лениво отвечает мужчина,— Фамилию не знаю.

Дарья. Уже хоть что-то!

— Она сказала, ты хотел вывести её из страны. Насильно.

— Пиздит,— бросает он, — Хотя знаешь, у этой дурёхи в мозгах такая каша. Возможно, ей чего померещилось.

— В каких вы отношениях?

Брови мужчины делают скачок:

— Ревнуешь?

— Я офицер полиции! А не девчонка с улицы! — выплёвываю я. — Если мы её отыщем, и она опровергнет наши обвинения, то мы тебя отпустим раньше…

Мужчина наклоняет голову. Немного. Но от этого его вид становится хищным, почти животным. И по мне снова несутся бешеные мурашки, и внутри просыпается нечто отдалённо похожее на страх.

— Я предпочту ещё немного с тобой поиграться, Зайка…

Вроде простая фраза, но я уверена — в ней столько скрытого смысла, что если я её рассекречу, то задохнусь от злости!

— Я! Капитан! Зайкина!

— Ты ахуенно выглядишь, когда злишься. Забавно, у тебя щёки краской заливаются. А глазища.… Ух! Огонь!

Этот жуткий пошляк намеренно смакует каждое слово, превращая этот разговор в повод для своих грязных фантазий. А после разрушает моё самообладание в щепки, одним вопросом:

— Давай потрахаемся?

Вспыхиваю моментально. Щелчок кобуры. Холодная рукоятка табельного. Звук взведённого затвора. Дуло, что вскидывается, глядя в упор на этого идиота. В голове сплошная решимость выпустить пулю ему между глаз.

Но амбал не боится, хоть и замирает под моим прицелом, но страха в нём нет. Совершенно!

Ты чего, бессмертный?!

— Любишь по жести?— снова бросает тот.

И правда, бессмертный!

— Я, конечно, не против басм, но для первого знакомства могу тебя наручниками пристегнуть. Или без прелюдий? Сразу к порке?

И чем больше он говорит, тем больше я начинаю пылать. От гнева. От его взгляда маслянисто блестящих глаз, что смотрят на меня так, словно уже раздели. От этих пошлостей без флирта, только с желанием унизить, обесценить мою силу, опустить офицера полиции до объекта своих непристойных пошлостей!

— Ну чего молчишь, Зайка… — скалится довольно этот идиот, — Меня твои угрозы заводят…

Сукин сын!

Собираю остатки своей гордости. Отвечать на эту пошлую мерзость не собираюсь! Пристрелить? Отличная идея, но рушить свою карьеру из-за этого гипертрофированного Казановы ну как-то совсем не улыбается!

Опускаю ствол. Медленно. Тело в боевой готовности плохо подчиняется. Голова гудит от напряжения, отдаваясь набатом в голове. И одной лишь мантрой:

«Ася! Спокойствие!»

Вдох, выдох. Пистолет влетает на место в кобуру, а вот нервишки мои нет. Они звенят, давят, выкручиваются. Ощущаю это прямо под кожей, как каждая молекула готова пойти в рукопашку с этим амбалом, чтобы доказать — я не просто хрупкая девчонка! Я капитан полиции! И со мной надо считаться!

Но я гашу этот порыв, усмиряю тараканов в голове. Они неохотно сдаются. А мужчина нет. Он так же продолжает меня пожирать своим взглядом, что проходится по мне словно липкая волна, не пропуская ни одной пуговицы на моей рубашке.

— Я добьюсь, чтобы тебя посадили.

И это не просто слова. Это моё обещание!

Не дожидаясь очередной его пошлости, разворачиваюсь и заношу руку, чтобы подать сигнал дежурному. Воздух в камере разрезает молниеносное движение.

Этот верзила сокращает дистанцию одним бесшумным прыжком — движение столь неожиданное для его громоздкого торса, что я теряюсь, и он, пользуясь этим, наваливается на меня, впечатывая в решетку.

Холодный металл впивается в грудь. Он хватает мои пальцы и сжимает ими прутья решетки, блокируют мои руки, прямо перед лицом. Его пальцы — стальные тиски, в которых мои руки кажутся хрупкими веточками.

В нос бьет запах его парфюма и кожи, а в голову — вой злости и решимости, сквозь который его низкий голос похож на утробный рык зверя:

— Уже уходишь, капитан-антисекс?

Обжигающее дыхание вибрирует у самого уха, пожирает шею и несется по телу как второе кожное покрытие, заставляя дрожать и цепляться за металлические прутья еще сильнее. И на смену злости приходит паника.

В животе чувство, будто плеснули азотом, желудок механически сжался до состояния замершего кома. Сердце пустилось в неровный, захлёбывающийся бег, ударяя в рёбра так сильно, что звук пульса заполнил всю черепную коробку. На кончиках пальцев закололо ледяными иглами, а спина в мгновение стала ощутимо мокрой, на контрасте с жаром крепкого мужского тела.

— Отойди, — сквозь зубы говорю я, потому что если разомкну челюсть сейчас, то она затрясется, клацая симфонию о моем страхе.

Но вместо того чтобы подчиниться, он прижимается еще плотнее, так что я чувствую каждый бугор его мышц, сквозь плотную ткань формы. Особенно четко чувствуется то, что происходит в его штанах. Шевелится, напрягается, давит на поясницу. А вместо того чтобы применить свою хваленую оборону, я замираю, как пойманная зайка в ловушку!

И я же помню, что делать! Точно помню! Удар затылком в нос. Затем группировка, удар локтем в грудь. Разворот. Удар коленом в пах… но тело предательски отказывается подчиняться уставу!

Черт!

— Не так быстро, Зайка,— мурлычет он, касаясь мочки уха губами, и от этого касания внутри все переворачивается. — Я ещё не наигрался…

И вместо четкого приема самообороны по венам разливается густой, тягучий дурман. Всё внутри содрогается, когда его губы впиваются в чувствительную кожу чуть ниже уха с такой силой, что по телу проносится электрический разряд, выжигая разум. И это не ласка — это нападение, замаскированное под близость. Грубое, властное и лишающее воли!

И я пытаюсь вынырнуть из этого тугого марева. Собрать мысли. Ну или хотя бы найти их в этом наваждении, но в голове лишь пульсация собственного сердца, а в животе плотный узел, напоминающий о возбуждении!

Его рука отрывается от моих пальцев, скользит по плечу, сминает портупею, ремни скрипят под его пальцами, громко вызывающе, и он скользит к шее, захватывает затылок, вышибая из легких последние остатки кислорода, которые выходят с странным звуком, срываясь с дрожащих губ. А в ответ его грудной рык:

— Жаркая девчонка…

Надо кричать, да? Уже можно? Может, сержант придет на помощь и вытащит меня из лап этого похотливого извращенца?

И я бы, наверное, так и поступила, но резкий разворот моего тела, и я снова прижата к решетке — на этот раз лопатками. Его грудь вплотную к моей. Жар его дыхания касается лица, и я уже не понимаю, что испытываю. Страх? Возбуждение? Злость? Все смешалось в один сплошной беспросветный хаос, закручивая меня словно в воронку, в которой испаряются последние силы на отступление.

И я забываю и о сержанте, и о законе. Остается только этот тесный квадрат камеры, крохи воздуха между нами, упор его члена в мой живот и его вожделеющий взгляд на моих губах, в пошлости которого, сквозит дикий первобытный триумф хищника, поймавшего свою добычу.

— Что, капитан Зайка… протоколы больше не работают?

Вообще ни хрена не работает! — хочется завопить мне, но я не успеваю.

Его губы перехватывают мои сокрушительным поцелуем, заставляя колени подогнуться. Это вторжение, обезоруживающее, со вкусом запрета и адреналина, окончательно выжигает в голове все пункты устава! Это нападение, на которое в моей голове нет приема самообороны, потому что моё собственное тело предает, сдается в руки этому хищнику.

Мои губы размякают против воли. Его горячий влажный язык ныряет глубже, проходит по моему. Он целует жадно, словно ставит клеймо, словно заражает меня этой омерзительным желание, что разносится по телу как яд наваждения, с каждой секундой превращающегося в шторм. А его руки лишь быстрее утаскивают меня за ту самую грань, куда нам нельзя!

Совсем нельзя! Я же офицер! А он — подозреваемый! И мы вообще-то в камере…

И эти мысли взрываются в голове как выстрел, мгновенно развеивая тягучий морок. Офицерская выучка, вбитая годами дисциплины, возвращается ледяной волной, вымывая из вен остатки сладкого возбуждения.

Я резко упираюсь ладонями в его жесткий перекаченный торс, вкладывая в руки всю свою ярость и стыд. Этот верзила неохотно отстраняется, и его развязный оскал снова расцветает на лице, заставляя мои щеки пылать уже от унижения.

Ладонь летит в его лицо бесконтрольно. Хлесткий сухой звук пощечины разрывает спертый воздух камеры.

Его головка дергается в сторону, а на щеке, прямо поверх небритой кожи, мгновенно проступает ярко-алый отпечаток моей ладони. Звук получается коротким и сочным, от него закладывает уши, а ладонь обжигает резкой почти приятной болью.

Этот амбал замирает, и его победный оскал на секунду гаснет, сменяясь опасным тяжелым взглядом мгновенной мести. И судя по всему, он уже придумал позы для этой мести!

Трижды идиот!

— Неплохой удар, — тихо произносит он, — А вот целуешься хуёво, стоит поднатаскать…

И он обтирает влажные губы ладонью, продолжая смотреть на меня как на кусок мяса, который вроде и попробовал, но не распробовал.

Я судорожно поправляю сбившийся воротник рубашки, чувствую, как на шее горит его клеймо. А губы пульсируют, напоминая о том, что только что здесь произошло!

Кошмар! Я целовалась с подозреваемым! И мне бы сейчас выговор за профнепригодность и потерю достоинства! А ещё кусок мыла. Или наждачки. Что бы стереть вкус моего позора!

— Дистанция, задержанный! — голос мой срывается, но я тут же беру его под контроль, превращая в холодную сталь, — Еще один такой финт, и я покажу, как метко стреляю!

Он снова насмехается, но молчит. И пока он не втянул меня в эту идиотскую игру, на моей злобе стоит убираться!

Стучу по клетке и кричу в коридор:

— Канвой!

Слышатся торопливые шаги сержанта по коридору и моё остервенелое сердцебиение. Ну да, его, наверное, слышно уже в министерстве внутренних дел, черт!

Решетка открывается с развязным скрипом. Вылетаю в коридор и замираю в шаге от того, чтобы унестись прочь, как поверженная жертва! Ну уж нет! Пусть не думает, что я сдамся!

Разворачиваюсь, встречаясь взглядом с этим перекаченным извращенцем. Тот подходит к закрытой решетке с видом победителя, просовывает руки сквозь неё, повисая на металле. Но что я лишь вскидываю подбородок в желании доказать свою стойкость.

Он просто смотрит, но в его взгляде читается «игра только начинается». А я захлебываюсь в желании взорваться от злости, стыда и отвращения к этому верзиле! Но все, что получается — крякнуть глупое:

— Идиот! — и унестись прочь из этого подземелья.

Глава 8

— Ася —

Напряжение в зотовском кабинете висит, как шаровая молния, готовая сорваться и снести голову с плеч. Даже открытое окно не спасает — ни от духоты, ни от этих невидимых разрядов, что щёлкают по коже. Кислород, кажется, забыл о своей прямой обязанности — просто быть! — и решил устроить мне проверку на прочность.

Тело налилось густым, липким свинцом. Каждое движение даётся с колоссальным трудом, будто пробираешься сквозь толщу воды. Поэтому я предпочитаю не шевелиться, берегу остатки сил. Даже моргаю через раз — веки превратились в чугунные заслонки, которые с трудом удерживаю одной лишь силой мысли, но они всё равно предательски сползают. Затылок ломит от тупой, пульсирующей тяжести, будто туда залили раскалённый бетон, который вот-вот застынет, навеки похоронив меня под собственной плитой.

Зотов смотрит на меня взглядом, полным предвкушения моего тотального фиаско. Угрюмый, как грозовая туча перед самым «бабахом». Галстук развязан — для лучшего дыхания, очевидно.

В моём присутствии это ему всегда помогает!

— Ну? — не спрашивает, а требует полковник.

Что удалось найти? Крохи! За которые мне неминуемо влетит. Вот прямо сейчас.

Глубоко вдыхаю, пытаясь скрыть дрожь в пальцах, и сильнее сжимаю карандаш. Усталость двух бессонных суток кричит во всём теле. Так и хочется лечь посреди кабинета и заявить:

«Всё! Я устала! Можете хоронить без церемонии и последнего салюта!»

— Блондинку из аэропорта найти не удалось, — мой голос звучит как шёпот умирающей кобылы. — Поиск по лицам результатов не дал. Имя знаем, но этого не достаточно.

А мы пытались, честно! Даже пришлось пообещать Виталию бутылку дорогого коньяка за усердие. Не срослось.

Эта белобрысая девчонка, будто сквозь землю провалилась! Пф! И нет её! А поиск по одному имени — это чистой воды издевательство. Я боюсь даже представить, сколько у нас в стране Даш! А между прочим, имя Дарья — в топ-10 популярных! В ДЕСЯТКЕ, Карл!

Жаль мы на одном его имени потратим пару лет!

Но Зотову этого, конечно, не объяснишь. Его взгляд и так кричит, что мы бездарности.

Собираюсь с духом и выдыхаю:

— Нам нужно немного больше времени…

— У вас остался час, Анастасия Павловна! — напоминает Зотов стальным голосом.

И это бесит даже больше, чем наша беспомощность перед этим верзилой! Час — и придётся его отпускать. Хотя есть кое-что… интересное. И сверхсекретное.

— Но я порылась в архивах и нашла один любопытный документ…

Чувствую, как Вася и Виталий напрягаются. Они были против этого направления. Мои напарники слишком трусливы в отличие от меня, при слове «сверхсекретно» у обоих на лбу проступает испарина. Но выбора нет. Это последняя ниточка.

А дальше два варианта: или раскрутится, или громко бзданёт!

— Что за документ? — Зотов сверлит меня взглядом, от которого перехватывает дыхание.

Открываю тонюсенькую папку, достаю протокол, вручаю полковнику.

— Наш подозреваемый числится в спецвойсках. Некая группа «Тень-08»…

Замечаю, как Зотов резко краснеет. Кряхтит, откашливается, дёргает воротник, ещё больше ослабляя галстук. Бумага в его руке дрожит.

Кажется, он в курсе? Очень на это надеюсь!

— И? — хрипло выдавливает он.

— Но так же есть данные, что он является соучредителем охранного агентства «Альфа». Как такое возможно? По регламенту военный не имеет права вести бизнес и быть к нему причастным даже в качестве второго лица.

Зотов уже не просто красный — он бордовый. Понять, что происходящее ему не нравится, несложно. Ему вообще редко нравится то, что я делаю. Особенно в последнее время!

Полковник откладывает документ, хмурится, отворачивается к окну. Наверное, мысленно матерится. И мне его жалко… капельку. Да, работа у него — не сахар. Может, стоит мне быть к нему чуточку милосерднее и в качестве компенсации прикупить ему полтонны успокоительного? Но вместо этого я снова открываю рот:

— Вот если бы вы позвонили его начальству… расспросили подробнее о службе…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Обрываю себя на полуслове. Резко и, кажется, навсегда! Зотов бросает на меня такой взгляд, который ясно без слов его немой крик: «Ася, я тебя пристрелю!».

Спина моментально выпрямляется, будто я на параде перед президентом. Воздух в кабинете сгущается, кажется, ещё секунда — и ударит молния. Мы все замираем. Вася с Виталием даже дышать перестали. А я делаю вдох. Возможно, последний.

— Ты хоть видела, чья подпись стоит на этом документе? — гремит Зотов.

— Угу, — киваю разок.

— Меня на пенсию спишут раньше, чем я успею номер набрать!

Безнадёжно. Я знала. Но попробовать стоило.

Отвожу взгляд, на пальцы, ища баланса в карандаше. В груди жжёт — и я слишком хорошо понимаю, что это: обида. Дурацкая, детская обида. Потому что не справилась. Потому что опять оплошала. Потому что теперь этого типа придётся отпускать, несмотря на все внутренние колокола тревоги.

Веки режет. Часто моргаю, чтобы не расплакаться. Глотаю ком в горле.

— Так! — снова басит Зотов. — Этого… задержанного — отпустить! Немедленно! А это… — он трясёт перед моим носом распечаткой, а затем швыряет её на стол, — Только попробуй в это дело сунуться! Тебе тогда ничего не поможет, Ася. Ни я, ни сам господь Бог!

— Есть, — отзываюсь я, и мы втроём поднимаемся.

— Перед задержанным извинишься, — бросает мне в спину Зотов. — Лично!

Отлично! День удался на славу.

Ноги — ватные, будто я только что пронеслась спринт со скоростью света. Иду к двери по инерции. Напарники вылетают из кабинета пулями, лишь бы скорее скрыться с глаз долой и не получить дисциплинарное взыскание. И если мои товарищи отделаются лишь простым выговором, то мне непременно грозит неполное служебное!

Вселенная явно строит против меня заговор.

— Ася, — останавливает меня на пороге голос Зотов.

Оборачиваюсь. Старик прожигает взглядом:

— Твоё положение шаткое. Ещё один провал — Каменев соберёт комиссию. На этот раз я прикрыть не смогу.

— А когда-то было иначе? — вдруг прорывается во мне язвительная нотка.

Даже в позу встаю, скрестив руки на груди. Зотов ненавидит эту мою стойку — называет «закрытая чакра МВД» и всегда пыхтит. Вот и сейчас не обошлось.

Он шумно вдыхает через надутые ноздри, затем так же шумно выдыхает.

— Ася… — тянет он угрожающе.

Страшно? Самую чуточку. Но показать это — ни за что! Наоборот, откуда-то берётся храбрость размером с Эверест и желание доказать свою правоту.

— Дело по незаконному ввозу оружия, — напоминаю я. — Вы тогда с Каменевым решили его завалить, потому что «сверху» поступила команда. А теперь этот стероидный уголовник, спецагент, к которому не подкопаешься, как ни старайся!

Зотов нервно ведёт челюстью. Чувствует ли он свою вину, что подставляет меня под проверку? Сомневаюсь! Будь его воля, он бы давно списал меня по профнепригодности и отправил на Север оленей пасти!

— Это не служба, а цирк какой-то!

— Ася! — его кулак обрушивается на стол. Вздрагивает всё: окна, стены, статуэтка на столе, моё бедное сердце. — Брось эти разговорчики!

Спорить бесполезно. Полковник — не просто крепость, а целый неприступный бастион, куда пробиться не вариант, хоть из пулемета пали. Поэтому замираю, изо всех сил туша внутренний пожар.

— Я и раньше говорил, и сейчас повторю: полиция — не для тебя!

Да-да, в миллион первый раз слышу!

— Здесь не место для истеричек! Не устраивают законы службы — пиши рапорт и увольняйся к чёртовой матери!

— Есть! — фыркаю я и вылетаю из кабинета, хлопнув дверью так, что, кажется, у полковника взорвались последние нервные клетки.

Голова пульсирует. Ей нужен не просто отдых — хотя бы пара часов сна! За двое суток я почти не сомкнула глаз, перерыла тонны файлов, перетаскала весь бумажный архив и, кажется, заработала себе астму. И всё впустую.

А я уже вижу перед собой самодовольную ухмылку этого кретина! И мой собственный эпичный позор, который только распалит его и без того раздутое эго!

И где здесь справедливость, а?!

Вася дожидается меня в коридоре, равняясь с моим бешеным шагом.

— Не кипятись, — тихо подбадривает он. — Зотов отойдёт, забудет про рапорт.

— Я не забуду. Это важнее.

— Да брось, — толкает он меня локтем. — Ты же не всерьёз!

А кажется, вполне всерьёз.

Приходя в полицию, я наивно надеялась служить людям, а угодила в зыбучие пески системы, проржавевшей от коррупции и вечного желания прикрыть вышестоящего, лишь бы самому не гореть.

Ощущение мерзкое, и теперь хочется только тишины. Выдохнуть. Успокоится. Собрать остатки… нет, уже не сил. Остатки гордости, что бы просто не завыть от бессилия!

Залетаю в уборную — Вася, понятливый, отстаёт. Открываю кран, набираю в ладони ледяной воды, плещу в лицо, остатки — на затылок. Рывком распускаю туго затянутые волосы. Раньше это помогало собраться, теперь доставляет лишь дискомфорт.

Усталость такая, что если закрыть глаза, усну стоя, как лошадь в стойле. Моргаю, пялюсь на паутину трещин в раковине — будто на лабиринт для собственных мыслей, из которого не могу выбраться вторые сутки.

Стираю влагу с лица. Смотрю в зеркало и понимаю: за отражением зеркала кто-то другой. Потерянная девчонка с потухшим взглядом. Под глазами — фиолетовые тени недосыпа, щёки впали от нехватки свежего воздуха и калорий.

Когда я ела в последний раз? Вчера, кажется. Вася сунул мне что-то, назвав хот-догом, но на вкус это была бумага с горчицей.

— Ладно, — шепчу сама себе, — Пора отпускать этого идиота! Пусть топает восвояси…

Неприятно, досадно, охренительно обидно, но других вариантов нет! Стоит ли надеяться, что этот верзила не удержится, набросится на конвойного и мне удастся пристрелить его на месте? Вряд ли! Но надежда, как известно, умирает последней — и, кажется, устроила в моей голове настоящее предсмертное чаепитие.

На этой чудо позитивной ноте выхожу из уборной. На бегу собираю волосы в небрежный пучок на макушке и закрепляю его своим верным спутником — идеально заточенным карандашом, доведенным до состояния потенциально опасного объекта. Вася шутит, что если это оружие попадет в руки седельщикам, то вполне сойдет за боевую саблю! И сейчас я этой самой саблей прошиваю свои скверные мысли напрочь.

Дверь в свой кабинет пропускаю — сейчас не до сочувствующих взглядов Васи и уж тем более не до виталиного «я же говорил!».

Спускаюсь на минус первый. Тот же смрад и темень. Здесь — вечная ночь, холодная, сырая, в тесном соседстве с плесенью и ржавым металлом. Местечко — жуть, но душа поёт дифирамбы от одной мысли, что этот верзила провёл в отстойнике двое суток. Судя по данным, он явно не привык к такому «изысканному» содержанию. Надеюсь, ему тут было хоть чуточку противно! Хоть какая-никакая, а радость!

— Капитан!

Всё тот же «зелёный» сержант отдаёт честь, забыв даже нахлобучить фуражку.

— Задержанного Раевского — на выход, — объявляю я.

— Есть!

Конвойный тут же открывает решётку. Видно, нервничает — ключи в руках трясутся, как и моё бедное сердечко, которое, кажется, решило пробить к чертям собачьим брешь в рёбрах и свить гнездо на воле! Ох, как я его понимаю…

Мне бы сейчас хоть крошечную дыру, в которую нырнуть и оказаться подальше отсюда. Вместо этого — шагаю по коридору. Каждый шаг, словно набатный гонг, пульсирует в висках, отсчитывая секунды до встречи.

Глава 9

— Лис —

Дважды за день схлопотать по щам от девчонки — это уже не случайность, а стабильность, господа! Кажется, у меня выявился новый вид зависимости — коллекционирование её ударов! Полнейший зашквар, блядь! Но чертовски захватывающий.

Увидел её в камере — и тут же лютый стояк. То ли траха не хватает до неприличия, то ли скука в камере мозга разжижает. Но что-то подсказывает, что реально на эту бабу у меня безотказная реакция. А обычно-то девки сами на меня вешаются. Буквально. Согласные на всё. Моя харизма ещё не знала отказа, а тут… эпичный провал в третий раз! Моя репутация официально приказала долго жить!

И знаете что? Это разжигает внутри зверскую, магнетическую тягу.

И она же ответила! На поцелуй. Может, растерялась, Зайка моя. Может, её железный устав дал, наконец, трещину.

Фиаско, красотка! Навыки самообороны, видать, вышли покурить и забыли вернуться.

И надо было её тут же, на месте, завалить. Внушить и трахнуть. Хотя нет, внушение — вообще не варик! Я ж не долбонат! Без всякого внушения эту прелесть трахну.

Но в тот момент так захотелось поиграться. Посмотреть, как копша от злости и смущения пылает. Ну да, в этом заповедники уныния единственное, что спасает хоть как-то это краснеющие щёки копши и её монастырская выдержка.

А сейчас сижу как мудак с надутыми яйцами, а они, блядь, как шары для боулинга — прибавили пару кило, стоит только подумать о капитане-недотроге!

Заваливаюсь на скамейку. Облизываю губу — на них до сих пор её вкус. Сладкий, дразнящий, дерзкий. А перед глазами снова её ёбучее выражение лица: сложный коктейль из оскорблённого достоинства и лихорадочного желания немедленно уничтожить свидетеля своей слабости.

Забавная ты, блядь!

— «Идиот», — звенит в ушах её голосок, и мои губы сами растягиваются в улыбке. Да, возможно, идиотской! Не спорю.

Вместо того чтобы на базе тусить и ловушки новые мастерить, я тут завис, в одиноком карцере для моего либидо. Чисто по приколу, конечно, с одной-единственной миссией — трахнуться. Увидел её — и сразу решил: с ней будет весело!

И что-то мне подсказывает, что моя ссылка близится к завершению, а результата — ноль. Секс-миссия провалилась, а этот ебаный ретрит дал дзен-щелчок по носу.

Пробить бы её адресок. Как не вовремя Оникс съебался из стаи. Его способности сейчас бы очень пригодились. Пёс бесячий, но про любого человека всю подноготную может выудить за полминуты.

Вот и верчусь на этом неудобном ложе вторые сутки. А копша так и не объявилась. Видать, рыщет в ментовских архивах на меня компромат. Да только хуй она что нароет. Вся инфа засекречена. Но она, видать, упёртая. Шанса заслужить звёздочку не упустит.

Закуриваю. Пускаю дым в потолок. Курить в камере, конечно, запрещено, но когда твой адвокат — Свиридов, кажись, можно всё. Хоть какая-то польза от этого говорливого попугая в идиотских костюмах.

Интересно, может, Свиридов и Зайку в постель организует? Хотя нет! Сам организую!

Чёрта вспомни, вот и он!

Слышу его торопливые шаги по лестнице, а следом — писклявый голос:

— Адвокат Свиридов, — представляется он конвойному, — к задержанному Раевскому.

Делаю новую затяжку, выпуская дым кольцом под самый потолок. Лязг ржавого замка, скрип решётки. Свиридов в пидорковатом костюме влетает как воздушный шар, растянутый в наиглупейшей улыбке:

— Господин Лис.

«Господин», блядь! Приехали.

Усаживаюсь на скамью. Всё тело уже ломит. Размяться бы сейчас — спарринг, бой, или оборотнем побегать. Только вот хуй ты в этой клетке побегаешь, разве что как хомяк в колесе. Да и не оценят местные обитатели моего превращения. Вон сержантишка точно в штаны навалит — от одного моего взгляда дёргается и бледнеет. Совсем «свежий» пацан.

— Чего тебе? — спрашиваю, докуривая. Бычок летит в смрадную раковину.

— Господин Волков велел позаботиться, — он протягивает мне крафтовый пакет из рестика.

Заебись! Хавки сейчас реально не хватает.

— И телефон, — протягивает мобилу. — Просил, чтобы вы ему позвонили.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Позвоню, — отвечаю. — Ещё что-то?

Свиридов мнётся у решётки. Приглаживает толстыми пальцами проплешину из трёх волос. Нерешительно открывает рот, бегая по мне малюсенькими глазками.

— Вещай, — гремлю я. — Че мнёшься?

— Я хотел уточнить… — несмело откашливается. — Вам точно не нужна помощь? По вашему делу у полиции ничего нет. Я могу написать заявление, и вас тут же…

— Помочь можешь, — киваю я. — Про копшу знаешь чего?

— Про Анастасию Павловну? — заикаясь, переспрашивает. Я киваю. Он шумно вздыхает, бегает по комнате глазами, словно ищет материалы её дела, и начинает:

— Капитан. На службе чуть больше пяти лет. Полковник Зотов — начальник местного отдела, кажется, ей близкий родственник или… что-то вроде того.

— Замужем?

Свиридов от моего взгляда даже чуть приседает. Ссыт адвокатишка. Чую его кортизол заполняющий и без того душноту каземат.

— На сколько я знаю… нет.

Ещё бы. Какой нормальный мужик эту капитаншу выдержит? А если и выдержит какой каблук, то это так… фантик! Не мужик уж точно!

— Парень есть?

— Я… затрудняюсь ответить,— мнётся тот, снова лебезя,— Но я могу уточнить…

— Нет, — отмахиваюсь. — Сам уточню. На этом всё.

Свиридов отворачивается, замирает, потом снова поворачивается:

— Я бы не советовал с ней связываться, господин Лис… — пищит он еле слышно. — Она… сумасшедшая.

Усмехаюсь в голос:

— То, что надо!

Он громко сглатывает, торопливо кивает, старательно натягивая на ебало улыбку. Прощаемся как и прежде — молча. Свиридов уходит, оставляя меня в мыслях и с хавкой.

Но это явно не Волк постарался, а его жёнушка — София. В пакете — огромный бургер из того рестика, который ей до безумия нравится. И этот бургер напоминает мне тот самый момент, когда эта мелкая заёба подмяла под свои ведьминские чары последнего волка нашей стаи — меня, блядь.

Я дольше всех держался. Сначала Альфа наш пал перед ней — ну, там понятно, истинная, любовь-морковь и все дела. Потом Феликс. Следом полетели Якут и Оникс. А я держался. Вообще был против её присутствия в стае. Всё-таки она — та ещё чокнутая. И, пожалуй, это единственная девчонка, которой я позволил в свою душеньку нырнуть. На полступни, конечно, но всё же. Хотя нет, не единственная — ещё её подружка, шарахнутая Даша!

Одуванчик на кофеине, блядь!

Куда смылась, зараза мелкая?! Раньше палки в колёса Ониксу вставлял, лишь бы он её не пас, не нашёл. А сейчас… думаю лишь бы следил за ней. Потому что хер знает, где она сейчас, и, судя по тому, что флешка с нашими данными у охотников, они, если её найдут, церемониться не станут. Или ёбнут сразу, но скорее — нас на крючок возьмут.

Сжираю бургер в два укуса. Снова закуриваю. Набираю Альфу.

— Лис, — голос Волка в динамике.

— Одуванчика не нашли?

— Да хер там!— фыркает Альфа,— С этой прогой только Оникс и справится! Феликс сбежал. Якут потыкался, так у него чуть шары не вылезли…

Представляю ускоглазую морду Якута с выпученными шарами и ржу в голос. Должно быть зрелище огонь!

— А у меня мозг сейчас взорвётся к чертям!

Зря Волк полез — у него с компами с самого начала не срослось.

— Кинь мне ссылку и пароль. Попробую с телефона зайти…

— Окей. Скину, — а потом добавляет: — Ты там как?

— Я именно так себе и представлял тюремный ретрит, — смеюсь сухо. — Полная изоляция, аскетичный быт и суровый духовный наставник с сиськами третьего размера, который за каждую ошибку бьёт по ебалу, очищая мою карму.

— Уоу! Одной белобрысой проблемы тебе мало, — и в голосе Волка сквозит насмешка. — Решил гарем завести?

— Решил попробовать что-то новенькое.

— Ты давай там ладом, любитель экзотики…

— Да я сама сдержанность!

Пизжу, конечно, и Волк это тут же вкуривает:

— Знаю я твою сдержанность. После неё потом либо кого-то закапывать в лесочке, либо внушать.

Что правда, то правда. Выдержки у меня не то чтобы нет — её минут триста!

— Заёбе-Софи передай благодарность, — выдыхаю я. — Хавка зашла на ура!

— Передам.

Прощаемся с Альфой. Получаю от него смс с ссылкой и паролем. Захожу в систему Оникса. С трудом понимаю, как в этой ебанутой схеме из алгоритмов, кодов, каких-то непонятных нитей можно хоть что-то цепануть.

Как-то он пытался объяснить эту хитрую работу, но я тогда особо не вникал. А сейчас… ну, пиздец как надо! Но не выходит. К этой проге должны выдавать бутылку виски и пару тысяч нервных клеток!

Сука! Не система — молекулярный взрыв мозга! Да ну и плевать! Пострадает белобрысая — её вина. Нехрен было от меня сматываться!

Замираю от уже узнаваемого пульса. Улыбка на губах снова расцветает. В груди отбивает чечётку её шаг по коридору. Чёткий, как взрыв снаряда. Яйца от предвкушения мгновенно каменеют.

Ебать, как она на меня действует!

— П-подозреваемый, встаньте, — заикаясь, произносит сержант-малолетка и тут же добавляет: — Пожалуйста.

Едва не ржу, но замечаю её за спиной конвойного и машинально поднимаюсь с койки.

Она внимательно следит за каждым моим движением. В глазах — прежний заряд желания пристрелить меня при попытке к бегству. На щеках расцветает свежий румянец. Прикусывает губу, словно пытается отгрызть её, вспоминая наш поцелуй. Одета всё так же: стрелки на брюках — бритвой, бледно-голубая рубашка застёгнута, блядь, под горло, за которой прячутся внушительные буфера. На голове вместо туго заплетенного хвоста — небрежный пучок тёмных волос с воткнутым чёрным карандашом, как канзаши у гейши.

Мальчишка-сержант трясущимися руками открывает замок, распахивает решётку. Что-то пытается сказать, но задыхается от волнения.

— На выход, — приказывает Зайка, выручая мальца.

Бляха! Вот это дерзость!

Делаю ровно два шага — и я уже в коридоре. Малышка-копша от моего приближения замирает. Огромными голубыми глазищами следит за мной как реальный заяц за лисом.

Упоительно, детка!

Прямо тут бы и разложил это дерзкое создание. Жаль, не оценит!

Глава 10

— Лис —

— Соскучилась, капитан Зайка?

Девчонка нахмурилась, впилась взглядом в моё лицо, словно медуза Горгона. Нервно двигает челюстью — явно подыскивает колкость для ответа, но вместо этого холодно бросает:

— Развернулся!

В руках наручники. На лице решимость потратить последние минуты моего задержания и потешить себя хоть чем-то. Раз запереть за решетку не вышло.

Ладно. Хер с тобой. Развлекайся, красотка, пока есть время. Потом спрошу и за наручники и за двое суток моей тоски!

Разворачиваюсь. Руки за спину. Копша без сострадания затягивает металлические тиски на моих запястьях до упора. Стерва! Бляха! Но мне заходит!

— Вперёд, — командует она, подталкивая к выходу.

А меня от её командирского тона штырит. Мысли рассыпались на блестящее конфетти, и собрать их в одну кучу — задача для слабаков. В мозгу взрывается фантастический фейерверк: вспышки, искры, радуга. Ебать! Ещё бы единорожку сверху, и всё, полный набор прихода! Но остановиться не получается. Несёт этой радужной волной прямо в стратосферу. Щеки болят от идиотской ухмылки, но мышцы лица живут своей жизнью, застыв в этом кайфовом оскале.

Юнец-сержант пропускает нас через решетку, бросив на прощание глупое:

— Всего доброго!

Девчонка вспыхивает от его слов — жутко злая, недовольная, но ахуенно забавная!

Иду следом. Зырю на её задницу, в обтягивающих брюках. Зачётный орех, видно упругий. Так и просит знатный увесистый шлепок. Но руки за спиной в наручниках, застёгнутых с «любовью» под завязку. Не пытаюсь их снять, хотя знаю, что справлюсь с ними за семь секунд с завязанными глазами и стоя на указательном пальце правой ноги!

— Прекрати пялиться! — фыркает она недовольно, явно почувствовав мой взгляд.

— А ты задницей так не валяй, и может поможет, — отшучиваюсь я.

Хотя нет. Нихуя тебе не поможет! Такая жопка просто не может мой взгляд не цепануть!

Копша тяжело вздыхает, мотает головой, поднимается по лестнице даже не оборачиваясь.

— Ты чего такая уставшая? — подмечаю. — Утомилась в поисках правды?

Она плечом дергает, отбиваясь от моих слов, но молчит. Ясно. Вид делает, что я ей омерзителен. А вот её сердечко пускается в скачку — пульс под двести с сальто и тройными пируэтами.

Решаю снова эту послушницу в погонах распалить.

— А правда в том, детка, что мы могли ахрененно провести эти двое суток вместо этого головняка…

Тормозит на ступеньках, разворачивается. Теперь с меня ростом, а всё ещё кажется мелкой — мелкой и жутко язвительной.

— Слушай, я уже поняла, что ты кретин. Не стоит мне лишний раз об этом напоминать!

— Давай напомню о другом, — выразительно вскидываю брови, она тут же напрягается. — Чмоки-чмоки в камере… припоминаешь?

Девчонка решается, видать, поиграть со мной. Демонстративно закатывает глаза к потолку, будто роется в крохах памяти, а после выдаёт голосом, упавшим до шепота, вибрирующим, как хвост гремучей змеи перед броском:

— Нет! Не припоминаю! — кривится. — Видимо, не впечатлили меня твои чмоки-чмоки.

А сама краснеет до ушей. Умора её злить!

— Пиздишь!

Уголки её губ едва заметно дрогнули — не в улыбке, в брезгливом спазме:

— Ты омерзителен!

Вот же сучка недотраханная! Кажись, под своим гнездом из волос на голове, прячет церковный апостольник.

Разворачивается и ускоряет шаг. Бросается в настоящий побег, видать, решила побыстрее от меня смыться, но я нагоняю. Перепрыгиваю через ступени, бросаю вслед:

— Сколько не беги, всё равно подо мной окажешься.

И я уж думаю, что она сейчас бросит фразу на подобие «я не такая!». Но вместо этого она фыркает, кажется, матерится. Ещё немного, и бзданёт милая Зайка. Лишь бы хвостик не отпал!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Врывается в какой-то кабинет. Я следом. Там служивый вскакивает с кресла, отдавая честь. Копша без разговоров кидается с расспросами:

— Вещи задержанного здесь? Зотов постановление прислал?

— Да-да, всё готово! — служивый двигает коробку по столу, сверху кладёт бумагу.

Девчонка хватает листок, вчитывается или вид делает, чтобы не замечать моего похотливого взгляда. А я оторваться от неё не могу. Трахнуть её хочется до зубовного скрипа. И не только мне. Волчара внутри переворачивается, скребётся, кажись, взвоет сейчас, напоминая о своей жажде. Давно не превращался. На базу приеду и исправлю. Волку нужна прогулка — это факт. Чем дольше его запираешь, тем больше он на волю просится. Но сейчас не до хуйни. С ним после разберусь.

Смотрю на парнишку, тот ловит мой взгляд. Бледнеет, бедолага. Кивком головы указываю ему на дверь. Пацан сперва моргает на меня взглядом, полным отупения, а потом кажись до него доходит. Подпрыгивает и бросает что-то вроде «меня Зотов вызывал» — и испаряется, оставляя нас наедине.

— Может, уже наручники снимешь?

Зайка стреляет в меня взглядом:

— У тебя ещё десять минут заключения.

— Можем по-другому их скоротать, — скалюсь во все тридцать два. Знаю миллион вариантов и чуть больше поз, которые капитану Зайке явно зайдут.

— А знаешь, — вдруг её голос меняется. Становится более радостным, словно в её мозгу взорвалась гениальная идея. — Это сработает!

И не успеваю моргнуть, как она освобождает меня от наручников и заявляет с голосом, полным решимости:

— Пристрелю тебя, извращенец, если попытаешься меня коснуться!

Ебануться, какая отвага! Заслуживает восхищения и моей улыбки, которая снова растягивает губы в разные стороны.

Она снова отворачивается к коробке, перепроверяет вещи по списку с дотошностью и канцелярской святостью. Сто пудов, она не грешит лишь потому, что в должностных инструкциях это не прописано. Решаю на это и давить.

— Тебя ж посадят, — говорю, растирая следы на запястьях.

— Смягчающие обстоятельства — убийство в состоянии аффекта, — выговаривает та, а после оборачивается с осанкой стальной пружины, усаживается на край стола, и на её лице появляется безжалостная улыбка. — Смягчающие, но для тебя нифига не приятные!

Максимальная стерва! И меня рвёт на части. С одной стороны, хочется аплодировать этой ледяной богине войны стерильной до зуда, а с другой — меня забавляет, как отчаянно она пытается спрятать за этой смелостью и показной бравадой простую человеческую панику.

— Твои вещи, — хлопает она по коробке. — Проверяй.

Подхожу почти вплотную. На этот раз она не убегает, не отшатывается, продолжает восседать на краешке стола, превращаясь в элемент интерьера, и при этом, провоцируя, видимо желая привести свои глупые угрозы в действие.

Эх, малышка, знала бы ты, что меня твои пули едва ли ранят! Стоит тебе выпустить их из обоймы, как их тут же мой волчара пережуёт и выплюнет.

Но я держу дистанцию — в два с половиной сантиметра. Угрожающая близость, от которой она дышать перестаёт. Раскладываю по карманам вещи: паспорт, бумажник, телефон. Часы застёгиваю на руку. Она всё это время смотрит с таким холодным безразличием, будто решила до конца играть в хранительницу казённой девственности, но я же знаю, что в ней сейчас взрывается вулкан. Чую это нутром! Её остервенелый пульс, рваные вдохи. Даже чувствую, как сонная артерия на её шее подрагивает от напряжения.

Заканчиваю со своими шмотками и иду на абордаж. Один рывок — быстрый и стремительный. Она даже до кобуры мыслями дотянуться не успела, как уже в моих руках. Обе её руки в захвате моих пальцев за её спиной. Она начинает вырываться, но не вопит — кряхтит, сопит, матерится сквозь зубы. Хватаю свободной рукой её лицо и впиваюсь в сладкие губы.

Кайф! Чистый! Приправленный игрой на нервах и её остервенением. Целую жадно, властно. По-другому просто не умею. Да и практиковаться было не с кем. Шлюх целовать не станешь, разве что членом. А её хочется — не просто целовать, реально сожрать хочется. Волчара на пути к выходу. Из груди вырывается утробный рык. Девчонка сперва каменеет, а после ещё усерднее начинает выбиваться.

Дуреха не понимает, что творит. А у меня от её сопротивления и член на дыбы, и оборотень. А она извивается вся, трётся об мою грудь своими сиськами. А это не сиськи — это подстрекательство на преступление, блядь. И стоит мне руку с её лица убрать, чтобы пощупать, как она тут же кусает мою губу — прокусывает до крови.

Машинально отпускаю её. Она толкает меня в грудь. Делаю шаг назад, слизываю кровь с губы.

— Сучка! — скалюсь как маньяк. Реально заводит эта бестия, будь здоров!

— Застрелю! — шипит она. Взгляд — термоядерный коктейль. — И не поможет тебе твоя служба в спецвойсках!

— М?

Вот теперь я теряюсь. Даже запал трахнуть её спадает, и волчара внутри замирает. Какого чёрта…

Копша видит мой ахерон и победно вскидывает подбородок, сворачивая руки на груди в суперброню.

— Не ожидал?

А вот тут в точку!

— «Тень 08», кажется, — поющим голоском выдаёт, а у меня мышцы в тугой канат сворачиваются, вышибая мозги. — И чем же твои спецвойска занимаются? Людей похищают? Или чем-то более криминальным?

Пиздец! Приплыли!

— Откуда ты вообще про «Тень» узнала?

Жмёт плечами:

— У меня было двое суток и архив.

А у меня шестерёнки в голове скрипят, просят смазки в виде дополнительной инфы, но хуй там! Голимый ноль! Информация по группе «Тень» в архивах чётко засекречена. Даже само название нигде всплыть не должно было! Там всё на таких вершинах секретилось, что этой копше и не снилось.

— Этой инфы нет в архиве, — мой голос теряет прежнюю игривость. Чистая концентрированная сталь.

— Это уже не важно.

— Важно!

И я машинально делаю шаг вперед. Девчонка рукой дергает в сторону ствола, но я её перехватываю. Рывком дёргаю на себя. Она впивается в мою грудь. И любая бы на её месте тут же в обморок шмякнулась, но кажись, не на ту нарвался. У этой нервишки по устойчивее будут. Взирает на меня снизу вверх бесстрашная фурия.

— Я всё равно узнаю, — целит она сквозь зубы.

В глазах чистый азарт, который пиздец как бесит. И тут я понимаю — хер её что остановить. Даже суперсекретность, которой нас государство пичкало, этот таран прожует и выплюнет! Но если она чуть глубже капнёт — там пиздец. Польётся такое, что эта икона правопорядка молчать не будет. А стоит ей хоть пискнуть — завязнет по самые заячьи уши в этом дерьме!

Блядство!

— Ты нихуя не узнаешь! — и мой голос уже не мой, это рык оборотня, что раздувается в груди, готовый в любой момент выпорхнуть из тела и перегрызть ей глотку самостоятельно. Потому что… ну хуй знает, вряд ли ей удастся выжить, если она сунет свой вздёрнутый нос в это дело.

Но эта Робокоп с сиськами, кажись, свой страх оставила сука в архиве. Потому видать смотрит с той самоуверенностью, которая граничит с безумием. И бросает вызов:

— Спорим?!

Бля! Ну тут без шансов! Только внушать!

Хватаю её за плечевые ремни кобуры, дёргая на себя. Впиваюсь взглядом в её зрачки, пытаясь пробиться к самому дну. Она замирает, глаза расширяются, наполняются немым вопросом «что за фигня?» и — надо же — испугом, твою мать! И я понимаю: она видит, как в моих глазах тают, растворяются в радужке зрачки. Так и должно быть, когда оборотень включает гипнотический пресс.

— Ты перестанешь копаться в этом деле, — тихо произношу я, и в голосе рокочет зверь.

Делаю плавный вдох. Выдох. Не отпускаю. Жду кивка, повторения моих слов — что-то одно, чёрт побери, как подтверждении работы внушения. Но из её губ вылетает нечто, от чего мой внутренний зверь поджимает хвост.

— Что с твоими глазами?

— Чего бля?

— Глаза! — она шумно сглатывает. — Они… Зрачки! Исчезли!

— Что за… — выдыхаю я на автопилоте.

Всегда работало! Сто из ста, ноль промахов!

Хватаю её снова, крепче — пальцы сами впиваются в плечи, вышибая из девчонки болезненное «Ауч!». Прижимаю к стене, чувствую, как она дрожит.

— Слушай, Зайка. Какого чёрта происходит?

Она, вроде, боится, но не смыкает рот:

— Вот и я хочу знать! У тебя зрачки испарились, а потом.… Потом вернулись! Что за фокусы?

— Мои фокусы?

Я, кажись, даже шатнулся. Цепляюсь за неё, как за якорь в этом внезапном безумии абсурда. В голове рой ебанутых мыслей, гудящих, как разъярённый улей пчёл вышедших на митинг по правам личности.

Так, бля! Панику в сторону! Подумаешь, осечка. Пробуем ещё раз!

Концентрируюсь до хруста в висках. Чувствую себя телепатом, ёпта, в десятом поколении!

— Ты перестанешь копаться в этом деле! — уже чётче, с металлом в голосе.

— Да с чего бы вдруг?! — вспыхивает она, отпихивая мои руки.

Я отшатываюсь. Ахтунг переходит все границы. Даже волчара внутри в ступоре застыл. Моя челюсть не просто отвисла — она, кажется, со звоном разбила кафель. Реальность хрустнула, как сухая ветка. В голове что-то коротнуло с характерным звуком перегоревшей лампочки: «

пфыщь

», а мозг выдаёт синий экран смерти от перегруза.

— Какого чёрта? — с трудом выдавливаю я и в панике шлёпаю ладонью по своей гулящей башке, будто это поможет. — Куда делось? Эй!

Девчонка смотрит на меня глазами, полными чистого, неподдельного непонимания, как на городского сумасшедшего, а затем на полном серьёзе заявляет:

— Кража? Могу заявление принять!

И я не знаю, чего хочу больше — заржать до слёз или придушить её! С одной стороны, это гениально и смешно, а с другой…

— Зайка… я тебя на полном серьёзе прошу, не беси меня, лады?

Кажется, она, наконец, что-то считывает. Замирает. Глупостей больше не говорит. А у меня в башке — мысленный ураган.

И что теперь?! Если ей не внушить — она не остановится! Пойдёт, как танк, докопается до оборотней, и тогда…

Что будет тогда — лучше даже не начинать думать!

— Стой здесь! — бросаю я, выдёргивая телефон из кармана.

Пальцы лихорадочно дырявят экран, ищу номер Якута. Может, во мне что сломалось, а? А у этого пса гипноз работает, как швейцарские часы. Он точно сможет.

Набираю. Прижимаю трубку к уху. Сжимаю переносицу пальцами до боли. Отворачиваюсь от девчонки, чтобы хоть на секунду собраться. И это была роковая ошибка, потому что эта бестия тут же выскальзывает из кабинета, бросая на прощание жизнерадостное «Пока-пока!».

Блядь!

Пулей срываюсь с места, а она уже несётся по коридору со скоростью зайца под амфетамином. Твою мать!

Прямо перед дверью застыл, как монумент, сержант. Уставился на меня, словно на ожившего Терминатора. Хватаю его за грудки и вкладываю в голос всё своё гипнотическое отчаяние:

— Сорок приседаний! Быстро!

Он тут же начинает. Приседает, не отрывая от меня круглых глаз, полных ужаса, недоумения и внутреннего апокалипсиса.

Вот же! Работает! Какого чёрта?!

Хватаю себя за бока, заставляя замереть на месте. Смотрю в коридор, куда умчалась копша, и просто ахуеваю. А рядом сержант пыхтит, краснеет, потеет, но приказ выполняет. Ему полезно, бляха!

Вот и мне бы сейчас не стоять столбом от эпического облома, а что-то делать!

Глава 11

— Ася —

Что это было? Глазная болезнь? Или какое-то безумие? Та блондинка в аэропорту предупреждала, что он дикий, но я даже не предполагала чтоб настолько!

У него же и вправду зрачки испарились? Раз — и глаза этого громилы превратились в два бездонных провала. Может, у меня адреналиновый шок? Или психоз на почве перегруза? А может, мой измотанный мозг просто выкрутил воображение на максимум, как старый телевизор с помехами?

Да, точно! Это банальная усталость! У людей зрачки не сбегают с места службы. Во всяком случае, у нормальных.… А если он мутант?!

От этих мыслей хочется дико хохотать — не от радости, а истерично, надсадно. Я прижимаю ладонь к губам, сдерживая этот порыв. Они горят, пульсируют, до сих пор помнят тот его «поцелуй», назвать который поцелуем — язык сломать. Скорее, это было медленное, методичное поедание!

Фу! Омерзение! Хочется вымыть рот с хозяйственным мылом, до скрипа! Но всё, что я могу здесь и сейчас — набрать в рот ледяной воды, прополоскать и вытереть губы в четвёртый раз, пока кожа не онемеет!

Идиот. Наглый, непробиваемый идиот! Не человек — существо без кожи и стыда! Его беспардонность, умение ломать границы одним взглядом, вызывают в голове когнитивный диссонанс размером с Марианскую впадину! Разве так ведут себя задержанные? Нет! Они или оправдываются, или трясутся! А этот… глумливо доминирует!

Манипулятор. С юмором, граничащим с интеллектуальным мародёрством. Порочный и опасный, как неучтённая боеголовка, как стихийное бедствие в форме человека! У которого границ — ноль, а харизмы — плюс сто!

Почти насильно выталкиваю из головы мысли об этом типе. Хочется вдохнуть дихлофоса — может, хоть так воспоминания отравятся к чёртовой матери!

Выхожу из уборной. Топаю в кабинет разбитая, на грани нервного срыва и обморока, но не успеваю дойти, как голос Зотова гремит с другого конца коридора:

— Капитан Зайкина! Ко мне, живо!

Чёрт побери! Этот день явно поставил цель раздавить меня в лепёшку!

Иду к кабинету полковника, судорожно вспоминая хоть один приём от местного психолога. Дыхание «по квадрату», кажется. Дышу, как загнанный заяц, который плетётся на растерзание к медведю.

Перед дверью серьёзно думаю: а не перекреститься ли? Ну, так, на всякий пожарный. Но не успеваю — дверь распахивается, и оттуда вылетает Каменев, злой как чёрт, которого не пустили на шабаш. Его колючий взгляд впивается мне прямо в лицо.

— А-а, — тянет он. — Вот и вы, капитан.

Он строит такую гримасу, что мой только что обретённый дзен летит к чертям, а мысли об увольнении снова проносятся в голове, как единственный спасательный круг.

— Вы с рапортом? Или ещё поборитесь? — словно читая мысли, спрашивает этот кретин в погонах.

И я бы не язвила, честно! Я всегда — образец сдержанности, но сегодня мой уставной фундамент дал трещину.

— А вы на успокоительных? Или сейчас взорвётесь?

Подполковник багровеет за полсекунды, словно давно кипящий чайник. Напряжение между нами нарастает, искрит, как оголённый провод. Чувствую, будто его ноздри пытаются всосать весь кислород из коридора, чтобы я задохнулась. От него веет не просто злобой — настоящим, неприкрытым безумием!

— Я добьюсь комиссии по вашему делу, — цедит он сквозь зубы, лицо раздувается, как у воздушного шара. — Служба собственной безопасности уже наготове!

Что ж, свежей новостью не пахнет. Зотов твердит, что эти псы давно держат меня в поле зрения.

Отвечаю ровно, почти безразлично:

— Вся в предвкушении!

Стадия «закипания» достигает пика, и Каменев взрывается:

— Стерва!

Отвечать — себе дороже. Мило улыбаюсь. Ну, как мило — со всей накопленной за день злостью.

Не выдержав, он срывается с места и, надувшись, как гремучий шар, похожий на мину «ёж», топает прочь, заставляя коллег жаться к стенам.

«Минус один противный дядька — уже достижение!» — мысленно утешаю себя, хоть и знаю: самое страшное впереди.

Собираться с силами бесполезно — их нет. Тело требует немедленного горизонтального положения, сердце колотится, словно просится на выход. В висках стучит, в такт этому стуку я барабаню по двери кабинета Зотова.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вызывали? — мой голос звучит хрипло и глухо, отражаясь от деревянных панелей на стенах.

Зотов кивает. Молчаливый, хмурый, напряжённый. Выглядит как обычно, но в глазах — мрачная отстранённость. Ясно: дело — дрянь.

— Садись, — бросает он привычно-повелительно.

Плетусь к стулу, мысленно уже попрощавшись с погонами. Предчувствие — хуже некуда. А ведь я должна была справиться с тем громилой! Что-то раскопать! Но облажалась — громко, ярко, эффектно.

— Ну что ж, — начинает полковник, как только я валюсь в кресло. — Перейдём к сути.

Киваю. Дёргать и без того расшатанные нервы сегодня не стоит.

— Каменев всерьёз за тебя взялся, — в голосе Зотова — сталь и усталость.

— Уже есть приказ?

— Нет, но это вопрос времени.

Каменев — тот ещё подонок, но дело доводит до конца. Двоих наших он уже вытурил со службы за последний год.

Зотов молчит, хмурится, разглядывает свои пухлые, в морщинках пальцы, похожие на остывшие сардельки. Лицо — как маска печального клоуна после провального выступления.

Он резко встаёт, топает к сейфу. Поворот ключа — по кабинету разносится скрежет металла. Достаёт два гранёных стакана и бутылку коньяка. Дорогого, наверное, раз прячет её под замком от уборщицы.

Возвращается, молча шмякается в кресло. Звякает стаканами, ставит на стол. Открывает бутылку, наливает — сначала себе, потом мне, пододвигает стакан по столешнице. Ловлю его на удивление ловко, учитывая, что вся разбита.

— Наша служба и опасна, и трудна, — как надгробную речь, произносит полковник и осушает стакан одним залпом.

Морщится, закусывает тыльной стороной ладони. А вот я пить не решаюсь. Смотрю на стакан, как на детонатор. Знаю точно — один глоток, и я уйду в астрал без обратного билета. Стоит жидкости коснуться горла, и вся накопленная за двое суток усталость прорвётся внутрь, смывая остатки воли. Я и так держусь на голом упрямстве и адреналине, любой допинг даже глоток воды, вырубит меня в два счёта.

— Чего не пьёшь? — голос Зотова вдруг становится почти отеческим. — Стесняешься? Или боишься, что по заднице ремнём отвешу?

Усмехаюсь. Зотов — тот ещё тип, способный и на такое.

— Пить — значит признать поражение, — выпаливаю и отодвигаю стакан.

Полковник кривит губы в подобии улыбки. Взгляд теряет былую отстранённость.

— Удивляюсь я тебе, Ася, — говорит он низко. — И искренне восхищаюсь.

Ой, а это уже что-то новенькое! В последнее время восхищаться можно только моему идиотизму и бессмертию, с которым я вляпываюсь в дела, где таких как я, размажут по ковру и не заметят.

— Говорил мне твой отец, что ты — эталон храбрости. А я спорил. Уверял, что ты и служба в органах — вещи несовместимые.

— Возможно, так и есть.

Хотя внутри согласна на все сто. С моими моральными принципами, полиция считаться не готова, а система тем более. Тут таких принципиальных едят на завтрак тройными порциями.

— Тебе бы к этой храбрости ещё мозги! — усмехается Зотов и снова наливает коньяк, уже щедрее. Поднимает стакан, будто чокается со мной. — За них и выпьем.

Выглядит это как поминки по моему рассудку.

На этот раз ему нужно два глотка, что бы опустошить содержимое. Ставит стакан со звоном, нюхает рукав.

— Итак! — вдруг решает он, и голос снова становится твёрдым, полковничьим. — Уйдёшь в отпуск. На пару недель.

Это конечно не увольнение, которого я ждала, но тоже обидно!

Раздражаюсь мгновенно:

— Может, сразу уволиться?

— Может, и так, — кивает он. — Но сначала — в отпуск!

И это не предложение, а приказ. Тут же добавляет:

— Погуляешь, отоспишься. Приведёшь себя в порядок,… а то щёки впали, как у вампира после поста. Глядишь, и Каменев остынет, и безопасники выдохнут.

Всё ясно. Зотов решил действовать старым путём. Но тактика страуса — не мой профиль!

Прятаться в кустах — стратегия для тех, кто боится испачкать форму. А я свою уже запятнала с этими нераскрытыми делами и проклятым поцелуем с подозреваемым! Дважды! И терять мне больше нечего. По мне так лучше сгореть в эпицентре, чем задохнуться дымом, пока ждёшь спасателей. Если идти на дно, то с гордо поднятой головой и с полным боекомплектом решительности.

— У нас дел — вагон! — бросаю последний аргумент.

— Вагон дел у неё! — отрубает Зотов. — А ты, какого хрена очередной висяк в отдел тащишь, а?!

Это он про того амбала. Знала бы я в аэропорту, во что это выльется, ни за что не повелась бы на слезливую мордашку той блондинки. Но тогда казалось — этим делом смогу выкарабкаться, ретироваться. А то раскрываемость в отделе падает быстрее, чем метеорит.

— То-то же! — фыркает полковник на моё молчание. — История с тем воякой из спецслужб тебе звёздочку не принесла, а теперь главное — чтобы остальные не полетели.

Зотов снова наливает себе, уже до краёв, будто общаться со мной он готов только в состоянии глубокого алкогольного погружения.

На этот раз ему требуется четыре глотка. После он выдыхает, словно дракон, очнувшийся от вековой спячки. С жаром и перегаром, который смешивается с душным воздухом кабинета, оседает на коже липкой плёнкой.

Полковник протягивает мне чистый лист и ручку.

— Пиши заявление на отпуск.

— Но я же…

— Ася! Пиши!

Его взгляд — стальной, без единой трещины для возражений. Заставляет проглотить все слова разом.

А ведь, может, это и к лучшему? Отпуск — это же замечательно! Буду спать до победного, наконец-то свожу кота на груминг к тому мастеру, перед которым все коты падают на спину. И обязательно, клянусь, полью свой многострадальный фикус. Начну с ним задушевные беседы о смысле бытия — потому что в четырёх стенах моей квартиры за две недели одиночества я точно свихнусь!

— Или отпуск, или увольнение, — отрубает Зотов, чётко и безжалостно, словно в нём растворилась вся его человечность. И, подозреваю, бутылка коньяка тоже!

Чёртов старик!

Хватаю ручку, листок. Царапаю бумагу так, будто высекаю слова на камне. Каждая буква — выстрел по нервам и остаткам самообладания. Между строк проступает рожа этого проклятого амбала! Именно из-за него и его «сверхсекретной» группы с «засекреченными» данными меня сейчас списывают в архив! Кретин! Мерзавец! Ещё бы немного… и я бы распутала этот клубок и вытрясла из дела всю грязь до последней пылинки!

— Умница! — произносит полковник без тени похвалы, и моё заявление с шуршанием исчезает в недрах его стола.

Подрываюсь с места — внутри всё кипит от несказанного. Но на языке — лишь отборный мат, за который Зотов отправит меня в отставку. Не на две недели, а навсегда.

Щелчок кобуры, холодная сталь табельного в руке не проясняет мысли, а лишь раскручивает вихрь бессильной ярости. Со звоном швыряю пистолет на стол, гордо вскидываю подбородок и разворачиваюсь к выходу.

— Табельное сдавать не обязательно, — звучит сзади голос Зотова. — Забери.

Интересненько! У нас что, революция? Новые порядки?

Поворачиваюсь на каблуках. Зотов кивает в сторону оружия:

— Забери, говорю!

Ладно. Нерешительно беру пистолет, чую подвох за версту. Задвигаю в кобуру, щёлкаю застёжкой. Всё это время не отвожу глаз от полковника. А он сидит в кресле с такой недовольной миной, что всё больше напоминает моего отца, который с точь-в-точь таким же лицом вёл переговоры с моим бунтующим подростковым «я». Та же смесь бессильной злости и глухого разочарования.

И прежде чем я скрылась за дверью, он добавил своё фирменное:

— Но если узнаю, что ты им воспользовалась… сам сдам тебя в службу безопасности!

Классика! Запретный плод — любимая игра Зотова в моральное превосходство. Это как дать ребёнку конфету и сказать: «Смотри, но не ешь!»

Возвращаюсь в свой кабинет абсолютно опустошённая. Тело не просто ноет — оно разваливается на запчасти. Но усталость тонет в гремучем коктейле из злости, паники и детской ощутимой, острой, неприятной.

— Отстранили? — тут же встревает Вася, завидев меня в дверях.

— В отпуск отправили! — фыркаю я.

— Везёт! — подаёт голос Виталя и тут же ловит мой испепеляющий взгляд. — Ну а что? Отдохнёшь, пока мы тут с собачьим помётом возимся и старушек успокаиваем!

Да, мы так и не раскрыли дело о пропавших домашних любимцах! Простите, были дела поважнее! Но слова коллеги действуют на нервы.

Готова рыться в собачьих кучах, лишь бы не грызть себя в одиночестве и не мечтать пристрелить одного наглого сверхсекретного гориллу!

— О, ребят! — восклицает Вася, и в его глазах загорается лампочка очередной блестящей, но идиотской идеи. — Может, в бар сгоняем?

От одного слова «бар» меня чуть не выворачивает!

— А что… я бы расслабился! А то голова скоро лопнет от всего этого дерьма!

И две пары глаз уставились на меня в немом ожидании вердикта.

Идея заведомо отстойная, но кажется, мне и правда не помешает выдохнуть. Два жутких дня давит на нервную систему, а воспоминания про этого гладиатора на чувство собственного достоинства!

А если получится утопить эти воспоминания в алкоголе… это будет просто фантастика!

— Ладно, — капитулирую я. — Раз у меня внеплановый отпуск — я проставляюсь!

Глава 12

— Ася —

Через пятнадцать минут мы уже сидим в баре за углом. Напоминает ирландский паб на русский манер. Днём здесь обедает весь наш отдел, а вечером вот — сбрасывают напряжение и литрами поглощают пиво. Администратор встречает с почестями. Полицейских тут любят. Во-первых, мы для них что-то вроде бесплатной крыши. Если случаются пьяные разборки — мы под боком. А в нашей местной «подземной отрезвительнице», как выяснилось, свободных камер хоть отбавляй.

Вот сегодня ещё одна опустела! Чёрт!

А я как вспомню эту довольную рожу верзилы — так не то что напиться хочется, а мозги из головы вытащить и в спирту замочить!

— Эй, ну чего кислая такая! — Вася не унимается. Хочет, видимо, настроение поднять, или просто не выносит наш комик-лейтенант моих хмурых бровей.

— Кислая потому что ещё трезвая, — за меня отвечает Виталик и такую улыбку давит, что я сразу понимаю: решение оставить табельное в отделе было правильным.

Однажды, на второй год службы, когда Виталя только определили ко мне в отдел, мы вот так же дружно напились, и крышечка у него нормально так поехала. Чуть не пристрелил мужика, который случайно на него кружку пива опрокинул.

Я тогда хотела даже на него рапорт написать. Всё-таки мы полицейские, должны при любых обстоятельствах держать лицо и ствол в узде (ну если перед нами не преступник). А потом решила — не стану так коллегу подставлять. Увидела, что он реально хороший мужик и за закон держится, как и я. Но совесть меня ещё долго ела!

И то, что сейчас мы без пистолетов, — это замечательно! Иначе я бы не расслабилась, даже выпив половину бара!

Молоденькая официантка в зелёном переднике появляется неожиданно. С подносом и, кажется, нашей выпивкой. Когда ребята успели заказ сделать? Непонятно. Но мои предпочтения они учли. В общем, пьём «Егермастер».

Официантка торопливо выставляет на стол две бутылки, три рюмки и целую гору апельсиновой нарезки, щедро украшенной корицей. Виталя отвешивает ей комплимент в фирменном стиле гоповатой брутальности. Та, раскрасневшись, убегает, прикрывая лицо подносом.

— За отпуск! — довольный, как слон, тостует Вася, поднимая рюмку.

— За сон! — бросает тут же второй тост Виталя.

И эти двое уставились на меня в ожидании. А у меня в голове такая свалка, что я выпаливаю первое, что приходит:

— За фикус, который, я надеюсь, всё-таки полью!

Чокаемся. Пьём залпом. Концентрированный вкус трав заставляет поморщиться. Сперва обволакивает язык тягучим, почти сиропным сахаром, сразу за сладостью врывается жгучая смесь аниса, лакрицы и гвоздики, а после — горькая прохлада. Жжение спирта спускается в желудок, но оно скорее греет, чем обжигает.

Три стопки звонко приземляются на стол. Вася долго и театрально кривится. Виталя, как эстет, обтирает руки после апельсина салфеткой, завалившись на диван. А я довольно улыбаюсь, потому что ощущаю, как с первой рюмкой мою внутреннюю бурю начинает постепенно гасить. Медленно, но это происходит. Словно травы этой настойки спаивают нервные клетки одну за другой, настраивая тело на равновесие.

Вася складывает руки на стол, как отличник на уроке, и смотрит на меня в упор:

— Ну, вещай! Зотов тебя в отпуск попёр из-за дела с оружием или из-за гладиатора?

И стоит только ему напомнить про эту гориллу — моё равновесие в момент растворяется. Только-только утихомиренные мысли снова взрываются в голове на пятый круг ада! Дьявол!

— Оба факта ему поперёк горла, — отвечаю, стараясь говорить ровно, но голос съезжает до нервного хрипа. — А там ещё и Каменев постарался…

Как вспомню его кипящий чайник — так меня передёргивает. Вот надо быть таким козлом, а?! Сам ничерта с обязанностями не справляется, ради откатов закрывает глаза на ввоз огромной партии оружия — и другим работать не даёт.

— Стрёмно, — тянет Виталя и по-новой наливает стопки в рюмки. — Если Каменев взялся за дело, это добром не кончится.

Киваем оба — я и Вася. Только я с тяжелым грузом на душе, а напарник с сочувствующей физиономией.

— Выпьем! — командует Виталя.

Выполняем приказ моментально. Вторая рюмка обжигает язык чуть сильнее, и я тут же закусываю цитрусом.

Пока алкоголь задорно опускается в желудок, снова чувствую, как медленно спаиваются мои нервишки, а в голове образуется нечто, напоминающее вакуум.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пью я редко, в последнее время крайне редко. Во-первых, не с кем — мой кот Финик придерживается здорового образа жизни. А во-вторых, времени нет. Зато вот теперь времени будет, хоть отбавляй. Две недели. Смотри, не спейся!

— Надо просто дело какое-то раскрыть и реабилитироваться, — предлагает Вася.

— Ага, — усмехается Виталя. — У нас три глухаря и пропавшие собаки. На какое дело ты рассчитываешь?

— А я вот на гладиатора рассчитывала, — выдыхаю с грустью.

Виталя глаза к потолку закатывает, и я уже знаю, что он скажет. И он собственно это и говорит слово в слово:

— Там всё сразу ясно было!

И Вася ещё кивает, как китайский болванчик, согласный с нашим коллегой.

И меня это начинает раздражать. Всем, блин, ясно было. Ему, Васе, Зотову! Одна я, что ли в этом верзиле вижу опасность, граничащую с криминалом?

— А мне вот неясно, — бросаю на автомате. — На нем таблички «не суйся — убьёт» нет! Откуда я могла знать, что он сверхсекретный агент?! 08, блин!

— А по мне даже к лучшему, что его выпустили.

Я Виталю взглядом к дивану пристреливаю. Тот даже вздрагивает, чуть краснеет. Опасается, что я сейчас взорвусь прямо здесь и вывалю на него всю свою ярость.

— Ну, правда, Ась, — вступается Вася. — Нам еще проблем с верхами не хватает для полного счастья! Ты же знаешь, как там всё устроено… ты туда палец суёшь — тебе по плечо руку сцапают!

Он, конечно, прав. Понимаю. Но суть от этого не меняется! Несправедливо это всё! Раз в спецвойсках — значит можно кретином быть? Раз на тебе гриф секретно — ты можешь вот так просто любую девчонку, даже в форме, прижать к столу, пусть она и выглядит как зайка?

И кто вообще сказал, что если этот гладиатор в спецвойсках — то он закон не нарушает? Служба ему не мешает охранный бизнес вести, хоть и это не по закону! И ничего, обходит как-то.

— Секретность — это не знак добропорядочности, а всего лишь способ замести мусор под ковёр, — выговариваю я, пока вконец голос не сорвался на крик. — И судя по тому, как эту тайну охраняют, мусора там по колено!

Виталя наполняет стопки по третьему разу, не упуская кольнуть меня побольнее:

— А мне вот кажется, у тебя к этому амбалу что-то личное…

Кривлюсь от его слов и внутреннего омерзения. А после память услужливо подкидывает воспоминание его поцелуя в дымящийся котёл моей головы. И я опрокидываю рюмку, даже не сморщившись.

В районе солнечного сплетения разливается мягкое, уютное тепло, которое на фоне гула в голове кажется несуразным. Но оно ползёт по телу, расслабляет плечи, что последние два дня были каменными.

— Он больной ублюдок, лишенный совести! — выплёвываю я, как горькую пилюлю, ставлю стопку на стол и старательно делаю равнодушное лицо, откидываясь на спинку дивана.

— Звучит как диагноз, — жмёт плечами Вася и заливает рюмку настойки в рот.

— Или как идеальный типаж для «хороших девочек», — подначивает Виталя и тоже опустошает рюмку.

Давлюсь горькой саркастической насмешкой, а внутри столько яда, что мне бы либо извергнуть его, либо он меня изнутри прожжёт. Но ни Вася, ни Виталя этого яда не заслуживают. Да, они, может, и бесят своими шутками, но настоящая злость у меня на того идиота!

Вот надо же быть такой скотиной! Вообще ни грамма субординации. Просто человекоподобный абориген с животными инстинктами и жаждой доминирования!

— А ты его банки видел? — начинает Вася, показывая на своей тощей руке мышцы этого верзилы. — Такой если даже промахнется — одной воздушной волной уложит!

Виталя морщится. Слова Васи его явно задевают за мужское. Этому лишь бы с кем-то померяться силой.

— Да не уложит! — включается в спор Виталя.

— Я тебе говорю!

Вася настойчиво доказывает свою правоту с усердием мотылька, штурмующего лампочку, даже блещет умом, приплетая законы физики. Виталя парирует своим основным оружием — быдлятским напором в стиле девяностых, того и гляди сейчас потребует «предъявить за шмот» или семак попросит и на корты бросится. А я чувствую, что мы в разных измерениях. Их слова сослуживцев доносятся откуда-то из соседней галактики — настолько они не вяжутся с тем холодным бешенством, которое колотит меня изнутри.

И перед глазами снова он — боевая машина с протечкой в речевом аппарате!

По коже ползут мурашки, будто он касается меня прямо сейчас. Конечно, касаниями его захват назвать сложно, но мое тело реагирует на это всякий раз этими ненавистными мурашками, которые, кажется, хотят собраться и по-быстрому утараканить моё тельце куда-нибудь подальше от опасности.

А потом я вспоминаю его взгляд, пропавшие зрачки, и на затылке волосы начинают шевелиться.

— Эй, Ась, — выдёргивает меня из мыслей Вася, вскидывая руку с рюмкой. Машинально хватаю свою. — Пусть отпуск пройдёт на ура!

Виталя присоединяется, чокаясь рюмками:

— И мужика себе найди уже! Может, расхочется амбалов в отдел толкать!

Его всё ещё веселит эта тема. Черт! А можно мне опять в забвение? Хотя нет… не стоит! Даже там от этого верзилы продыху нет!

— И правда, Ась. Тебе бы уже в декрет уйти… — заунывно начинает Вася. — А то так и помрёшь старой девой!

Вот опять они, старые песни о главном! Заменяют мне родителей, блин, с их раздражающими вопросами «а когда замуж?», а «дети скоро!»…

Зотов как-то пытался в «дочки-матери» поиграть, но я его лавочку быстро свернула, а вот с этими шакалами не удаётся. И мне всё больше кажется, что они меня просто подвинуть хотят, чтобы моё место занять! А раз так — пусть обломаются!

— Ещё на пенсию меня отправьте!

— А что, недолго осталось! — от смеха хрюкает Виталя.

Давлюсь настойкой. По-моему, больше не лезет, или организм требует притормозить.

Края реальности начинают слегка оплавляться. Острые углы мебели, резкий свет лампы над столом — всё становится чуть менее реальным. Мир будто обложили поролоном. И я понимаю, мне стоит капитулировать на улицу, освежиться, пока Вася открывает рот в желании сказать ещё что-то по поводу моего семейного положения.

Пока бреду к двери, мысли в голове затихают. Видимо, алкоголь их усмирил. Тот рой, конечно, никуда не делся, но он перестал ныть и сверлиться изнутри. И все мои проблемы вдруг стали напоминать чужое, и до любопытства увлекательное кино.

Прохладный ветер бьёт в лицо. После удушливого марева дневной жары и ада прожитых дней — это прекрасно! Делаю глубокий, долгожданный вдох. Приятная, отрезвляющая свежесть. Хочется замереть и стоять вот так, обдуваемая ветром, в полной отключке от прошлого. Но перед входом столпилась толпа посетителей, дымящих, как паровозы. Отхожу в сторону. Прислоняюсь спиной к холодной стене. Мир в этот момент слегка качается, но я старательно держу его на коротком поводке.

«Спокойно, планета! Пока Ася на страже, ты у меня не рухнешь!» — отшучиваюсь я сама себе и тихо хохочу над этой глупостью.

А потом, будто на репите, в голове всплывают картинки: амбал, поцелуй, исчезнувшие зрачки!

Небось сейчас давится от восторга, что умудрился свинтить из тюрьмы! А я как представлю его довольную физиономию — так вторую пощёчину ему мысленно отвешиваю. Так, для симметрии! Жаль, что прямо сейчас не получится, а то я бы с огромным удовольствием! Я не то чтобы злой человек, но испортить ему жизнь хочется нестерпимо!

Ну а что? Он же мою испортил! Почему я не могу?

Достаю телефон из кармана. Тыкаю в экран, понимая, что алкоголь замедлил мои реакции до черепашьего бега, но я стараюсь, очень. Нахожу в материалах дела его номер.

Да, храню в телефоне! А что такого? Это моя рабочая необходимость!

«Внимание: обнаружено критическое содержание егермейстера в системе принятия решений!» — сигналит мозг, но я на этот предупредительный гудок лишь махаю рукой.

Не думаю. Ни секунды. Жму на кнопку вызова, прижимаю трубку к уху, слушаю монотонные гудки и улыбаюсь, наверное, как гиена. Пока я свою честь в алкоголе утопила — мне можно.

— Да.

Хриплый голос бьёт в ухо, на секунду протрезвляя мысли, но только на секунду, потому что сразу же они снова превращаются в жидкий кисель.

— Ты — патологический самодур и больной ублюдок, лишённый совести!

В динамике наступает полная тишина, и в этой тишине я почти слышу, как в голове у амбала с грохотом переворачивается мозговая извилина. Значит, она там есть, уже хоть что-то!

— Капитан Зайка? — вдруг раздаётся его голос, налитый ядовитым азартом.

Но сейчас эта кличка, которую он мне выписал при первой встрече, не режет слух, а заставляет лишь кривиться от отвращения.

— Она самая!

— Вот это поворот.

И я прямо вижу, как его губы расползаются в хищном оскале. Чёртов идиот!

— Решила сменить гнев на милость и горизонтальные упражнения?

Вот же придурок!

— Решила, что порция говна тебе не помешает, — язвительно выплёвываю я, ощущая, как язык распух и во рту не помещается, — Всё равно в тебе его уже передоз!

— Бухая, что ли?

— Ровно настолько, чтобы сказать, что ты идиот с интеллектуальным минимумом!

— Зато с трахательным максимумом в штанах! — ржёт этот придурок мне в трубку.

А я как вспомню этот «максимум», так воздуха не хватает! Вот и сейчас. Тяну его с усилием, но ком в горле стоит плотный и противный. Со вкусом трав из настойки и жгучей желчи обиды.

— Твой максимум меня не интересует!

— Да ну! А пялилась так, будто новую икону для поклонения нашла.

И теперь моя злость ощущается как плохо отрепетированная роль. Я вроде и кричу, и машу руками, но внутри — пустота и вата. Я уже сам себе не верю, но остановиться не могу.

— Ты омерзителен!

— Скажи лучше, куда мне прикатить, Зайка?

— Катись в ад! Там тебе самое место!

И я сбрасываю вызов. Едва телефон оказывается в кармане, как в голову ударяет агрессивный гербарий настойки, где каждая из её 56 трав отчаянно пытается заявить о себе. Но на периферии сознания маячит одна единственная назойливая мысль:

«Хьюстон, у нас проблемы! Кажется, мы только что совершили стратегическую ошибку!»

Глава 13

— Лис —

Пьяная Зайка? Вот это новость! Любопытство перешло все границы. Неужто эта святоша не такая уж и душнила, если решила свою стерильность в «синьке» утопить?

Глянуть на такое шоу — милое дело, но копша всего лишь вызов скинула, адрес не указала. Сучка! Тем самым ещё больше меня раззадорила.

Может, на пьяную голову моё внушение лучше зайдёт? Точно! Попробовать надо. Вот и пускаюсь на её поиски, строго по делу. И не утверждайте, что я запал на эту капитаншу-недотрогу!

Поиск — дело нехитрое, даже если мозги не уровня Оникса. Смотрю на время, прикидываю, за сколько часов этот хоббит в погонах мог так нажраться (тут всё просто: масса тела, помноженная на устав). Получается, далеко от отдела она не уехала. Ищу в радиусе квартала. А там всего две точки: или блядский стриптиз-клуб, или ирландский паб с вывеской, намекающей на не самый качественный алкоряд. Выбор невелик, да?

Выскакиваю из ангара базы с ахрененно окрылённым чувством. Реально земли под ногами не чувствую. Адреналин от предстоящей встречи всё перекрывает. Губы сами расползаются в оскале.

— Гляди, какой счастливый! — навстречу топает Якут.

Прикатил на своём новом Порше за тридцать «лепёх». И в голову лезет шальная мысль.

— Тачку дай заценю, — выхватываю из его рук ключи.

— Эй, бля! Ты куда?

— По делам в город смотрюсь, — бросаю через плечо.

— Нихуя деловой стал, отсидка в двое суток на пользу пошла.

Затылком чую, как узкоглазая морда давит лыбу. Его бы рожу на спарринге размотать, но времени нет. Образ пьяной Зайки из башки не выходит, выкручивая адреналин на максимум.

И стоит ли Якуту знать про мои дела? Нет, лишнее! Если инфа про то, что копша внушению не поддаётся и копается в делах группы «Тень», дойдёт до Альфы — его решения относительно этой дурёхи мне не понравятся. Уже на берегу это чую. Поэтому варежку не открываю.

— Ты это… поаккуратнее с моей крошкой! — снова кричит Якут. Это про тачку, явно.

Как Наташка от него съебалась обратно в Палермо, этот северный олень решил себе новую забаву найти — не бабу, конечно, вот Порш прикупил. Теперь пуще Феликса за свою тачку трясётся.

— Не ссы! — фыркаю. — Верну в лучшем виде!

В тачку ныряю. Жму на кнопку «пуск». Мотор проносит по свежайшему салону низкий горловой рокот — густой, вибрирующий звук, который слышишь не ушами, а грудной клеткой. Запах кожи и какой-то встроенной аромки бьёт в нос. Стоит лишь слегка коснуться педали газа — тачка срывается с места, как необкатанный жеребец, разбрасывая гравий и заставляя Якута пожалеть. Его недовольная мина кривится.

Выезжаю с территории базы и втаптываю пятку в пол. Рык двигателя, как выверенная акустическая агрессия, заполняет салон. У классических 911-х Порше — специфический сухой звук. В нём слышна работа каждого поршня, лязг благородного металла и ярость механики, доведённой до совершенства. Когда стрелка тахометра улетает в красную зону, рык превращается в высокий, пронзительный вопль, от которого закладывает уши. При торможении хриплый отстрел, выхлопная система выдаёт серию коротких, сочных хлопков — как финальный аккорд в споре, после которого возражать бессмысленно.

Так и мчу до города, испытывая покупку Якута по полной. Машина — кайф: разгон, торможение, виляние задней части при поворотах. Может, и мне прикупить себе ласточку, полировать её без конца и края. А не мчаться за несколько десятков километров, чтобы посмотреть на пьяную копшу, как на зрелище века!

Но отказаться от затеи не могу. Во-первых, надо этой рафинированной отличнице МВД ещё раз попытаться внушить — на этот раз ставки высоки. Во-вторых, мне скучать нельзя. В тоске я творю такую дичь, что потом всей стаей разгребаем. Сейчас проблем и так выше крыши, а с проёбанной флешкой и уходом Оникса из стаи они умножились на десять. Поэтому «дистиллированный капитан» в бухом состоянии — для меня нечто вроде шоу, которое должно заполнить нехватку яркости во всём сложившемся дерьме.

К радости, пробки столицы рассосались. Добираюсь до паба за полчаса. Уже на повороте выхватываю её силуэт. Шатаясь, стоит в боевой стойке, как маленький Саб-Зеро в Mortal Kombat за секунду до отключки. Рядом толпа бухих смертников, которых я уже заведомо похоронил — они всё ближе подходят, а один тянет клешню в её сторону.

Торможу с заездом на обочину, процарапав днище. Ебануться, Якут меня вздёрнет. Но эта мысль теряется в гудящем запале моего зверя, который требует немедленной расправы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вылетаю из машины и троих укладываю сразу, даже не успевая оценить ситуацию. Внутри всё закручивается в тугие канаты, вышибая мозги. Тело действует на энергии, по отработанной схеме, не сильно контролируя силу удара — под кулаком слышится хруст кости, в нос ударяет свежий запах крови.

— Эй! — орёт кто-то из толпы и выхватывает тут же. Прямо наводкой в челюсть. И отлетает к двери.

Улавливаю огромные глазища копши, которая видно совсем не ожидала меня здесь увидеть. А зря! Надо было башкой думать прежде, чем мне о себе напоминать!

Толпа снова оживает. Смельчаки, возомнившие себя ахренительными бойцами, выходят вперед. Замахиваются, но, судя по тому, как медленно действуют, шансов у них — чистый голяк. Поэтому то, что должно было стать эпичной битвой, превратилось в скучную уборку мусора, осложнённую тем, что «мусор» активно воняет перегаром и размахивает кулаками.

Никаких киношных замахов. Работаю на короткой дистанции. Делаю шаг в сторону, позволяя инерции сделать свою работу. Короткий, сухой удар в основание челюсти — и туша захлопывается, оседая на асфальт с тяжёлым звуком мешка с говном. Второй пытается изобразить гоповатую настойчивость. Разбивает бутылку пива и замахивается «розочкой». Перехватываю кисть. Слышен отчётливый, сухой хруст — как ветки в лесу. Чую, как на моём лице растягивается довольная лыба, пока выкручиваю сустав этого осла, заставляя взвыть и уткнуться ебалом в капот Порше, оставляя сальный след его рожи на отполированной поверхности.

Сукаааа! Якуту это явно не понравится!

Отшвыриваю тушу, обмякшую прямо в руках. Разворачиваюсь. Последний выживший всё ещё пытается схватить девчонку за руку. Та, теряя ориентиры, бьёт, но мажет. Очевидно, нападавший в её взгляде раздваивается, и она делает неправильный выбор для удара.

Хватаю его за шкварник, пригибая к асфальту. Руку на спине сворачиваю до хруста. В этот момент из бара выбегают ещё двое. Один щуплый, на вид совсем юнец, в форме и с глазами по пять копеек. Второй повыше, тоже, видать, полицейский, с внешностью больше похожего на бандита, одетый по гражданке.

— Что за…? — открывает рот второй.

— Ася! — выдыхает первый, тот, что в форме, почти с визгом.

Ася?

Я взглядом стреляю в копшу. Та стоит, схватившись за стену, пытаясь, видимо, взять под контроль уплывающий рассудок. Недоразумение в капитанской форме, бля!

Ася! Не Анастасия Павловна, оказывается! А, Ася! Ебануться!

Я не сдерживаю смешок. Копша жмурится, наверное, пытается прогнать мой мираж силой мысли. Когда глаза распахивает снова, видит меня и кривится.

— Они… напали… — всё, что у неё получается выдавить, и кажись, она к этим двоим обращается.

Вкуриваю, что это её напарники, видать. Хороши, блять, напарники! Пока их коллегу тут чуть по кругу не пустили, они чё, в баре бутылку опустошали?! И хочется им тоже вставить по первое число, но решаю не нагнетать ситуацию.

Вторую ходку на сорок восемь я уже не выдержу!

— Пакуйте мясо, — командую я и того, что в моих руках, отталкиваю этим двоим.

Тот, что повыше ловит его одной рукой, придавливает к стене. Щёлкает наручниками. Кто-то из лежавших на асфальте кряхтит и поднимается. Второй из недосослуживцев копши запечатывает в браслеты и его.

Но это всё — пустота, на втором плане. На первом — она.

Я стою в паре шагов и наблюдаю за этим крушением вселенского масштаба. Капитан Зайка впечаталась плечом в шершавую стену, и похоже, эта стена сейчас единственная связь её с планетой Земля!

Зрелище чистый восторг и лютый диссонанс в одном флаконе. С одной стороны, меня душит смех. Зайка пытается поймать мой взгляд, но её зрачки живут своей жизнью, совершая хаотичные прыжки где-то между моими кроссовками и ближайшей галактикой. Под её растрёпанной култышкой явно ошибка 404, а весь некогда боевой задор превратился в нелепое сопение. Она похожа на взъерошенного воробья, который случайно хлебнул больше нормы. Это дико забавно, но вместе с тем жутко бесит.

Внутри меня закипает раздражение, замешанное на желание хорошенько надавать ей по заднице.

— Ну что, А-ся! — сокращаю дистанцию, чувствуя, как в моей противоречивой бойне побеждает желание её наказать. — Твой гироскоп окончательно сдох, или мы попробуем совершить мягкую посадку?

Она пытается выдавить порцию яда, даже неразборчиво шипит, старательно стремясь придать лицу выражение высшего презрения, но вместо этого только смешно морщит нос и сползает по стенке ещё на пару сантиметров.

Святоша в ауте, бляха! И самое паршивое — в таком состоянии она притягивает меня сильнее, чем любая другая пьяная девица! И пока она не ощутила все прелести свободного падения, подхватываю её за талию одной рукой.

— Эй, мужик! — очухивается её напарник, тот, что повыше. — Отпустил!

Бросаю на него взгляд, от которого он варежку свою прихлопывает. А второй, тот, что поменьше, тихо ему шепчет:

— Это же тот… гладиатор из аквариума…

Гладиатор, бля! Уже и ментовскую кликуху мне придумали. Ну, заебись чё! И да, я тот самый гладиатор, который их сейчас завалит, если они мне мешаться удумают.

Проблем с ментами не хочется, но я готов и на это. Грудак уже трясётся от внутреннего кипячения. Ахренительное чувство адреналина кипит внутри. А когда оно кипит, там разума — кот наплакал.

— Домой её отвезу, — отрезаю я, оставляя её сослуживцев с разинутыми ртами.

— Э-э-э… — тянет паренёк в форме, лицо у него — будто у стендапера из райцентра.

— Мои данные в базе, — пресекаю его дальнейший разговор. — Если что-то с ней случится, вы меня найдёте.

Вроде притихли. Хотя я уже не смотрю. Капитанша заводит пьяный протест, дёргаясь в моей мертвой хватке. Да ей и трезвой-то не вырваться, а уж в таком виде — и подавно.

— Спокойно! — рычу. — А то правда чего случится.

Чёрт его знает, может, поэтому и затихает. Но «затихает» — громко сказано. Пока усаживаю её на сиденье тачки, она отмахивается от меня, как от назойливой мухи.

Вот же стерва бешеная! Неужели ей тут остаться охота? Чтобы с этими собутыльниками новую жоповую ситуацию наколдовать? Но сейчас её хотелки — по одному знаменитому месту.

Пока обхожу машину оглядываю обстановку. Полуживые тела по периметру. В дверях застыл админ, челюсть у него опустились ниже колен. Двое ментов всё ещё в ступоре. Что ж… норм. Живы все. Значит, пиздюлей от Альфы не будет.

А от Зайки? Достанется — это стопудово. Но пропустить такое шоу — не в моих жизненных принципах.

Запрыгиваю в тачку, срываюсь с места — и опять скребу пороги Порше. Сука! Вот за это Якут точно голову оторвёт.

— Ты куда поехал? — копша выдавливает из себя слоги чётко, будто на конкурсе дикторов в школе для особо одарённых.

Косо гляжу на неё. Сидя и то качает. Вцепилась в панель тачки, глаза упёрла в ту же точку, но делает вид, что грозная. Смех в ментовском мундире!

— Везу тебя, спиртовая катастрофа, домой. Адрес давай, пока не отключилась.

Она зажмурилась, будто решает: стоит ли такому типу, как я, адрес говорить. Конечно, нет. Но выбора у неё нет.

— Не скажешь — отвезу в ближайший мотель, — играю на её спиртовых нервах. — Знаешь, что там обычно делают с такими, как ты?

— А с какими? — неожиданно оживляется она.

Глаза помутневшие на меня косят, губы растягиваются в глуповатой улыбке.

— С бухими, — огрызаюсь, хотя смотреть на неё — одно удовольствие.

Она снова уходит в медитацию, уставившись в панель, словно там прописан весь дисциплинарный устав МВД.

— Не знаю, — мотает головой разок, на большее сил нет. — И не рассказывай! Я к такому не готова!

— Адрес, — давлю я бескомпромиссно.

Бормочет его чуть слышно. Адрес называет, а там ебеня такие, что пиздец! С недоверием на неё пялюсь. Ну а что? Может, издевается?! Ясен хрен зуб на меня точит, но кажись не пиздит. И это конечно шокирует. Представляю, сколько она в день на дорогу убивает. На машине без пробок — час. На метро — больше. И всё ради чего? Работать в этом сортире за копейки?

Ёбнуться! Хотя… пофиг. Может хоть на Луне работать — не моя забота. Я ей не папочка, чтобы переживать. Но прочитать нотацию — святое.

— Ты когда так бухаешь, последствия вообще осознаёшь?

— Я вообще-то не пью!

— Ага, видно невооружённым глазом, — фыркаю. — Стекла потеют, как в бане!

Она снова корчит рожу — пытается брезгливо, а получается… даже мило.

— Ты… невыносимый! — плюхается в кресло, медленно поворачивается ко мне и вдруг усмехается. — Ты и твой двойник! Вас теперь двое! И вы оба мне не нравитесь!

Потом издаёт что-то между смешком и хрипом, и громкое «Ик!». Прикрывает рот ладошкой. И вот тут я понимаю — Якут меня пристрелит. Точно пристрелит. Потому что эта копша вдруг складывается пополам и извергает всё выпитое за вечер на коврик Порше за сотню баксов!

Твою ж мать!

Рывком ухожу вправо, подрезаю всех подряд, торможу у обочины. Она резко выпрямляется, вроде бы осознаёт содеянное — и трезвеет на глазах. Раз! И голубые глаза расширяются до размеров Юпитера.

— Ой,— выдыхает она,— Это… непроизвольно…

Шах и мат, бля! Капитан Зайка!

Глава 14

— Лис —

Короче говоря, до её хаты добираемся с концертными остановками — поблевать и умыться. Не припомню, чтобы я с какой-то девкой так долго возился! Бывало, шлюха напивается — я её на трезвую менял и дело с концом. А эту куда, блядь, обменивать?!

Ладно, хоть в машине больше не извергалась. Пришлось, конечно, коврики в багажник спрятать, чтоб не задохнуться к чертям собачьим. Но перегар въелся так, что, кажись, ни одна химчистка мира его не выветрит!

А райончик у неё ещё тот. Разбитые хрущёвки, деревья, посаженные вплотную, будто солдаты в строю. Оазис старины среди московской помпезности. Дороги разбиты, на всю улицу — одинокий фонарь, и тот у въезда. Вытаскиваю эту хмельную фабрику по производству геморроя, а она всё ещё пытается лицо держать — отталкивает меня и норовит идти сама.

После всего, что между нами было в этой тачке, мы как минимум стали родственными душами, блядь! Но я её отпускаю. И зря. Она делает два шатающихся шага, спотыкается о собственную тень и — бух! — в кусты.

— Всё-таки она с ебанцой! — выдыхаю я, теряя последние капли терпения.

Подхожу ближе, взирая на это чудо со звёздами на плечах, которое, сложившись пополам, смотрит на меня глазами испуганного оленёнка из кустов.

— Тебе помогать? Или сама выкарабкиваться будешь?

Она губу дует, словно сейчас разревётся. Вот же бляха! А я бабские истерики на дух не переношу! Хочется въебать сразу!

— Понятно, — бросаю и, не дождавшись ответа, выуживаю эту пьяную камикадзе, взваливая себе на плечо. — Помогать!

— Я могу… сама… наверное…

— Ключи где?

— В кармане, — пищит она вверх тормашками.

По-хозяйски ощупываю упругую попку. Она пытается дёргаться, но недолго — силы её явно на исходе. После долгих… ОЧЕНЬ долгих поисков нахожу ключи. Дверь открывается с противным, душераздирающим писком.

— Третий этаж, — кряхтит она, уже не пытаясь улизнуть.

Да и куда? Только мордой об ступеньки!

Топаю наверх. Сырость в подъезде заставляет поморщиться. Как, блядь, тут люди живут? В сартире у нас на базе пахнет поприятнее! Ставлю копшу на ноги. Та — предельная концентрация, бухая в стельку. Шатаясь, но проявляя завидное упорство, она с пятой попытки всё же выхватывает у меня ключи.

— Всё! Проваливай! — и голос даже почти трезвый делает.

— Да нихуя! — фыркаю я.

Я чё, по всему городу ехал, чтобы в шаге от финиша развернуться? Не катит!

— Норку открывай, будь гостеприимной, Зайка!

— Ты всегда такой противный? — морщится она.

— Это я ещё в мимишном режиме, А-ся.

Закатывает глаза. Пыхтит, как заправский паровоз, но, судя по всему, понимает — я не съебу. Распечатывает дверь в свою хату. Топает внутрь, я — следом. Зажигает свет, держится за стену, снимает один ботинок, соскальзывает и — бум! — наваливается на меня.

Зая, ну так бы сразу! А то строила из себя недотрогу!

И, видать, она в моих глазах это читает, потому что ту же выдаёт:

— Веди себя прилично!

Её глаза, плывущие в алкогольном тумане, на миг стремятся к просветлению. Ещё чуть-чуть… ещё,… но нет, тут же сдаются.

— Хером тыкать в тебя не буду, — огрызаюсь, ловя её брезгливый взгляд. — Сегодня.

Сбрасываю кроссы, шлёпая дальше.

— Неужто совесть нашёл?

— Ебаться с бухими не вставляет…

Хотя… смотрю на неё, и член со мной категорически не согласен. Ему вообще похую, в каком она состоянии. Главное — внутрь попасть.

— Не ожидала от тебя принципов, — саркастично заявляет копша.

Прохожу в гостиную.… Да, наверное, это она и есть. Диван, сервант, комод. Дальше барная стойка в проёме разделяет гостиную от крошечной кухни, размером с кладовку для швабр у нас на базе. Напротив — дверь, явно в спальню.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Окидываю пространство взглядом, возвращаясь к девчонке. Та стоит посередине комнаты, неуверенная, смущённая, пытаясь отыскать суть происходящего.

Признаться, выглядит она ахуенно. Даже в таком состоянии. Взъерошенные волосы, огромные масляные глазища. Губы припухли — явно кусала по дороге. Щёки пунцовые, горят, как два маяка в полумраке. И мысль натянуть её, даже бухую, уже не кажется такой уж хуёвой!

— Я… в уборную! — заявляет она, явно потерявшись от моего взгляда, и исчезает.

Неужели думает, что, когда вернётся, я съебу? Зря! У меня дело особой важности — внушить. Это раз! Да и с ней забавно — это два!

Пока она в ванной плещется, осматриваюсь. Обстановка не то чтобы огонь, но сойдёт. Чисто, прибрано, по-бабски уютно. Я ожидал карцер с наручниками, где она особо важных подозреваемых пытает.

Делаю шаг по направлению к кухне, и… рыжее чудовище на барной стойке встаёт на дыбы, сверкая огромными мерцающими глазищами и шипя, как газовая бомба.

— Бляха! Чё за зверь?!

— Это Финик… — копша тушеуется на пороге. — Он не очень любит гостей…

Да нет! Этот Финик чует, что рядом — волчара! И оборотень в грудке, как и этот рыжий монстр, на дыбы встаёт!

Спокойно. Котика ждать не будем.

Разворачиваюсь, топаю к копше. Она от каждого моего шага теряет сантиметр в росте, словно пытаясь исполнить номер «исчезновение зайца сквозь пол». Но не выходит! Потому поднимает на меня свои глазища с немым вопросом: «И что дальше?»

Подхожу почти вплотную. Поднимаю её лицо двумя пальцами, захватив подбородок. Ощущаю свежесть зубной пасты. Видать, зубки надраила, моя зайчиха. Неужели подготовка к моему штурму? И она вроде хочет вырваться, но замирает. Вроде боится, но отважную капитаншу из себя строит не переставая.

— Про группу «Тень» забудешь, — снова внушаю я.

Она зажмуривается. Потом трясёт головой, кривится.

— Я не понимаю, что с твоими глазами?

И выдёргивает лицо из хватки, отстраняясь.

— Да ёбаный в рот! Это с тобой что не так?! — завожусь на холостых за секунду.

Она, кажись, реально пугается. Пятится, но я тут же перехватываю её запястье и тяну на себя, пока её тощее тело не впечатывается в мой грудак. Копша, растерявшись, достаёт из волос свой ебучий карандаш, рассыпая тёмные пряди по плечам, и выставляет его передо мной, как оружие массового поражения.

— Я буду защищаться! — вопит.

И в этот момент я чую её запах. Он буквально сносит крышу! Феромоны, что ли какие? Волчара от этого аромата аж подвывает внутри, кажись, кончил!

— Ебать, — выдыхаю на автомате.

Разворачиваю её к себе спиной, вжимаюсь лицом в её волосы. Она замирает. Кажется, даже трясётся, но замечаю это не сразу.

Пахнет ахуенно, клянусь! В жизни ничего слаще не вдыхал. Смесь лаванды и ванили, срывающая резьбу с моего рассудка. В грудке — землетрясение. По телу несётся огненный вихрь, первобытный кайф. В глазах — ебучие искры. В башке — штиль. В трусах — затвердевший стояк, грозящий в любой момент кончить от одной эйфории!

— М… м… Максим… — неуверенно, с голосом, полным шока, выговаривает она.

А я могу только уткнуться членом в её спину и мычать, а носом в волосы, вдыхая её чёткий, ебучий аромат в лёгкие, как единственно правильный кислород.

Ну что за пиздец?!

Шелковистые волосы приятно щекочут лицо, запутываются в щетине. Руки живут своей собственной, ахуенной жизнью, заключая её в кольцо объятий, прижимая хрупкое тело максимально близко, словно решили внутрь её тела меня запихнуть. А я — ебать наркоман! Роюсь носом в её голове, добираюсь до шеи. Её сердце колошматит прямо в меня. Она судорожно дышит, задыхается, а я за двоих дышу, полной грудью, не понимая, что за хуйня со мной творится!

Разворачиваю её лицо ладонью — она не сопротивляется, слава богам, иначе пришлось бы брать силой. Потому что сейчас нужно только одно — почувствовать сладость её губ. И я целую. Жадно, как и прежде, собственнически. С яростью плюс триста, с бешенством на максималках.

Вышибаю из неё короткий стон, который добивает последние предохранители. И она отвечает. Снова! Её губы раскрываются, впуская меня внутрь. Вкус мятной пасты смешивается с моим желанием и сладостью её аромата — и остановиться уже нереально.

Вообще не соображаю, как подхватываю её и несу до спальни. Очухиваюсь от очередного её стона. А она уже подо мной. Шарит по потолку глазами — то ли рассудок ищет, то ли что-то потяжелее, чтобы огреть меня. Задыхаясь, хватает воздух, как только я освобождаю её губы.

— Ты… обещал… — в её глазах запредельная паника.

Да и я в ахуе, если честно. Ебать её пьяную не планировал! Но тут… как удержаться?

— Раз обещал — членом не буду, — успокаиваю.

Но, судя по всему, мои слова на неё не действуют. Она отпихивается, вырывается, как таракашка, выползает из-под меня, утыкается в изголовье.

Ловлю за лодыжку и возвращаю на место. А её место — вот оно! Подо мной, блядь!

— Спокойно, Зайка… — то ли рычу, то ли мурлычу, хуй пойми, в голове — землетрясение в десять баллов плюс штормовое предупреждение. — Я аккуратно…

И, пока она не начала спорить, беру её губы в плен. А они мягкие, податливые, сладкие. Ахуенно! В последний раз целовал Дашку-одуванчика, но там — не то. Там хотелось нагнуть, а тут… Магнетическая какая-то тяга!

Растёгиваю её рубашку одной рукой. Второй удерживаю за затылок, чтобы, если разум включится, не вырвалась. Ощущаю, как она сдаётся. Медленно, но сдаётся. Пальцами сначала касается моей щеки, а потом — впивается в волосы пальцами. Ахуенно так, властно. Вставляет меня! Вроде монашка с кодексом чести, а целуется сейчас — божественно! Не то, что в прошлые разы!

Приподнимаю её, чтобы рубаху снять. Сопротивления — ноль. Сама помогает. Срывает с себя одежду, выпуская в воздух свои феромоны, от которых голова кружится похлеще любой наркоты. Зацеловываю её шею. Прикусываю кожу, заставляя всё её тело покрыться мурашками.

— Да ты оказывается отзывчивая…

Она молчит. Закусывает губу, сопит и стонет шёпотом, который отдаётся вибрацией в грудной клетке. Яйца звенят, тяжелеют и ноют. Стояк такой, что ширинка скрипит от натуги. Но сука… я же обещал, что членом не трону! Бляха, язык мой — враг мой! А довести её до края — нестерпимо хочется.

Припадаю к сиськам, а там — всё, как я и ожидал. Точёная тройка в кружевах. Ну, пиздец! Тут уже контроль к чертям летит. Рву бельё, освобождая эту прелесть. Как первобытный пацан, набрасываюсь на соски. Они — два твёрдых гвоздика. Один засасываю в рот, второй сминаю пальцами. Аккуратные, упругие. Не удерживаюсь — прикусываю. Девчонку прошибает, и она стонет — пронзительно, в голос.

Вот это я понимаю! Взрывоопасная фурия!

Запал бешеный, беспощадный. Стаскиваю с неё штаны вместе с бельём — одной силой мысли, ебать! Удержаться.… Ну, хуй знает. Вариантов уже нет. Надо довести эту монашку до тотального грехопадения!

— Максим… — пытается тормознуть меня Зайка. — Не надо…

И ладошками прикрывается. Будто это её спасёт!

Чтобы меня сейчас остановить — нужна реальная жесть! Локтем в челюсть вмазать, или пулю с аконитом в грудь, а её жалкое «не надо» только распаляет сильнее!

— Расслабься, Зайка… — снова шепчу в её губы, раздвигая колени. — Ты же сама хочешь…

Знаю наверняка — будь она чуть трезвее, уже давно бы въебала мне по щам, но тут… шансов нет. Особенно когда табельное не при ней. А его нет — я сразу проверил. Мало ли, взбредёт ей чего безумное.

И снова мну её сиську, будто впервые бабу увидел. А она так в ладони ложится — просто пиздец! Будто под меня и создана!

— Сука… ахуенная какая, — вырывается комментарий, сливаясь с её стоном.

Ладонь уже ползёт дальше. По рёбрам, к животу, по этой бархатной коже — и ниже. Останавливаюсь на лобке, а он гладкая, как отполированное стекло. Если бы к её уголовному кодексу ещё и заросли прилагались — я бы расстроился. А тут — гладко, нежно, всё как надо! Не верится даже.

Отодвигаюсь и пялюсь ей в промежность, как самый натуральный маньяк. Разве что бешеной улыбки не хватает, но кажется, и она проступает — потому что девчонка снова ёрзать начинает.

Хватаю её за колени и развожу в стороны, чтобы не закрывалась.

— Не дёргайся… — шепчу, и свой голос не узнаю — блаженный, пиздецки, — Заценю твою киску…

А она от моих слов и вздрагивает, и краснеет, но ножки не сводит. Что, сдалась, копша? И стоило так рыпаться, а?

А промежность у неё — будто из самой ахуенной парнухи, клянусь! Мой, кажись, новый фетиш! Такую — готов и облизать!

Долго думать не приходится — неистовое притяжение работает лучше мозгов. Припадаю губами к её киске, а она вся мокрая, вкусная до головокружения. Прохожусь языком от клитора до дырочки и обратно, ловя Зайку, потому что та, видать, свинтить решила — подпрыгнула аж, а потом замерла, зажмурившись.

Вот так! Лежи и кайфуй, Зайка!

Полирую её на совесть. Честно, сам от себя не ожидал. Шлюх так не отлижешь, это правда. А тут — грех не попробовать. Сочная, сладкая, текущая, как сучка в течке. И стонет — зачётно! Пальцы снова ныряют в мои волосы, пытается командовать, направлять. Бухая в хлам, размазанная по койке, а всё туда же!

Вылизываю складки, ныряю в эпицентр течки. А девчонку — явно штырит. Выгибается, как лук с натянутой тетивой, чётко так. Тормозить даже не пытаюсь — смотреть на неё сплошной кайф.

Подключаю пальцы. Большим, дрочу клитор — хер знает, по-моему, получается, раз её так колбасит. Продолжаю. В трусах уже огонь — член дымится. Если не выпущу — бзданёт прямо там. Второй рукой расстегиваю ширинку — член выныривает, как коробочный чёртик на пружине. Сжимаю яйца, чтобы попустило, но нихрена не работает. Чую — скоро взорвусь. И капитан Зайка — тоже.

Меняю тактику: с клитором языком играю, а пальцами в неё ныряю. А там, бляха, даже для пальцев тесновато — всего два, а мышцы сжимает, словно раздавить норовит! Ну, пиздец! Если я хуй туда вставлю — не расплющит, случаем?!

— Ебануться, ты тугая! — рычу прямо в её промежность.

Зайка вздрагивает, чую — на все сто краснеет, но стон не сдерживает.

Всунуть хочется нестерпимо, но подозреваю — кончу тут же. А кончить, только всунув, в мои планы не входит. Потому продолжаю. Шлифую клитор — всасываю, языком вылизываю, губами прикусываю. Ловлю каждый её отклик, а она откликается — пиздато! Стонет в голос, пронзительно, взахлёб, и вибрирует вся! Шлюхи так не умеют!

Продолжаю наяривать и её дрочу, и свой член, потому что иначе никак — яйца звенят, отдаваясь в ушах. Бля!

Ускоряю ритм в пальцах — и тут она взрывается. Смачно кончает на мои пальцы. Судорога — просто фантастика! Трясётся вся, мою башку коленями стискивает, жопку от матраса отрывает. И тут я не выдерживаю — кончаю следом, отрывая губы от её киски. Сперма летит на её ягодицу, на живот. Зрелище — огонь!

Макаю пальцы в свою сперму и размазываю по половым губам. Ну, хоть так — клеймо поставлю!

Зайка ещё пару минут дышит, как не в себя, а потом — отключается.

— Ну еба-а-ать, на самом интересном!

Глава 15

— Лис —

Нашел тут себе «друга». Финик, ебать!

Я за бабкой сижу с кружкой растворимого кофе, тот в угол забился. Ладно, хоть фырчать перестал, рыжий бес. Но зрительная дуэль у нас продолжается. Кто кого! Бляха!

Докатился, Лис! Нашёл себе надзирателя!

Но я не отступаю. Сижу, пялюсь на кота. А сам в мыслях о произошедшем. Нализался я, конечно, вдоволь! Ещё и как пиздюк в холостую спустил! Где это видано?! Парни узнают — будут стебаться: Феликс года два точно, Якут пока не сдохнет!

Сука!

И вроде хочется себя за это дерьмо отчитать, но…. Но пиздато же было! С этим не поспоришь! Кончает она ахуительно! Только это и держит! Хотя нет… ещё её дурманящий запах. В жизни не вдыхал ничего подобного! Нахера она так источает? Хер поймёшь! Но этот дурман реально действует. Колпак, который у меня отродясь съехал, летит нахуй в аут! На полной скорости. Без тормозов!

Слышу в комнате шевеление, и тут же по ебалу довольная улыбка расползается. Интересно, она в окно сиганёт, или осмелится выйти?

И да, я её не тронул. Членом нет, как и обещал! По факту, обещание сдержал. Но это не надолго! В планах — трахнуть её раком прямо на этой барной стойке. Желательно без прелюдий! И прямо сейчас!

Но слышу, как нервно колотится её сердечко, и понимаю: осознание произошедшего ебашит у неё в голове, а рассудок пишет рапорт на увольнение!

Вот почему у баб всё так сложно, а?! Нет чтобы просто потрахаться от души, без этих мозговых штормов! Но бабам нужен на это какой-то мифический, сука, повод. Розовые сопли, потрындеть под звёздами, веник из ромашек, чтобы всё было «правильно»! А этой ещё и явку с повинной и браслеты. Стальные. С серийным номером. И что бы, видать, я в них сидел и не дёргался пока она читает мне лекции о морали.

Капитанша херова.

Допиваю кофе. Противный пиздец! Кофе-машины, в этом музее невинности, конечно же, нет! В общем, давлюсь этим пойлом и жду выхода копши. Слышу её шаги. Аккуратные, будто она реально верит, что сейчас выглядит, а тут пусто!

— Доброе, — почти ржу я, завидев её мордашку из двери.

Щёки пылают, глаза тоже. В ярости, стыде и, кажись, в брезгливости! Но собирается она молниеносно! Чпуньк! И мисс недотрога снова с нами!

— Что ты тут делаешь? — шипит как гремучая змея, пронзая меня взглядом ярости.

Бляха! А я снова завожусь!

— Жду ебли, — честно отвечаю я.

Ну а что! Моё обещание растворилось ровно в полночь! На больше добрая фея — Лис, не способен! То, что я её спящую не трахнул — тупо пожалел. Спасла она забавно, конечно. Прижавшись ко мне. И в тот момент хотелось просто прижать её крепче, да её дурмана наглотаться.

А сейчас…

— Проваливай! — сбивает весь настрой капитан Зайка.

— Да ни хуя! Мы тут с Фиником, считай, сроднились!

Кошара в этот момент надувается и фырчит, словно ещё чуть-чуть — и набросится! Не советую, братишка, волчару лучше не злить, а то мне придётся тебя вместо завтрака скушать.

Копша прикусывает губу, жмурится, видать, собирается с силами, но я ощущаю, как её башка раскалывается от переизбытка эмоций. В основном негативных.

Она тянет носом воздух, глубоко, громко. А потом выныривает из комнаты, в футболке и шортах, и шлёпает до кухни. Проходя мимо, не упускает возможности выплюнуть:

— Придурок!

Шарит на кухне, звенит стаканами. Открывает кран, набирает воды. Пьёт маленькими глотками целый стакан. Набирает ещё.

— Лучшее лекарство от похмелья…

— Заткнись! — обрывает она меня.

Видать, знает, что трах!

Ржу в голос. Угарная девчонка! Просто уморительная. Особенно после того, что произошло!

А я-то грешным делом думал — монашка! Но судя по тому, как стонет, скорее грешница под прикрытием.

— Зачем вчера приперся в бар?

Ебануться, а у нас тут что, мент ожил и допрос устроил?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Разворачиваюсь на стуле, та жмётся в кухню, видать, ищет потайную дверь во Вселенную, где меня нет! Да вот только хуй тебе, Зайка, я тебя даже на Альфа Центавре вычислю. И трахать буду до потери сознания!

— А ты бы предпочла по кругу пойти у тех отморов?

Она воду из стакана обратно выплёвывает, чуть не подавившись. И свои глаза как стрелы в меня пускает:

— Я бы справилась!

— Да ну? В тебе бухла было больше чем крови. Видал я, как ты справилась!

— Я не одна была! — Как кость поперёк горла мне вставляет. — С напарниками!

— Которые с такими же обосанными глазами из бара выпорхнули?

Деваха затыкается, видать, понимает, что я прав. Ну что, все козыри свои выпустила, мегера? И кажись, крыть нечем. Действую сразу:

— Ещё блядь хоть раз набухаешься — выпорю.

Она вскидывается. Стакан в раковину швыряет. На дыбы встаёт похлеще, чем её котяра пушистый.

— А ты мне кто, позволь узнать? — руки в бока упирает, сучка недотраханная, встаёт в позу и стреляет взглядом похлеще боевых пуль. — Может в папаши заделаться решил?

Вскакиваю с этой табуретки и хватаю её за локоть. Хер знает почему, но её слова действуют как настоящий яд! Ярость во мне набирает обороты. У меня и раньше терпёжки нихера не было, но сейчас реально втащить ей хочется!

— Занять бы твой поганый рот моим хуем…

Она руку вырывает из моих пальцев, я отпускаю. Реально ей бы умотать подальше, потому что… ну я хуй знает, удержать гнев сейчас крайне тяжело. Он пограничит с отключкой мозга, а если тот вырубится — всё пизда всему. Ей в первую очередь.

Но она не убегает. Стоит как воин, сука, насмерть! Поэтому отхожу я.

Топаю до дальней стены, слабый паркет под моим весом скрипит, в серванте дверцы даже перекосились от моего приближения. Хватаю себя за бока, чтобы на месте удержать, а не рвануть к ней и… тут два варианта: придушить её нахуй или нагнуть и натянуть!

Дышу смачно. Гашу пламя в душе. Волчара постепенно успокаивается, смиряется, и я, кажись, успокаиваюсь, потому что снова этот запах чую. Ваниль, лаванда, что-то ещё, что мозги разжижает.

— Хули не так-то?

Поворачиваюсь, пялясь на неё во все глаза. Она мнётся на кухне и сейчас не кажется войном, а крохотной девчонкой, которая потерялась в этом мире.

— Ты! И всё что произошло! Так не должно быть!

— Бля…

Вот что за барская манера, а? Вроде и кончила смачно, и при этом жизненно необходимо остаться недотрогой!

— Что, в уголовном праве это написано?— спрашиваю.

И она снова смущается, растеряв весь свой запал яда, мотает головой, и моя ярость улетучивается. Мозги на места встают, я даже чутка расслабляюсь:

— Тебе ж понравилось, — и это не вопрос, утверждение. Знаю, что понравилось, иначе бы не текла как сучка. В подтверждение — её алые щёки. — Ну и хули эта драма на ровном месте?

— Это не правильно!

Моралистка проклятая!

— Вот кто такую хрень тебе в башку вбил?! — повышаю голос, но без ярости. Та молчит. Кусает губы. — Че бляха, теперь чтобы кончить надо разрешения от полковника получить?

Моргает на меня глазами оленёнка, будто хочет расплакаться. Но отвечает:

— А может я не хотела…

— Сука! — фыркаю, она вздрагивает. Гашу поднявшийся огонь, выдыхая. — Хули ты мне кровь кипятишь! Ты бляха потекла вся от меня!

— А ты нормально разговаривать умеешь? Без мата! — кричит и краснеет как спелый помидор.

— Нет, не умею! У меня очень богатый словарный запас, состоящий непосредственно из мата!

Затыкается. Я следом. Стоим и смотрим друг на друга в этой немой дуэли — кто кого. Она хмурится, брови сводит на переносице, пытаясь отыскать ещё порцию какого-нибудь говна. Но не находит. За это высшим силам особая благодарка! Я уже на грани взорваться!

Копша первой взгляд отводит. Отворачивается, шарит на кухне, замешивая себе, то же пойло, слабо напоминающее кофе. Скольжу взглядом по её напряжённым плечам, спине, утыкаюсь в полуголый зад. Попка что надо, конечно, особенно в этих шортиках пижамных. Лучше чем в форме даже.

— А ты не пялиться так откровенно тоже не можешь?

Скалюсь от её слов.

— Не могу, — соглашаюсь.

Ну, хули делать! Я ж не виноват, что я мужик с потребностями поглазеть на прелести. Особенно когда есть на что! Но с неимоверными усилиями отворачиваюсь, чтобы не смущать и не разрушить это хрупкое равновесие.

Смотрю на семейный алтарь с фотками, в тонких рамках на серванте. На первой, видать, её предки, свадьба, все дела. Другая — мужик в ментовской форме рядом с женщиной, кажись, её маман, и она — мини-версия правосудия. Грозная кнопка с претензией ко всей вселенной. По одному взгляду было понятно: вырастет — наденет погоны. У неё в зрачках вместо искорок — статья за мошенничество и явное желание упаковать любого, кто дышит не по уставу.

— Твои предки? — спрашиваю.

Секундная тишина, затем раздается её голос:

— Да.

Смотрю на неё вполоборота. Та сидит на моём месте за баркой, отхлебывает кофе из ярко-оранжевой кружки, глотает и сдаётся на мой вопросительный взгляд:

— Мама умерла, когда мне я ещё ребёнком была, — и голос ровный, даже не дрогнул, кажись, смерилась. — Отец служил в органах.

Да я понял, династия ментов — это приговор!

— Из-за него пошла в полицию?

На какой мне это? Хер знает. Тупо сглаживаю углы.

— По большей части, — отвечает, кивая, и снова кофе отхлёбывает. — Когда его убили… решила, что буду бороться с преступностью.

И звучит это как лозунг. Жаль, что изначально провальный!

— Его не стало, когда мне было семнадцать, — вновь продолжает. — Провела год в детдоме… так что я не меньше твоего знаю, что это — жизнь без родителей!

И тут я понимаю — знает! Сука! Знает про то, что я детдомовский! А ещё про группу «Тень», сука! Много же она нарыла, пока я в казематах чах.

Топаю до неё. Усаживаюсь на стул напротив. Она следит за каждым моим движением и плотнее кружку пальцами сжимает.

Ну окей. Внушить ей не получается. Ни трезвой, ни бухой в хламину! Может, договориться?

— Ты бы не лезла в дела группы «Тень»…

— Почему?

— Не понравится.

Это правда! Там такое дермище, и не только про оборотней, вообще на всё правительство. А зная её… эта отличница по правосудию реальную волну поднимет!

Девчонка смотрит на меня, словно пытается по роже моей прочитать, что ж за тайну я храню. Но хуй там! Моё ебало — неприступная завеса!

— А ты попробуй, — голос её становится требовательный.

Усмехаюсь над ней. Ведёт себя как мелкий бур по добыче ископаемых! Но смешного мало. Этот бур ведь и добурить сможет.

— Не боишься, что тебя уволят, если ты свой нос сунешь в эту тему?

— Меня уже списали!

Брови мои машинально вверх подскакивают. Та либо ахуенно врёт, либо реально так. Смотрит прямо в глаза, без тени пиздежа.

— Отправили в отпуск, — поясняет. — Из-за тебя, между прочим!

— Во как! А ты тут совершенно не причём, — саркастично усмехаюсь я.

— Я ловлю преступников. Это моя обязанность. А ты… я знаю, что ты отморозок, которого прикрывают секретностью!

— Да нихрена ты не знаешь! А-ся! — выплёвываю я, и меня реально начинает колотить, словно внутри завёлся мотор без глушителя.

Усидеть на месте не получается. От слова совсем. Спрыгиваю со стула в жажде что-нибудь разъебать. Или кого-нибудь. А эта стерва словно дрова в топку моего гнева подкидывает — одной рукой, непринуждённо.

— Вы с такими же секретниками ведёте бизнес — «Альфа», охранное агентство. И по документам они такие же трупы, как и ты! Зачем государству скрывать вас? Какие поручения вы выполняете?

И с каждым её вопросом мой пульс ускоряется, приближаясь к критической точке кипения. Ещё чуть-чуть — и из ушей пойдёт пар.

— Не так давно вы были замешаны с нефтяниками из РНК. По данным, всех директоров убили — громкое дело, которое тут же засекретили. Это ваших рук дела? Зачем правительству РНК? Кто был вашим нанимателем?

Бах! Блядь! Внутри взрывается этот шар, разливаясь по венам термоядерным огнём — праздничный фейерверк в честь моего скорого превращения.

Вообще не понимаю, как оказываюсь рядом. Руки сами впиваются в неё — должно быть, болезненно, потому что она взвизгивает и повисает в моей хватке, как куртка на гвозде. Глазищами уставилась на меня, не моргая, а в них — и ужас, и та настойчивость, что присуща только этой бабе, способная меня сломать, сука, парой вопросов.

Держу волчару на таком коротком поводке, что он трещит по швам, будто старые джинсы, и с каждой секундой удерживать его становится всё невыносимей.

— В последний раз предупреждаю тебя, А-ся, — рычу я, а сам молюсь, чтобы моё лицо ещё оставалось человеческим. Но чувствую, как желваки на ебале трясутся, а тело хрустит, оповещая, что до выхода оборотня осталось полшага. — Не суйся в это дерьмо!

Она бегает глазами по моей физиономии. Видать, не понимает, чего это моё ебало так шевелится. Потом тихо так спрашивает, будто на исповеди:

— И последний вопрос,… что с твоими зрачками?

Швыряю её на стул — пусть посидит, подумает о прекрасном — и пулей вылетаю из хаты. Даже кроссовки не надеваю, просто прихватываю их, как после доброй вечеринки. Прыгаю в тачку и сразу вдавливаю газ в пол. По дырявому асфальту несусь на полной скорости, разбрызгивая лужи на километр вперёд, будто поливаю ненавистью все окрестности.

Скорость. Сейчас нужна максимальная! Во-первых — убраться подальше, чтобы не вернуться и не открутить ей её умную башку. Во-вторых — переключить внимание, чтобы не обратиться прямо в тачке, это будет перебор даже для моей биографии.

И я отчётливо понимаю, на грани хрипа и хохота: я с этой грёбаной занозой ещё хапну!

Глава 16

— Ася —

Сижу, вцепившись в табуретку. Пальцы онемели. Свисающие ноги дрожат, прямо в коленях. В рёбрах глухо стучит. Во рту пересохло. Может, похмелье, но скорее всего — бесконтрольный дикий первобытный страх.

Потеря зрачков в его глазах отошла на второй план. Фигня вообще, по сравнению с его обезумевшим лицом! А оно реально затряслось желваками, надулось венами, и во рту… кажется, я увидела огромные клыки. Как у хищника. Настоящего.

Боже! Я с ума схожу!

По спине сползает холодная капля пота, оставляя влажный след, а я медленно сползаю со стула. Ноги от напряжения онемели. Пол кажется ватой, способной поглотить меня целиком. Держусь за стойку, чтобы не шмякнуться на пол.

Вот это будет героический финал! Прямо вижу этот заголовок, некролога: «Капитан московской полиции, умудрилась избавиться от ненормального психа, а разбилась в лепешку, упав с полутора метров! Удивительно, но факт!»

Пытаюсь привести мысли в норму, но они настолько хаотичны, что я машинально цепляюсь за голову обеими руками. Не помогает. Мысли скачут в голове, как шарики для пинг-понга в пустой стеклянной банке, с таким грохотом, что виски начинают пульсировать неприятной болью.

Мне нужен душ! Да, точно! Смыть эти мысли. Похмелье, а ещё…

Фу, мерзость! Это его… сперма, да?!

— Господи… — шепчу я, запрыгивая в ванну и врубая воду на полную.

Горячий напор бьёт прямо в лицо. Зажмуриваюсь. Задерживаю дыхание. Стою так долго, насколько возможно, а перед глазами снова он! Довольная физиономия, как у сытого кота. В глазах издёвка. А на языке — сплошная пошлость!

— Аморальный ублюдок!

Я похабнее идиотов просто не встречала! Нет, как-то был у нас один держатель борделя, да и тот на фоне этого безнравственного подонка кажется несовершеннолетним мальчишкой. Не такой циничный! Не такой бесстыжий! И не пытался затащить меня в койку!

Чёрт!

А вот это воспоминание вообще лишнее! Где тут кнопочка «удалить файл»?! Но там, где надо забыть, память услужливо подкидывает кадры этого омерзения с повтором и остановками на самых «интересных» местах!

Мозги, вы там чего? В конец обезумели?

Да! Чувствую именно это! Я безумна. Наверное, от стресса, от недосыпа, от того что секса у меня не было год уж точно. Может, напарники правы, и мне стоит найти кого-то? Ну, так, в профилактических целях. Может тогда этот гладиатор перестанет на меня так действовать? И я перестану совершать такие чудовищные, непрофессиональные поступки.

Я трахалась с подозреваемым, и это ужасно! А что ещё хуже — мне понравилось! Кажется,… этот извращенец меня сломал. Заразил своей похабщиной. И я с таким остервенением тру кожу мочалкой, что она начинает гореть, щипать, но сейчас это единственный якорь, чтобы не провалиться в самобичевание.

После душа немного легчает. Самую малость, но уже не чувствую себя привокзальной девкой, которой хватило пару рюмок, чтобы оказаться в кровати с отморозком.

— Всё! — обрываю мысли. — Надо собраться и сесть за работу!

«Маару!» — заявляет о своём присутствии Финик, только что решивший выбраться из своего укрытия.

Не припомню, чтобы мой кот так реагировал на гостей. Да, я так этому верзиле сказала, но только с целью, чтобы он пожалел бедное животное и свалил. А по факту этот рыжий дармоед — самый социальный кот на свете! Ему лишь бы потереться о чью-то ногу, а если за ухом кто потеребит, то будет вообще отпад!

Котяра взирает на меня глазами, полными боли и, кажется, унижения. Ещё бы, этот идиот занял его почётное место на стуле!

— Пойдём, рыжий хвост. Накормлю тебя!

И пока котяра задорно и со смаком хрустит кошачьими сухарями, я решаю взяться за дело. Усаживаюсь за ноут, пью остывший кофе.

Отпуск, наверное, дело отличное, но как расслабиться, когда завертелось такое дело. И, кстати говоря, нелепые желания этого гладиатора меня остановить действуют ровно наоборот. Запаляют до состояния, которое Вася называет «Цепная Ася», а Виталя — «Дрессированная акула».

И я чувствую, развязка окажется ошеломительной, возможно, сенсационной.

«А скорее всего смертельной» — в панике мечется бешеная мысль в голове.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но я была бы не я, если бы боялась проблем. И да, там, где мои сослуживцы подожмут хвосты, я буду рваться вперёд, вгрызаясь в любую зацепку мёртвой хваткой! А из зацепок…

Первое — секретная группа «Тень» работала на нефтяников РНК. Делёжка нефтяного пирога была около двух-трёх лет назад. Началось всё как обычно: основатель компании Константин Остеро погиб при невыясненных обстоятельствах. По праву наследства на его пост должен был встать его сын — Павел Остеро, но тот считается пропавшим без вести. На этих радужных перспективах на нефтяную арену вынырнули ещё два персонажа. Один из директоров РНК, некий Золотов — на которого в интернете информации просто ноль. И второй персонаж — Тишко, мелкий делец в провинциальном городе, выкупивший основной пакет акций РНК.

В одной из статьей по смерти Золотову написала, что он был убит, во второй, что покончил жизнь самоубийством. В архивах МВД, кстати, на него информации ещё меньше, чем в этих источниках.

А вот на Тишко Игоря Борисовича, что после всех стал полноценным и единственным директором РНК, в архивах информация имеется. В далёких девяностых его родной брат бесследно испарился, после чего тот и прибрал к рукам его небольшую нефтяную компанию. Несколько качалок, по всей видимости, которые после переросли в довольно неплохой бизнес. Но… заполучив РНК, ему тоже не удалось выжить. Застрелился. Как и его сын, между прочим, Марк Тишко.

Слишком много смертей, как по мне так! И логичнее предположить, что была задействована та самая группа «Тень». Вот только для чего? Дальнейший итог компании — скупка бизнеса европейским лицом, дальше банкротство. Не логично получается. Если кто-то из верхушки власти решил прибрать РНК в свои руки, используя сверхсекретный отряд, то почему не прибрал?

Загадка века!

Второе, что известно — эти секретники владеют бизнесом. По документам всё чисто, не придраться, даже не считая того, что вояки, работая на правительство, не имеют права вести легальный бизнес. Но у этих как-то получилось. По документам владельцев пятеро. Основной директор Волков Олег Юрьевич. Видимо, их главарь. Один из второстепенных — Раевский Максим Макарович — гладиатор! Зарегистрированный офис в центре Москвы. Собственный паркинг. Десять сотрудников в штате, включая уборщицу. Фасад — идеальный. По факту…

Понять бы, что там по факту! Но без ордера к ним не заявиться. Гиблое дело. А если Зотов прознает, что я продолжаю в этом деле копаться, точно уволит. Даже глазом не моргнёт!

Понятно, что действовать придется скрытно. Возможно, через своих и желательно проверенных. Но и своих не так уж и много. Не считая Васю с Виталей, есть Люба, моя сокурсница, сейчас в налоговой работает. И бывший коллега Боря — в реестре. И я на сто процентов уверена, что по налогам у них так же ровно, как и с документами, а вот если в реестр заглянуть?

Можно узнать прописку. Место проживания. А дальше что? Приехать на огонёк, чтобы прояснить юридические последствия моего несанкционированного финиша под ним?

Бред! Но пока это лучшая идея. Узнаю адрес, там посмотрим!

Набираю телефон Бориса. Долго жду ответа. Ну, рабочий день как ни как. Люди вон, трудятся, не то что я сижу тут в пижаме, с чувством вины и мурчащим после обжорства, шерстяным мешком.

— Ася! Вот так неожиданность, — отвечает, наконец, он.

— Привет, Боря! Я к тебе по делу.

Прелюдия? Нет! Не слыхали!

— Ну, ещё бы, — фыркает он, и я вижу эту его гримасническую улыбку. — Ты по другим поводам и не звонишь…

— Мне тут надо кое-кого по базе пробить. Сможешь?

— Ой, Ась… не раньше чем через три недели.

— Почему так долго?

— У нас тут проверка за проверкой, а ты, я так полагаю, снова без ордера!

— Правильно полагаешь, — морщусь я.

— Ну, тогда жди, — как ни в чём не бывало, заявляет он.

Вот тебе и коллега. Блин! Может, у меня тут жизнь рушится. Хотя, почему «может»?! Она и так рушится прямо на глазах! Меня вот-вот из ментовки попрут, так что это дело возможно единственное, что позволит сохранить мои погоны и форму!

«А ещё честь! Честь не забудь!» — верещит голос в голове.

— Тут реально у нас аврал! — после паузы добавляет Боря. — Я бы и рад помочь, но пока никак.

— Ладно! Давай, как сможешь.

— Кидай в личку ФИО. Как нарою — дам инфу.

— Спасибо, Боря, ты настоящий спец-агент! — хвалю его я, знаю, Боря это любит. Может, хоть так смогу ускорить его поиски.

— Спец-агент, которому одна чудесная капитанаша задолжала пару-тройку свиданий, — не упускает он возможности напомнить.

И да, он как-то подкатывал ко мне. Я тогда, зелёная, только на службу пришла, и единственным желанием было влиться в систему. Мыслей про свидания, даже не возникали. А сейчас и подавно. Хватит с меня! У меня вон Финик есть! С ним и помурчать можно, и он не жадный, хрустяшками поделится!

— Как–нибудь, — отвечаю я, уже заведомо зная, что это никогда!

— Всё, мне пора. Напишу!

Сбрасываю вызов, тут же СМСкой набираю ему ФИО моих подозреваемых. Телефон летит на диван. А я по-прежнему стою на месте в этом деле!

День становится всё хуже!

Ощущаю себя абсолютно беспомощной. И это… бесит! А ещё бесит эта проклятая система, которая работает против самой себя. Дела раскрывать надо, но тайны на стол выкладывать не спешат. И как нам обычным полицейским виноватых искать, когда только и успеваешь обороняться от всяких Каменевых!

Вот, кстати, отличный пример неправильности системы. Готов утопить любого, кто работает хорошо. Потому что ему не нужна справедливость. Ему нужен прикрытый зад и откаты!

А мне пачка успокоительных и палка забывала не помешает! Потому что стоит только глаза прикрыть, а он снова тут как тут. Идиотский, невыносимый, пошлый — Лис! И он реально как лис, хитрый и изворотливый. И у этого лиса в рационе отнюдь не колобки, а исключительно греховные мысли и грязные приёмы!

«И бедные зайки!»— почти плача напоминает мозг.

И вспоминая эти грязные приёмы, мне снова хочется помыться! С кислотой! Может, хоть так эти мерзкие ощущения его лап с себя содрать!

По телу снова несутся мурашки. От затылка по плечам, по груди, на ноги. Аж пальчики на ногах поджимаются, а голова плывёт.

Я точно ненормальная! Клинический случай, ведь меня, кажется, тянет к этому мерзкому быдловатому типу. И тянет — хоть топись, факт налицо. Вчера, когда он как маньяк обнюхивал мою шею, я медленно умирала. Слышала каждый его шумный вдох и таяла, как сапёр-камикадзе, готовый нырнуть в тёмный омут, хоть и знает, что там — электрический щиток, блин! А виной всему — алкоголь, ясное дело!

А мне изначально идея с выпивкой не нравилась! Знала же, что мне хватит пробки понюхать, чтобы разум уплыл. Усталость была та ещё, что иного финала и ждать не стоило. И нет, чтобы просто тихо опьянеть и отключится — надо было обязательно этому козлу позвонить!

И этот… примчался! Откуда он вообще узнал, где я?! Неужели объездил все бары в городе? Вряд ли, не успел бы. И меня бы тогда те ребята…

Ой… нет, мысль, что этот самозваный гладиатор меня спас, — карму мне не очистит! Так что нет. Я бы и без него справилась, а он только всё усугубил! И я в этот миг это отчётливо понимаю, потому что телефон с дурацким рингтоном, вещающим о катастрофе, взрывает мою унылую тишину.

Чёрт побери, Зотов! И судя по тому, как он неистово долбит, — я влипла по уши!

Стоило принять вызов — и на том конце взорвался такой рёв, будто у меня в одном ухе перепонка лопнула, а из другого вылетела искра!

— Ася, чёрт тебя дери! Какого хрена?!

Спрашивать, в чём причина наезда? Бесполезно. Но я спрашиваю:

— Вы сегодня не в духе, дядя Коля?

— Да я в ахуе, Ася!

И тут до меня доплывает — дело действительно пахнет керосином. Зотов матерится, только когда совсем приплыли. А тут ещё так, с душком и надрывом.

«И с горячим желанием нас пристрелить!»

Зажмуриваюсь. Считаю до трёх. Нет, ждать, пока он остынет, — гиблая затея. А вот собрать в кучку свои расшатанные нервишки — было бы гениально. Но я не успеваю досчитать и до двух, как рёв в динамике гремит снова:

— Живо ко мне!

Мамочки святые, мне капут!

Вызов скинут, а я стою, как солдат на плацу. Вытянулась, напряглась, окаменела. Ну вот же! Есть во мне эта полезная функция — стоп-кран! Но вместо того чтобы её использовать, я бросаюсь в атаку на танк! С голыми руками! Зато — с ахренительным, душераздирающим самопожертвованием

Глава 17

— Ася —

— Хочешь узнать, где я провёл это утро?

Голос Зотова тихий, сжатый, будто тлеющий фитиль перед взрывом.

— Судя по лицу…

А лицо у него — хоть на картину Рембрандта с мучениками. Красно-багровое, словно его варили в адском котле несколько часов подряд. Морщинистый лоб блестит от пота. Глаза — два острых серебряных клинка, воткнутых прямо в меня.

— В бане? — натягиваю дурацкую улыбку, швыряя самое идиотское предположение.

Ясно, что нет, но хочется хоть щепотку воздуха в эту спёртую атмосферу. А в кабинете полковника воздух густеет на глазах. Даже с распахнутым настежь окном дышать невозможно — будто лёгкие наполняются свинцом.

— В бане, — тянет он, оскаливаясь, но в этой оскале — ни капли смеха. — И меня там так отпарили, Ась.… Без веника и предупреждения!

И я знаю причину! То, что вчера у бара случилось, не могло остаться незамеченным. Уж точно не для наших высокопоставленных всевидящих очей.

Зажмуриваюсь. Чувствую себя снова школьницей, устроившей Трош на линейке. Да ещё какой! Я ведь сотрудник полиции — хоть и в отпуске, а этот барный дебош — жирное, живое пятно на мундире всего ведомства! Странно, что СМИ ещё не вцепились. Сюжет — огонь: «Сотрудница полиции, приняв на грудь, устроила разборку в баре за углом!». И не объяснишь, что я тут пострадавшая сторона! Пресса придерживается мнения, граничащего с обвинением. А народ обожает такие сказки.

Может, свалить всё на того гладиатора? По факту-то, заварушку устроил именно он. Не явись он со своим быдлячьим нравом — может, я бы ещё как-то ту бурю и усмирила.

Но едва я открываю рот — Зотов с размаху бьёт ладонью по столу. Заставляя мой рот захлопнуться, а словам, провалится обратно в глотку, царапая горло.

— У нас обезьянник забит под завязку! И судя по физиономиям — им изрядно вломили!

И знаете, с одной стороны, мне даже отрадно. Ну а что — реально отморозки, раз на полицейского пошли. Поделом им будет!

— Но это же они напали…

Мой голос тонет в новом ударе по столешнице. Вздрагиваю я, вздрагивает стул, дребезжат стекла в рамке с фото начальства. Зотов не просто зол — он кипит, как самовар на углях. Мои оправдания действуют на него, как спичка на бензин. Толстый полковничий палец пронзает воздух, нацелившись на меня.

— Я тебя в отпуск отправил, Ася, а не во все тяжкие!

С шумом втягиваю воздух носом. Голова раскалывается — но уже не от похмелья. От несправедливости. Обидной, едкой, доводящей до белого каления.

— А ты что? — рубит он мои мысли на взлёте, не давая и слова вставить. — Вместо того чтобы мозги в кучу собрать и выдохнуть — напилась в стельку! Устроила цирк в баре! Подкинула целую гору проблем в обезьянник! И скажи спасибо, что ни кто из них встречное заявление написать не решился!

Зотов трёт лицо ладонью, смахивая пот и усталость разом. Затем срывает галстук с шеи и швыряет его на стол. На меня не смотрит. Вообще. И понять не пытается — это видно невооружённым глазом. Как и всегда. Стоит в моей жизни случиться хоть чему-то, пусть даже не очень весёлому — он тут как тут, с полным комплектом упрёков!

Но вдруг он снова «включается». Голос падает до хриплого шёпота, от которого мурашки по коже:

— Ты такими темпами скоро не в отпуск отправишься, а нахрен со службы! Знаешь, чего хочет генерал-майор?

Вопросительно смотрю на него. Ясно дело — не моего повышения! Я и тому товарищу поперёк горла встала, после того как случайно (клянусь, случайно!) накрыла лавочку его жёнушки с нелицензионным барахлом.

— Подозреваю.

— Теперь уже не только Каменев твоей проверки требует — он тоже! И они своего добьются!

— Я готова!

Но голос предательски дёргается, хотя внутри я уже давно к этому готова. Это был лишь вопрос времени — сегодня, завтра, через месяц. Я знала, что так и будет.

Полковник пристально смотрит мне в глаза и усмехается — сухо, с грустинкой:

— Готова она… — фыркает в сторону окна и вновь возвращает взгляд. — Только вот за связи с секретчиком тебя там по головке не погладят!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И эта фраза — будто ушат ледяной воды на голову.

— Откуда… — начинаю я, сморщившись от непонимания, но тут же доходит. — Вот вам и напарники…

Ну конечно, кто ещё мог донести? Хороши коллеги, блин! Могли бы хоть для приличия что-то придумать! Но нет — решили, что моя жизнь — идеальная жертва для служебных сплетен.

— Им, кстати, тоже выговор прилетел! Сидят, объяснительные строчат. Два попугая с перегаром!

И мне их ни капли не жалко. Пусть руками поработают, раз мозгами не вышло.

— Рассказывают, как так один мужик семерых уложил.

Голос Зотова звучал подозрительно ласково, точь-в-точь как у бабули из заставки «В гостях у сказки». Но выдержка изменила полковнику, и из-под сусальной позолоты вырвалось напряжение:

— И мой тебе совет — не связывался с этим парнем, Ася,— хрипит Зотов, будто предрекает конец света.

А что по мне не понятно, что я не горю желанием?! Стоит, наверное, высказаться. А сказать мне есть что, между прочим! Как этот похабный троль меня лапал, как почти насильно поцеловал! Дважды, на минуточку. А вчера вообще…

Ой! Лучше не вспоминать! И уж точно молчать! Что я и делаю. Скриплю зубами, но отрыть рот себе не позволяю.

— Держись от него подальше. Чую от этого парня одни проблемы будут, которые тебе не нужны!

И снова смотрит на меня как на несмышлёное дитя! И это жутко бесит! Чувствую, как внутри всё пузырится начинает.

— Это вы как полковник говорите? Или как крёстный?

— Как друг твоего отца, который на его могиле поклялся тебя защищать!

Хорош защитничек, неправда ли? На словах — просто прелесть, умиление разливается! А на деле… Ася лезет не туда, Асю надо отшлёпать! А ещё лучше — поводок на шею и намордник, чтобы ненароком какого-нибудь «важного» не цапнула!

А график падения этого дня в бездну уже побил все мои самые чёрные рекорды! Сегодня прямо чемпионат по провалам!

Решаю задвинуть тему про этого гладиатора куда подальше. Сыта по горло этими нравоучениями от Зотова — этакого «недоотца» в роли сурового ментора.

— И когда меня вызовут на проверку?

— Извини, но мне не докладывают! — фыркает полковник.

Ну да, ясно. Обычно это происходит внезапно — без звонка, без предупреждения. И нет ничего хуже, чем сидеть и ждать этого часа Икс! Хотя выбор невелик. Можно, конечно, уволиться — проверку это не отменит, но будет не так позорно, чем если Каменев сам придумает мне статью. Но уйти — значит сдаться. А я ещё могу драться. У меня тут план капкан по поимке и задержанию особо опасного извращенца, который свои причиндалы в штанах держать не умеет!

— Ладно, свободна… — выдыхает Зотов, уже немного остывший.

Я подрываюсь с места.

— И табельное сдай,— летит мне в спину.

— Но…

— Сдай, Ася! — это не просьба. Это приказ. — А то ненароком кого-нибудь пристрелишь!

Стискиваю челюсти до скрежета. Да я сейчас и сама не против того гладиатора пристрелить — с его появлением в моей жизни одни проблемы! Чёртов идиот!

Зотов смотрит в упор. Ждёт сопротивления? Ошибается. Если решу его прикончить — найду тысячу и один способ, и пистолет мне для этого не понадобится. Но то, что полковник мне не доверяет, это противно.

— Есть, — цежу сквозь зубы и выхожу из душного кабинета.

Иду по коридору, остервенело топая. Люди расступаются — наверное, вид у меня говорящий. Я будто заряженная ракета, готовая рвануть прямо здесь и сейчас.

И стоит мне появиться в отделе, Вася с Виталей оживают. Вася аж со стула подпрыгивает:

— Ася! Ты как?

— Жива, и уже хорошо! — Виталя, кажется, ещё не отошёл. Усмехается, припадая к бутылке с минералкой.

— Ага, — киваю ему. — Нагоняй от Зотова воскресил!

— Он всё утро на нас срывался, — морщится Вася и плюхается обратно на стул. — Вот, объяснительные строчим…

Виталя швыряет на стол стопку бумаг:

— А ещё гора протоколов по тем, кто в «трюме» чахнет! — это он про тех отморозков из бара. — Рука отвалится! Поможешь?

— Я в отпуске, — натянуто улыбаюсь, но внутри — впервые за эти сутки — проскальзывает тёмная, ядовитая радость.

Должна же я от этого сраного отпуска хоть какую-то выгоду получить! И если честно — я обижена. Идея пойти в бар — Васина. Наливал усердно — Виталя. Отморозков отгрузил — гладиатор. А влетело по первое число — Асе! И сейчас меньше всего хочется копаться в бумажной волоките.

— Прекрасно, — кривится Виталя. — Сама доброта!

Из сейфа достаю табельный в кобуре. Вздыхаю так, будто прощаюсь с лучшим другом. Но понимаю — так надо. В последнее время моя жизнь пошла под откос, а я стала несобранной, злой и наделала столько ошибок, что самой себе готова выписать выговор с занесением в личное дело.

— Всё-таки старик сдать приказал? — тихо спрашивает Вася.

— Боится, что я кое-кого пристрелю… — отвечаю с горькой иронией.

Все прекрасно понимают, о ком идёт речь. Пояснять нет смысла.

— Да хрен тебе удастся, — усмехается Вася. — Не успеешь достать — он тебя обездвижит…

И в его голосе — что, восхищение? Восхищение этим доморощенным гладиатором?!

— Вообще-то, по статистике, качки медлительны, — вставляет Виталя.

— Да хрена с два! Видел, как он тех мужиков уложил? Технично!

Вася пытается изобразить приём ниндзя, но выглядит это как пляска сломанного робота.

— Да ему просто повезло… — снова лезет в спор напарник.

— Их было семеро, Виталя! Какое там везение?!

— Они были пьяные в дрова! Половина сама от перепоя свалилась!

Пока они спорят, я решаю технично слинять. С меня на сегодня хватит разговоров об этом идиоте! Достаточно того, что он у меня в голове бесплатно поселился.

Чёртов психопат!

В дежурке меня встречает Маша — оперативный дежурный с обворожительной улыбкой, пухлым личиком и весёлыми тёмными кудряшками.

— О, Ася! — верещит она писклявым голоском. — Слышала, у тебя отпуск!

Скорее изгнание!

Но я просто киваю, выкладывая табельное на стойку:

— Типа того.

— Везучая! — растягивается она в искренней улыбке, а меня от её сияния слегка подташнивает. — Заполни это… и вот это.

Пока я заполняю бумаги, Мария с особым усердием выписывает номер пистолета, пересчитывает патроны, сверяется с журналом. И мне так и хочется сказать:

«Зря стараешься, Маш! Здесь за это наказывают!»

Но молчу. Скрежещу зубами и смотрю, как она убирает мой ствол в сейф, щёлкает замком, забирает бумаги. А потом снова улыбается во все тридцать два:

— Хорошего отпуска, капитан! — и даже игриво отдаёт честь.

Каким-каким, а хорошим быть он явно не планирует!

Домой не спешу. Решаю половину пути пройти пешком. Проветриться, выдохнуть, разогнать дурные мысли движением. Вроде получается. Фокусируюсь на чём угодно, лишь бы не думать о том безумце. Разглядываю вывески, прохожих. Вот собачка милая метит колесо дорогущей иномарки — словно пишет владельцу: «Даже будучи ахренительно богатым, ты не уйдёшь непомеченным». Забавно.

Вечер близится к закату. Москва гудит, как растревоженный улей. У входа в метро — давка. И я решаю идти до следующей станции. Потом ещё парочку пропускаю. И ещё. Не замечаю, как оказываюсь у дома, пройдя весь путь пешком. Усталая, но чуть более спокойная.

Телефон в кармане жужжит. Достаю — думаю, ошиблись номером. Но стоит вчитаться в СМС…

Грёбаный идиот! Да как он смеет мне такое писать!

«Ахуенно ты кончаешь, капитан Зайка. Повторим?»

И если утро было отвратительным, день — омерзительным, то вечер явно решил доказать, что в искусстве портить мне настроение ему нет равных!

Глава 18

— Лис —

«Иди ты в задницу! Идиот!»

Вот ведь сука! Я ей комплимент отвесил, а она меня по известному адресу шлёт.

«Если только в твою!» — парирую мгновенно.

В ответ на моё сообщение прилетает стая ржущих смайлов, а следом – убийственная строка:

«С твоим-то IQ ты и вход не найдёшь!»

Точно, СУЧКА! Мелкая, ядовитая стерва! И вроде прёт от её наглости, и тут же в грудину бьёт. Будь она рядом – придушил бы, блядь, одной левой! Дерзкая зараза!

Мозги кипят, лихорадочно ищут ответ для этой бестии, да погорячей, да покрасочнее. Расписать, что я с её дырочкой устрою, когда доберусь? Но стоит только фантазию включить — член дёргается, требуя каждую картинку в реальность воплотить. Прямо сейчас, чёрт побери!

— Чего как помидор красный сидишь? — Якут плюхается в кресло напротив. — Созрел, что ли?

И скалится, злорадно, будто понимает, о чём я сейчас думаю.

Хорошо хоть, этого ускоглазого тролля отпустило после того, как я его тачку вернул. Исцарапанную по всем порогам, замызганную в грязи по бортам по самые стёкла, и с засохшими слюнями на капоте. С заблёванными коврами в багажнике.

Орал он знатно. Весь ангар ходуном ходил. Если бы не Волк — честное слово, размотал бы меня на тряпки!

Пришлось выкладывать как есть. Мол, тёлочку спасал, подвиг, вся история. Но он мой героизм на смех поднял, как только узнал, что не случилось у меня того самого, страстного, с недотрогой моей! Ржал как жеребец, часа три давясь хриплым смехом. А мне – нихуя не смешно. Яйца гудят так, что перед глазами белая пелена, сука.

И если сейчас её увижу – ей точно пиздец! Нагну и выебу по самой жести. Как волчара в жилах требует. Как нутро воет. Надо, сука, отвлечься! Дневной спарринг вообще не помог.

— Бухать погнали? — бросаю я.

Якут демонстративно задумывается, но, судя по тому, что жизнь у него такой же ебучий кавардак, отказаться не сможет. И я прав: он тут же отзывается:

— А хули нет! — поднимается. — Только в этот раз — на твоей тачке поедем.

Пока до борделя добираемся, всё время на телефон поглядываю. Так и подмывает снова какую-нибудь хуйню ей вкинуть. Знаю, что ответит колкостью, от которой меня вскипятит, но желание — не уходит. Глушу его скоростью и адреналином.

Кровь в висках стучит, поршни в груди колотят, как сумасшедшие. Выжимаю из тачки всё, на что она способна. Якут даже пристёгивается, кидая на меня косые взгляды, будто я камикадзе, блядь. Не, разбиваться в планах нет, а вот дерьмо сбросить — было бы ахуенно!

Торможу с визгом прямо перед входом. Дом разврата почти в центре Москвы, за скромной вывеской «Коктейль-бар». А из коктейлей тут — первоклассная дрочка и сóски, готовые любой каприз исполнить по первому зову. Хотя на первом этаже и, правда, бар, весь разврат — этажом ниже. И пускают туда не каждого. А нас с Якутом уже знают в лицо — своеобразный спецпропуск.

Знакомые морды охранников молча кивают, уголки губ чуть дёргаются. Топаем внутрь. Встречает тощий парнишка-администратор с любезной улыбкой, широкой и слегка пидорковатой. Уже не спрашивая, открывает нам дверь в бабский рай.

Спускаемся по тёмному коридору с кирпичными стенами, выкрашенными в чёрный, по винтовой лестницы с блядской красной подсветкой. Помню, как впервые сюда с пацанами заглянул. И как одну шлюху на этих самых ступенях до рассвета пёр. Во времена были! Вспомнить — не стыдно!

Администраторша, оголённая, с сосками, утыканными пирсингом, завидев нас, сразу ведёт в випку. Пока идём, трещит без умолку, как заведённая, — рада, мол, нам до безумия.

Ещё бы. Мы оставляем в этом борделе такие суммы, что одним визитом можно аренду на месяц покрыть и всем девахам премию выдать.

Кабинка уже как родная, бляха. Застеклённая, завешанная бархатными шторами цвета крови. Круглый диван, шест у дальней стены, низкий стол посередине. По стенам — плётки, страпоны на присосках. В общем, тут любой каприз девчата выполняют по первому требованию.

Якут плюхается на диван, бросая админше:

— «Макаллан» пару бутылок, и пожрать чего-нибудь сваргань.

— Хорошо, сейчас всё будет! — аж подпрыгивает, услышав название дорогущего виски. А в бесстыжих глазах, уже щёлкает калькулятор, считающий её процент с нашего заказа.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Усаживаюсь, тут же выуживаю сигарету. Чиркаю зажигалкой. Затягиваюсь нервно, глубоко. Дым будто растворяется во мне, заполняет эту чёртову пустоту, которая вечно на нервах скребёт и требует новой дозы адреналина. Пока сигарета спасает,… а что потом — хуй его знает!

Якут тоже закуривает. Ебало кривит — то ли от дыма, то ли от тоски. Его, как и меня, гложет: его Наташка, палермовская шлюха, кинула, сбежав обратно в картель. Это теперь его вечная маска на все случаи жизни.

— Чего кислый? — спрашиваю.

Якут снова тянет дым:

— Ты мою тачку разъебал. Мне чё, радоваться?

— Закину на счёт, не рыгай!

Цокает языком, будто от возмещения отказывается.

Админша снова возникает. Выставляет алкоголь, стаканы, потом нарезки, сверкая дырявыми сиськами. Вроде симпатичная, не красавица, конечно, но нахуй так себя уродовать? Хотя, и на это любители найдутся — вот Якут, например, на пирсинг в сосках смотрит, как на деликатес.

— Вам девочек сразу или…

— Или, — обрываю я. — Позовём.

Девчонка утекает. Якут мрачнеет.

— Ты что, поститься решил? Или реально втюрился в копшу, как сопляк? Не пугай меня, Лис, — выплёвывает с издёвкой.

— Пошёл нахер.

Но сарказм его не на пустом месте. Раньше я сюда приходил с одной целью — вытрахать из себя всю злость. Сразу двоих брал, не меньше. А сегодня…

Сегодня мне бы, бляха, мозги в спирте утопить, потому что мордашка Зайки снова перед глазами. И её дрожащее «Максим, не надо…» в ушах звенит, разливая по жилам огонь.

— Сегодня нажраться хочу, — поясняю, потому что Якут смотрит слишком пристально.

Разливаю виски по бокалам, не жалея. Лью под завязку.

— Видать, дешёвый косплей Робин Гуда не сработал… — скалится ускоглазая морда, подмечая моё желание уйти в запой.

Опрокидываю бокал. Слушать его стёб на трезвую голову — не улыбается.

Виски прокатывается по горлу, жжёт грудную клетку, оседает в желудке, слегка заполняя внутреннюю пустоту. Напряжение не уходит, но появляется надежда на забвение.

— Сработал, — фыркаю. — Просто она ещё не поняла. Но это вопрос времени…

Я знаю точно — эта Ася будет подо мной. Другого варианта у неё просто нет!

— И где это видано, чтобы ты на бабу охоту объявлял?

Да нигде, бляха! Не припомню такого отродясь. Обычно они сами ноги раздвигали и на шею вешались. Знай только отрывай потом этих пиявок. А тут – что-то пошло не по плану. И это бесит и заводит одновременно!

Якут кривит губы в насмешке, и я решаю напомнить ему и его провале.

— Там же, где и ты из-за своей шлюхи парился, — бросаю в ответ.

Он, похоже, хочет что-то парировать, но слова проглатывает вместе с вискарём. То то же, северный олень!

Да и что тут скажешь? Всё и так ясно. Якут давно от неё прётся. Кантовался, вынашивал планы, потом решил свою Наташку из картеля выдернуть. Ну, пришлось помогать. Пол-Палермо тогда устроили, чтобы эту толстозадую в Россию привезти. Но та и пары месяцев не выдержала — смылась обратно. А Якут до сих пор не может забыть. И вроде можно подумать — истинная самка, ан-нет. Будь так — она б уже давно залетела. А раз нет — значит, не его. Видимо, это и удерживает его от нового штурма Сицилии.

Якут ставит стакан и снова наливает — себе и мне. Опять под край, что красноречиво говорит: он тоже пытается залить дыру внутри.

— Сука ебанутая, эта Наташка! — фыркает со злостью и снова осушает стакан. — Не знаю, как ты, а мне бы куда-нибудь всунуть, чтобы отпустило!

Оглядывается, ловит взгляд админши, подзывает. Та влетает в випку с улыбкой клоунессы.

— Девок зови. Выберу, — бросает он.

— Одну минутку!

Спустя реально минуту приводит целый выводок. Даже считать не буду — смотреть на этих размалёванных куриц тошно. Бляха!

Я что, сломался?! Даже член не шелохнулся. Обычно блондинки вводят в раж, а тут гляжу — и тишина, как сука, в морге. Искусственные груди, блядские труселя, тонны косметики. Фу, блядь!

— Эту и вот ту, — тычет Якут пальцем, выбирая двух рыжих, под стать своей палермовской бестии.

Девчонки радостно валятся к нему на диван.

— А для вас? — админша пялится на меня с надеждой.

А для меня — копшу сюда, в её монашеской броне с плечевой портупеей и желанием мне пулю в лоб выписать. Вот на неё бы сразу встал!

Якут ржёт в голос — видимо, моя кислая мина выглядит и правда комично.

— Таким макаром скоро замироточишь!

Очень смешно, сука! Но он прав — надо куда-то всунуть, чтобы отпустило.

Смотрю на девиц снова и уже понимаю, чего ищу! Твою мать! Хоть что-то, что будет её напоминать. Ищу заязаменитель, бляха!

Выбираю брюнетку. Правда, у этой сиськи — как два инопланетных шатла, а жопа такая, что в ней три члена разом разминутся! Да и похуй.

Брюнетка запрыгивает на диван и сразу по-хозяйски закидывает на меня ноги. Меня аж передёргивает. И от её прикосновений, и от этой натянутой улыбки. Понимаю — трахать не смогу. А вот в рот — можно. Так и лица не видно будет.

— Отсасывай, — бросаю, разваливаясь на диване.

Девчонка без слов приступает. Ловко управляется с ремнём и ширинкой. Но сосёт на троечку — то замедляется, то ускоряется. От этого член даже нормально не встаёт. Смотрю на её старания, и становится тоскливо. Нет, рвение ее похвально, конечно, да не то. Решаю помочь и ей, и себе — кончить хоть как-нибудь.

Хватаю её за каштановую гриву и насаживаю до упора. Та захлёбывается, хрипит — эти звуки сливаются с аргазмичными стонами Якутовых баб. Вот у него, видать, всё путём. Как он переключается — загадка! Мне бы такой лайфхак сейчас не помешал.

Закрываю глаза и снова вижу её. Зайку. Копшу. Представляю, что это её губы, сладкие и жадные. Её ротик, в который так и рвёшься ввалиться по самые яйца, зарядить с такой дикой силой, чтобы хером достать до мозга и вышибить из неё весь этот ментовский устав одним мощным ударом.

Через пятнадцать минут мне таки удаётся кончить. Аллилуйя, блядь! Девчонка с причмокиванием проглатывает. У Якута, кажись, тоже финальный аккорд — кряхтит, сопит, накачивая одну из своих красноголовых спермой.

— Я могу станцевать, — предлагает брюнетка, стирая с губ мои следы.

— Не, — фыркаю, уже с отвращением. — Проваливай.

Она, конечно, кривит фасад: натянутая улыбка едва держится, в глазах — немое «чтоб тебе провалиться». Но профессионально уматывает, шурша булками. А я сижу и чувствую: вроде финишировал, а разрядки — ноль. Вместо привычной лёгкости в груди начинает раздуваться какой-то омерзительный шар размером с чёртову планету. Он распирает рёбра, давит на диафрагму, и в нём — ни грамма облегчения, одна сплошная липкая муть. И я пытаюсь залить этот вакуум вискарём, в надежде, что алкоголь хоть немного притопит чудовище внутри, превратив раздутую планету в обычный булыжник.

Хлещу прямо из горла бутылки, большими глотками, пока Якут своих тёлок отпускает. И, довольный как лев после сытного хавчика, удобнее устраивается на диване, закуривая.

— Да, братка, — тянет Якут, с хрипом выпуская первую струю дыма. Огонёк сигареты высвечивает его скептическую физиономию. — Ты смотри, ещё немного — и твой агрегат окончательно капитулирует. Упадёт на бок и больше не встанет.

— Не каркай, блядь! — выплёвываю я, едва не швыряя в него бутылкой. Пойло плещется у горлышка, отражая тусклый свет.

А внутри всё холодеет. Потому что Якут озвучил мой самый паршивый страх. Если так и дальше пойдёт, я реально в сухарь превращусь. Импотенция — это ведь не только когда «не стоит», это когда тебе фиолетово. А у меня трах — единственная отдушина, не считая поиска адреналина на задницу и разработки всякой хитроумной хуеты для стаи. Это мой предохранитель. Если он сгорит, меня просто закоротит наглухо.

Надо срочно что-то менять, пока окончательно не превратился в кастрированного Робин Гуда.

***

привет любимые! уверена вы все хотите увидеть Якута. он есть в каждой книге цикла "ТЕНИ" но визуал я еще не показывала... а он есть! PS: про него кстати будет своя книга, завершающая этот цикл: "ЯКУТ. тени между нами"

Глава 19

— Лис —

Первые две бутылки улетают всухую – мы их просто давим, как клопов, моментально. Сразу же летит заказ на добавку. Алкоголь начинает приземлять: та свистопляска в голове чуть притихает, внутри всё наливается свинцовой тяжестью, кости будто каменеют. Зато язык развязывается на полную катушку. То, что стоило бы придержать, выскакивает само, как на исповеди. Якут впадает в свою колею и заводит старенькую пластинку — нудно, по-чёрному ноет про своё. А я, не особо вслушиваясь, вываливаю в ответ свою порцию желчи. Так и общаемся, как два глючных трансивера — каждый вещает о собственной катастрофе, обильно запивая её виски.

— Симпатичная хоть? — спрашивает он. — Капитанша твоя.

— Проблемная.

Заглатываю вискарь. Забиваю рот лимоном, чтобы лишнего не пиздануть. Этому северному оленю только дай повод для подкола.

— Оооо, — тянет тот, захлёбываясь очередным глотком, и добавляет: — Это уже звоночек!

— Какой нахер звоночек? — спрашиваю, хотя вкурил намёк с полуслова, но отчаянно делаю вид, что невъебенный.

Якут снова суёт папиросу в зубы:

— У нас как Альфа эту тему с ебанашками начал, так, похоже, всех и перезаражал!

И тут Якут, конечно, прав. Сначала заёба-Софи в стае появилась. Потом рыжая ведьма — Вера мозги Феликсу расплавила. Теперь вот Дашка-одуванчик, кажись, Оникса в оборот взяла.

Вот только копша нихуя в эту идиллическую картину не вписывается. Да и нужна она мне для одного — Эго своё починить. А то её отказы яйца выкручивают, мама не горюй!

— У меня антидот, бляха, на любую заразу! — цежу я, пуская дым кольцами.

Но себя не обманешь: если внизу полный штиль — значит, зараза таки просочилась. Моё хвалёное «противоядие» дало сбой, раз я даже на шлюху среагировать не могу.

— Антидот у тебя в одном месте, да не тот! — ржёт Якут, прикусывая фильтр. — Как из бутырки вышел — в глазах сплошной передоз.

— Трахну её — и пройдёт.

— Так всё и начинается. На Феликса глянь. Со своей ведьмой они чуть особняк нам не расхуярили, а теперь вон… свадьба на носу.

А меня от этого слова «свадьба» липким потом прошибает! Передёргивает даже. И я снова лью в бокалы, лишь бы накатить и смыть это ебучее слово из подсознания. И накатываю, морщась то ли от виски, то ли от того, что Якут смотрит на меня, как на прокажённого. И втащить ему охота.… С трудом держусь!

— Сам не заметишь, как эта капитанша твою прошивку обновит… — бросает он и скалится. Гиена недоделанная.

Я, молча затягиваюсь, чувствуя, как этот дым — единственный барьер между моим здравым смыслом и его словами. И, видать, мозги в корень обмякли от алкоголя, потому что я понимаю: вероятность такая есть, и она меня душит!

— Ладно, — говорю, чувствуя, как виски начинает добивать последнюю опору, на которой держалось моё «невзебенное» выражение лица. — Чё делать?

— А ничего, — Якут наливает себе ещё, изображая мудреца из древней якутской саги. — Это не лечится.

Психолог из него хуёвый! Но он старается.

— Признай, что заражён. Разреши себе эту горячку. Смотри на это как на интересную болезнь с ахуительными симптомами.

Ощущение, будто Якут вынул мой мозг, упаковал в новый контейнер и вернул обратно с пометкой «Обработано». И даже копша Ася теперь выглядит не как проблема, а как условие. Новое состояние бытия.

Прикрываю глаза — снова её образ. Волосы, затянутые в высокий хвост, собранная, как солдат на задании. Эти её голубые глазища, которые смотрят с надменностью и желанием спросить «по закону». И ведь нихуя не боится! Мелочь, которая в прыжке до косяка не достанет, а всё туда же!

— Сука дерзкая, — вылетает у меня. — Законница херова.… А ебашит как.… Ух, бляха! Это её фаталити…

И ещё одно есть — бескомпромиссное желание раскопать всю нашу подноготную. Поймёт ли Якут степень риска — хуй знает, но расчехлиться хочется. Язык-то развязан.

— Эта стерва… — начинаю я и опрокидываю очередной бокал. — Про «Тень» вынюхивает! Прикинь!

Якут замолкает. Хлопает на меня округлившимися глазами, мол, «повтори».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Угу! — тяну я сигарету. — Видать, не терпится звезду на погоны да ранг сменить! Святая инквизиция, бля!

— Наше дело засекречено. Хер, кто туда нос сунет!

— А она вот суёт, и неплохо так! Принципиальная легавая!

— Так надо это… внушить.

— Идеальный план, брат! — тыкаю в него пальцами с зажатой сигаретой. — Вот только хуй она моему внушению подаётся…

И у того глаза становятся ещё больше. Реально, сейчас из орбит выкатятся. Если бы не вся эта ситуация, я б его сфоткал. На память!

— Как это? — непонимающе переспрашивает он.

— А вот так! — развожу руками. — Три раза пробовал, сука, и всё мимо кассы.

— Может, ты это… сломался?

— Я сперва так же подумал, но нет… — мотаю башкой, чувствуя, как снова начинаю распаляться. В груди раздувается цунами, приправленное алкоголем. — На всех действует! А она… заноза в погонах, бронированная!

— Или бракованная!

Всё возможно! Не удивлюсь, если так!

На минуту в задымлённой випке тишина. Слышно даже, как у Якута мысли скачут в башке. Он отрывается от дивана и подаётся ближе:

— Надо Альфе рассказать…

— Не-а, — мотаю головой. — Сами разберёмся!

Альфе скажи, потом год выслушивай хуйню, а ещё не понятно, что он с копшей сделает, если ей реально внушить не получится.

И тут в мозгу, прямо посередине вискарного тумана, вспыхивает лампочка. Яркая такая, сука, назойливая. Идея! Глупая, дибильная, из разряда «завтра я об этом пожалею», но сейчас она кажется единственным спасением.

«Стоит попробовать!»— бьёт молоточкам в висках.

— А ты мне в этом поможешь!

— Я?

— Угу! — киваю, снова затягиваясь. Глубоко, до фильтра, который обжигает пальцы. — К ней поедем. И ты ей внушишь!

Якут на мгновение зависает. Один глаз прищурен, видать прикидывает. В прокуренной тишине випки кажется, что реально слышно, как у него в черепе с натужным скрипом ворочаются ржавые шестерни. Он взвешивает все «за» и «против», а потом резко, по-военному, рубит:

— Погнали!

Идея, конечно, заведомо не фонтан. Даже представлять не хочу, как на наш ночной десант отреагирует Зайка. В лучшем случае — пошлёт по матери, в худшем — не успею я и слова вымолвить, как она ствол выхватит и начнёт дырявить мою шкуру прямо через дверь. Но решимости у нас на двоих — хоть ГЭС запитывай. Пора сворачивать этот цирк с поисками правды, пока она реально что-нибудь серьёзное не всковырнула.

До её дома летим на моей ласточке. Я и трезвым-то машину не жалею, а на пьяную лавочку и подавно. К подъезду причаливаю эффектно: скрежет металла, глухой удар об ограждение. Похоже, замял морду и фару пустил паутиной. Да и хрен с ней, железякой!

Желание увидеть эту копшу в погонах перекрывает всё: и разбитый передок, и тухлое послевкусие от борделя, и тот душевный могильник, что я копил весь день. Адреналин наконец-то даёт прикурить. По венам разливается блаженная, горячая волна, а на роже сама собой расплывается пьяная, хищная улыбка.

Вываливаюсь из тачки не сразу — сначала из приоткрытой двери вылетает густое облако перегара и табачного дыма, а следом — уже я. У Якута ноги живут отдельной жизнью, но старая военная закалка берёт своё: он цепляется за дверную ручку, опасно кренится, как Пизанская башня, но в последний момент ловит равновесие.

— Швартовка окончена! — давясь ржачем, хриплю я.

Якут ведёт пьяными глазами по моей тачке и тут же расплывается в ухмылке:

— Лис, ты её не припарковал, ты её в жертву принёс!

Он смачно сплёвывает на асфальт и с видом триумфатора хлопает ладонью по замятому капоту. Железо протестующе лязгает. Якут скалится, его глаза блестят в свете уличных фонарей тем самым недобрым азартом, который обычно предвещает крупные неприятности.

— Ну что, пошли небожительницу на землю опускать? — он делает неопределённый жест в сторону подъезда. — Только, чур, если она начнёт палить, я прячусь за твою широкую спину, брат. Ты у нас сегодня герой-любовник, тебе и свинцовые плюшки получать…

Помощничек, бляха!

— Ты главное волчару держи, — предупреждаю.

Якут поднимает руки и кривит морду:

— Как пойдёт, брат!

Сука,… а мне это уже не очень нравится. Может, ну его нахуй? У меня с собой ни ксилонида, чтобы этого пса накачать, ни транквилизатора. Но Якут, не останавливаясь, с приглушённым матом и лязгом распахивает металлическую дверь парадной, заныривая в залитый удушливой вонью подъезд.

До третьего этажа добираемся, как две тени — огромные, пьяные, но полные энтузиазма. Якут делает знак «тихо», когда я останавливаюсь у её двери, ловит фокус и с серьёзным ебалом, аккуратно, почти нежно, давит на кнопку звонка. Короткая трель в ночной тишине звучит едва ли не приветливо.

— Слышь, Лис, — шепчет он мне, обдавая перегаром элитного вискаря. — А если она в пижаме с уточками? Мне заржать можно будет?

Я шикаю на него, чувствуя, как запал разгоняется, мешаясь с дурацким смешком.

Стоим, качаемся, как два грёбаных маятника. Якут из бутылке прихлёбывает, что с собой из барреля прихватил. Я судорожно поправляю ремень, ощупываю себя — ну мало ли, вдруг ширинка настежь и хозяйство уже наружу просится. А он, падла такая, напрягается с новой силой, впивается в джинсы, будто и не было того пустого финиша в борделе. Будто решил: «Вот сейчас — по-настоящему». Пытаюсь нацепить маску суровой решительности, но в голове гудит виски, и рожа, чую, больше смахивает на морду блудного кота, который не просто нагадил в тапки, а еще и требует за это двойную порцию сливок.

— Кто? — доносится из-за двери.

Этот голосок бьет наотмашь. Мой внутренний поршень замирает на полпути, пульс частит где-то в кадыке.

— Эй, соседка, вы нас топите! Совесть поимейте! — подает голос Якут, вкладывая в эту ложь всю свою харизму.

Щелчок замка — как выстрел в тишине. Дверь распахивается, и на пороге она. У меня в глазах темнеет, когда я её вижу и вдыхаю полной грудью сладкий её запах.

Волосы рассыпаны по плечам, со сна, спутанные и чертовски манящие. На ней ахуенная пижама: майка на тонких лямках и шорты с кружевами, которые открывают вид на такие ноги, за которые в аду отдельный котел полагается. Заметив наши нетрезвые физиономии, она тут же оборачивается в халат и запахивает его наглухо, словно задраивает люк в танке.

Броня надета, дистанция обозначена, время для атаки!

— Какого хрена?! — выдыхает она. В ее глазах — дикий ахуй вперемешку с брезгливостью.

— Вот тебе и уточки... — брякает Якут. Его ведёт в сторону, он едва успевает ухватиться за косяк, чтобы не рухнуть ей под ноги.

Я молчу. Смотрю на неё — и чувствую, как душевный смрад внутри начинает плавиться под её взглядом, словно пластилин на раскалённой батарее. Адреналин уже не просто херачит — он меня изнутри заживо пожирает!

Пока девчонка в ступоре, решаю не тормозить. Подталкиваю Якута, сам шагаю в хату. Дверь — захлопнул. В крохотной прихожей двум амбалам вроде нас жутко тесно.

— Убирайтесь вон! — тоном праведного гнева стартует копша. — Это нарушение неприкосновенности жилища, статья 139-я!

Ёбушки-воробушки, у неё что, и правда весь Уголовный кодекс в мозгах законспектирован?!

А крыть-то мне нечем. Вот и двигаю на неё. Та отходит, пятится в гостиную, пока не упирается в сервант — тот жалобно скрипнул всеми дверцами, будто молит о пощаде.

— Не ссы, капитан Зайка, мы по делу. Проверим кое-что — и свалим…

Хоть сам уже понимаю: меня отсюда теперь ломом не вышибешь. Решаю добавить:

— Якут точно…

Пока она рот открывает — я действую. Дёргаю её на себя, разворачиваю, прижимаю спиной к груди, обездвиживаю. Мало ли взбредёт въебать Якуту и спровоцировать его превращение.

— Внушай! — рычу.

Якут моментально возникает напротив. Копша дёргается сильнее, но тут же каменеет, увидев, как его зрачки уплыли, будто чернила в воде.

— Забудешь про «Тень», — жёстко, бескомпромиссно командует тот.

Она не реагирует. Даже дышать перестаёт. Неужели получилось?! — ликует первая мысль. И сразу вторая: Да нихуя! Потому что она именно в эту секунду ебашит ему с колена между ног.

Якут, выплёвывая мат, сворачивается пополам. Богровеет от ярости — и я слышу, как его оборотень в сантиметре от подрыва, распирает грудак, запуская по комнате утробный рык.

Отшвыриваю девчонку, заслоняю собой. Хватаю Якута — и несусь к двери.

— Ёбну стерву… — сквозь зубы рычит.

И я ой как знаю, насколько сильно его желание. Но позволить не могу. Хотя, может, это и лучший вариант — сожрать её или прикопать где.… Но что-то внутри при этой мысли болезненно сжимается.

— Проваливай! — выталкиваю его за дверь, прихватывая бутылку вискаря. — Сбегай в лес, а? Там попыхтишь…

— Лис! Бля! — сверкает на меня взглядом, кажется, уже протрезвевшим.

— Всё, уматывай! — командую и захлопываю дверь перед самым носом.

И мне бы протрезветь не помешало. Потому что пьяный я ещё хуже, чем трезвый.

Шумно дышу — авось кислород проветрит мозги. Но воздух, перемешанный с её дурманом, действует ровно наоборот. Что ж, тогда надо в хламину докатиться, чтобы грешным делом тут её не хлопнуть. Накатываю ещё пару глотков, занюхиваю ароматом её феромонов, что въелись мне в подкорку.

Плечи устало опускаются. Слабость разминает уставшие мышцы. Перед глазами всё плывёт. А на лице — снова дебильная улыбка, потому что слышу, как она крадётся и выныривает из-за поворота.

— Уходи, — и голос её уже не грозный, а умоляющий.

Чего, Зайка, боишься не выдержать и ноги раздвинуть?

— Не станешь же ты пьяного мужика выгонять, — скалюсь, разворачиваясь.

Она морщится, всё ещё пытается делать вид, что ей противно. Хотя я знаю, что это не так! Ну, или очень хочу, чтобы это было не так.

— Мне плевать! — руки на груди сворачивает, защищаясь от моего назойливого взгляда, которым я уже мысленно её раздел.

— Вот тебе и богиня правосудия! Совесть-то позволит?

Скрежещет зубами — видать, ответ позлее ищет. Но я-то знаю, на что давить.

— А если я в пьяном состоянии грохну кого? Не жаль невинных граждан?

— Придурок! — вспыхивает она и смывается в комнату.

Наверное, это приглашение на ночёвку! — скалюсь я своим же мыслям и топаю следом.

Девчонка, будто на шарнирах, переминается с ноги на ногу. Красная от злости, глаза мечут гром и молнии. А я валюсь на диван. Только горлышко к губам подношу — она как комета срывается с места, выхватывая бутылку прямо из рук:

— Тебе уже хватит!

Ух, бляха! Воин при параде!

— Боишься, что не встанет? — язык еле ворочается, но я продолжаю. — Зря… только на тебя и стоит…

И это, между прочим, правда! Не знаю, с чего она снова на шипы встаёт!

— Ты противный извращенец! — выплёвывает она с такой миной, что я ржать начинаю.

Давлюсь хохотом и хрюканьем. Становится убийственно хорошо. Все проблемы отключаются разом, и остаётся только она. А она злится: сперва шипит, как кобра, потом жмурится, мотает головой — и, кажется, её попускает.

— Что значит «внуши»? — спрашивает, подходя ближе, снова скрещивая руки на груди.

И клянусь, будь я хоть на каплю трезвее — ни хуя бы не выдал. Но сейчас во мне плещется столько вискаря, что разум давно выкинул белый флаг и свалил в туман. Язык живёт своей жизнью, ворочается, как жирный скользкий гад, — и правда рвётся наружу, вытесняя остатки инстинкта «молчать до гроба». Тормоза сорваны, предохранители выгорели — просто открываю рот и позволяю потоку течь:

— Магия, ёпта! Дар такой… гипнотический… — с трудом выговариваю это слово.

Её глазища округляются до размеров дна бутылки — и меня это веселит ещё больше.

Встаю, пошатываясь, в желании отобрать пойло. Но гравитация — опасная штука. Ловлю лишь тень её запястья.

— Из-за этого у тебя и у того парня зрачки пропадают? — не унимается она.

— Угу, — и киваю, потому что моё «угу» скорее похоже на хрюк.

Наконец перехватываю её руки, прижимаю к себе. Член утыкается в её живот. Но она или не замечает, или делает вид. Стоит на месте. А я.… Кажется, я уже в сопли, и держит меня только её желание выжать из ситуации максимум.

— И… что вы делаете с этим… даром?

Подаюсь вперёд, её волосы прикольно щекочут нос. Вдыхаю её запах, на миг теряя равновесие, — и она ловит меня за шиворот.

— Эй! — звонкий голос чуть приводит в чувство. — Как вы пользуетесь этим даром?

Усмехаюсь в ответ:

— Люди под ним сделают всё, что скажешь.… Все. — И хватаю её лицо пальцами.

Сука! Какие же у неё сладкие губы! Нахуй она такая красивая?

— Все… кроме тебя.

Она зависает, хлопая глазами, а я ликую злорадно. Хоть что-то может эту консервную банку с принципами вскрыть!

— Почему кроме меня?

— У меня к тебе тот же вопрос! Какого хера, А-ся? Что бляха в тебе не так?

Хочу прижаться крепче, но она отталкивает, отходит на шаг, заставляя ловить баланс. Девчонка молчит, морщится — может, думает, а мне и думать нечего. Выплёвываю свой вердикт:

— Видать, и правда… бракованная…

В голове крутятся обрывки фраз, и я, кажется, даже тянусь к ней — за продолжением разговора, а может, и не только его.… Но мой изнасилованный вискарём организм внезапно капитулирует, рявкая напоследок: «Стоп, нахуй!». Веки наливаются свинцом, мир делает резкий кувырок — и реальность схлопывается в чёрную точку. Щелчок — и меня вырубает, как неисправный телик. Последнее, что успеваю уловить, — её ахуенный аромат и офигевшую морду рыжего кота, который, кажется, совсем не планировал ловить мою тушу в свободном падении.

Глава 20

— Лис —

Проще сдохнуть, чем проснуться. Отвечаю!

В голове как поле боя. Там будто кракен очнулся и начал дискотеку, медленно наматывая мои нервы на щупальца. В висках долбит невидимый дятел, а во рту — выжженная пустыня Сахара. Язык прилип к нёбу. Вот тебе и элитный вискарь! Судя по спецэффектам — не иначе палёнка из подвала.

Единственное, что удерживает крышу на месте — её запах. Тяну носом: она здесь, где-то совсем рядом.

На секунду треск в черепе стихает, а в этот просвет влетают картинки вчерашней ночи. Твою мать… Я что, реально у неё в хате?

Один глаз дает добро на работу. Щурюсь от яркого света, осматриваюсь. Подтверждено: её квартира. Над головой скучный бежевый потолок, сбоку — сервант с семейным архивом. Лежу на диване, для которого я явно великоват. Ноги уперлись в пол, а полкорпуса болтается в воздухе — аттракцион сомнительный. Вспомнить бы как я горизонталь принял, но момент «отключки» стерся наглухо. Всё всплывает какими-то рваными фрагментами. Твою мать, надеюсь, я не успел тут делов наворотить, как это обычно бывает?

Так… мне необходимо курево! Пшикнуть в кровушку никотина, чтобы собраться.

Тихо матерясь под нос, нахожу пачку в кармане. Сигарету вынимаю зубами. Не глядя, прикуриваю. Курить с похмелья это особый вид мазохизма, в котором я себе не отказываю. Тяну дым, смакуя горечь, и тут прямо сверху на меня рушится ледяной водопад.

Сигарета издаёт предсмертный, жалобный «пш-ш-ш» и мгновенно превращается в мокрую труху. Отрезвление бьёт под дых вместе с холодом. Я подрываюсь с места, как ужаленный, моментально вылетая из пьяного анабиоза. Внутри всё закипает — ярость херачит по нервам смелее похмелья. Смахиваю ледяные капли с лица, готовясь сожрать того, кто это сделал, и тут же натыкаюсь взглядом на копшу.

Она стоит надомной с пустым стаканом, и в её глазах столько невозмутимого презрения, что мой гнев натыкается на глухую стену. Весь мой боевой запал тухнет так же позорно, как та сигарета.

Та «приветливо» скалится:

— У меня в квартире не курят!

— Кто бы, сука, сомневался! Душнила!

Тут не курят, матом не ругаются, и кажись не трахаются со времён постройки!

Она не отвечает, испаряется на кухне, брякая стаканами в мойке.

— Кофем хоть угощают?

— За чистосердечное, — отвечает та.

Сучка неугомонная. Ну хули делать, придётся выпутываться. Помню же, что вчера про внушение ей брякнул. Надеется на то, что она сочтёт это пьяным бредом — безумие.

С трудом принимаю вертикальное положение, проклиная всё на свете — ночь в позе креветки дала о себе знать. Мышцы будто в бетон закатали, кости хрустят, как сухой валежник. Сейчас бы обернуться и в лес, дать дёру, чтобы кровь разогнать, но вместо этого тащусь в ванную. Во рту такой трэш. Ощущение, что этот пушистый ублюдок Финик ночью использовал мой рот вместо туалета.

А ванна… бляха. В этих хрущёвках, кажись, изначально планировали хоббитов селить, прямиком из Шира! Вот почему нельзя сделать жильё более удобным? Ну как минимум чуть больше!

Пока пытался развернуться к раковине, снёс локтем всё содержимое полок прямо в ванну. Грохот такой, будто склад обрушился. Рванулся спасать положение — и намотал на себя штангу со шторкой. Запутался в этом коконе к чертям собачьим, а в попытке вырваться на волю, смачно приложился локтём об полотенцесушитель. Искры из глаз!

— Твою ж мать! — рявкаю я, замирая на месте.

Шумно втягиваю воздух, проталкивая его в легкие. Фух. Давай, зверюга, назад в клетку. Если я сейчас здесь обернусь, эта конура просто лопнет по швам. Волчонок решит расширить жилплощадь и подвинет стены нахрен, вместе с соседями.

Сомневаюсь, что Копша оценит такой «дизайнерский ремонт» и скажет мне спасибо. Это если она вообще выживет после того, как её ванная превратится в эпицентр стихийного бедствия.

Умываюсь быстро. Даже зубы чищу. Не сложно догадаться чем…. Ну сорян, мне тут банный набор не выдали. Видать не ждали.

Когда выхожу, копша деловито сидит за баркой, протягивая кофе. Подмечаю, что и мне пойло сварганила. Может прикупить ей техники какой, а? Кофе-машину, к примеру. А то, судя по тому, что я второе утро здесь околачиваюсь, кажись я переезжаю!

— Пей и проваливай! — рубит она таким тоном, от которого даже кружка в её руках едва не покрывается инеем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Сама доброта, бляха, — скалюсь я, усаживая свою тушку на высокий табурет.

Отхлёбываю обжигающую бурду. Признаться, в её исполнении этот растворимый суррогат кажется едва ли не божественным нектаром.

— А я вообще-то на поцелуй надеялся, как минимум…

— Ты воняешь перегаром! — припечатывает она, кривясь так, будто я притащил в её стерильную кухню дохлую лошадь.

— Оскорбляешь. Я зубы почистил, — выдаю я с максимально честным видом и, подавшись вперёд, демонстративно дышу прямо на неё, чтобы оценила мои старания.

Она на секунду замирает, впитывая амбре ментола. Глазища у неё становятся размером с блюдца, а потом резко сужаются в две опасные щёлки, в которых пляшут черти. И я тут же понимаю — одних поцелуев мне будет мало!

— И чем, позволь узнать, ты их почистил? — выплевывает она, уже, кажись, предчувствуя мой ответ.

— Твоей щёткой, — отвечаю я с невозмутимостью буддийского монаха и снова прикладываюсь к кружке.

Копша моментально заливается пунцовым — от злости её буквально начинает потряхивать. Я кожей чувствую, как в воздухе скапливается статическое электричество: сейчас бахнет так, что дом сложится. А мне, сука, смешно. Смотрю на её праведный гнев и понимаю — только ради этой физиономии стоило сюда тащиться ночью!

— Ты… козёл! — выплёвывает она, и в этом слове яда больше, чем в змеином питомнике.

Она спрыгивает со стула, едва не переворачивая его, и яростно топает к раковине, будто хочет отмыть сам воздух вокруг себя. И в этот момент желание взять её прямо здесь, на этой кухне, вмазывает по шарам сильнее любого похмелья. Кровь вскипает, выжигая остатки вискарного тумана. Волчара в груди требует немедленно схватить добычу.

Один рывок — короткий, хищный, как бросок барса. Я перехватываю её корпус, не давая опомниться. Помню про её супер-трюки и боевое рвение, поэтому действую на опережение: подхватываю её под упругие ягодицы и одним махом закидываю на столешницу. Раздвигаю её ноги, вклиниваясь между них и занимая своё законное место.

Девчонка не сдаётся — отпихивается, метит локтем в челюсть, пытается вырваться, но я читаю её движения как открытую книгу. Перехватываю запястья, скручиваю и завожу за спину, лишая манёвра. Свободной рукой вцепляюсь в её лицо, пальцы грубо, но властно фиксируют подбородок. Рычу ей прямо в приоткрытый, жадно хватающий воздух рот:

— Пиздатая ты, А-ся… — голос вибрирует от сдерживаемой дикости.

Она замирает. Зрачки расширены на весь глаз, она лихорадочно шарит взглядом по моей роже, пытаясь нащупать хоть каплю прежнего Лиса, но там сейчас только голодный зверь.

— Только одного ты, кроха, не усвоила, — чеканю я, обдавая её жаром. — Убежать от меня не выйдет. Я всегда забираю своё.

И пока она не успела выдать очередную колючую тираду, я впиваюсь в её губы, буквально сминая их. Это не поцелуй, это захват территории. Горький вкус кофе, привкус её злости и сбитое, сумасшедшее дыхание — лучший десерт к растворимому пойлу.

Секунда сопротивления, когда она ещё пытается вытолкнуть меня из своего пространства, и вдруг — перемена. Копша выгибается навстречу, прижимаясь грудью, и её ответный поцелуй оказывается злее и голоднее моего. Она не сдаётся, нет, она идет в контратаку, кусая мои губы до металлического привкуса крови.

Все её напускное благородство, все эти сраные правила и параграфы летят к чертям, прямо на кафельный пол. Она стонет мне в рот — глухо, надрывно, — и этот звук для меня слаще любого оправдательного приговора. Её пальцы зарываются в мои волосы, оттягивая голову назад, требуя ещё больше этой безумной близости.

Я чувствую, как её бедра плотнее обхватывают мой пояс, притягивая к себе, стирая последние миллиметры дистанции. Теперь мы оба в этом дерьме по самые уши. Никакой тактики, никакой стратегии — только дикий, первобытный ритм, от которого в ушах звенит громче, чем от выстрела в упор.

Стягиваю с неё халат рывком. Нащупываю сиську, сминая её жадно, нагло, так чтобы снова услышать её ахуительные всхлипы. И она отвечает. Заебаче!

Член требует выхода, яйца надуваются. Звеню ремнём, расстёгивая. Следом ширинка. Продолжаю вышибать из девчонки стоны. А стонет она так, что снова чувствую себя в стельку пьяным.

И тут в наш симфонический оркестр из влажных поцелуев и её надрывных вздохов врывается звук, который я готов проклясть до седьмого колена. Мой мобильник, этот цифровой предатель начинает, бешено жужжать на столешнице. Вибрирует с такой сучьей настойчивостью, будто от этого звонка зависит вращение Земли. Хотя какая на хрен Земля, когда у меня под руками целая вселенная в кружевной пижаме?!

Капитанша резко отстраняется, её губы, распухшие и влажные, подрагивают. Она тяжело дышит, глядя на меня затуманенным взором, и шепчет:

— Твой… телефон… — она зажмуривается, пытаясь вернуть себе остатки самообладания. — Ответь…

Твою ж мать! Внутри всё на грани лопнуть от напряжения.

— Никуда не уходи! С места не двигайся, слышишь? Ща продолжим… — рычу я, нехотя разрывая контакт.

Рывком хватаю эту проклятую мобилу. В пальцах зудит желание швырнуть её в стену, чтобы разлетелась на атомы, но взгляд падает на дисплей. Там крупными буквами, как приговор, высвечивается «Альфа».

Весь мой эротический запал мгновенно сменяется ледяным инстинктом. Альфа в такое время просто так не звонит — это либо общий сбор, либо опять какая-то движуха. Не до пиздежа, не до нежностей.

— Да, — вместо ответа рёв.

— Куда пропал?

— В городе, дела тут, — бросаю.

— Якут тебя сообщениями долбит, а ты не алё.

Какие нахуй сообщения? У меня тут сперма мозги долбит, вот что важнее!

— Через час поставка оружия, — снова брякает Альфа. — Надо подкатить.

— Так ты Феликсу звони, он же арсенал, бляха!

— Феликс со своей ведьмой. Приехать не может.

Заебись. Все по бабам разбежались, а пахать должны холостые! Сука! Хотелось в ответ выдать, что я тоже тут не один, и у меня тут между прочим горячая зайка в полной боевой готовности, но зная Волка, он потом с моей шкуры не слезет!

Блядство!

— Буду! — фыркаю в трубку и сбрасываю вызов.

Шумно втягиваю воздух сквозь зубы. Сжимаю кулаки. Член не понимает причину отбоя! Внизу всё ломит — тело уже настроилось на её волну и теперь протестует против облома. Яйца выкручивает от тяжести. Можно было бы всадить наспех, но с ней «по-быстрому» — это преступление. Эту девочку нужно брать вдумчиво, долго, со вкусом.

Оборачиваюсь. Копша уже успела «застегнуться на все пуговицы». Мой «отважный воин» уже успела вернуть на место все свои доспехи — откуда только взялись? Настоящий боец: секунду назад была безоружна, но стоит отвернуться — и она снова в полной амуниции.

Подхожу вплотную. Она выставляет руки, пытаясь удержать дистанцию, выстроить баррикаду, но я плевать хотел на её границы. Сокращаю расстояние до нуля. Сгребаю за талию и впечатываю в себя. Сколько бы она ни играла в сопротивление, я кожей чувствую — она хочет меня не меньше.

— Сгоняю по делам и вернусь…

— Проваливай,— выплёвывает та, от чего я смеюсь.

— Жди Зайка.

— Не мечтай!

Прощание в лучших традициях! На этой «высокой» ноте и разбегаемся. Заставляю себя рвануть к выходу, потому что ноги весят тонну, а руки так и тянутся обратно к ней. Буквально вырываю себя из квартиры, пока легкие окончательно не пропитались её запахом. Еще один вдох этого дурмана — и я забью болт на все приказы Альфы.

Выскакиваю на парковку и замираю. Ебать… Морда у тачки разворочена в хлам. Вчера в темноте думал — ерунда, так царапина, а сейчас…

Если эта груда металла подаст признаки жизни, это будет грёбаная магия.

Глава 21

— Ася —

Боже, какой же он… невыносимый! Наглый, беспардонный, придурок. Настоящий кретин! И самое бесячее, что от одного его вида мои мозги просто сворачиваются в трубочку — да! От его присутствия по коже лупят остервенелые мурашки — да! А от поцелуев я будто подхватываю вирус дикого, ненормального влечения. Да, да и еще раз чёртово ДА! Именно за это мне и хочется его придушить собственноручно.

Собираюсь на сверхзвуковой скорости. Влетаю в джинсы, натягиваю майку, футболку и сверху худи — побольше слоев, чтобы спрятать все эти мерзкие ощущения, которые остались от касания его пальцев.

Волосы в тугой узел на затылке сворачиваю, попутно в мусорку летит моя зубная щётка. МОЯ! Чёрт подери! А он её в свой рот пихал. Гигиена вышла из чата.

Кретин!

Кот провожает меня жалобным «миау», сверля взглядом пустую миску, но времени на сервис нет.

— Потерпи, Финик, я быстро!

Ныряю в сервант и выуживаю оттуда старый, запылившийся газовый пистолет. Сегодня он нам пригодится. Хотя я очень надеюсь, что пользоваться не придётся! Только сейчас понимаю, как тяжко жить без своего табельного и в очередной раз проклинаю тот безумный поступок — напиться с напарниками!

Внутри всё буквально вопит об опасности. Плохое предчувствие грызет с того самого момента, как этот наглый тип ввалился в мою квартиру ночью. Да ещё и не один. Тот парень,… кажется, гладиатор звал его Якутом — такой же шкаф, гора мышц и этот природный прищур, от которого кожа покрывается колючими мурашками, а ладони становятся влажными.

Только позже до меня дошло, какого хрена они вообще припёрлись.

Внушение.

Не знаю, магия это или дешевые фокусы, но, судя по их уверенным рожам, штука рабочая. А я же сама прекрасно видела, как из зрачки испаряются. Сначала думала — мерещится, а сейчас понимаю, всё дело в нём, в этом гипнозе.

Макс этот трюк на мне обкатывал уже не раз. Сначала в отделе, когда меня выпускали, потом — когда забирал в стельку пьяную из бара. А теперь, видать, силенок не хватило, раз решил подтянуть дружка на подмогу.

Похоже, я знатно спутала ему карты своей броней. Внушение не сработало, и теперь он таскается за мной как приклеенный, не понимая, в какой момент система дала сбой.

Что, гладиатор, больно признавать, что ты не такой уж и всемогущий? Твои магические штучки на мне не пашут? Ну, готовься, это только начало. Я тебе еще столько дерьма в жизнь подкину, что замучаешься разгребать!

Больно уж сильно хочет, чтобы я не совала нос в дела его группы «Тень». Наивный. Как теперь устоять-то, после такого шоу? Невозможно! Хрен тебе, идиот, а не моё послушание. Я всё равно докопаюсь до правды, даже если мне придется перегрызть вам всем глотки.

Пока этот медведь дрых без задних ног, я выпотрошила его телефон. Разблокировать айфон, когда под боком лежит его тушка в «отключке», — задача для детсада: просто приложила палец к сканеру, и вуаля.

Контактов — кот наплакал. Переписки, вычищенные под ноль. В соцсетях вообще помойка: голые девицы и дегенеративные мемы. А вот в фотоальбоме нашелся сюрприз — моя фотка. Черт! Даже представлять не хочу, какие сценарии он прокручивает, пялясь на неё.

Под утро посыпались сообщения от того самого Якута, названного в контактах, не иначе как «узкоглазый троль»:

«Эй Ромео, у нас дело»

«Феликс товар принять не может»

«Альфа нас отправляет»

Альфа… Альфа… Альфа! Сложить два плюс два не сложно! Альфа это их главарь, по всей видимости, тот самый Олег Волков, что является главным директором их охранного агентства с таким же названием.

«Бляха, ты там ебёшься или дрыхнешь?»

На последнем меня чуть не разорвало от возмущения! Пальцы так и чесались ответить, что этому идиоту здесь ничего не светит, но я сцепила зубы. Любопытство перевесило злость. Что еще за «товар», который не может принять, очевидно, их подельник?

Следом посыпался целый град сообщений: адреса, отборный мат и шуточки настолько ниже плинтуса, что даже дно пробивали. Друзья у этого придурка — под стать ему самому, такие же ненормальные. После вчерашнего «знакомства» я уже ничему не удивляюсь.

И вот я, вооружившись газовым стволом и праведным гневом, вылетаю из подъезда, готовая вывести этого гладиатора на чистую воду. Первое, что бросается в глаза — изуродованное ограждение и глубокие борозды на газоне, который баба Аля обхаживала с такой любовью. Гадать не нужно, чьих рук — или колес — это дело. Конечно, его! Проклятый верзила, которому закон не писан, даже если он в зюзю пьяный за рулем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А если бы он сбил кого-то?! Уверена, и тогда бы сухим из воды вышел. Почему? Да потому что таким, как он, плевать на правила. Они сами себе закон.

Прыгаю в первое же такси, на ходу бросая адрес. Машина рвёт с места, а у меня в голове настоящий консилиум: звонить своим или играть в одиночку?

С одной стороны, парни из отдела — это страховка. Они знают, как вовремя нажать на тормоза, когда у меня, той самой «Аси без тормозов», срывает резьбу. Подкрепление сейчас было бы просто подарком небес. Но с другой…

Зотов выразился предельно ясно: полезешь к «секретникам» — жди эпичного финала. Подставлять сослуживцев под раздачу из-за своего любопытства? Ну уж нет. Это не мой стиль.

Решено. Сама заварила эту кашу, самой и расхлебывать. Действую в соло!

В черепной коробке мысли мечутся, как бешеные белки в запертой клетке. Что за «товар»? Стволы? Наркота? Или что-то похуже — человеческий груз? В памяти едкой вспышкой проступило лицо той блондинки из аэропорта. Хрупкая, растерянная... Господи, а вдруг это её сейчас везут на заклание? Вдруг Гладиатор так резво подорвался именно ради неё?

Что они с ней сделают, если эта девчонка окажется в их лапах?

Картины одна страшнее другой всплывают перед глазами, выбивая логику к чертям! От одной мысли о том, что её ждет в компании этих мясников, внутренности скручивает тугим узлом. Страх за незнакомого человека смешивается с собственной паникой. Чувствую, как по позвоночнику медленно сползают ледяные капли пота, а ладони становятся противно влажными. В висках пульсирует тяжелая, гулкая кровь, превращая мысли в сплошной тревожный шум.

Мне бы выдохнуть, остудить этот пожар в черепной коробке. Холодная голова — единственный шанс не вляпаться по самые уши, но самоконтроль сбоит по всем фронтам. Пробую дышать «по квадрату», пробую вообще не дышать — плевать, пульс всё равно лупит в рёбра, как сумасшедший барабанщик.

Кошусь на часы: должна успеть. Москва на краткий миг вздохнула: обеденные пробки выплюнули машины, а вечерние ещё не успели сомкнуть челюсти. Есть окно в сорок минут. Таксист, видимо, почуял мой мандраж через зеркало заднего вида.

— Вы торопитесь? — осторожно спрашивает он.

«На тот свет, ага, экспрессом!» — язвит внутренний голос, но вслух я выдаю лишь короткое:

— Немного, — и натягиваю на лицо самую любезную улыбку, на которую только способна женщина с газовым стволом в кармане.

Господи, я просто эталонная идиотка! Идти в одиночку против стаи отбитых наглухо головорезов — это не храбрость, это шедевральный кретинизм. Апофеоз тупизма в прямом эфире, премия Дарвина вне очереди! Эволюция, разворачивайся, мы всё просрали!

Если меня там прикопают под ближайшим лопухом, на надгробии так и напишут: «Слабоумие и отвага».

В общем, прошу таксиста притормозить, не заезжая в эти дебри. Он косится на меня, как на городскую сумасшедшую. И правильно делаешь, дядя, не приглядывайся — она самая и есть! Расплачиваюсь наличкой и выскакиваю из машины, громко хлопая дверью и отрезая себе последний путь к бегству.

Честно говоря, желания копаться в делах гладиатора с каждой секундой всё меньше. Решимость тает на глазах, превращаясь в липкий страх. Но я уже здесь, а значит, пора выключать режим паники, натягивать маску супергероя и идти в самое пекло, чего бы мне это ни стоило!

Место — хуже не придумаешь. Какие-то облезлые заброшенные гаражи. Судя по кадастровой карте, которую я успела изучить в дороге, здесь в будущем планируют возвести пафосный торговый центр, но пока это просто гниющие развалины. Ряды низких бетонных коробок с провалившимися металлическими крышами смотрятся как склепы. Стены густо измазаны пестрыми граффити, которые в этом сером антураже выглядят как издевательская маскировка.

Тишина здесь стоит неестественная, давящая. Только ветер хлопает каким-то оторванным листом железа, и этот звук бьет по натянутым нервам, как выстрел. Идеальный «офис» для тех, кто не хочет лишних свидетелей.

Действую по старой схеме. Пальцы привычно ложатся на рукоятку пистолета. Плечи опускаются, центр тяжести смещается — вхожу в стойку опытного опера. Сначала осторожный взгляд из-за укрытия, сканирование сектора, и только потом быстрый рывок через открытое пространство.

Приходилось ли мне так рисковать раньше? Да. Не то чтобы это была моя ежедневная рутина, но пару раз жизнь ставила в такие позы. В первый раз мы накрывали передачу крупной партии героина — тогда адреналин выжигал вены. Во второй — брали чиновника на передаче взятки, там всё было тише, но не менее паршиво.

В остальном же будни нашего отдела — это унылый конвейер из мелких краж в «Пятёрочках» да заявлений от доверчивых бабушек. У одних пенсия испаряется вместе с «врачами» из соцзащиты, у других — любимые питомцы бесследно исчезают после прогулки.

И вот теперь, после спасения кошек и разборок за палку колбасы, я лезу в логово к головорезам. Контраст такой, что хочется нервно хихикнуть. Где бабули с их жалобами, а где эти «Тени» с их «товаром»? Пропасть.

Ощущение будто я снова тот испуганный стажёр на своём первом выезде! Внутри всё замирает, стоит мне в очередной раз высунуть нос из-за угла. Пусто. Глубокий вдох, резкий выдох — пытаюсь выгнать из лёгких липкий страх.

Двигаюсь короткими, рваными перебежками от одной раскрашенной будки к другой. Подошвы кроссовок почти бесшумно впечатываются в битый кирпич и сухую грязь. Каждый шорох кажется громом, каждая тень — затаившимся наёмником.

За следующим поворотом картинка резко меняется. В тупике между двумя рядами гаражей я замечаю чёрную фуру с работающим двигателем. За ней ещё две или три машины, разглядеть не удаётся. В просвет между землёй и днищем фуры уславливаются движения ног. Возможно их пятеро, возможно больше.

Выбор места — на пятерку с плюсом. Просматриваемое место в городской черте: с какой стороны ни сунься, за километр заметят. Продуваемый всеми ветрами лабиринт, где любая лишняя тень — как мишень в тире.

Можно, конечно, рискнуть и обойти с другой стороны, там обзор куда шире, и можно рассмотреть, что за «товар» они там выгружают. Но и шансов, что меня вычислят и пристрелят прямо здесь, на фоне этих художеств на стенах, в разы больше.

Но я же опер! Без страха, без упрека и, судя по всему, без страховки и мозгов!

Закусываю губу, прижимаясь лопатками к холодному бетону. Адреналин уже не просто капает в кровь — он хлещет ведрами. Решаюсь в долю секунды. Срываюсь с места, стараясь слиться с серым бетоном и ржавым железом. Бесшумно, словно тень, пересекаю соседнюю улицу и выныриваю с противоположной стороны. Обзор здесь что надо, но увиденное заставляет сердце пропустить удар.

Там идет реальная, отлаженная погрузка. И нет, это не «живой товар», как я себе нафантазировала в такси. Разве что этих людей покрошили в мелкий винегрет и рассовали по плотно сбитым деревянным ящикам. Либо там дурь, либо стволы — объемы такие, что хватит на небольшую армейскую операцию.

Присматриваюсь, и глазам не верю — сердце пропускает удар, а потом начинает молотить по ребрам.

Это же она! Та самая фура с оружием, про которую шептали информаторы. Та самая «запретная цель», которую верхушка велела не трогать под страхом увольнения. Случайность? Ирония судьбы? Что бы это ни было, мне это чертовски не нравится! Воздух в промзоне будто загустел, превращаясь в ядовитый кисель.

Макс возвышается скалой прямо у фуры, контролируя каждый жест. Рядом крутится его узкоглазый дружок — Якут, а еще двое крепких быков методично перекидывают тяжелые коробки в недра микроавтобуса. Двери микрика распахнуты настежь, обнажая темное нутро, готовое поглотить контрабанду. За этой машиной ещё одна, кажется седан. Видны колёса и отблеск солнца от бортов.

В воздухе пахнет соляркой, дешевым табаком и опасностью, которую можно потрогать руками. Замираю у края бетонной стены. Сердце делает сумасшедший кульбит, когда до меня доносится рокочущий бас Гладиатора:

— Эту партию забираем, остальное — нахуй. Брак не берём!

В голове предательски всплывает Финик. Интересно, если меня тут прикопают, баба Аля не оставит кота голодным? И фикус мой… надеюсь, хоть кто-то его польёт. Самое время, конечно, думать о домашнем хозяйстве, стоя на пороге морга!

Стискиваю зубы до хруста. Делаю глубокий вдох, выжигая лёгкие смрадным воздухом. Концентрация на максимуме.

«Давай, Ася! Твой выход!»

Главное — выскочить уверенно. Они не должны прочухать, что ствол в моих руках — всего лишь газовая игрушка, а сама я внутри дрожу как осиновый лист. Нужно рявкнуть так, чтобы у этих качков яйца втяулись. Громко, четко, стальным голосом профи.

Вылетаю из-за угла, вскидывая пистолет:

— Всем стоять! Полиция! Руки за голову, суки, живо! — мой крик рикошетит от бетонных стен гаражей, заполняя всё пространство.

Макс медленно, почти лениво поворачивает голову в мою сторону, и в его глазах я вижу не страх, а искреннее недоумение.

— Твою мать… — тихо, почти обреченно выдыхает гладиатор, прикрывая на мгновение глаза.

— Бляха! — Якут округляет свои прищуренные глаза на максимум. — Ты какого хуя сюда припёрлась?!

— Эта девка с вами? — гремит в ответ такой низкий, утробный бас, что у меня подошвы кроссовок вибрируют.

Голос принадлежит настоящему борову — толстяку, который, судя по лоснящейся морде, здесь за главного по сбыту. Двое качков, что таскали ящики, замерли, уставившись на меня, как на кусок парного мяса, случайно зашедший в клетку к тиграм.

— Чёртова дура! — рычит Макс, делая полшага в мою сторону, и в его взгляде сейчас больше ярости, чем в стволах этих бандюков.— Надо было тебя к батарее пристегнуть!

А я? А я всё, что могу — это водить стволом от одного к другому. По очереди, короткими рваными движениями, изображая саму решимость. Внутри всё превратилось в кисель, но снаружи я — кремень. И только кадык предательски дергается, когда я сглатываю вставший в горле ком. Громко. Четко. Один раз.

Браво, Ася! Просто аплодирую стоя. Одна баба с газовой пукалкой против элитных наемников — ну не гениально ли? Премию мне, сука, самую большую премию за тупость!

Глава 22

— Лис —

Внутри всё встало на дыбы. Момент, когда мир официально сошёл с рельсов и на полной скорости вылетел в кювет, настал. Раньше я думал, что вершина абсурда — это когда в нашу стаю суровых, прожжённых оборотней одна за другой начали врываться миниатюрные бабы и строить всех по струнке. Но сегодня... сегодня планка адекватности не просто упала, она пробила стратосферу и ушла в глубокий космос. Уровень неожиданности: «полный пиздец».

— Так соскучилась, Зайка, что дождаться не смогла… — выдавливаю я из себя.

Тьфу бляха! Собственный голос подводит, срываясь на какое-то нелепое, вибрирующее урчание. Звучу точь-в-точь как её облезлый кот Финик, когда тот выпрашивает лишнюю порцию жратвы. Тоненько, хрипло, совершенно не в кассу ситуации, на нас пялятся отбитые отморозки и Якут.

Я чувствую, как под кожей заходили мышцы, а волк внутри замер в полном ахуе от моего «красноречия».

— Вы… задержаны… — вот и всё, на что хватило её «грозного» голосочка.

Голос у неё дрожит, но стоит, зараза, ровно. Спина прямая, подбородок вскинут — прямо сама стойкость воплоти. Ментовскую форму она где-то похерила, но гражданка на ней сидит так, что у меня внутри снова начинает ворочаться голодный зверь, а ширинка вставать на дыбы. Даже в этом грёбаном худи она умудряется выглядеть так, что хочется её то ли спрятать за спину, то ли прижать к ближайшей стенке.

Она мечется взглядом, судорожно выбирая цель, поочередно беря на мушку то меня, то Якута, то этого жирного борова со свитой. Пальцы побелели, вцепившись в рукоятку, ствол ходит ходуном, но решимости в глазах — на целый спецназ хватит.

Только вот одного профессионального взгляда мне хватает, чтобы понять: в руках у неё не пушка, а кусок дешёвого силумина. Газовый! Игрушка против стальных волкодавов.

Твою мать, Ася… Ты хоть понимаешь, что сейчас сотворила? Ты не просто на сделку припёрлась, ты припёрлась на задержание с зубочисткой!

Я действую на инстинктах, быстрее, чем она успевает моргнуть. Два шага и я уже в её личной зоне. Девчонка вскидывает на меня свою игрушку, палец дергается на спуске, но я перехватываю её кисть. Короткий, сухой удар ребром ладони по лучевой кости — и её пальцы невольно разжимаются. Слышу, как она коротко вскрикивает, скорее от неожиданности, чем от боли.

Перехватываю ствол в воздухе, чувствуя на ладони дешевый, холодны бесполезный хлам, но в этой игре он станет моим трофеем.

Она, растерявшись, на мгновение замирает, глядя на свои пустые ладони, а потом в её глазах вспыхивает запоздалое понимание: пора делать ноги. Копша дёргается, хочет дать дёру, рвануть в серые лабиринты гаражей, надеясь на свою скорость.

Но,… увы, крошка. Здесь и сейчас мы играем по моим правилам.

Я выбрасываю руку вперед, хватаю её за капюшон худи и рывком, почти небрежно, притягиваю к себе. Слышу, как трещит ткань, когда я фиксирую её, как нашкодившего котенка за шкварник. Она затылком впечатывается в мою грудь, и я кожей чувствую, как бешено колотится её сердце — загнанная птица в клетке из рёбер. Запихиваю её отобранную пушку себе за пояс, за спину, и сжимаю пальцы на её плече так, чтобы она даже не думала дергаться.

— Свинтить не получится,— рычу ей в ухо и тут же бросаю Якуту, который трёхэтажным матом пыхтит за спиной,— Грузи товар! Хули распизделся!

Мозги лихорадочно прокручивают варианты, что делать с ней, с этим спойлером к плохой концовке.

Внушение на неё не действует — броня в три наката, мои уговоры для неё — пустой звук. А то, что она своими глазами видела погрузку ящиков с оружием, явно не добавит ей бонусных жизней в этом квесте. Если я её сейчас отпущу, она нас сдаст, если оставлю здесь — эти торгаши пустят её в расход.

В кармане настойчиво, до зуда в бедре, вибрирует мобильник. Кое-как выуживаю его свободной рукой, не ослабляя хватку на загривке девчонки.

Альфа.

— Да, Волк! — рычу в трубку, перекрывая гул мотора фуры.

— Лис, съябывайте оттуда! Живо! — голос Волка звенит от напряжения.

Он не просто на взводе, он в бешенстве. И я знаю этот тон: шутки кончились. Я не успеваю вставить и слова, как он обрушивает на меня финальный аккорд:

— Оникс сообщил: ищейки на подлёте! Две тачки будут на точке через считанные минуты!

— Твою мать! — вырывается у меня.

Ебануться. Какой весёлый денёк! Бандиты, контрабанда, неугомонная копша в моих руках и теперь еще охотники на оборотней, которые накроют этот гадюшник вместе с нами. Один к одному, просто бинго паршивого дня!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я чувствую, как копша под моими пальцами замерла, прислушиваясь к моему рыку. Она еще не знает, что через мгновение здесь станет очень жарко, и её «задержание» превратится в масштабную бойню.

— Слышь, Толстый! — кричу я сбытчику, не выпуская Асю. — Сворачиваем лавочку! Хвост на горизонте! Якут арсенал на базу, я отвлеку ищеек.

Без лишнего трёпа волоку девчонку к тачке. Якут на ходу запрыгивает в микрик, давая по газам, а барыги, с перепуганными рожами, запечатывают склад, явно не горя желанием знакомиться со спецназом.

— Куда? Куда ты меня тащишь?! — кудахчет копша, пытаясь вырваться из моего захвата.

Для разговоров, блядь, самое неподходящее время. Вместо ответа просто закидываю её в салон седана. Одним резким, почти грубым движением вжимаю её в сиденье и защёлкиваю ремень безопасности — замок лязгает, как наручники. Секунда — и я уже в пилотском кресле.

Мотор взревает, пробуждая зверя под капотом. Рву с места, впечатывая девчонку в спинку кресла. Шины с визгом вгрызаются в гравий, выплевывая камни из-под колёс. В зеркале заднего вида картинка меняется мгновенно: из-за поворота, поднимая столбы пыли, выныривает тяжелый чёрный внедорожник.

Сука! Началось.

Пригнись и не отсвечивай! — рычу я, выкручивая руль так, что машина едва не встаёт на два колеса, входя в крутой вираж между гаражами.

— Кто это? От кого мы сматываемся? Максим! Кто это?! — девчонка заводится, как неисправный будильник, и её панический визг бьет мне прямо по оголенным нервам.

Чёртова копша! Какого, мать её, рожна она попёрлась сюда?! Сидела бы в своей хате, наглаживала своего ебанутого кота, так нет же — потянуло на подвиги в самое пекло!

Вхожу в крутой вираж, на секунду выжимая сцепление, и жёстко подрезаю вторую тачку с ищейками. Догадаться, что это именно их колымага, проще пареной репы. Машины без номеров, глухая тонировка в хлам — видать, боятся, что мир содрогнется от вида их мерзких харь.

Резко закладываю руль влево, уходя на параллельную улицу. Вдавливаю педаль в пол до упора, выжимая из этого ведра последние соки. Досталось же наследство — старая колымага Якута. Сам он упилил на моём микрике, набитом «товаром», а я теперь изображаю каскадера на этой развалюхе.

Возможно, стоило поступить иначе: самому везти стволы на базу, а Якута отправить развлекать ищеек. Но тогда эта пронырливая копша мигом срисовала бы адрес нашей базы, а лишние хвосты нам сейчас — как кость в горле. И — сука! — самое гениальное: я остался с голыми руками. Ни одного нормального ствола в салоне!

— Браво, Лис! Ты заразился идиотизмом воздушно-капельным путём! — рычу я сам на себя под испуганный вид копшы.

Единственный «арсенал» на борту — это её бесполезное барахло, с которым она явилась нас задерживать. Газовая пукалка против профессиональных ищеек на бронированных внедорожниках. История, достойная долгого поржать в баре, но сейчас мне вообще не до смеха. Если выживем — вместе посмеёмся, обещаю. А пока...

Копша тарахтит без умолку, осыпая меня вопросами с пулемётной скоростью. Настоящий опер — даже когда смерть дышит в затылок, список допроса в ней не иссякает. Я молчу, сжимая руль до белизны в костяшках, и закладываю виражи по лабиринту гаражей, пытаясь стряхнуть ищеек. Параллельно вбиваю вызов Якуту на громкую.

— Я вынырнул, — доносится из динамика его хриплое шипение.

— Поздравляю, — рычу я, подрезая очередную мусорную кучу. — В этой твоей колымаге хоть какой-то ствол припрятан? Мне отстреливаться нечем!

— Стволы? Лис, я её для оргий использовал, а не для войны. Там из оружия только презервативы в бардачке, и те, скорее всего, просрочены.

Не выдерживаю и кошусь на девчонку. Она слышит каждое слово, и её глаза, и без того огромные от страха, округляются до размеров галактических провалов.

— Мне не послышалось? — шепчет она, и в её голосе ужас мешается с искренним отвращением. — Для... чего он её использовал?

— Руками ничего здесь не трогай! — отрезаю я, бросая машину в очередной крутой поворот. Снова переключаюсь на Якута: — Вырулю! Феликсу передай — он мой должник до конца жизни!

Хотя, стоит признать: Феликс в последнее время стал дохрена фортовым. Приедь он на эту сделку сам — ищейки бы его в два счета упаковали или пристрелили на месте, он бы и глазом моргнуть не успел. Видимо, Вселенная решила, что с него и так хватит наказаний в лице его рыжей ведьмы.

Копша ёрзает на сиденье, будто оно под напряжением. Весь её оперский апломб вылетел в трубу, осталась только голая паника. Она постоянно оглядывается, вжимаясь в спинку кресла, которое, судя по признаниям Якута, видало виды.

— Максим… Они… стрелять собрались? — голос у неё сел, превратившись в сиплый шепот.

Мажу взглядом по зеркалу заднего вида. Обе тачки висят на хвосте, как приклеенные. Из той, что идет первой, в пассажирское окно неспешно высовывается рука, сжимающая короткий ствол автомата.

Пиздец. Полный и окончательный.

Раньше в такие моменты я ловил чистый адреналиновый кайф — кровь кипела, зверь внутри ликовал, предвкушая бойню. А сейчас? Сейчас, кайфового нихуя. В башке, вместо плана боя, долбит одна мысль: когда это меня так начала заботить жизнь этой бедолаги? «Мисс Безупречный Кодекс», гроза магазинных воришек, залезла в самое пекло, и теперь её жизнь висит на моём умении крутить баранку.

Но факт остается фактом. Хрен я дам ей сдохнуть. Как минимум до тех пор, пока не узнаю, какова на вкус эта её правильность в постели. Не дам ей сдохнуть, пока не трахну так, чтобы она забыла все свои ебучие законы.

— Уходила когда-нибудь от погони, Зайка? — хрипло бросаю я, на мгновение отрываясь от зеркала, чтобы поймать её ошалевший взгляд.

— Нет! — почти визжит она, вцепившись в обшивку так, что пальцы побелели. — Я обычно по другую сторону!

— Тогда записывай первый урок, копша. Знаешь, что сейчас самое важное?

— М-м? — выдавливает она, сжимаясь в комок.

— Вовремя нагнуться!

Не давая ей и секунды на раздумья, я одним резким движением отстегиваю её ремень и наотмашь припечатываю её голову к своим коленям, буквально вминая лицом в свой пах. В тот же миг салон взрывается звоном: заднее стекло осыпается на нас сверкающим градом, а в спинки сидений с глухими ударами вгрызается серебро.

— Твою мать! — рычу я, чувствуя, как над головой свистит смерть.

Девчонка под моими ладонями замерла, кажется, даже дышать перестала. Осколки хрустят под колесами, ветер врывается в разбитое окно, выдувая запах её волос и мешая его с гарью. Ищейки не шутят — они решили превратить этот Якубовский баррель на колёсах в решето вместе с нами.

Ситуация — ебанутся. Вокруг свистят пули, металл рвётся в клочья, а мой организм решил, что сейчас идеальное время для демонстрации боевой готовности. Не знаю, как там девчонка внизу, но мне такое положение дел доставляет удовольствие.

И не только мне — судя по всему, мой младший брат тоже оценил близость капитана Зайки. Член в штанах моментально ожил, кровь запульсировала в паху, отозвавшись на тепло её лица, и встал по команде «смирно», намертво упершись ей прямо в щеку. И я кожей чувствую, как она осознает, во что именно уткнулась носом. Секундная тишина в салоне, нарушаемая только ревом мотора, кажется громче взрывов. И ступор копши, продлившийся от силы пару секунд, лопнул. Она вдруг взъерепенилась, задёргалась под моей рукой, пытаясь вырваться из этого двусмысленного положения:

— Ты! Что творишь?! Отпусти сейчас же!

Её кулаки забарабанили по моим бедрам, но хватка у меня железная. Очередная пуля со свистом прошила подголовник, выбив облако синтепона прямо над моей макушкой.

— Лежи смирно, капитан Зайка! — рычу я, придавливая её голову ещё сильнее. — А не то скоро прогремят три похоронных выстрела. Только ты их уже не услышишь!

Копша снова замерла. То ли переваривает масштаб моего внезапного «приветствия», то ли окончательно смирилась со своим крайне интересным положением. А может, просто поняла, что лишнее движение сейчас равносильно пуле в затылок.

Ветер в разбитое заднее окно ревёт, как раненый зверь, врываясь в салон вихрем. Внутри всё пропиталось запахом пороховой гари, палёной резины и её охуительным ароматом. Машину нещадно швыряет на ухабах, подвеска стонет, лязгает металлом и грозится рассыпаться на запчасти на каждом следующем вираже.

Я вжимаю педаль в пол, чувствуя, как тачка бьётся в конвульсиях, пытаясь выдать максимум. Ищейки немного отстали, но всё ещё поливают нас свинцом, а у меня под рукой — комок из нервов, правильных принципов и мягкой кожи, уткнувшийся лицом в мой член.

— Не рыпайся, возможно, тебе сегодня удастся выжить, — хриплю я, чувствуя, как её горячее дыхание пробивается сквозь ткань моих джинсов, сводя с ума сильнее, чем свист пуль. — Если эта колымага не сдохнет раньше нас.

Впереди маячит выезд на старую эстакаду. Если успею проскочить под строящимся пролётом, смогу выиграть пару минут, пока ищейки будут объезжать бетонные блоки. На раздумье времени нет. Действую. Набираю скорость, врываюсь в тоннель, сшибая боковые зеркала. На несколько секунд в машине темнота. Ищейки тормозят, а после летят в объездную. Выезд с пром зоны уже близко — узкое горлышко между бетонным забором. Резко дёргаю ручник пуская машину в занос. Тачку кренит так, что мы едва не переворачиваемся, но инерция протаскивает на мимо последнего ангара. Прямо по курсу — спасительная лента шоссе, забитая плотным дневным трафиком. Палить посреди бела дня они не рискнут — слишком много лишних глаз и камер.

Влетаю в поток, подрезая визжащую тормозами фуру. Водитель орёт и жмет на клаксон, но мне плевать. Я начинаю «вышивать» между рядами, используя каждую щель. Машина Якута, несмотря на свой убитый вид, оказывается юркой, как крыса в лабиринте. В зеркале заднего вида мелькает морда чёрного внедорожника. Он пытаются ломиться следом, но габариты их подводят. Огромный «Крузак» ищеек застревает между двух автобусов, в бессильной ярости мигая фарами.

Есть, суки! — ликую про себя я, забиваясь в крайний правый ряд за строительный самосвал.

Огромный кузов, груженный щебнем, накрывает нас своей тенью, как щитом. Я сбрасываю скорость до общего потока, сливаясь с сотнями таких же потрепанных легковушек. Всё. В этом муравейнике они нас не вычислят, пока мы сами не высунемся. Но Зайке об этом знать не стоит. Уж больно ахуительно она устроилась на моём члене, и стоит только мне об этом подумать, она начинает ёрзать, теряясь об мой хер и бубня прямо мне в пах:

— Максим… мы выехали? Они отстали?

Её горячее дыхание прошивает джинсы насквозь, заставляя меня стискивать руль до хруста в костях. А у меня «боец» всё так же навытяжку. Пиздато она лежит! Портить такое внезапное сближение не в моих правилах.

— Нет, Зайка, на хвосте, — нагло вру я, понизив голос до хриплого рокота. — Сиди тихо, не отсвечивай. Одно лишнее движение — и тебя снимут.

Она верит. Затихает, только чувствую, как её щека плотнее прижимается к моему напряженному бедру. Я плыву в потоке, плавно перестраиваясь между рядами, а сам ловлю дикий кайф от этой ситуации. Пули, погоня, ищейки — всё это отошло на второй план. Сейчас есть только её близость, её запах и эта грёбаная вибрация двигателя, которая только подливает масла в огонь.

— Долго ещё? — доносится глухо снизу.

— Столько, сколько потребуется, чтобы ты бы тебя не грохнули, — отрезаю я, едва сдерживая усмешку.

Мысль шальная, дерзкая и тянет на премию «Отморозок года». Внутри всё вибрирует, а адреналин в крови окончательно вытеснил остатки здравого смысла.

Интересно, если я сейчас просто расстегну ширинку и достану хер, какова будет реакция нашего доблестного капитана? Оценит ли она масштаб «компенсации» за спасенную её жопку? Или её оперский мозг окончательно закоротит от такого когнитивного диссонанса?

Представляю эту картину: мы несемся по МКАДу, вокруг приличные граждане в своих кредитных иномарках, а у меня в салоне — настоящее кино для взрослых с элементами криминального боевика. Один неверный поворот руля — и мы в кювете, одно лишнее движение её губ — и я в раю.

Глава 23

— Ася —

Хреновей ситуации быть не может! Сначала мой оперативный позор по задержанию этих торговцев оружием. Потом настоящий боевик с перестрелкой. А теперь это…

Его член буквально впечатался мне в щеку. Твёрдый, горячий, он пульсирует в такт мотору, словно требует немедленного входа в мой рот. Господи, я почти кожей чувствую, как он там живет своей жизнью!

Фу! Какая мерзость! Гнусь!

Если бы мне дали выбор: получить пулю на месте или вот это «укрытие» — я бы, не раздумывая, выбрала первое. Честное слово! Но почему-то я всё ещё лежу. Не дёргаюсь. Ощущаю это грёбаное напряжение под его джинсовой ширинкой и вслушиваюсь в ровный гул двигателя.

Может, это шок? Или инстинкт самосохранения перепутал педали?

Я боюсь поднимать голову не только из-за пуль. Я боюсь увидеть его довольную рожу. Потому что, судя по тому, как он дышит — тяжело, с каким-то утробным присвистом — этот гад получает от ситуации истинное наслаждение.

Машина замирает так резко, что я едва не впечатываюсь носом в его бедро. В салоне воцаряется оглушительная, вакуумная тишина, в которой отчетливо слышно только тиканье остывающего двигателя и его издевательски ровный, низкий голос:

— Можешь вылезать, капитан Зайка. Опасность миновала.

Я отлетаю от него, как ошпаренная, буквально вжимаясь лопатками в пассажирскую дверь. Легкие горят, сердце колотится где-то в горле. Лихорадочно оглядываюсь: за окнами ни намека на московскую суету. Мы чёрт знает где! Пустынная парковка, вдали маячит здание какого-то отеля или загородного клуба, окруженного лесом.

И судя по тому, как нагло и сыто скалится этот придурок, опасность миновала не минуту назад. Она миновала очень, нет,

ОЧЕНЬ

давно! Пока я дрожала, прижимаясь к его паху и боясь поймать пулю, он просто наслаждался шоу, катая меня по пригороду!

Идиот!

Ярость затапливает сознание, выжигая остатки логики. Щёки полыхают от жгучего, невыносимого стыда — я же чувствовала... я всё чувствовала, а он... он просто стебался! Глаза против воли наполняются слезами обиды, и это бесит ещё сильнее. Худшее унижение в моей жизни.

— Давно?— с трудом спрашиваю я, хотя ответа знать не хочу.

— Полчаса как…

Дважды идиот!

— Ты… ты специально, да?! — я тянусь к ручке двери, но пальцы дрожат так, что я не могу её нащупать. — Мы в безопасности уже полчаса, а ты меня… ты заставил меня…

Я замолкаю, не в силах произнести это вслух. Его взгляд лениво скользит по моему лицу, задерживаясь на губах, и я вижу в этом взгляде неприкрытый охотничий азарт.

— У тебя совести вообще нет?!

— Совести нет, зато жизнь на месте, — хмыкает он, почти равнодушно, — Скажи спасибо, что не заставил тебя делом заняться, пока мы под пулями летели. Для снятия стресса, так сказать.

— Кретин!

Выскакиваю из этой проклятой консервной банки, и единственное желание — чтобы асфальт прямо подо мной разверзся и поглотил меня целиком. С потрохами!

Это же надо быть такой беспардонной, конченой скотиной?! Сидел, рулил и, небось, мысленно медали себе вешал за «спасение» моей головы в районе своего паха! А я? Господи, я-то хороша! Опер, твою мать! Гроза преступности с «железной» выдержкой! Спряталась, называется, от пуль… за ширинкой этого идиота!

Слёзы обиды обжигают глаза, но я их зло стираю рукавом худи. Горло перехватывает от унижения. Весь мой профессионализм, весь кодекс, всё, во что я верила, рассыпалось в прах об этот дурацкий случай. Я буквально чувствовала его… каждое движение, каждое «напряжение», а сама сидела, и дышать боялась!

Слышу, как хлопает водительская дверь. Его тяжёлые шаги по гравию звучат как приговор. Он идёт ко мне, и я кожей чувствую эту его самоуверенную, хищную ауру. Сейчас начнёт издеваться, сто процентов. Скажет что-нибудь в своём духе, от чего мне захочется либо его застрелить, либо самой застрелиться.

— Не подходи!— рычу я в его сторону.

Этот танк даже не подумал слушаться. Остановился, только подойдя вплотную, так что я кожей почувствовала жар, исходящий от его тела. Смотрит нагло, с вожделением, растягивая губы в довольном оскале. Единственное, что я могу — это попытаться стереть это выражение с его наглой физиономии.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Удар.

Громкий, четкий, от которого пальцы моментально начинает саднить. Его лицо отворачивается, но он возвращается к «исходнику» с такой пугающей неспешностью, что у меня внутри всё холодеет. В его взгляде нет обиды — только опасный хищный огонь, которого только что раззадорили.

— Не такой благодарности я ждал… — голос гладиатора вибрирует где-то у меня в груди, низкий и опасный.

— Верни мне ствол, и я тебя пристрелю! — выплёвываю я, хотя пальцы всё ещё дрожат от удара.

Одним резким движением он перехватывает мою руку и дёргает на себя. Я впечатываюсь в его каменную грудь. Воздух из лёгких выбивается. Весь мой запал, вся эта ядовитая смесь ярости и липкого страха застревает комом в горле. Я чувствую его жар, чувствую, как бешено колотится его сердце — или это моё?

— Ты можешь съебаться прямо сейчас, — рычит он мне в самое лицо, обдавая запахом адреналина и табака. — Но эти ребята… они вычислят тебя в два счёта. И ты даже представить не можешь, на что они способны.

И я ему верю. Каждым нервом, каждой клеточкой кожи чувствую — он не пугает. Он констатирует факт. В этой его правде сквозит такая жуть, от которой по спине бегут мурашки, а ноги становятся ватными.

— Кто они? Что за «ищейки»? Почему они стреляли?! — я почти кричу, пытаясь вырваться из его хватки, но он держит намертво.

Максим сухо усмехается. Моё любопытство ему не по душе. Делиться подробностями явно не входит в его планы, но он делает паузу, сканируя моё лицо.

— Если пойдёшь со мной — отвечу, — бросает он, и в его голосе слышится неприкрытый вызов.

Я смотрю на него и понимаю: выбора у меня, по сути, нет. Либо этот невыносимый тип, либо эти «ищейки», которые превратили машину в решето. Страшно даже представить вторую встречу с ними, хотя я уже не догоняю, кто опаснее — те, кто палил по нам в упор, или этот... Макс.

Он смотрит с какой-то новой хитринкой, явно просекая, что его взяла. Но, слава богу, хотя бы перестал скалиться как гиена, и на том спасибо!

— Придётся остаться здесь сегодня, — заявляет он, кивая в сторону отеля, и тут же добивает: — В город возвращаться опасно.

Зашибись! Просто предел мечтаний. Застрять в глуши... с ним... Что может «идеальнее» завершить этот сумасшедший день?! Только если метеорит на голову рухнет.

Макс отпускает мою руку и вальяжно топает к входу. А я зависаю на месте, как заглючивший компьютер. Мозги судорожно пытаются выдать план «Б». Самое логичное сейчас — дать дёру, пока он не видит! Но если уйду, никогда не узнаю, во что вляпалась. И этот грёбаный оперский азарт, как голодная крыса, толкает меня прямо в пасть к этому зверю.

— Эй, капитан Зайка, ты там корни пустила? — бросает он через плечо.

Стискиваю зубы так, что челюсть сводит. Иду. Но если он решит, что я сдалась, его ждёт очень неприятный сюрприз.

За парадными дверьми нас проглотил тесный, мрачный холл. Стены в избытке завешаны зеркалами в тяжелых рамах, в которых отражалась лишь унылая, видавшая виды мебель. На ресепшене обнаружилась девчонка — совсем ещё кнопка, на вид едва восемнадцать исполнилось. Но стоило ей завидеть Макса, как её лицо озарилось такой сияющей улыбкой, что гадать не пришлось: старые знакомые, и явно не по деловым вопросам.

— Добрый день! — выдавила та неестественно писклявым голосом, и её взгляд тут же переметнулся на меня. Суровый, ревностный, насквозь пропитанный ядом. Она буквально сканирует меня, пытаясь понять, что эта потрёпанная девица делает рядом с её кумиром. — Вам… номер?

— Тот, что с балконом, — отрезал Макс. Голос сухой, жёсткий, ни намёка на вежливость или хотя бы приветствие.

Девчонка заметно приуныла — явно ждала от него другого. Пару секунд она тупила, глядя в монитор, будто забыла, как дышать, но быстро пришла в себя и что-то заклацала по клавишам. Выпрямилась, стараясь вернуть лицу официальную мину:

— Свободен.

— Ключи, — бросил он, словно отдавая приказ на плацу.

Администраторша явно прифигела от такого холодного душа. Видно было, как её энтузиазм сдулся, оставив после себя только обиженно поджатые губы. Она-то, небось, уже настроилась на кокетливый диалог с «красавчиком-гладиатором», а получила сухой приказ и в придачу — меня, взъерошенную и злую.

Она нехотя достала электронную карту, но прежде чем отдать её Максу, ещё раз мазнула по мне своим ядовитым взглядом, в котором читалось чёткое: «И что он в этой нашёл?».

— Пятый этаж, люкс с панорамным видом, — процедила она, с трудом сохраняя остатки профессиональной вежливости.

Макс выхватил ключ у неё из пальцев, даже не взглянув на девчонку. Его сейчас явно интересовали вещи посерьёзнее, чем разбитое сердце малолетки за стойкой. Он развернулся и, не оборачиваясь, бросил мне через плечо:

— Шевели поршнями, копша. Лифт долго ждать не будет.

Я двинулась следом, кожей чувствуя, как девчонка на ресепшене вонзает мне в спину воображаемые кинжалы. Ну и ну. Похоже, здесь у нашего амбала целый фан-клуб, а я только что стала врагом номер один.

— У неё явно на тебя планы, — не удержалась я от вердикта, когда двери лифта с тихим шелестом отрезали нас от ядовитого взгляда администраторши.

Макс бросил на меня беглый взгляд, и в уголках его губ заиграла та самая бесячая усмешка, от которой хочется что-нибудь в него кинуть.

— Ревнуешь?

— Вот ещё! — выпалила я, вскидывая подбородок и глядя на меняющееся табло этажей. — Просто констатирую факт. Девочка так старалась, а ты её как ветошь подвинул.

— Я не слащавый милашка, — хмыкнул он, сокращая дистанцию в тесной кабине лифта до опасного минимума. — Мне поебать на её планы…

Это был не ответ. Это был диагноз. Окончательный и обжалованию не подлежащий диагноз его запредельному скотству. Он даже не пытался изобразить приличие, просто выдал это словно прогноз погоды на завтра.

Лифт звякнул, объявляя пятый этаж. Макс шагнул в коридор, не дожидаясь моего ответа, а я поплелась следом, чувствуя, как замкнутое пространство лифта сменилось предвкушением ещё более тесного уединения в номере.

На ватных ногах я поплелась следом. Кожей чувствуя, что совершаю ошибку. А мозг до сих пор транслировал картинки того, как нас чуть не превратили в дуршлаг, но оперская чуйка уже начала выстраивать логические цепочки.

Пазл сложился: Каменев не просто так перекрывал поставки — он делал это для гладиатора. И секретные архивы группы «Тень» тоже под его присмотром. Они связаны, и если я смогу раскрутить этот клубок, то выведу всю эту банду на чистую воду. С этой греющей душу мыслью я зашла в номер и — сама того не замечая — захлопнула за собой дверь. Словно отрезала путь назад.

Номер оказался неожиданно просторным: светлые стены, тяжелая темная мебель и то самое панорамное окно, за которым сгущались сумерки, поглощая верхушки леса. Я не надеялась на две комнаты, но когда мой взгляд упал на обстановку, последняя надежда на две раздельные кровати рухнула с оглушительным грохотом.

Одна. Огромная. Посреди комнаты.

Нет, я тут не останусь! Вытяну из него правду, вызову такси и рвану в город, и плевать на ищеек, кем бы они ни были! Но Макс, похоже, все мои намеренья считал на раз-два. Он одним резким движением содрал с себя футболку, и в тусклом золотистом свете ночника его тело проступило какими-то запредельно рельефными, литыми из стали буграми мышц и украшенные замысловатым узором татуировки. Я невольно сглотнула, пригвождённая к месту его тяжёлым, почти осязаемым взглядом.

— Со мной в душ? Или струсишь? — бросил он, и в его голосе прозвучал такой откровенный вызов, что у меня внутри всё перевернулось.

Это была провокация. Чистой воды манипуляция моим оперским самолюбием! Он стоял там, полуголый, мощный, уверенный в своей безнаказанности, и буквально втаптывал мои «правильные» намерения в ковролин номера.

— Мечтай! — огрызнулась я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул от вида этого «пейзажа». — Иди, топись, а я пока...

Я осеклась. Пока что? Пока я буду стоять в пустой комнате, и пялиться на дверь ванной, слушая шум воды? Или готовить план как смотаться от него, после допроса.

Да, гениально! Этим и займусь!

— Струсила, — констатировал он с той самой дьявольски бесячей усмешкой.

Этот тип просто не знает границ! Бесцеремонно, прямо у меня на глазах, он стянул джинсы вместе с боксерами, не оставив на себе ни нитки. Я даже моргнуть не успела, как передо мной предстала вся «экспозиция» целиком. Развернулся, словно специально выставляя напоказ и литую мускулатуру спины, и, чёрт возьми, не менее мускулистый зад, после чего вальяжно скрылся за дверью ванной.

Кретин! Похабный извращенец!

Щёки полыхнули так, что, кажется, в комнате стало светлее. Мозг судорожно пытался зацепиться за профессиональные детали помимо тату — шрамы там или особые приметы, — но вместо этого перед глазами стояла эта наглая нагота. Он ведь специально это сделал! Знал, что я не отвернусь, знал, что пригвоздит меня к полу этим своим первобытным бесстыдством.

Из-за двери донесся шум воды. Мерный, убаюкивающий гул, который только подливал масла в огонь моего возмущения.

— Придурок… — прошипела я под нос, чувствуя, как сердце выбивает чечетку в рёбрах.

Глава 24

— Ася —

Не успела я переварить вид его голого зада, как в дверь деликатно постучали. Открыла на автомате и едва не лишилась дара речи. На пороге сиял ослепительной улыбкой официант в кипенно-белом костюме.

— Ваш заказ, — пропел он, вкатывая в номер тележку.

А после испарился быстрее, чем я успела вставить хоть слово, оставив меня наедине с этим гастрономическим изобилием. В воздухе поплыл аромат запечённого мяса и специй, но аппетит перебивало жгучее желание чем-нибудь запустить в дверь ванной.

Когда этот идиот успел всё провернуть? Мы только зашли, он только успел сверкнуть передо мной своим голым задом, а тележка уже тут как тут. У него что, прямая связь с кухней через астрал? Или он настолько уверен в своём «очаровании», что забронировал ужин ещё в тот момент, когда вминал мою голову в свой пах в машине?

Это раздражало до зуда в кулаках. Он что, реально решил превратить мой допрос в паршивый романтический спектакль?! Клоши блестят, вино запотело в ведёрке... Не хватало только свечей и скрипача из шкафа.

— Романтик хренов, — прошипела я, подходя к тележке.

Рука сама потянулась к бутылке. Алкоголь сейчас был бы очень кстати — либо чтобы плеснуть ему в наглую морду, когда он выйдет, либо чтобы залить свой собственный стресс. Этикетка выглядела дорого, явно не «палёнка» из гаражей.

Из душа донесся смешок — этот гад явно услышал моё ворчание.

— Зайка, не стесняйся, открывай! — крикнул он сквозь шум воды. — Я скоро присоединюсь к банкету.

Да что б ты захлебнулся!

Приложив титанические усилия, я буквально оттащила себя к окну. Подальше от этой сияющей тележки, подальше от искушения плюнуть в его тарелку. А хотелось! Жуть как! Одно воспоминание о том, какой позор я испытала в машине, и внутри всё вскипало — я едва сдерживалась, чтобы не исполнить эту мелкую, но чертовски приятную месть.

Но звук воды в душе внезапно оборвался. В наступившей тишине каждый шорох казался громом. Почти в ту же секунду этот наглец выплыл в комнату, обмотанный лишь жалким куском полотенца. Ткань висела на его бёдрах так небрежно и низко, что я инстинктивно зажмурилась, чувствуя, как лицо обдаёт жаром.

— Что, капитан Зайка, всё ещё глаза прячешь? — его голос, низкий и вибрирующий, прозвучал совсем рядом. — Опер должен смотреть опасности в лицо. Или в то, что ниже.

Я стояла, вцепившись пальцами в собственные руки, и слышала, как он бесцеремонно гремит приборами, устраиваясь за столом. Запах мыла, мокрой кожи и жареного мяса заполнил номер, выбивая из головы последние крупицы профессионализма.

— Садись жрать, — приказал он, но я и с места не сдвинулась, — М! Ясно! Решила устроить забастовку… — бросает он, даже не глядя в мою сторону.

Да, именно это я и решила! Едой пахло просто одуряюще, желудок скрутило спазмом, но я знала — кусок в горло не полезет. Не сейчас. Особенно в его компании. Особенно когда этот наглец сидит напротив в одном полотенце и с таким аппетитом уничтожает стейк, будто не ел целую вечность.

Я во все глаза наблюдаю, как он смачно жует. Его кадык торопливо дёргается вверх-вниз, мощные челюсти работают четко и размеренно. В этом было что-то первобытное, пугающее и… возбуждающее.

— Кто эти «ищейки»? — выстреливаю я вопросом, стараясь, чтобы голос звучал по-оперски сухо, а не жалко.

Макс замирает с вилкой в руке. Медленно проглатывает кусок, запивает его глотком вина и только потом поднимает на меня свой тяжёлый взгляд. В полумраке номера его глаза кажутся совсем темными.

— Сперва еда, потом вопросы.

Собираю остатки сил и разворачиваюсь к окну. Дышу полной грудью стараясь привести мысли в норму, и жалею, что не прихватила с собой наручники. Возможно, я бы смогла как-то приковать этого верзилу к кровати и… ну не знаю, пытать что ли. Надеяться на то, что он будет предельно откровенен, было бессмысленно.

Спустя десять минут он, наконец, закончил с ужином. Вальяжно развалившись в кресле, Макс принялся разглядывать меня таким взглядом, что я чувствовала его кожей затылка. По спине промчался табун мурашек, ладони мгновенно стали влажными, а коленки предательски ослабли. Тяжёлая мужская аура заполняла номер, вытесняя кислород.

— Я тут подумал… — начал он низким, вибрирующим голосом.

— Удивительно! — вспыхнула я, моментально разворачиваясь к нему всем корпусом. — Неужели ты это умеешь?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Макс лишь усмехнулся моей дерзости, и от этой полуулыбки его взгляд стал ещё опаснее.

— Сыграем, — бросил он небрежно, игнорируя колкость. Пока я хмурилась, пытаясь разгадать подвох, он продолжил: — Правда или действие.

— Я не буду с тобой играть в детские игры! — отрезала я, скрестив руки на груди.

— Будешь, — спокойно кивнул он, подавшись чуть вперед. Полотенце на его бедрах опасно сместилось. — Тебе нужны ответы, Зайка. А давать их просто так, без какой-либо выгоды для себя, я не намерен.

— Тогда я сама всё узнаю! Без твоих подачек!

Он звонко, издевательски цокнул языком:

— Это вряд ли. Пока ты рылась в архивах, ты уже убедилась, что там глухая стена.

Чёртов кретин! Он что, открыто пользуется тем, что я всего лишь опер, которому никогда не светит легально заглянуть в досье его засекреченной группы «Тень»? И да, он делал именно это — прижимает меня к стенке, выставляя счет за информацию.

— Ну, так что? — он откинулся на спинку, выжидающе приподняв бровь. — Твой ход. Готова рискнуть? — его голос прозвучал низко, с вкрадчивой хрипотцой, которая заставила волоски на моих руках встать дыбом.

— А давай, — бросила я, внезапно почувствовав прилив нестерпимой, почти болезненной решимости.

Азарт перекрыл страх. Я должна дожать это дело, выпотрошить из него всё, что он скрывает за своей наглой ухмылкой.

— Только с условиями. Играем по-взрослому. Выбираем только

«

правду

»

! Никаких «действий», — отрезала я, понимая, что его «действия» могут закончиться для меня полной капитуляцией прямо на этой огромной кровати.

Макс растянул губы в улыбке, от которой внутри всё сжалось. В этом изгибе губ я отчетливо прочитала своё поражение, ещё даже не начав партию.

— Начнём, — коротко бросил он, по-хозяйски развалившись в кресле,— Правда.

— Кто такие ищейки и что им надо?

— Ищейки — это своего рода секретная организация, карательный отряд, который работает сам на себя. У них нет кодекса, только жажда смерти. И их основная цель — находить и уничтожать таких, как я.

— Каких именно? — вылетело из меня быстрее, чем я успела подумать.

Макс медленно поднял палец, призывая меня к тишине. Его взгляд потемнел, став тяжёлым, как свинец.

— Один вопрос — один ответ, капитан Зайка. Мы же играем по правилам, верно? Теперь мой черёд заглянуть тебе в душу.

Он подался вперёд, и полотенце на его бёдрах предательски опасно натянулось.

— Почему ты до сих пор не вызвала своих, когда я был в душе? У тебя была куча времени. Телефон, окно, дверь... Ты могла свалить десять раз. Почему осталась, А-ся?

От его вопроса всё внутри завибрировало, словно кто-то врубил внутри меня миксер в режиме «турбо».

— Я... — я запнулась, чувствуя, как щёки снова начинает обжигать предательский румянец. — Я не хотела подставлять ребят.

Это была, от части, правда. От самой мизерной части!

Макс звонко расхохотался, откидываясь на спинку кресла.

— Ложь, — коротко отрезал он, и его взгляд стал колючим. — Но засчитаем как попытку. Твой ход.

— Зачем создали спецгруппу «Тень»? — мой голос упал до шёпота, вибрируя от напряжения. — Какие именно задания вы выполняете?

Макс смотрел на меня как на любопытное насекомое, которое решило заглянуть в пасть льву.

— Разные, — бросил он небрежно, но в этой небрежности сквозила сталь. — Убираем неугодных. Тех, кто стал лишним грузом в системе власти. Разгребаем дерьмо там, где ваши лощеные «служивые» в чистых мундирах начинают падать в обморок от запаха крови. Мы — те, кого не существует в официальных отчётах, но без кого эти отчеты давно превратились бы в некрологи.

Я почувствовала, как по загривку пробежал холод. Пазл в голове окончательно сложился в уродливую, кровавую картинку.

— Значит, вы обычные убийцы, — я чеканила каждое слово, пытаясь скрыть дрожь в руках, — а не спецподразделение под прикрытием. Просто наёмные палачи с лицензией на отстрел.

Макс коротко, сухо хохотнул, и этот звук был больше похож на рык. Его тело напряглось, татуировки на руках превратились в броню, сдерживающую опасную груду мышц.

— Называй как хочешь, Капитан Зайка. Можешь считать нас палачами. Но лезть в дела «Тени» я тебе не рекомендую. Правительство не станет терпеть мелкую законницу, и однажды ты можешь оказаться под прицелом.

Его слова ударили по нервам, и я понимала это как никто другой. В голове всплыла аббревиатура РНК. Если мои догадки верны и группа «Тень» стала «палачами» для целой нефтяной империи, то устранить меня для них — проще, чем смахнуть пыль с ботинок. Одна подпись, один звонок, один выстрел из темноты — и опер Ася превратится в статистику «без вести пропавших».

Я застыла, глядя в его бесстрастное лицо. Он не пугал. Он давал дружеский совет в своей манере — грубо и в лоб. Но от этого осознания по спине пробежал настоящий, арктический холод.

— Твоя правда закончилась. Моя очередь. Правда, А-ся. — Его взгляд впился в мои губы, словно он уже пробовал их на вкус. — Понравилось кончать подо мной?

Ну, вот… началось! Так и знала, что этот пошлый придурок именно для этого и завёл свою идиотскую игру! Внутри всё вспыхнуло от смеси ярости и чего-то пугающе-сладкого.

— Нет! — выплюнула я, стараясь придать голосу максимум ледяного презрения.

— Пиздишь! — Макс усмехнулся, и в этой усмешке было слишком много превосходства. — Твой запредельный пульс говорит об обратном.

Чёрт! Я и не заметила, как моё сердце пустилось в безумный пляс, звонко выбивая предательский ритм возбуждения. Дрожь пробежала по всему телу — от его низкого, рокочущего голоса, от жадного, изучающего взгляда, который, казалось, раздевал меня эффективнее, чем руки. Мы были заперты в этом просторном номере, но воздух здесь стал густым, как патока, и тягучим, как раскаленный свинец.

— А поскольку ты врёшь, — он лениво качнул бокалом, — Я имею право на очередной вопрос.

Я хотела возразить, напомнить про правила, про кодекс, про всё на свете, но совесть предательски кольнула изнутри. Я знала, что лгу. Поэтому просто захлопнула рот, клацая зубами от бессилия. И он мгновенно воспользовался моей капитуляцией, подаваясь вперёд:

— Хочешь оказаться на моём члене? Прямо сейчас?

— Нет! — выкрикнула я слишком быстро, слишком громко.

— И снова мимо! — Макс одним глотком осушил бокал вина и поставил его на столик с глухим стуком. — Будем продолжать, капитан Зайка, пока не ответишь правду. У меня вся ночь впереди, а вино ещё не кончилось.

Он медленно поднялся с кресла. Полотенце на его бёдрах держалось на честном слове, а в глазах полыхало такое откровенное, первобытное вожделение, что у меня подкосились ноги.

— Признайся… ты же течёшь, потому что хочешь меня.

— Это… это ничего не значит!

— Будем считать за чистосердечное, — усмехнулся он, и в этом низком рокоте я услышала триумф хищника, который загнал добычу в угол.

Я судорожно втянула воздух, пытаясь сбросить это наваждение. Нужно собраться! Быть стойкой, черт возьми! Я же опер, а не героиня дешёвого романа. Но нестерпимое давление внизу живота и бешено колотящееся сердце кричали об обратном.

— Мой вопрос! — почти крикнула я, пока он не решил наглядно проверить, насколько сильно я «поплыла» под его взглядом. — Вас Каменев покрывает? И группу «Тень», и ту партию оружия?

Макс замер. Веселье мгновенно испарилось из его глаз, уступив место холодной, расчетливой стали. Он медленно поставил пустой бокал на столик.

— Каменев — всего лишь винтик. Полезный, исполнительный, но заменяемый. Он не «покрывает» нас, он просто делает так, чтобы система смотрела в другую сторону, пока мы работаем.

Макс медленно сократил расстояние, заставляя меня вжаться лопатками в холодное панорамное стекло.

— Оружие не для продажи. Оно для того, чтобы у «ищеек» не возникло шанса ёбнуть нас.

Он навис надо мной, обдавая жаром тела и запахом вина. Мысли улетучивались со скоростью света, оставляя после себя звенящую пустоту. Весь мой тщательно выстроенный допрос рухнул в дурманящий омут, утягивая за собой остатки моей хваленой стойкости.

— Твоя очередь, А-ся. Действие!

Я не успела даже охнуть, как его обжигающие ладони тяжелыми тисками сомкнулись на моей талии. Рывок — и я впечатываюсь в него. Даже через слои своей одежды я чувствую каждый раскаленный кубик его пресса, каждую мышцу, напряженную, как струна. Он замер в миллиметре от моего лица. Горячие дыхание опалило мои губы. Голубые глаза Макса больше не были холодными — они плавились в откровенной, первобытной похоти, выжигая во мне офицера полиции.

— Целуй! — чеканит он, не оставляя выбора.

От этого тона внутри всё натягивается, как струна. Он замер в опасной близости. Хочется сдаться этой жажде прямо сейчас, но вместо этого я неловко тянусь вверх и мажу губами по его щеке — детский жест в совершенно недетской ситуации.

— Промахнулась, опер, — в его глазах вспыхивает насмешливый огонь. — Целуй, как положено, Зайка… — выдыхает он, и его слова растворяются в моем дыхании.

И какая-то чёртова, непреодолимая сила сама потянула меня к нему. Логика сдохла, кодекс чести рассыпался в прах. Я подалась вперед, сокращая это ничтожное расстояние, и мои губы, наконец, коснулись его — жадно, отчаянно, словно в этом поцелуе была единственная правда

Макс ответил мгновенно. Его поцелуй не был нежным — это было нападение, захват, присвоение. Он смял мои губы, заставляя меня стонать ему в рот, а его руки соскользнули ниже, сминая ткань худи и бесцеремонно прижимая меня к своему паху, где я снова почувствовала твёрдость его возбуждения.

Это был финиш. Полный, бесповоротный аут! Господи, если я не остановлюсь, пусть меня сразу пакуют в смирительную рубашку и определяют в самую глухую психушку!

Я — опер, законница, «мисс кодекс» — вжимаюсь в этого похотливого уголовника, наёмника без тормозов, и плавлюсь от его поцелуев, как дешевая свечка. Я буквально захлебываюсь этим ощущением, и всё, что пульсирует в моей голове в такт бешеному сердцу: хочу его. Прямо здесь! Прямо сейчас! Наплевать на ищеек, на Каменева и на всё моё грёбаное светлое будущее в органах!

Его язык властно хозяйничает у меня во рту, а руки — эти огромные, мозолистые ладони — уже вовсю сминают мои ягодицы через ткань джинсов, приподнимая и прохладную гладь стекла. Полотенце на его бёдрах давно превратилось в чистую условность.

— Какая ты… отзывчивая, Зайка, — хрипит он мне в губы, обжигая дыханием. — Стоило только чуть-чуть подтолкнуть.

Он рывком подхватывает меня под бёдра, заставляя обвить его талию ногами. Я чувствую кожей его жар, его силу, и эту дикость. Макс делает пару шагов к кровати, не разрывая поцелуя ни на секунду.

— Макс… — вырывается из моего рта и я, теряя остатки связи с реальностью.

— Ахуенно ты стонешь, Зайка…

Он роняет меня на мягкое покрывало, нависая сверху всей своей мощью, и я вижу в его потемневших глазах только одно: обратной дороги нет!

Глава 25

— Лис —

Её стон взорвался у меня в ушах, и я почувствовал, как сперма мощным залпом рикошетит прямо в мозг. Всё. Предохранители выбило с треском. Контроль полетел к чертям, едва я услышал, как она, захлебываясь собственным желанием, зовет меня по имени. В башке пульсировала одна мысль, наглая и простая: она моя. Вся. До последней дрожащей капли. И я сделаю с ней всё, что захочу — медленно, смачно и без права на апелляцию.

Мои пальцы впились в край её безразмерного худи.

— Слишком много тряпок на тебе, А-ся, — прорычал я прямо в её губы, чувствуя, как смешивается наше дыхание.

Один рывок — и плотная ткань полетела на пол, будто ей там и место. Следом отправилась футболка. Я действовал быстро, почти грубо, не оставляя ей шанса опомниться. Но она и не сопротивлялась — выгибалась навстречу, помогая, и вот уже тонкая майка скользнула вверх по её разгоряченной коже, обнажив аккуратную, вздымающуюся грудь. В тусклом свете ночника её кожа сияла, как фарфор, и я не удержался — провел ладонью от живота к груди, чувствуя, как она вздрагивает под моими прикосновениями.

Накрываю её грудь ладонями, и упругие полушария идеально ложатся в мои руки, будто создавались специально под меня. Соски мгновенно, будто по команде, приветливо утыкаются в самый центр моих ладоней. Этот безмолвный, но такой красноречивый отклик её тела ёбнул по нервам сильнее любого стона.

Я сжимаю их — сначала осторожно, пробуя на вес эту нежность, а потом всё властнее, доводя девчонку до прерывистых, сдавленных вскриков. Она выгибается навстречу, подставляясь под мои руки, и я вижу, как на фарфоровой коже проступает розовый румянец — карта возбуждения, нарисованная мной.

— Максим… — она закинула голову назад, и голос её поплыл.

До чего же она ахуительная!

— Смотри на меня, Зайка, — рычу я, не давая ей спрятаться в спасительном беспамятстве. — Хочу видеть твою жажду. Хочу, чтобы ты видела, как я тебя поимею.

Она медленно приоткрывает поплывшие глаза. В их глубине мерцает не просто покорность — там полыхает дикий огонь похоти, который она так долго пыталась затушить уставами и формой. Припухшие её губы дорожат, манят.

Чёртова дьяволица!

Мои пальцы продолжают терзать её соски, превращая нежную плоть в два твердых узла, где боль танцует с наслаждением. Я выжимаю из неё признание за признанием, чувствуя, как она начинает метаться подо мной, теряя ориентацию в пространстве и во времени.

Я спускаюсь ниже, накрывая ртом один из сосков, и с силой втягиваю его в свой рот, пока она не вскрикивает, выгибаясь дугой. Её не просто хочется трахнуть, а сожрать!

Свободной рукой я скольжу вниз, перехватываю замок на её джинсах. Собачка поддается с коротким, победным лязгом. Я буквально вытряхиваю её из денима, стягивая штанины вниз. Она дёргает бедрами, помогая освободиться, и замирает, оставшись в одних крошечных трусиках. Блядских до невозможности, особенно на её разгорячённом теле!

Интересно, она всегда так наряжается на задержание? Или сегодня был особый случай, в моём лице?

Последняя преграда — тонкая полоска ткани, которая отделяет меня от того, чего я хотел с самой первой секунды, когда её увидел. Я медленно завожу пальцы под резинку и чувствую как я она там… о, да! Влажная, горячая, абсолютно готовая. Одним движением избавлю её от последнего клочка одежды.

Всё. Моя. Голая, беззащитная и чертовски красивая в своём бесстыдстве.

Отбрасываю полотенце в сторону, и теперь между нами не осталось ничего, кроме искр статического электричества, звериного голода и моего пульсирующего члена, упирающегося в её фантастическую задницу.

Копша впилась ногтями в мои плечи, оставляя на коже багровые полосы, и её бёдра невольно дёргаются вверх, инстинктивно ища столкновения с моей плотью.

— Терпи, — отрезаю я, хотя у самого в висках долбит так, что перед глазами темнеет. — Я буду трахать тебя медленно… так медленно, что ты сойдешь с ума.

Начинаю с шеи. Прикусываю солоноватую кожу, зализываю, вычерчивая путь от мочки уха до ключицы. Слышу, как она задержала дыхание, а потом рвано выдохнула моё имя.

— Максим,… пожалуйста… — голос её сорвался на всхлип.

— Проси ещё, — шепчу я, спускаясь поцелуями ниже, к животу.

Чувствую, как её мышцы напрягаются под моими губами. Я намеренно медлю, обводя языком её пупок, заставляя её бёдра мелко дрожать. Мои руки сжимают её колени, разводя их шире, и я скольжу в «опасную зону» её мокрых складочек, но не глубоко — лишь дразня, касаясь самой кромки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Гладкая плоть — божественна на ощупь! Это и есть мой фетиш номер один! Сука! Эта мокрая киска и гладкий лобок — настоящий праздник для пальцев и воображения!

Она стонет, вплетает пальцы в мои волосы, пытаясь притянуть ближе, сорвать этот медленный темп, но я непоколебим. Вылизываю внутреннюю сторону её бедра, доводя до исступления, пока она не начинает метаться по простыням, теряя последние крохи терпения.

— Ты… ты издеваешься! — хрипит она, и в её глазах бушует настоящий пожар.

— Да, Зайка, — усмехаюсь я, на мгновение отстраняясь, чтобы увидеть её всю — раскрасневшуюся, влажную, абсолютно потерянную. — Чтобы ты помнила этот допрос всю оставшуюся жизнь.

Я снова припадаю к ней, теперь уже более властно, чувствуя, как она плавится под моими пальцами. Она уже на грани, её тело бьётся в конвульсиях предвкушения. И я знаю, ещё секунда — и она взмолится о том, чтобы я, наконец, заполнил её целиком.

— Проси…— настаиваю я.

— Пожалуйста! — всхлипывает она.

— Пожалуйста, что…?— я намеренно замедляюсь, дразня.

— Трахни меня! — выкрикивает она, и этот крик — самая сладкая музыка, которую я слышал в жизни.

Самая лучшая её просьба! Без купюр, только чистый инстинкт.

— Умница…

И за её откровенность я вхожу в неё пальцами, чувствуя, какая она горячая. Её клитор пульсирует под моим языком. И это… ахуительно. Дико хочется вбить член в её тугую киску до упора! Но я не тороплюсь. Слишком долго эта кошечка выпускала когти, чтобы я сейчас взял и кончил дело за пять минут. Я хочу видеть, как её хваленая выправка окончательно рассыплется в прах, превратив офицера полиции в стонущий комок желания.

Девчонка стонет в голос, моё имя срывается с её губ вместе с рваным выдохом, смешиваясь с влажными, чавкающими звуками её собственного потопа на моих пальцах. Она на мгновение каменеет, замирает на пике напряжения, а потом её тело прошивает серия мощных спазмов. Её выгибает дугой и трясёт. Она сминает простыни в кулаках, и это зрелище становится последней каплей для моей хваленой выдержки.

Всё. Предохранители сгорели к чертям.

Рывком срываю её с кровати и усаживаю на свои колени, прижимая спиной к себе. Моя любимая позиция: вроде как она сверху, но каждый её вдох, каждое движение контролирую я, как опытный кукловод. Развожу свои ноги в стороны, заставляя её бёдра раскрыться максимально широко, обнажая весь её пылающий алтарь.

Одной рукой намертво впиваюсь в её грудь, сминая мягкую плоть, а второй продолжаю бешено наяривать клитор, не давая ей остыть ни на секунду после первого оргазма. Она откидывает голову мне на плечо, задыхаясь, её спина мокрая от пота и плотно прижата к моей груди. Я чувствую, как её киска пульсирует, буквально засасывая мои пальцы.

Я утыкаюсь носом в её затылок, вдыхая жар разгоряченной кожи, и хрипло требую, почти приказываю:

— Волосы распусти…

Она на секунду замирает, словно не сразу сообразив, чего я хочу от неё. Не дожидаясь, я сам вцепляюсь в этот её строгий оперский пучок, желая сорвать к чертям собачьим удерживающую его резинку. Ася понимает, пальцы её дрожат, но она помогает — пара движений, и тяжёлые тёмные пряди рассыпаются по её плечам и моей груди, накрывая нас шелковым потоком.

В башке коротит. Кровь вскипает. Сердце хуярит так, что сперва, я думаю — всё бляха, здорово инфаркт! Её феромоны, освобожденные из плена причёски, мгновенно заполняют всё пространство вокруг. Этот запах бьёт в голову похлеще неразбавленного спирта. Он кружит голову, выжигая остатки человеческого, доводя до состояния абсолютного безумия. Мир схлопывается до одного её аромата.

— Сука… — рычу я ей в самую шею, чувствуя, как пульсирует жилка под моими губами. — Как же ты одурительно пахнешь!

Хочется буквально вжать её в себя, растворить в собственных мышцах, поглотить целиком нахрен. Я сжимаю её в руках так, что кости наверняка стонут, но она только сильнее прижимается лопатками в мою грудь, отдаваясь этому шторму. Мои пальцы запутываются в этой темной шелковой лавине, наматывая пряди на кулак с такой силой, что у девчонки перехватывает дыхание. Резким, собственническим движением заставляю её повернуть голову, подставляя лицо, и тут же вонзаюсь в её губы сокрушительным поцелуем.

Это ярость. Это голод. Первобытный, пожирающий. Я буквально выпиваю её стоны, вгрызаясь в податливую плоть, пробуя её на вкус так, будто хочу выжечь на её языке свое имя.

Она отвечает с такой же отчаянной яростью, впиваясь ногтями в мои руки, и этот контраст — её хрупкости и моей звериной мощи срывает чеку. В голове пульсирует только одна мысль: моя. До последней капли, до самого глубокого вздоха, до этого сумасшедшего ритма, в котором мы сейчас топим друг друга.

Я чувствую, как её тело поддается, как она плавится в моих руках, и этот одуряющий аромат её волос, смешанный с запахом нашего возбуждения, становится моим персональным наркотиком.

— Давай, Зайка, — рычу я ей в самое ухо, впиваясь зубами в мочку. — Садись на мой член сама…

Я чувствую, как её снова накрывает волна, как мышцы непроизвольно сжимаются. Мой член, каменный и пульсирующий, упирался ей в поясницу, напоминая, что главное — ещё впереди.

Она чуть приподнимается, опираясь на мои бёдра. Её дрожащие, несмелые пальцы робко касаются головки, и меня прошибает током. Почему-то это заводит в тысячу раз сильнее, чем любые отточенные приёмы. Эта её стерильная белизна монашки, эта неопытность.... Раньше меня штырило от другого — от грязного опыта, от полной безотказности. А сейчас я расплываюсь от её робких прикосновений, как сопливый пацан, впервые дорвавшийся до запретного плода.

Головка члена медленно скользит вдоль её пылающих, влажных складок, прицеливаясь, пробуя её на вкус, и — «Пам!». Погружаюсь в её охренительно узкую киску. Всего на половину, но этого заполнения хватает, чтобы девчонка едва не вскочила с меня от шока. Её тело выгибается струной, она судорожно хватает ртом воздух, а я удерживаю её на месте, крепко впиваясь зубами в нежную шею.

— Ебанутся, — хрипло шепчу я, чувствуя, как её дрожь передаётся мне.

В грудине волчара выписывает немыслимый кувырок, когтями цепляя изнанку рёбер. В этой звенящей тишине, из глубины моего нутра поднимается утробный, вибрирующий рокот. Зверь почуял добычу, почуял её страх и сладость, и теперь оповещает мир, что он тоже намерен поприсутствовать на этом празднике плоти!

Сука! Пошёл нахуй, пёс! Сидеть!

Сейчас не до него. Я едва сдерживаюсь, чтобы не обернуться прямо под ней и не разнести этот номер в щепки. Каждая мышца натянута до звона, пот градом катится по спине, а этот лохматый ублюдок внутри только подливает масла в огонь, требуя рвать и доминировать.

Копша вздрагивает от этого звука, я даже представляю, как её глаза расширяются, ведь она чувствует эту вибрацию всем телом. Девчонка застыла, боясь шелохнуться, а я чувствую, как её узкая киска пульсирует вокруг моего члена, сжимая его в тисках.

Хватаю её за бёдра, впиваясь пальцами в мягкую кожу, и медленно, по миллиметру, начинаю всаживать её глубже. Зверь внутри довольно скалится, чувствуя, как она податливо растягивается, принимая меня целиком, и снова начинает буянить в клетке, вышибая прутья.

Сучара! Чего тебе неймётся?!

Понимаю чётко: если я сейчас не трахну её так, как привык, оборотень выйдет на прогулку прямо здесь, разрывая человеческую шкуру. Прости, Зайка, кажется, лимит моей нежности исчерпан до дна!

Вбиваюсь в неё до упора. По самые яйца. Она охреневше визжит — или стонет, в этом хаосе звуков уже не разобрать. Всё, на что я способен — это остервенело вдалбливаться в её упругую плоть до звона в ушах, до искр в глазах, до полного головокружения.

Девчонка царапает мои руки, пытаясь найти опору в этом хаосе, но я уже не могу остановиться — я на грани взрыва. Рывком опрокидываю её ниц, вжимая в простыни. Это положение — чистый восторг: когда она прижата лицом в матрас, а её соблазнительно выгнутая спина и высоко поднятая попка позволяют мне вколачиваться в неё так глубоко, как только возможно.

Долблюсь в неё так, будто это последний раз в моей жизни. Её сумасшедшие, сдавленные стоны вперемешку с охуительным ароматом кожи поднимают во мне такую оргазмическую волну, что я уже не в силах сдерживать этот рык. Из горла рвутся хрипы, какие-то бессвязные слова, и — сука! — кажется, даже слёзы наворачиваются от этого дикого, запредельного передоза.

Я чувствую, как её мышцы внутри начинают мелко, ритмично сокращаться, зажимая мой член в живой, пульсирующий капкан. Она выгибается в моих руках, её спина покрывается испариной, а пальцы до белизны в костяшках впиваются в подушку.

— Макс.… Макс! — она выкрикивает моё имя, и этот звук становится детонатором.

Меня накрывает. Зверь внутри торжествующе воет, когда я делаю последний, самый мощный толчок, вбиваясь в неё до самого основания, до упора. Вспышка перед глазами, и я буквально взрываюсь внутри неё, отдавая всё — ярость, силу и это странное, дурацкое и пугающее до дрожи обожание, от которого сводит челюсти.

Она содрогнулась в последней судороге и растаяла на простынях, а я грузно рухнул сверху, пригвоздив ее к кровати. Пошевелить хоть чем-то было выше моих сил. Тишина в номере после только что отгремевшего урагана звенела, как заглушка в ушах после концерта.

Я зарылся лицом в её волосы и выдавил хрипом, собрав остатки воли в кулак:

— Ты… только моя…

И это та самая, мать её, точка невозврата.

Глава 26

— Ася —

Всё, я умираю! Официально! Можно вызывать катафалк и заказывать оркестр!

Умираю от стыда, от осознания того, как позорно и быстро я сдалась. Эта ночь не просто всколыхнула всё внутри — она меня выпотрошила. Вывернула наизнанку, перемешала кишки с чувствами и грубо затолкнула обратно.

Смотрю на своё отражение в зеркале ванной: внешне всё та же Ася, те же черты лица, те же растрёпанные волосы. А внутри… руины. Ни одной целой опоры. Весь мой «железный» стержень сломан, разгромлен, растоптан его заразой, которой он заразил мои правильные мысли!

Вцепляюсь в края раковины так, что белеют костяшки. Тело предательски отзывается на каждое воспоминание об этой близости. Ощущаю на коже фантомное давление его огромных ладоней, жар его дыхания на шее.

Нет! Называть это «близостью» — верх наивности. Это был не секс вовсе! Он меня просто трахнул. Нагло, развязно, по-хозяйски, не оставив мне ни единого шанса на сопротивление. Как будто я не человек, не офицер полиции, а его законная добыча.

И самое страшное, самое унизительное… мне понравилось!

Ужас ледяной волной накрывает мысли. Какая же я дура! Как я теперь буду смотреть в глаза коллегам? Как буду подписывать рапорты? Внутри меня теперь живёт этот одуряющий аромат его кожи и хриплый рокот голоса, от которого до сих пор вибрирует всё внизу живота. Я превратилась в стонущий комок желания в руках того, кого должна была арестовать.

Надо прийти в себя! И желательно быстрее! Планирую так: душ, одежда, побег. Хотя можно было бы и без душа — сигануть в окно и умчаться, не оглядываясь, но показать себя слабой перед этим Гладиатором я просто не могу. Дождалась, пока он выйдет на террасу, и, стараясь не бежать, а «гордо удалиться», смылась в ванную. Не трусливо, конечно, нисколько!

Пока он там за стеклом точит лясы по телефону, щедро пересыпая речь сплошным матом и смоля как паровоз, у меня есть жалкие крохи времени.

Захожу в душевую кабину. Включаю воду на полную. Обжигающе горячие струи бьют в спину, а мне хочется ещё горячее. Свариться бы к чёртовой матери! Потому что в душé… о-о-о… её словно уже варят в кипятке в том самом дьявольском котле, который точно заготовлен для таких оперов-предателей, как я!

Я тру кожу одноразовой мочалкой, которую горничные положили вместе с гелями для душа, словно знали, что мне предстоять отмываться от этого позора! Тру до красноты, до боли, пытаясь содрать с себя его запах, его прикосновения, само ощущение его власти надо мной. Но картинки издевательски всплывают перед глазами: его руки, его губы, то, как я выгибалась под ним, забыв про правила приличия. Какая же я дрянь!

В ушах до сих пор стоят собственные грешные стоны — громкие, бесстыдные, такие, что их наверняка слышали все постояльцы этого отеля, ревнивая девчонка на ресепшене и, кажется, даже обитатели ближайшей галактики!

Интересно, если я по пути загляну в церковь, меня ещё удастся отмыть? Или священник, едва завидев меня, учует этот дух грехопадения и погонит прочь ссаной тряпкой?

Несмотря на то, что по телу всё еще бегает предательская дрожь, оперский мозг включился на полную мощность. Информация, добытая такой... сомнительной ценой, начала кристаллизоваться в чёткую и пугающую картину.

Первое: Спецгруппа «Тень» — это не элитные законники, а цепные псы на поводке у правительства. По сути, легализованные наёмники. Понятно, почему им позволяют воротить свой бизнес: «верхушка» просто боится, что эти отморозки сольют в сеть такие архивы, от которых карточный домик власти рассыплется в прах.

Второе: Та самая фура с оружием, которую я хотела накрыть, — их арсенал для самообороны. И аппетиты у них недетские. Эти «ищейки», о которых говорил Макс, явно представляют реальную угрозу, раз «Тень» закупается стволами в промышленных масштабах.

Третье: Каменев. Подполковник — просто удобная ширма. Он прикрывает логистику, даёт «зеленый коридор» для грузов, но, похоже, сам до конца не втыкает, во что вляпался. Как и Зотов. Они видят верхушку айсберга, а всё кровавое месиво скрыто под водой.

В голове всё наконец-то рассортировалось по полочкам. Моя внутренняя «архивная база», пережившая настоящий девятибалльный шторм, начала структурироваться. Но от этого не легче.

Что мне теперь делать с этой правдой? Ума не приложу!

Сдать её в управление — значит подписать себе смертный приговор, ведь Каменев сразу поймет, откуда ветер дует. А если мои порывы заложить группу «Тень» дойдёт до кого-то повыше… то, я стану следующей мишенью это спецслужбы! Оставить эту правду себе? Значит, стать соучастницей всех этих преступлений, масштабов которых я и сама не до конца понимала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И главный вопрос, от которого хочется завыть громче воды в кране: что мне делать с Максом?

То, что случилось между нами… это вообще что? Это теперь «мы»? Или это просто эпизод в криминальной хронике моего падения?

«Идиотка! — вопит внутренний голос, не жалея моих и без того расшатанных нервов. — Он тебя просто трахнул, жестко и эффективно, как и всё, что он делает, а ты уже розовыми соплями изошлась!»

И, чёрт возьми, он прав! Макс не похож на героя мелодрам. Для него этот секс — просто способ сбросить напряжение после перестрелки. Еще одна «зарубка» на его именном столбе достижений, трофей. Случайная попутчица, которая оказалась под рукой в нужный момент. Не будь здесь меня, он бы с тем же звериным аппетитом воспользовался той малолеткой на ресепшене, и глазом бы не моргнул.

От этого осознания в груди всё сжимается в ледяной ком. Больно, противно, до жгучих слёз, которые смешиваются с каплями душа. Я для него — никто. Очередная «Зайка» в бесконечной череде лиц.

Выхожу из кабины, обматываюсь полотенце и стараюсь стереть с лица все следы этой минутной слабости. Зеркало запотело, и я провожу по нему рукой, встречаясь со своим взглядом. Потерянным. Затравленный.

— Соберись, Ася! — яростно шепчу своему отражению в запотевшем зеркале. — Это ничего не значит. Просто секс, физиология, адреналиновый выброс. Забыть, стереть, аннулировать!

Следующие пятнадцать минут превращаются в механическую борьбу с собой. Сушу волосы, затягиваю их в высокий тугой хвост. Обычно этот ритуал помогает структурировать мысли, но сегодня в голове — сплошной провал. Моя черепная коробка превратилась в отдельную микровселенную для всякой херни, которая хаотично летает и смешивается, заполняя меня от уха до уха.

Залезаю обратно в джинсы. Без трусов. На их поиски в этом хаосе происходящего просто не было времени, да и к чему эти сантиметры ткани, когда они не потушат этот огонь! Натягиваю майку, футболку и запечатываю всё это в худи. Ткань насквозь провоняла жжёной резиной, порохом и им.

Запах Макса въелся в мою подкорку, пропитал кожу, кажется, он теперь циркулирует у меня по венам. И это бесит! Жутко, до зубовного скрежета бесит! Как я смогу забыть этого человека, если даже из собственной памяти не могу вытравить его грёбаный запах?

Минут пять стою у двери ванной, вцепившись в ручку. Пытаюсь утихомирить мысли, но у них там, кажется, согласованный митинг. Тараканы устроили забастовку, вышли с плакатами и требуют немедленной отставки моего здравого смысла.

Делаю глубокий вдох, натягиваю маску «ледяного опера» и рывком открываю дверь.

Этот идиот всё ещё на балконе, и до меня снова доносится его гневный, отборный мат:

— Заебал! Чё, без меня там некому за солдафонами присмотреть?!

В первую секунду мелькает мысль: сейчас — самое время рвать когти. Идеальный момент для побега! Но разве так меня отец учил поступать в экстремальных ситуациях? Нет. Он вбивал мне в голову: иди до конца. Стойко. Выдержанно. С холодной головой и сердцем. И сейчас я остро, до физической боли понимаю, как же мне не хватает его рядом.

И что бы я сделала? Уткнулась бы в его широкую грудь лицом и заныла, что меня соблазнил какой-то гладиатор? Господи, какой ужас! Как хорошо, что отец не видит моего позора. Настоящий испанский стыд в оперативном масштабе.

— Да иди ты нахуй, а! — рычит Макс за стеклом.

Я невольно зажмуриваюсь. Его мат… это не просто слова, это стихийное бедствие. Его невозможно отфильтровать ни через одно, даже самое мелкое ситечко! Он заполняет пространство, вышибая из меня остатки той решимости, которую я так долго искала за дверью уборной.

«Ася! Ты эталонная идиотка!» — внутренний голос больше не шепчет, он орёт во всю глотку, вынося окончательный и обжалованию не подлежащий приговор. Но ноги сами несут меня на террасу, прямо в пасть к этому зверю.

Макс оборачивается. Движение резкое, хищное. Его взгляд медленно, по-хозяйски сканирует мою фигуру — скользит по тугому хвосту, задерживается на губах и спускается ниже, к ногам. У меня от этого «рентгена» коленки снова превращаются в кисель. Сердце пропускает удар, а внутри всё сворачивается в тугую, колючую проволоку.

Мамочки! Я же опер! Я должна его ненавидеть, а не плавиться под его прицелом!

— Потом надеру, — чеканит он в трубку, заканчивая разговор.

Сбрасывает вызов и небрежным жестом заталкивает телефон в задний карман джинсов. Его внимание теперь целиком переключено на меня. В прохладном утреннем воздухе его аура кажется ещё более плотной и давящей. А на фоне туманного леса, его силуэт обретает по-настоящему величественным.

Вообще, во всём его виде сейчас есть что-то хищное, запредельное и чертовски таинственное. То, как небрежно он приглаживает волосы. То, как стоит — вальяжно, лениво, опираясь бёдрами на ограждение террасы. Его джинсы сидят откровенно низко, открывая линии точёных мышц, уходящих вглубь, за край ткани.

А этот обнажённый торс... Настоящая карта его грехов и побед. Расписные татуировки извиваются от самой шеи, сползают по плечам и рукам, словно густой плющ с зашифрованными узорами, в которых читается его первобытная брутальность. Взгляд с прищуром, губы в едва заметной, дразнящей полуулыбке.

И то, как он этими самыми пальцами, которыми ещё ночью доводил меня до безумия, достаёт пачку, вынимает сигарету и прикуривает. Даже красный уголёк на кончике, вспыхивающий искрой, кажется, добавляет ему плюс двести к харизме.

Я стою и смотрю на него, понимая, что мой только что обретённый холодный разум вот-вот исчезнет перед этим диким магнетизмом.

— Долго будешь меня сканировать, опер? — хрипло спрашивает он, выпуская струю дыма, которая тут же тает в холодном воздухе. — Нравлюсь?

Я вспыхиваю, чувствуя, как краска заливает лицо, но взгляда не отвожу.

— Изучаю особые приметы подозреваемого, — выдавливаю я, стараясь придать голосу твёрдость, которой нет и в помине.

Макс тихо смеётся — коротким, лающим смехом, от которого по спине бежит стадо мурашек.

Его взгляд снова мазнул по мне, бесстыдно и тягуче, а потом он хрипло, с едва уловимым смешком в голосе, выдал:

— Куда уши намылила, Зайка? Неужели решила бросить меня здесь в одиночестве?

Эти слова вонзились под кожу мелкими, ядовитыми иголками. На долю секунды в груди предательски потеплело — а вдруг в этом рыке есть хоть капля привязанности? Но тут же обдало ледяным арктическим душем: никогда. Этот похабный мерзавец никогда не станет обычным парнем, с которым можно строить хоть какое-то подобие нормальных отношений. Он — стихийное бедствие, хищник, для которого привязанность — это слабость, а я для него — трофей с жетоном в кармане.

Я сухо усмехаюсь. И своим нелепым бабским фантазиям, и его наглому тону. Какая же я дура, что вообще об этом думаю! Сейчас план один: поставить жирную, как клякса, точку и испариться, желательно навсегда. А уже потом, на трезвую голову, разгребать этот завал. Но в голове гудит такой хаос, что я решаюсь придушить своих взбунтовавшихся тараканов радикальным методом — дихлофосом. А точнее — табачным дымом.

Чеканя каждый шаг, я сделала три ровных движения в его сторону, сокращая дистанцию до опасного минимума, и уверенно вынула сигарету прямо из его пальцев. Тех самых, что ещё недавно заставляли меня забыть собственное имя.

Затянулась, глядя ему прямо в прищуренные глаза. Тяжелый, горький дым мгновенно выжигает лишний мусор из головы, выжигает необъяснимые эмоции, позволяя, наконец, взять себя в руки. Моя внутренняя опора возвращается вместе с ледяным спокойствием. Я медленно выпускаю серую струю прямо ему в лицо, наблюдая, как дым обволакивает его скулы и тает в прищуренных глазах.

Макс даже не моргает. Он втягивает ноздрями дым, который я только что выдохнула, и его ухмылка становится шире, превращаясь в опасный оскал хищника, который оценил дерзость добычи.

— Не думал, что ты куришь.

— Бросила, — мой голос прозвучал непривычно низко и твердо, как щелчок предохранителя. — Я привыкла вовремя

бросать

вредные привычки.

Ухмылка мгновенно сползла с его лица, сменившись суровой, непроницаемой тенью. Мой двойной подтекст ударил точно в цель. Похоже, этот идиот соображал куда быстрее, чем я думала изначально.

Я сделала ещё одну затяжку, заставляя едкий дым заполнить легкие, и вернула ему сигарету, коснувшись пальцев. Резко развернулась и зашагала прочь, чеканя каждый шаг по бетонному полу.

— Ася! — ударил бас в спину, заставив меня замереть.

Я остановилась на самом пороге террасы, до боли вцепившись пальцами в оконную раму. Медленно обернулась. В его ледяных голубых глазах за секунду раскололся многовековой лед, обнажая те самые факелы, что теперь полыхали на самом дне, обещая сжечь все вокруг.

— Если съебёшься сейчас — бежать следом я не стану…

Низкий рокот его голоса отозвался вибрирующей дрожью прямо у меня в горле. Я с трудом сглотнула вставший ком, удерживая маску ледяного безразличия.

— На это я и рассчитываю, — бросила я, отрезая путь к отступлению, и решительно переступила через порог, оставляя его в компании дыма.

Внутри всё дрожит, но спина прямая, а шаг чёткий. Я не оборачиваюсь. Не потому что боюсь встретиться с его взглядом. Нет. Боюсь передумать. Боюсь, что эти идиотские чувства возьмут надо мной вверх!

Несусь по ступенькам вниз, перепрыгивая через одну и игнорируя лифт. Мне нужно движение, резкое, выматывающее, чтобы не дать себе затормозить и вернуться. Чтобы оказаться как можно дальше от этого номера, пропитанного сексом.

Игнорируя гравитацию пролетаю мимо ресепшен, едва не снеся ту самую администраторшу. Стоило бы, наверное, притормозить и дать ей зеленый свет — мол, «вакантное место в постели твоего кумира освободилось, дерзай». Но язык намертво прилип к нёбу. Кислорода в легких так мало, что скажи я хоть слово — рухнула бы и задохнулась прямо на ковролине.

Свежий воздух бьет в лицо, хлестко, как пощечина. Отрезвляет. Глотаю его остервенело, рвано, пытаясь выжечь изнутри запах этого амбала. Оглядываюсь. На парковке всего пара машин, и одна из них — та, на которой мы приехали.

Господи, она же реально похожа на дуршлаг. Заднего стекла нет, весь кузов в рваных дырах от пуль, краска облупилась. Глядя на это решето, я кожей чувствую, как мимо ушей свистели пули.

Может, всё-таки стоило сказать ему «спасибо» за спасение? Хотя... Какое к черту спасибо?! Если бы не этот гладиатор с его секретными играми, я бы сейчас мирно спала в своей кровати, а Финик не ждал бы ужина!

— Финик! Господи!

Как я могла забыть?! Вот тебе и ответственная хозяйка бедного котика!

Глава 27

— Ася —

Ситуация — классика жанра: вместо оперативной работы я превратилась в архивариуса на добровольных началах.

Зотов, судя по всему, решил применить тактику «погребения заживо» — завалил мой стол такой неимоверной кипой отчётов и докладов, что за ними не видно не то, что светлого будущего, а даже входной двери.

Иногда мне кажется, что это план по моей ликвидации: устроить в кабинете бумажный склад, а потом «случайно» чиркнуть спичкой. Дёшево, сердито и никаких следов.

Мои «мега-оперативники», Вася и Виталя, сейчас вовсю развлекаются на дознании. Наконец-то попался наш серийный похититель домашних любимцев. Гроза пенсионерок оказался четырнадцатилетним пацаном с комплексом спасателя. Он, видите ли, вызволял «милых пёсиков» из лап «старых жаб». Это он так нежно окрестил наших потерпевших старушек, которые, по его авторитетному мнению, не способны оказать собакам должного ухода.

Я сама отправила парней на этот допрос. Знала: если поменяемся ролями, мне потом неделю придётся переписывать их косноязычные протоколы, исправляя «ихние» и «евошные». Но сейчас, оглядывая гору макулатуры, я уже проклинаю свою тягу к перфекционизму. Лучше бы я слушала бредни юного зоозащитника, чем вчитывалась в это канцелярское уныние.

Хотя, грех жаловаться. После всего, что случилось, меня вообще должны были вышвырнуть из органов с волчьим билетом. Так что эта бумажная волокита — своего рода помилование.

Но расслабляться рано. Проверка от безопасников до сих пор не явилась, но я кожей чувствую, как она дышит мне в затылок. Неизбежная и холодная, как арктический лед. Они копают, и вопрос лишь в том, как глубоко они успели зарыться в мои связи с «Тенью».

И стоит только в памяти всплыть образу Макса, как по телу мгновенно проносится обжигающая, нестерпимая волна. Она поднимает каждый волосок на коже и вскрывает пласт эмоций, которые я, казалось, замуровала под толщей бетонного безразличия.

Все эти две недели я виртуозно играла роль: делала вид, что всё в норме, что жизнь течёт своим чередом. Пыталась убедить себя, что во мне по-прежнему живёт тот самый холодный, неподкупный опер, для которого справедливость — единственный компас. Но это был лишь фасад. Стоит его тени хоть на мгновение замаячить на периферии сознания, как вся моя выстроенная защита рушится к чертям.

Чувства возвращаются с утроенной силой, выбивая воздух из лёгких. Я до сих пор слышу его хриплый рокот и ощущаю на себе тот хищный взгляд, от которого плавится воля.

Я зажмуриваюсь, до белизны в костяшках стискивая в пальцах карандаш. Дерево жалобно хрустит, но это помогает — на мгновение острая грань впивается в кожу, приглушая предательскую дрожь в теле.

— Фокус на себе! Только на себе! — шепчу я, как мантру. Эта фраза — мой единственный спасательный круг в хаосе последних недель. Свежая, пульсирующая боль отрезвляет, возвращая в реальность, где его нет. — Он в прошлом. Слышишь? В прошлом!

Выдыхаю в такт настойчивому жужжанию мобильника на столе. На дисплее всплывает имя: «Боря». Секунду я тупо смотрю на буквы, не соображая, что университетскому товарищу могло понадобиться в разгар рабочего дня.

— Привет, — отвечаю, нажав на приём вызова. — Неожиданно.

— Блин… Ась, прости, что так долго! — голос Бориса звучит загнанно. — Эта проверка из главка до сих пор на шее сидит, вздохнуть не дают!

Я судорожно шевелю мозгами, пытаясь выплыть из своего личного тумана. Какая проверка? За что он извиняется? И тут меня прошибает холодным потом.

— По тем ребятам, которых ты просила пробить по закрытому реестру… — продолжает он тише.

Точно! Я и забыла, что в порыве профессионального отчаяния просила его «подсветить» всё, что числится на этом идиоте Максе и его банде.

— Инфы немного, сам понимаешь — там грифы стоят такие, что пальцы жжёт. Но всё, что накопал, скинул тебе на почту. Глянь.

— Да, отлично… — я тру лоб пальцами, которые снова начали мелко вибрировать. — Спасибо, Боря. Огромное. Я твоя должница.

В горле встаёт противный, распирающий ком. Голос садится, превращаясь в сиплый хрип. Кажется, если я сейчас увижу хоть одну строчку из его жизни, мой карточный домик окончательно сложится.

— Я всё-таки настаиваю на кофе! — Боря снова заводит свою старую пластинку, пытаясь намекнуть на свидание.

— Конечно… как-нибудь. Непременно! — динамлю я его на автопилоте, чувствуя, как немеет затылок. — Мне пора, Боря. Работы завал. Спасибо ещё раз!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сбрасываю вызов и смотрю на монитор компьютера. Значок нового письма мигает, как детонатор. Палец замер над левой кнопкой мыши. В голове набатом стучит:

«Закрой. Удали. Не лезь туда, Ася!».

Но оперское любопытство — это болезнь, которая не лечится. Я делаю глубокий вдох и кликаю по иконке письма. Экран на мгновение моргнул, разворачивая текстовый файл. Я ожидала увидеть адрес зачуханной квартирки на отшибе или домика в глуши, но Боря выудил на свет божий информацию, от которой у меня в горле пересохло.

На самого Раевского Максима данных было кот наплакал — чист, как лист бумаги, если не считать пары штрафов за превышение, которые нарыл Вася за две недели моего отпуска. А вот его товарищ по оружию подставился куда интереснее.

В документе значились объекты недвижимости, оформленные так чисто, что комар носа не подточит. Но один адрес Боря выделил жирным.

Частный особняк в Подмосковье

, глухой район, заповедный лес. По документам — бывшее гнездышко одного из директоров РНК — Золотова.

— Фигасе совпадение! — прошептала я, чувствуя, как пазл с нефтяниками окончательно встает на место.

Я открыла фото со спутника. Огромный дом с угольно-чёрной крышей выглядел как неприступная цитадель. Редко посаженные ёлки на идеально подстриженном зелёном ковре травы, а дальше — непроглядный, густой лес, сквозь который змеилась узкая асфальтированная нитка дороги, ведущая с трассы. Идеальное место, чтобы спрятать целую армию.

«Или... труп заигравшейся оперативницы!»— ехидно прыснул внутренний голос.

Но страх — это последнее что я испытываю. Сейчас в душе клокочет обида, болезненно саднит сердце и у меня всего два пути: или забыть к дьяволу этого Раевского, выжечь дотла все воспоминания о нём. Или…. Докопаться до их гнилой сути и лично захлопнуть решетку перед носом всей этой спец группы «Тень 08». Посадить их всех к чертям собачьим!

— Хорошо живут спецвойска... — съязвила я, хотя внутри всё сжалось.

Особняк формально числился за

Волковой Софией.

Судя по всему, жена того самого

Волкова Олега

— их главного. И прописаны там все: она, сам Волков и их несовершеннолетний сын — Богдан.

Пролистываю файл за файлом. Внизу страницы мелким шрифтом была приписка от Бори:

«Ась, будь осторожна. Эти ребята, судя по документам права собственности — мутные товарищи. И суда по всему там очень большие деньги. И очень длинные руки».

Я резко захлопнула ноутбук. Сердце колотилось в самом горле. Теперь у меня был адрес. Была ниточка, ведущая к гибели нефтяным гигантам, и последняя возможность посадить этого амбала.

План в голове созрел до безумия простой: приехать на «любезный» разговор с супругой их главаря. София Волкова, судя по соцсетям и декрету, — милейшее создание. Типичный Божий одуванчик. Мамочка, домашний очаг, все дела. Вряд ли такая захочет проблем с законом, когда на кону спокойствие сына. Предлог? Вытяну на ходу. Поспрашиваю об РНК, о связях с Золотовым и Тишко. Уверена, она поплывёт при первом же упоминании официального расследования.

Решение принимается моментально, хотя каждый орган в моём теле, включая многострадальный мозг, вопит о немедленном прекращении этого самоубийственного штурма. Но мне плевать. Мне необходима правда!

Второе идиотское решение — «одолжить» машину Витали. Хотя в тот момент это казалось гениальным ходом. Ехать в такую глушь на такси — дохлый номер, а обратно я вообще рискую добираться на попутных лесовозах. Колёса мне сейчас нужнее, чем ему, это факт!

Хватаю ключи от его «Лады Калины», игнорируя всё на свете. Кажется, я даже сбиваю Зотова в коридоре, краем уха слыша его возмущённый рык, но я продолжаю свой марафон к выходу. Прыгаю в салон, который насквозь пропитан дешёвым освежителем «Новая машина» и крошками от чебуреков. Мотор чихает, но заводится.

— Ну, поехали, Ася. Или пан, или в морг, — шепчу я, вцепляясь в руль.

Дорога до Подмосковья занимает вечность. Чем дальше от города, тем гуще становится лес и тем тоньше — ниточка моего здравого смысла. Когда я сворачиваю на ту самую узкую асфальтированную дорогу, сердце начинает выбивать чечётку. Глухо, темно, и ни одной живой души вокруг. Только я и эта чёртова крепость с чёрной крышей впереди.

Гравий парковки под колесами старенькой «Калины» хрустит так громко, что мне кажется, будто я еду по битому стеклу в абсолютной тишине. Припарковавшись чуть в стороне от начищенных до зеркального блеска иномарок, я несколько секунд просто сижу, вцепившись в руль. Солнце слепит, отражаясь от их дорогих боков, но мой взгляд ищет другое — знакомые номера или приметы машин.

Ничего. Чужие, холеные тачки. Выдыхаю. Значит, Макса и его компании здесь сейчас нет. Встретиться с их «знакомыми» минами в мои планы на сегодня точно не входило.

Выхожу из машины, поправляю кобуру на плечевой портупеи и стараюсь придать лицу выражение «я просто мимо проходила и у меня пара вопросов». Ноги слегка подрагивают, но я упрямо иду к массивной двери.

Стучу. Гулко, уверенно. Тишина за дверью длится целую вечность, прежде чем я слышу мягкие, неспешные шаги. Никакого лая собак, никакого скрежета затворов — только щелчок замка. Дверь открывается, и передо мной предстает София Волкова.

Она выглядит именно так, как я и предполагала: уютный домашний кардиган, тёмные волосы, собранные в небрежный узел, и полное отсутствие боевого раскраса. Но стоит мне заглянуть ей в глаза, как мой оперский «детектор» даёт сбой. В них нет страха. В них — спокойная, ледяная уверенность человека, который знает о мире гораздо больше, чем положено «мамочке в декрете».

— Добрый день, — её голос льётся мягко, словно шёлк, но в нем отчетливо звенит нотка замешательства.

Ещё бы, увидеть полицейского этим солнечным днём не входило в её планы!

— Здравствуйте. София Волкова? — я дожидаюсь утвердительного кивка и чеканю: — Капитан полиции Анастасия Зайкина. Спецотдел по борьбе с преступностью.

Слово «спецотдел» вырывается само собой — хлестко, весомо. Мне отчаянно нужно сейчас придать себе значимости.

Выуживаю удостоверение и раскрываю его на вытянутой руке, словно щит. София на мгновение пригвождает взгляд к документу, а затем медленно, с опаской, переводит его на меня. В её огромных изумрудных глазах — смятение, смешанное с отчётливой тревогой:

— Что-то случилось?

— Не стоит волноваться, формальность, — я стараюсь, чтобы мой голос звучал максимально сухо, по-деловому. — У меня к вам пара вопросов.

— Проходите, — она отступает в сторону, открывая дверь шире и впуская меня в своё пространство.

Особняк внутри оказался ещё более подавляющим, чем снаружи. Я плохо разбираюсь в интерьерах, но здесь буквально каждый сантиметр кричал о бешеных деньгах. Огромные люстры с каскадами хрусталя отбрасывали радужные блики на утонченную лепнину потолков. Мебель, полы, даже запах — всё было каким-то запредельно дорогим и статусным.

София вела меня через холл, мимо огромной гостиной с мягкими диванами и телевизором размером с экран в кинотеатре. Она двигалась плавно, по-хозяйски, и в этом доме она смотрелась пугающе гармонично.

— Пройдемте в столовую, — она сделала изящный жест рукой, приглашая меня в следующее помещение, где стол из тёмного дерева мог бы вместить небольшое подразделение. — Может, будете чай?

— Нет. Благодарю, — отрезала я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

Мы сели друг напротив друга. София сложила руки на столе, и я заметила на её пальце кольцо с камнем, который, кажется, стоил больше, чем всё наше отделение вместе с автопарком.

— Слушаю вас, — произнесла она с мягкой улыбкой и волнением в проницательных глаза.

— Я здесь по поводу нефтяной компании РНК.

София нахмурилась, чуть приоткрыла рот, и это замешательство было красноречивее любого признания. Если она пыталась сделать вид, что впервые слышит название РНК, то провалилась с треском. А это уже моё поле, мой ритм — работа хорошего опера, который умеет читать без слов.

— Я не понимаю…

Девушка качнула головой, пытаясь сохранить лицо, но её голос предательски дрогнул.

— Вы что-нибудь слышали об этой компании?

— Да, я… я раньше работала журналистом и… — Она запнулась на полуслове, нахмурилась сильнее. — Послушайте, я не понимаю, какое отношение я имею к этой компании…

— Прямое, — хладнокровно отрезала я.

Она вздрогнула, её ярко-зелёные глаза мгновенно потускнели, подернувшись пеленой страха.

— Ваш дом раньше принадлежал одному из директоров. Золотову, — я вбила этот гвоздь по самую шляпку, не сводя с неё глаз.

— Но я не знала…

— Странно, — перебила я её. — Разве при оформлении сделки на такую роскошь вы не поинтересовались прошлым владельцем? Или, наоборот, слишком хорошо его знали?

София судорожно вздохнула, её пальцы вцепились друг в друга так, что костяшки побелели. Всё её добродушие испарилась, оставив место лишь загнанному блеску в глазах.

— Послушайте, капитан… — начала она, пытаясь вернуть голосу твёрдость, — Мой муж занимался покупкой этого дома. Это — подарок. Я просто…

Она не договорила. В коридоре раздался топот, детский смех, а следом в комнату влетел темноволосый мальчуган с ясными янтарными глазами.

— Мама! — Смеясь, он с разбегу запрыгнул ей на колени. — Лис опять играет нечестно!

Я машинально подрываюсь со стула. Тот с грохотом валится на пол, привлекая внимание и Софии, и её сына. И тут из коридора доносится голос, от которого я мгновенно покрываюсь липким потом:

— Не верь ему, заёба! Он сам начал...

В дверях появляется ОН. Огромный даже в масштабах этого гигантского дома. В черных тактических штанах и футболке, сидящей на нём как вторая кожа, подчеркивая каждый литой мускул. Сердце пропускает удар, а потом заходится в бешеном галопе.

— Ася? — с его губ срывается не то вопрос, не то приглушенный рык.

Я холодею. Лицо Макса меняется моментально. Только что он улыбался ребёнку, а секунду спустя на меня смотрит зверь. Он делает пару уверенных, угрожающих шагов. Мои руки действуют на чистых рефлексах: щелчок кобуры, ствол в руках, взвод курка. Мушка замирает на его груди.

Это движение срабатывает как спусковой крючок цепной реакции. Та самая «милая девочка» София вскакивает, закрывая собой мальчишку, и одним молниеносным движением дергает кухонный ящик. Рывок, щелчок — и я сама оказываюсь на прицеле.

Вот тебе и божий одуванчик!

— Так! — Максим делает шаг вперёд, его голос вибрирует от скрытой угрозы. — Пушки опустили! Обе!

Чтобы эта фраза звучала как просьба, а не как приговор, ему нужно было родиться кем угодно, только не наёмником гладиатором!

— Живо! — рявкает он так, что закладывает уши.

И это действует. София медленно опускает ствол, я — следом, чувствуя, как в горле пульсирует сердце. В голове бьется одна чёткая мысль: я снова влипла по самые уши. И если этот гладиатор решит меня сейчас грохнуть, мой бедный Финик точно останется сиротой.

Глава 28

— Лис —

Эта мелкая оперша в край берега попутала, раз решила, что ей позволено без предъявления войны соваться на мою территорию. Внутри всё встало на дыбы.

— Какого хрена ты тут забыла?! — рявкаю ей в спину.

Несусь следом, едва сдерживая рык. Злость клокочет в горле дикой, необузданной яростью, а вдохнуть её аромат — сука, это уже как доза для торчка, жизненная необходимость.

Девчонка пулей вылетает на улицу, даже не думая оборачиваться. Гордая, пизда. Несётся к своему корыту — ржавому чуду советского автопрома. Лада, бляха… ведро с болтами, явно одолжила, не её уровнь.

Спиной чувствую, как Софи пялится на нас в оба шара, присохнув к окну. Ещё бы, появление этой копши в особняке стало сюрпризом не только для неё. Зная характер заёбы-Софи и нрав этой копши, они бы перестреляли друг друга прямо на глазах у Богдана, мелкого альфы. Ладно, похеру, с Софой я потом разберусь. Сейчас важнее эта…

В два прыжка перерезаю ей путь к отступлению. Стоит ей только дёрнуть ручку своего таза, как я с грохотом впечатываю дверь обратно, блокируя выход рукой.

Она оборачивается. Сучий мелкий воин. Глазища — две бездонные пропасти, полыхающие такой яростью и ненавистью, что в них впору чертям жариться.

— Вы со своей «группой» крутили дела с нефтяниками из РНК, — она прищурилась, изучая мою реакцию. — Все директора теперь на том свете. Случайность? Или вы просто расчищали место, чтобы прибрать к рукам их активы?

Желваки заходили ходуном, челюсть свело до острой боли. Мелкая идиотка! Придушить бы её прямо здесь... Слишком много проблем от этой девчонки. Она даже не вдупляет, в какое дерьмо лезет. Копает всё глубже. Дура не понимает: чем глубже она лезет, тем меньше шансов выбраться.

— А-ся, бляха… — слова застряли в горле. Человеческое терпение лопает, и вместо голоса наружу вырвался глухой звериный рык.

Но девчонка не пасует. Ни черта она не боится, мелкая стерва. Делает шаг вплотную, впиваясь взглядом в мое лицо, будто хочет прожечь в нем дыру.

— Для тебя я — капитан Зайкина Анастасия Павловна! — чеканит она. — Никаких «А-ся». Никаких «Заек». И уж точно не «твою мать»!

А её запах уже забивает легкие, плавит мозги к чертям. Хочется сгрести её в охапку, уткнуться ебальником в волосы и просто дышать. Дышать, сука, до хрипа!

Как же она бесит!

И ведь даже не внушить ей. На неё не действует волчье внушение. С какого хера?! Какая-то гребаная аномалия. Блядство.

— Слышь, капитан, это последнее предупреждение. Перестань совать нос в дела «Тени»!

— А если не перестану? Что тогда? — она нагло вскидывает подбородок и скрещивает руки на груди. Вид такой самоуверенный, что у меня кости в кулаках трещат, — Тоже грохнешь? Пустишь в расход, как тех директоров?

Стискиваю зубы так, что челюсть сводит судорогой. Хочется просто въебать ей, чтобы замолчала. Слишком много гонора в этом мелком теле. Я молчу, и это молчание давит на уши. Если она не остановится — это будет полный пиздец. А она не остановится. Будет скрести землю ногтями, пока, сука, не накроется этой самой землей с головой. Сука!

Она делает ещё шаг, сокращая дистанцию до опасного минимума. Задирает подбородок так, что шея натягивается — иначе ей просто не поймать мой взгляд. Шкет, едва выше полутора метров, а отваги как у целого спецподразделения. Колючая, злая. Искрит так, что воздух вокруг начинает плавится.

— Мне плевать на твои угрозы, — шипит она, и этот звук напоминает предупреждение гремучей змеи перед броском. — Я засажу тебя за решётку, чего бы мне это ни стоило. В любом случае!

Я смотрю сверху вниз и вижу, как в её огромных глазах ярость мешается с чем-то тягучим, темным и совсем не уставным. Это не ненависть — вернее, её там всего капля, для остроты. Остальное — чистое, голое вожделение, которое она пытается выдать за злость.

Скучала, Зайка? Вижу, что скучала. Аж до дрожи в коленках. Небось, ночами вспоминала как я тебя трахал?

Стоит только картинке той ночи в отеле всплыть перед глазами — и всё, чердак дымит к чертям. Внутри воет голодный волчара, мечется в клетке из рёбер, требуя немедленно повторить. А член уже тут как тут, наливается тяжестью, напоминая, как податливо она выгибалась под моим весом.

Не выдерживаю. Срываюсь. Хватаю её за локоть, рывком вздергивая вверх, так что её мыски едва касаются земли. Хотел бы я забить на это ебучее влечение, вычеркнуть его из системы, да разве это реально? Стоит только почувствовать, как частит её пульс под моими пальцами, поймать этот дурман её кожи — и всё, колпак свистит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Так и скажи, что втюрилась, Зайка, — выдыхаю ей прямо в губы, обдавая жаром. — Нахуя эти дешёвые спектакли с арестами? Хочешь, чтобы я тебя трахнул? Просто попроси.

Она вспыхивает до самых корней волос — настоящая помидорка. Вскидывается, дёргается всем телом и рывком вырывает руку из моего захвата. Отталкивает меня в грудь, и я не мешаю — картинно отшагиваю назад, едва сдерживая ухмылку. Смотрю, как она отчаянно пытается изобразить брезгливость.

МХАТ отдыхает, ебать. Видели бы её сейчас Станиславский с Немировичем — обрыдались бы от такой «верю».

— Мир не вертится вокруг тебя, Макс! — голос её звучит почти грозно, но на последнем слове предательски ломается, переходя в хрип. — Ты мне… абсолютно безразличен!

Она с силой распахивает дверь своей ржавой колымаги, но перед тем как нырнуть в салон, оборачивается и выплевывает:

— И чтобы ты знал: у меня есть парень. И сегодня у нас свидание!

Я застываю в полном ахуе, пытаясь переварить этот ядовитый выпад, а она, не теряя ни секунды, даёт по газам. Её «Калина» надсадно визжит передачами, громыхает убитой подвеской, но изо всех сил старается утащить эту фартовую жопку подальше от меня.

— Сука, а! — рычу я вслед уходящим габаритам. — У неё, значит, парень?

Да этот бедолага, он уже труп, причём в квадрате. Сначала эта правильная дура вынесет ему мозг своей моралью до кровавых соплей, а потом приду я. И вот тогда он точно закончит свой земной путь.

И вот сейчас, крышу рвёт окончательно. Свистит так, что в глазах темнеет. Бью наотмашь, вкладывая всё бешенство в удар по кузову своей тачки. Скрежет железа, звон лопающегося стекла — этот звук должен был принести облегчение, но хрен там. Легче, сука, не становится.

Я стою посреди осколков, хватая ртом воздух, а тело горит. Словно под кожу залили раскалённую магму. Пытаюсь отдышаться, но в разреженном воздухе всё еще висит её чёртов запах. Тонкий, дразнящий, выжигающий остатки разума, дурманящий шлейф... И от него внутри всё коротит еще сильнее.

Блядство!

Помню — Волк просил не оборачиваться у дома, чтобы не светиться лишний раз, но… сейчас моё личное «НО» весит тонну, и сдержать его нереально.

Мышцы под кожей уже ходят ходуном, требуя свободы. Несусь к кромке леса, на ходу сдирая шмотки. Ткань трещит, пуговицы ширинки летят в траву — плевать. То, что Софи замерла в окне и палит во все глаза — вообще до пизды. Эта девчонка видела столько дерьма, что моим голым задом или оборотом её точно не прошибёшь.

Зверь внутри больше не просит — он берет свое. Волчара с яростью выламывает прутья клетки, и эти прутья — мои собственные ребра. В тишине леса кости хрустят, как сухие ветки под сапогом, заполняя пространство звуками чудовищной перестройки. Тело выгибает дугой, меня переламывает ощутимо, до тошноты больно. Горло дерет от бесконтрольного, надрывного крика, который за секунду превращается в утробный, захлебывающийся рык. Это в корне неправильно! Оборот превратился в пытку, в гребаный ад. Ебануться… что за нахуй со мной происходит?!

Но времени на рефлексию нет.

***

«Семейный» совет, мать его. Вся стая в сборе, дым коромыслом. Повестка дня — ебанутая копша Зайка. Главный виновник торжества — Лис, то бишь я. Ведущий этой принудительной прожарки — наш Альфа.

Сижу как на эшафоте, честное слово. Альфа носится по кабинету, как заведённый, пыхтит, выдаёт бессвязные тирады, изредка срываясь на сочный мат. Я растёкся по дивану, обтекая всем этим дерьмом. Якут замер рядом — хмурый, в глубоком грузе. Явно уже прикидывает в уме, как по-тихому прикопать девчонку без лишнего шума, если всё окончательно полетит в пизду.

Единственный, чье ебало светится подозрительным оптимизмом — Феликс. Его ведьма снова в залёте, так этот теперь носится с ней, как с хрустальной вазой. «Приличный семьянин», как выразилась наша заёба-Софи. Как по мне — каблук, бляха!

— Так и знал, бляха, что твоя экзотика нам всем боком выйдет! — гремит Волк, едва не снося мебель своим рыком.

А он предупреждал. Талдычил мне, что моя отсидка до добра не доведёт. А я тогда думал — развлекусь с копшей, поиграю в кошки-мышки. Доигрался... Теперь из-за этой сучки вся стая под прицелом.

— Много она успела накопать? — взгляд Волка впивается в меня, как два раскаленных сверла.

— Частично знает про «Тень». Кое-что пронюхала про наши тёрки с РНК, — отвечаю ровно, стараясь не выдать внутренний мандраж.

— А ещё она видела погрузку стволов, — подает голос Якут.

Я награждаю его таким тяжелым взглядом, что на месте подзатыльника должна была остаться дыра. Предатель узкоглазый! Тебе бы только масла в огонь подлить.

— Ну, заебись, — выдыхает Волк, приземляясь на край стола. Он с силой проводит широкой ладонью по лицу, будто пытается стереть либо дикую усталость, либо меня самого из реальности. — Один, бляха, из стаи свинтил, второй, сука, решил в зека-любовника поиграть!

То, что Оникс сейчас в бегах — вообще не вовремя. Он был единственным, с кем я мог бы перетереть свою ебучую драму с опершей. Оникс дохуя умный, он видит ходы там, где я вижу только тупик. А сейчас в моей голове — только эхо и одна-единственная мысль на репите: как вытравить эту горе-капитаншу из своей жизни, пока она нас всех или не закрыла, или не похоронила. Бляха!

Волк снова вперился в меня. В упор, будто пытался просветить рентгеном.

— Надо внушить ей… — начал он, но я не дал закончить.

— Я разберусь, — отрезаю, на ходу бросая косой взгляд на Якута.

Взгляд-предупреждение. Тяжёлый, многозначительный, сука, взгляд — «только пасть открой». Если этот узкоглазый сейчас вякнет Альфе, что копша срать хотела на наше внушение, начнётся реальный пиздец. Тогда у неё останется только одна дорога — прямиком в сырую землю.

— «Разберись», ага! — фыркает Альфа, явно недовольный моим тоном. — И поживее, Лис!

— Есть! — выплевываю сквозь стиснутые зубы и подрываюсь с места. Воздуха в кабинете уже не хватает.

Из кабинета вылетаю, не чувствуя пола. В ушах всё еще гудит рык Волка. Сразу за дверью — Софи. Вид у неё тот еще: морда пунцовая, глаза огромные и полные вины. Ждала, сука.

— Лис… — выдыхает она, пытаясь поймать мой взгляд.

— Всё в норме, — отрезаю я, перепрыгивая через ступеньки.

Она семенит следом, не отстаёт:

— Я не могла промолчать, ты же понимаешь…

Понимаю. Ещё как. Просить её скрывать визит копши было бесполезно — инфа всё равно бы всплыла, и тогда Альфа снял бы шкуру с нас обоих.

— Я сказал — всё путём! — рявкаю, не оборачиваясь.

Она замирает на пролете, пригвожденная моим тоном, будто наткнулась на стену. Пусть стоит. Мне сейчас не до её душеспасительных бесед и психоанализа.

Внутри — полный хаос. В башке помойка из мыслей, и каждая только сильнее распаляет зверя. В висках долбит пульс — это гребаный детонатор отсчитывает секунды до взрыва. Вроде и тачке уже досталось, вон стоит, скалится на меня погнутым крылом и битым стеклом. И по лесу два часа нарезал круги, пока лапы не заныли. А внутри всё равно ебаный переполох, который требует или крови, или ебли!

— Эй! Лис!

Якут окликает меня уже на улице. Торможу. Щелчок зажигалки, и я затягиваюсь так глубоко, будто этот дым — последняя радость в моей никчёмной жизни. Легкие обжигает, но в голове ни черта не светлеет.

— Альфе пока ни слова про…

— Да понял я, — рубит он, не давая мне договорить. — Мало нам в стае прибабахнутых баб, так еще и эта… специфическая нарисовалась!

В точку. Лютая хуйня. Мы привыкли ломать волю на раз-два, а тут облом. То, что этой мелкой выскочке наше внушение — как мёртвому припарка, переводит игру на новый уровень сложности. Это уже не просто оперша, это босс уровня XXL, которого непонятно как валить.

— У тебя всё под контролем? — Якут сверлит меня взглядом, пытаясь нащупать хоть каплю уверенности.

«Под контролем, блядь! А по мне не видно?» — хочется заорать прямо в его невозмутимую рожу. У меня вся жизнь по пизде летит, тормоза отказали, а в башке вместо плана — белый шум и запах одной конкретной оперши.

Видел бы он, что у меня внутри творится, сам бы меня пристрелил к херам, чтобы не мучился.

— Да, — вру я, затягиваясь так, что кончик сигареты вспыхивает алым.

— А план-то какой?

Да я в душе не ебу, какой у меня план! И это бесит до кровавых мальчиков в глазах. Раньше всегда был. Дерьмовый, рискованный, ебанутый наглухо — но он был! А сейчас я просто несусь по встречке с закрытыми глазами.

— Может, в главк её сдадим? — Якут щурится, прикидывая варианты. — С Каменевым перетру. Подпол за лишний кусок кого хочешь из органов турнёт.

— Она уже на мушке у СБ, — хриплю я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Тем более! — Якут оживляется. — Чуть поднажмем, вылетит из системы со свистом, а дальше…

Я слишком хорошо знаю, что у Якута в этом «дальше». Прикопать в ближайшем овраге без погон и свидетелей. И ведь объективно — план пушка! Безболезненный для стаи, чутарь смертельный для неё. Но внутри меня всё встаёт на дыбы. Зверь внутри скулит и скалится одновременно. Идея «убрать» копшу жжёт почище кислоты, разбирая меня на атомы.

Раньше я бы без колебаний на это пошёл, теперь все старые установки треснули, схлопнулись к херам.

— Я же сказал — не лезь! Разберусь сам! — взрываюсь я.

Якут осекается, внимательно изучает мою перекошенную рожу и выдаёт вердикт:

— Ни хуя себе… Лис, ты чё, реально поплыл? Втюрился в капитаншу, сука?

Глава 29

— Лис —

Аут блядь!

Всечь ему, что ли? Слова Якута бьют по оголенным нервам так прицельно, что кулаки сами собой превращаются в каменные молоты. Хочется выплюнуть в его ухмыляющуюся рожу хотя бы жалкое «нет», но проклятые слова застревают в районе кадыка колючим комом.

Всё, на что меня хватает — это рвануть к тачке. Запрыгиваю в салон, рву с места, оставляя Якута на парковке. В зеркале заднего вида мелькает его мина — довольная, сука, такая, будто он только что телепатией вскрыл мой череп и выпотрошил все грязные секреты наружу.

Пока пилю в сторону города, перебираю варианты в уме — один хуже другого. Якут, сука, дело говорит — проще всего вытряхнуть Зайку из системы через Каменева. Красиво, чисто, по-деловому. Лишить значка, ксивы, доступа к базам — и она станет обычной гражданской, беззубой и нихуя не безобидной.

И это и есть то самое жирное «но». Ася — слишком умная баба. Она не из тех, кто идет на корм рыбам без боя. Она просечёт, кто нажал на рычаг, ещё до того, как приказ об увольнении просохнет. А дальше? Она ведь не перестанет копать под «Тень». Без формы, без закона — она станет ещё опаснее. Потому что потом, ей будет нечего терять. И этот расклад мне нравится ещё меньше, чем её нынешние допросы. Блядство, куда ни кинь — везде тупик.

Решаю, что пока лучший вариант — сесть ей на хвост. Но сделать это надо тихо, мягко, чтобы эта Зайка даже ухом не повела. А кто справится со слежкой лучше профи? Правильно — её собственный отдел.

И у меня там есть пара вариантов, которые смогут взять её под колпак. Пусть пасут свою капитаншу 24 на 7. Докладывают о каждом её шаге, с кем трётся, куда ездит и кто этот хер, с которым у неё сегодня «свидание». Ирония судьбы, ебать: менты следят за ментом по заказу оборотня.

К управе подкатываю уже в глубоких сумерках. Парковка почти пустая — только пара патрулек да «гражданские» колымаги тех, кто застрял на дежурстве. Торможу прямо у крыльца. Моя пострадавшая тачка при каждой остановке издаёт такой жалобный скрежет, что зубы сводит. Крыло в гармошку, подвеска хрипит — бляха, её наверное будет проще сжечь, чем дождаться с ремонта. Но это всё позже. Сейчас важнее выцепить «своего» человека.

Сижу в машине, не отсвечиваю. Палиться раньше времени — гиблый номер. Из отдела то и дело выныривают сотрудники, и их за километр видно: кислые ебала, зачуханная форма, взгляд в асфальт. Один, второй, третий.… И вот он — цель. Беру на прицел взгляда.

Младший лейтенант Василий Смирнов. Совсем зеленый, необстрелянный. Я его ещё в баре приметил, когда пьяную капитаншу забирал — тогда он мне вообще комиком показался. Но его степень зелени — это моя охеренная стратегия.

— Эй, Вась! — окликаю его, лениво высунувшись из окна и закуривая.

Парниша замирает, оглядывается по сторонам. В глазах — чистый шок и растерянность. Машинально ищет, кому это я кричу, не верит, что ему.

— Ты-ты! — скалюсь я, маня его пальцем. — Подойди-ка сюда.

Он стартует с места и тормозит у моей тачки, вытянувшись во фрунт.

— Максим Макарович? — выдаёт этот кадр.

Ебануться, даже по отчеству! Ощущение, что я сейчас на экзамене в юрфак, а не на стрелке у отдела.

— Для тебя — просто Лис,— обрываю этот парад вежливости.— Мы ж не на приёме у губернатора.

— Понял… хорошо, господин Лис! — парниша аж присел от усердия.

Цирк на выезде, честное слово. Мальчик-колокольчик. Если ему нацепить нос поролоновый, колпак с бубенцами — и на ярмарку. Будет супергероем среди дебилов.

— Слышь, у меня к тебе дело, — цежу я сквозь зубы. Вася тут же нахмуривается, пытаясь изобразить серьёзного опера. — Важное. Твоей капитанши касается…

— Аси? — у него аж глаз задёргался.

— Её, ага, — киваю для пущей убедительности.

Вася глазёнками хлопает, весь во внимании.

— У неё проблемы с СБ,— бью в лоб понижая голос,— Роет под опасное дело. Надо бы её спасать, братка, а то дороется же до беды…

— И как? Как спасать? — в его голосе столько паники, будто он уже сухари ей сушит в СИЗО.

Я лениво стряхиваю пепел, разглядывая его с видом союзника. По глазам вижу: Ася для него — свет в оконце. На физиономии этого дуралея всё написано крупным шрифтом: «Готов на амбразуру за начальницу».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это уже моя забота. А для тебя, герой, есть спецзадание. Нужно за ней присмотреть. Ну, понимаешь... Снять инфу: на кого вышла, под кого копает, во что лезет. Будешь моим информатором. А я потом сам все ниточки свяжу и, когда прижмёт, разрулю вопрос с безопасниками.

Вася бледнеет буквально на глазах, становясь цветом под стать своей казённой рубахи. Рот приоткрывается сам собой — парень явно не ожидал такого поворота. В глазах плещется чистая, незамутнённая паника.

— Но… это же… это нечестно, — выдыхает он, будто я только что предложил ему родину продать.

Ахренеть, какие они тут все правильные! Если окажется, что они всем отделом по субботам постятся, нимбы полируют да псалмы читают, я даже не удивлюсь. Святоши, бляха. Ладно, хули... План «Б».

Хватаю парня за грудки, одним рывком притягивая его перепуганную физиономию к своей. Впиваюсь взглядом прямо в зрачки, чувствуя, как внутри ворочается зверь, и вливаю свою волю в каждое слово:

— Правильно, Вася! Это, сука, охереть как правильно! — чеканю я, выжигая его сомнения. — Ты будешь пасти её тенью. О каждом шаге, о каждом вздохе докладывать мне. Ясно тебе?!

Вася «переобувается» мгновенно. Зрачки расширяются, воля лопается, как тонкое стекло.

— Да… всё буду докладывать. Обязательно, — бормочет он, глядя сквозь меня.

— И ей — ни слова! Усёк?

— Я… не скажу. Честно не скажу, — эхом отзывается малец.

Знаю, что не скажешь, сопля! А если язык зачешется, так я тебя просто на ужин схаваю. И делов-то.

Разжимаю кулак. Вася пятится, поправляя рубаху дрожащими пальцами. Вид у него такой, будто он уже в морге.

— И это... — прищуриваюсь, решая спросить, — Мужик у неё есть?

Парниша громко сглатывает. Трясётся так, что зубы чечётку бьют. Я натягиваю на лицо самую «ласковую» из своих оскалов и низко, утробно рычу:

— Говори, бляха...

— Кажется... да... — он кивает, как китайский болванчик. — Борис. Знакомый, из университета ещё... Они сегодня в кино собрались.

— Борис, значит... Борька, — рычу я под нос. — Везучий мазафака.

— В смысле? — Вася хлопает ресницами.

— Подарю ему участок. Два на два. В тихом месте, без соседей и ипотеки.

Лейтенант моей угрозы не сечёт, поддакивает мне с дебильной улыбкой, дурашливо так. Краска понемногу возвращается к его лицу, пятнистая такая, нездоровая.

— Свободен, Смирнов! Труби, если что.

— Да-да… я сразу… — бормочет он, пятясь.

И парень дает дёру. Текает так, что пятки сверкают. Кажется, всё-таки проняло — обосрался знатно. Жаль, конечно, форму испортил, но мне сейчас глубоко похуй.

План-капкан на мази! Теперь моя Зайка под колпаком, причём под самым что ни на есть «ангельским». Этот Вася — святая простота, он, даже если захочет, хрен какую подлянку вычудит. Будет пасти её с прилежанием отличника, и сливать мне всё на блюдечке.

Зайка… зайка… зайка…

Имя стучит в висках, разгоняя кровь по венам.

Значит, мудила у тебя всё-таки есть. Не соврала, мелкая стерва. Бляха… Внутренности сводит узлом, дыхание перехватывает от ярости. А челюсть в клочья раздирает, будто зверь решил вылезти через глотку. Кино, говоришь? Попкорн, свидание… Идиллия, ебать! Интересно, в их фильме есть сцена, где я перегрызаю этому Борьке кадык?

А в ушах на репите — её стоны. Те самые, блаженные. С ним так же стонешь, копша? Или твой Боренька такой же правильный, как и ты? Трахается только в темноте и по сигналу свыше? Ты моя. И стонать должна только под моим весом.

Сука!

Не выдерживаю, дёргаю крышку подлокотника, а там… мой личный трофей, сука. Те самые кружевные труселя, что я содрал с неё в ту ночь в отеле. Она, небось, решила, что они испарились под её же грешные стоны, а вот хрен там — я их сразу приватизировал.

Веду себя как ебанутый маньяк, знаю. Но все эти две недели до сегодняшней встречи они были моим единственным спасением. Дрочить на кружева — это

диагноз

. Меня накрыло так, что даже зверь внутри в ахуе от такой одержимости. И можно сколько угодно называть себя стойким, ахуйенным оборотнем, но правда в том, что я реально подсел.

Вдыхаю запах её киски, и в башке коротит. Член пульсирует, наливаясь тяжестью, яйца становятся чугунными, а сперма бьёт прямым наводкой в мозг. Её хочется, нестерпимо. Найти её — вообще не вопрос. Я влепил жучок на её мобилу ещё в ту ночь в отеле, пока она дрыхла без задних ног. Моё личное изобретение: микроскопический «шпион» размером со спичечную головку. Лёг под чехол как влитой. Даже если Ася на него наткнется, ни черта не поймет, что это за хреновина.

Сейчас бы по-хорошему зайти в прогу, пробить, где она ошивается со своим смертником, подкатить и оформить ему путёвку в один конец под ближайшую сосну. Кончить этого еблана на глазах у Зайки. Чтобы знала, чья она собственность. Но Альфа за такие самовольные фокусы меня самого в землю закатает. Проёб будет эпический, если я сейчас сорвусь.

С натугой вдыхаю пытаясь взять контроль над мозгом, но он сдох в ту секунду когда я открыл этот подлокотник.

Трах нужен срочно! Прямо сейчас! И раз «святая» Зайка сейчас недоступна, мне остаётся только одно — гнать в бордель. Сбросить этот грёбаный балласт, вытравить её запах чужими телами, иначе я просто взорвусь к ебеням.

Туда и топаю. Рву с места. Дорога проходит как в бреду. Торможу у входа с диким визгом резины, вхожу в юз, едва не снося вазоны. На нормальную парковку времени нет — бомба уже тикает. Бросаю ключи охраннику, не глядя:

— Перепаркуй, если надо. И меня не кантовать!

Тот кивает, застыв истуканом. Статуя, сука, молчаливая. Не дожидаясь приглашения, стартую внутрь. По винтовой лестнице несусь на всех парах, перепрыгивая ступени. Едва не сбиваю с ног администраторшу с голыми сиськами — та только охнуть успевает. Мне плевать. Мне нужна доза забвения. Срочно.

—

Випку, коньяк подороже и тёлку! — бросаю на ходу, даже не глядя на администраторшу.

— Для вас какую? — этот ебучий вопрос выбешивает. Она застыла, палит на меня в упор, реально ждёт конкретики.

Торможу, обводя зал тяжелым взглядом. Нужно выцепить замену. Зайкозаменитель, бляха. Глаза цепляются за одну — копна тёмных волос, фигура в изгибах... Сойдет.

— Эту! — киваю в сторону подиума.

— Сейчас всё будет! — девка испаряется, а я чувствую, как в паху пульсирует свинец.

Влетаю в випку и с ходу падаю на диваны. Внутри рвёт на части, будь здоров. Мысль о том, что она сейчас с этим уёбком, заставляет ярость клокотать в горле. Зверюга внутри требует немедленной расплаты, крови, хруста костей! Сжимаю кулаки до белых костяшек, заставляя себя сидеть на месте. Только бы не сорваться... Только бы не поехать и не придушить их обоих к чертям собачьим!

Зайкозаменитель заходит в комнату, неся поднос с коньяком. Ставит всё на стол, а я одним резким движением швыряю туда же кружево — трусики копши, что прихватил с собой. Аромат Аси бьёт в ноздри сводя с ума.

— Своё снимай, эти надевай! — рублю я.

Девка тупит. Застыла каменным изваянием, хлопает ресницами и смотрит на меня, как на законченного психа.

— Хули вылупилась?! — рычу я, и в голосе уже слышен звериный рокот. — Труселя, блядь, натягивай!

Она торопливо стягивает свои дешёвые стринги, натягивая кружево моей копши. Делает это несмело, кривя губы, будто брезгует прикоснуться к чужому.

— Почище будут, чем твой рот, — бросаю ей, отхлебывая коньяк прямо из горла. Жжение в горле хоть немного отвлекает от пожара в груди. Сейчас не до прелюдий.

Брюнетка явно недовольна, это читается в каждом движении, но мне глубоко поебать на её душевные терзания. У меня внутри такой раздрай, что меня сейчас лучше слушаться беспрекословно, если хочет уйти отсюда на своих двоих.

Трусишки на ней смотрятся паршиво. Сука! На Зайке они сидели как влитые, а на этой — как на корове седло. Но это единственный костыль, который может меня спасти от безумия.

— На шест прыгай, — командую хрипло, не сводя с неё тяжёлого взгляда. — И ебалом ко мне не поворачивайся!

Она снова вскидывает на меня взгляд, полный обиды и непонимания. Да ебать! Какие мы нежные, оказывается!

— Чё встала?! — рычу я, и в голосе уже слышен зверь. — Работай!

Девчонка вздрагивает, как от удара, и несется к шесту, хватаясь за него как за спасательный круг. Начинает вилять задницей, в такт музыке, но я смотрю сквозь неё. Всё не то! Пластика не та, кожа не та, аура... гребаная пустота!

Да похуй! Сейчас залью зенки коньяком — и зайдёт как миленькая! Обязательно зайдёт! Я же не могу ёбнуться на одной единственной тёлке, верно? Это же я — Лис! Тот самый, у которого в башке вечный траходром и жажда адреналина.

Глотаю алкашку жадными, огромными глотками. Топлю в этом пойле всё: и её дурманящий аромат, и эту грёбаную ярость, что требует выхода. Немедленного, сука, выхода на волю!

— Ёбаная Зайка! — рычу я в пустоту випки. — Какого хера ты со мной сделала?!

Глава 30

— Ася —

Вечер в компании Бори… Что может быть скучнее? Правильно — только поминки по собственной личной жизни.

Он жуткий душнила, просто эталонный. Я не выдержала: прикинулась смертельно больной прямо посреди сеанса и дезертировала, лишь бы не тащиться с ним ещё и в кафе. Надеюсь, Боря всё понял. А если нет — добро пожаловать в чёрный список, там как раз было вакантное место.

Сейчас мой личный рай: бокал красного полусладкого, уютное мурчание Финика на коленях (спойлер: кот дождался хозяйку и помирать передумал) и тишина. Моя персональная медитация, прописанная внутренним психиатром. Вино медленно вытравливает тяжесть из головы, каменные мышцы наконец обмякают, а в груди разливается приятное тепло.

Мысли светлеют, и я невольно начинаю хихикать, вспоминая физиономию Макса. Как его перекосило-то, а! Весь его пафос и самоуверенность вылетели в трубу, стоило мне упомянуть «парня». Вид у него был такой, будто у него на глазах угнали любимую тачку. Неоценимое зрелище.

Так тебе и надо, идиот! Пусть не думает, что вся планета вращается вокруг его персоны. Хотя моя... моя, кажется, только вокруг него и описывает орбиты. Бесит! Пытаюсь убедить себя, что хочу его только арестовать, зачитать права и защелкнуть наручники... а в голове пульсирует его фраза про то, что всё это лишь повод снова остаться с ним наедине... сработали как взрыв. Прямое попадание в цель. Бабах! Ядерный гриб над моей выдержкой.

И вот теперь я топлю последствия этого взрыва в вине, пока Финик мурлыкает в такт моему сомнительному успокоению.

Интересно, Волкова не побежит строчить на меня жалобу? Зотов меня точно живьем закопает. Звонил уже трижды за вечер, требовал отчет, чем я занята. Роль «заботливого папочки» ему идет как корове седло. В общем, не день, а сплошной трэш.

Снова надрывается телефон — прилетела СМС. Кошусь на экран… Макс!

Первым порывом хочется вырубить мобильник к чертям собачьим. Но любопытство — та еще сука. Не выдерживаю, разблокирую. Читаю:

«Киношка интересная?»

Вот же сволочь всевидящая! Откуда пронюхал? Следит, что ли? Решаю не пасовать и бить наотмашь. Пальцы сами порхают по буквам:

«Обычно в кинотеатры ходят не ради сюжетов…»

Улыбка сама наползает на лицо, пока я гипнотизирую экран. Две синие галочки вспыхивают почти мгновенно — прочитал. Удар достиг цели.

Я прямо кожей чувствую, как его сейчас перекрывает. Воочию представляю эту закипающую рожу: желваки гуляют, кулаки сжимаются так, что костяшки белеют, а из ноздрей разве что пар не идет. Пыхти-пыхти, гладиатор! Полезно тебе иногда пожечь нервные клетки, а то слишком уж ты уверовал в свою исключительность. Глядишь, к утру на твоем «высоковольтном» чердаке хоть что-то перегорит, и спеси поубавится.

Это мой личный сорт победы — маленький реванш за все те моменты, когда он заставлял меня задыхаться от беспомощности. Травись своей ревностью, Макс, это тебе мой десерт к вечеру.

Но вопреки моим ожиданиям, телефон вибрирует снова. Короткий ответ, от которого веет ледяной уверенностью:

«Хочешь, покажу, что такое настоящая свиданка?»

Любопытно. Даже «сукой» не назвал? Сюрприз. Но пальцы, ведомые каким-то упрямым инстинктом, уже выстукивают по стеклу:

«Мне не интересно!»

Секундная пауза, и прилетает геоточка. Пробиваю адрес через рабочую базу и... замираю. Не поверите! Бордель. Ну, точнее, пафосный бар с подпольным борделем в подвале. Идеальное место для романтики, не находитe?!

«Иди к черту!» — тапаю по экрану с такой силой, будто хочу пробить его насквозь. Хочу, чтобы этот гладиатор, когда прочтёт мой ответ, физически ощутил мой гнев. Чтобы у него глаза на лоб полезли от моей «благодарности»!

Бросаю телефон на диван, ощущая, как внутри всё закипает. Возмущение буквально вибрирует в каждой клетке. Снова «бжик». Сижу минуту, вжимая в себя кота — единственный якорь, способный удержать меня от безумного поступка. Но тщетно. Мое грёбаное любопытство меня когда-нибудь точно до доведёт.

Хватаю мобильник, впиваюсь глазами в текст:

«Без тебя тут тоскливо. Подкатывай».

Пальцы сами выстукивают ядовитую дробь по экрану:

«Не дождешься! Кретин!» — и швыряю телефон на подушки, чувствуя, как сердце колотит в ребра.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вскакиваю с дивана так резко, что Финик едва не кувыркается следом. Кот замирает, и взгляд у него… ну чистейший укор профессиональной няньки с немым осуждением. В кошачьих глазах читается:

«Остановись, дура! Ты же знаешь, кто он!»

Разум кричит, что он сейчас в борделе, где девок — на любой вкус и цвет, выбирай любую. Но он зовёт меня... Именно меня! И эти гребаные слова «свидание» и «без тебя тоскливо» бьют по моим бастионам, превращая капитана полиции в восторженную школьницу.

Черт! Какая-то ненормальная, болезненная зависимость. У меня что — синдром Ариадны в терминальной стадии? Или классическая гибристофилия — тяга к подонкам?

Точнее, к одному. Конкретному. Самом невыносимому из всех.

Мечусь по гостиной, кусая пальцы. Если я поеду — это капитуляция? Однозначно. Белый флаг над моей крепостью. А если останусь… я же сама себя сожру заживо, перемалывая каждое его слово! Мозг в такие моменты — не союзник, а изощренный вредитель, только усложняющий выбор.

— Так, Финик! — замираю перед рыжей мордой, глядя на него с запредельным требованием. — Идти или нет? Рожай вердикт!

Удобная позиция, не правда ли? Если всё полетит к чертям, свалю на кота — мол, Финик меня из дома выставил, буквально выпихал за порог, выбора не было!

«Мя-а-ау!» — протяжно стонет кот, и в этом звуке мне слышится отчетливое «да». А может, «дура», но вино уже добавило мне плюс сто к грации и плюс триста к суицидальной отваге. Решено!

Ночная Москва за окном такси расплывается в неразборчивые акварельные мазки. Ливень хлещет так, будто небо прорвало. На каждом светофоре я отчетливо слышу, как тяжёлые капли барабанят по крыше машины и бьются в стекло. То ли пытаются утопить этот город, то ли остановить меня… чёрт его знает.

Но я не могу нажать на тормоз. Что-то внутри волоком тащит меня к нему. Это неправильно, я знаю. Он бандит, и, возможно, во стократ опаснее, чем я себе представляю. Но заставить себя замереть — это выше моих сил.

Последние две недели превратились в невыносимую пытку. Я пыталась, честно! Пыталась вырвать его из мыслей. А сегодня увидела — и всё, внутри снова хаос. Он рычал мне в лицо, требовал ответа, какого хера я припёрлась в тот особняк, а всё, что я видела — это его лицо там… в том отеле. В номере, где я сломалась окончательно.

Оказывается, Макс живет в одной семье с Волковыми. Догадаться было несложно. Во-первых, он вряд ли стал бы просто так отираться в доме жены своего главаря. А во-вторых — Богдан. Маленький мальчик смотрел на него как на что-то свое, родное. Как на старшего друга, что ли. И это ударило под дых.

Никогда бы не подумала, что этот «гладиатор» — мужик, у которого в предложении из трех слов два стабильно матерные, — вообще умеет общаться с детьми. Но, судя по всему, это так. Разрыв шаблона, выбивающий меня из колеи до сих пор.

Наверное, именно поэтому в груди и теплится эта странная, безумная надежда. А вдруг он не такой конченый, каким хочет казаться? А вдруг у НАС есть шанс на какое-то продолжение?

С этими мыслями я и выбираюсь из такси. Водитель раза три переспросил, точно ли мне «вот прямо сюда». Видно, бедняга в легком шоке от того, что такая приличная девушка забыла в столь злачном месте посреди ночи.

Выхожу из машины под проливной дождь. Таксист провожает меня взглядом, полным сочувствия и недоумения.

У входа — двое секьюрити. Настоящие шкафы, на которых даже смотреть боязно: квадратные, монументальные и молчаливые, как надгробия. Я невольно мешкаю, подхожу ближе, едва слышно сопя под нос:

— Здрасте…

Те в ответ — ни звука. Просто синхронно и тупо распахивают передо мной тяжелую дверь. Хороший знак, — мелькает в голове. Если бы они начали копаться в моих документах, я бы, наверное, развернулась и сбежала. А так — путь в логово открыт.

Внутри встречает густая темнота, прошитая приглушенными басами из бара. Администратора на месте нет — редкая удача! Кажется, сама судьба подталкивает меня в эту кроличью нору.

Я ведь прекрасно знаю, что это за место. Бар на первом этаже — лишь пристойная ширма, фасад для отвода глаз. Всё самое грязное и непристойное спрятано там, на нижнем ярусе. И если бы меня сейчас кто-то окликнул и спросил: «Куда вам, девушка?», сомневаюсь, что я смогла бы выдавить хоть слово, не вспыхнув до кончиков пальцев.

Спускаюсь по винтовой лестнице в густой полумрак, разбавленный агрессивной красной подсветкой. В общем, жуткая жуть, от которой сердце пускается в бешеный галоп.

Бывала ли я в подобных притонах раньше? О, не раз! Но цели визита, мягко говоря, отличались. Да и компания была посолиднее — как минимум группа захвата в полном обмундировании. А сегодня из группы поддержки только я и два бокала полусладкого внутри. А ещё мысленный Финик на плече.

Раньше я входила в такие двери с криком «Всем лежать, работает полиция!», а сегодня вхожу, подрагивая коленями, словно пришла устраиваться на подработку!

Не успеваю я вынырнуть из-за тяжёлых бархатных штор, как нос к носу сталкиваюсь с девицей… кхм-кхм… в чём мать родила. Обнаженные буфера и тонюсенькие трусики, прозрачные, как моя нынешняя нервная система. Боже, дай мне сил не вызвать сюда наряд прямо сейчас!

— Добрый вечер, — натянуто-приветливо пропела нимфа. — Вас ждут?

Я шумно сглатываю. Клянусь, этот звук прозвучал как выстрел. Услышали все. Пара голов за ближайшими столиками даже повернулась в мою сторону. Господи, какой позор! Капитан полиции в логове разврата чувствует себя как первоклассница на допросе.

— Угу, — киваю, отчаянно пытаясь натянуть маску невозмутимости поверх пунцового лица и борясь с желанием закрыть лицо руками.

— Будьте любезны, назовите имя того, к кому вы пришли?

Ого, а тут правила пожестче, чем у нас в управе! Фейсконтроль на уровне. Почти режимный объект!

— Раевский… — голос предательски хрипит, приходится откашляться. — Максим Раевский.

— А-а, Лис! — тянет она, и в её глазах вспыхивает узнавание.

Ну конечно. Лис здесь, должно быть, почётный клиент. Этот интерьер — его естественная среда обитания. Словно он здесь и родился! Дерзость и грех в одном флаконе. Этот гладиатор вписывается в местный антураж как влитой. Такой же наглый, порочный, без тени стыда и совести.

— Он в вип-кабинке, — она неопределенно машет рукой куда-то влево. — Можете присоединиться.

Присоединиться? К чему именно? Язык так и чешется спросить, но мне до ужаса страшно услышать ответ. А увидеть то, что там происходит, страшно вдвойне.

На ватных ногах бреду к вип-кабинке. Стеклянный аквариум, наглухо задрапированный тяжелым красным бархатом — снаружи ни черта не видно. В голове, как назло, всплывает запоздалая здравая мысль: если этот гладиатор решит меня здесь изнасиловать, а я начну верещать на всё заведение — хоть одна живая душа придет на помощь?

Оглядываюсь на автомате и холодею. На меня уставились все… нет, не так —

ВСЕ

девушки в этом вертепе. И те, что совсем в костюме Евы, и те, что хоть что-то на себя набросили. Вторых, кстати, по пальцам пересчитать — я насчитала всего троих. И в каждом взгляде немой, бьющий под дых вопрос:

«В монастыре что — день открытых дверей?»

Вдох-выдох. Спокойно, Ася. Считай, что ты на задании, в глубоком тылу врага. От этой мысли становится чуть легче дышать. Решаюсь. Резко дергаю тяжёлую портьеру, заглядывая внутрь… и в ту же секунду хочу задёрнуть её обратно и прикинуться ветошью. Потому что то, что я вижу…

Макс вальяжно раскинулся на диване, глаза прикрыты в хмельном блаженстве. В одной руке зажато горлышко бутылки, вторая запуталась в волосах девицы, которая со смачным, оглушительным чмоком обслуживает его пах. И самое паскудное — на ней мои трусы! Те самые, кружевные, которые я так и не нашла в отеле после той ночи.

Завидев меня, девица замирает. Ну как замирает — перестает двигаться, но член заглатывает почти до упора, уставившись на меня огромными глазищами. Она сейчас — вылитая игрушка-пучеглазик: нажмешь на пузо, и глаза из орбит лезут. Вот один в один.

В этот момент внутри что-то с треском рвётся. Больно, с надрывным хрустом, так, что хочется взвыть раненым зверем. Наверное, я что-то выкрикиваю или девчонка сбивается с ритма, потому что этот бесстыжий кретин открывает глаза и пялится на меня, как на привидение.

— Ась? — сипит он, и в этом звуке — всё его запоздалое осознание.

Я зажмуриваюсь до белых кругов перед глазами, пытаясь спрятать слёзы, которые уже жгут веки. Кусаю губу до крови, до металлического привкуса — лишь бы эта боль не вырвалась наружу, не стала всеобщим посмешищем в этом притоне.

Дура! Какая же я дура! Я ведь реально, по-настоящему верила, что у нас может что-то получиться.

— И на что я надеялась? — шепчу я самой себе, и голос звучит как чужой.

Открываю глаза, только когда в комнате начинается движение. Макс рывком отталкивает от себя девицу — та мешком валится на диван в полном ауте. Я инстинктивно пячусь, потому что он прёт на меня, на ходу заправляя свой прибор в штаны и не сводя с меня бешеного взгляда.

Вы когда-нибудь видели, как человек трезвеет за считанные секунды? Это выглядит так, будто ему по бубну прилетело чем-то очень тяжёлым и чугунным. Прямо сейчас в глазах Макса происходит именно это — вся хмельная дурь, вылетает из него вместе с остатками похоти. Жаль только, что в руках у меня не было ничего весомого, чтобы закрепить эффект физически. Я бы и впрямь с удовольствием ему чем-нибудь запуздырила потяжелее. Возможно, даже убила бы прямо на этом диване!

Но моя оперская выдержка, которой я когда-нибудь обязательно прославлюсь (если доживу), даёт о себе знать в последний момент. Я срываюсь с места. Бежать! Нахрен отсюда! Бежать, пока я не начала рыдать прямо у них на глазах, превращая свой позор в дешевое шоу.

Как проношусь вверх по лестнице — не помню. Как вылетаю на улицу — тоже. Рассудок выцепляет только одно: холодные капли дождя, которые яростно тарабанят по голове, лицу и плечам. Одежда промокает насквозь за секунды, и это липкое, ледяное ощущение — идеальное дополнение к моим душевным терзаниям.

— Ася! — его жесткие пальцы стальным захватом смыкаются на моём запястье, рывком разворачивая к себе.

Прежде чем мозг успевает обработать команду, срабатывают рефлексы. Бью с разворота, вкладывая в удар всю свою обиду и боль. Костяшки с хрустом впечатываются в его скулу. Боль прошивает руку до самого плеча — кажется, вывих или перелом, но мне сейчас плевать.

— Скотина! — этот крик вырывается из самой глубины лёгких, перекрывая шум ливня и проезжающих мимо машин.

Пытаюсь вырваться, дергаюсь всем телом, но он не отпускает. Наоборот, притягивает ещё ближе, вжимая в себя, заключая в непробиваемый капкан своих объятий. Я не сдаюсь: осыпаю его грудь и лицо градом беспорядочных ударов. Бью вслепую, выплескивая всю скопившуюся ярость в этот безумный бой.

— Прекрати! Бляха! — он рывком вскидывает меня вверх, как тряпичную куклу. Ноги отрываются от земли, и это мгновенно выбивает из меня весь запал.

Мозг, побултыхавшись в вязком забвении, рывком возвращается в реальность. В ту самую, где я — капитан полиции Анастасия Зайкина, а этот… наглый, жуткий тип. Мерзавец! Подонок и кретин!

— Отпусти меня! — с силой толкаю его в грудь, и он, на удивление, подчиняется. Разжимает пальцы.

Дыхание сбоит, кислорода в легких катастрофически не хватает. Тело бьёт крупная дрожь. Каждая капля, летящая с неба, кажется свинцовой и больно впивается кожу. В груди всё выжжено, слезы текут по щекам, и сейчас я впервые искренне радуюсь этому ливню. За его стеной не видно моего постыдного, бабского сбоя.

— Это ничего не значит! — рычит он сквозь зубы, делая шаг ко мне.

Его ледяные глаза впиваются в меня, как пули. Больно. Прошивают навылет, лишая последних иллюзий.

— Ты… ты просто кретин! — мой голос срывается, захлёбываясь в яростном стуке дождя об асфальт.

Макс фыркает, слизывая капли с губ, и снова впивается в меня своим невыносимым взглядом.

— А хули ты хотела? — его вопрос летит в лицо как пощёчина. — Я тебе не влюбленный соплежуй с букетиком ромашек! Я мужик, Ася. И физиология у меня работает бесперебойно — мне нужно трахаться каждый грёбаный день. Я не цепной пес, чтобы пускать слюни и смирно ждать, пока ты расчехлишься и выпишешь мне официальный допуск на секс!

Вот же козел... Настоящее животное без зачатков совести!

Вцепляюсь ногтями в собственные плечи. Меня трясёт так, что унять эту дрожь не получается ни уговорами, ни болью от ногтей, вонзающихся сквозь кофту прямо в кожу.

— Иди трахайся дальше, Раевский! — слова вылетают раньше, чем я успеваю их обдумать. — Тебе, кроме продажных шлюх, в этой жизни ничего не светит!

Лис в секунду встаёт на дыбы. Его ледяные глаза вспыхивают в темноте улицы зловещим, первобытным огнем. Это выглядит настолько угрожающе и страшно, что я забываю, как дышать.

— А сама-то, бляха?! — рычит он, наступая. — Святоша, ебать! В киношку со своим смертником пошла!

Его гнев затапливает меня, передаётся воздушно-капельным путём, вытесняя остатки разума. В голове пульсирует дикое, тёмное желание сделать ему так же больно. Чтобы он тоже почувствовал, как это — когда тебя выскребают изнутри.

— И пойду ещё! И буду трахаться с ним по желанию, а не за деньги! — выплевываю я, и это становится последней каплей.

Рывок — и его пальцы железным обручем смыкаются на моей шее. Воздух врывается в лёгкие с сиплым, жалким свистом. Я замираю, вглядываясь в эти озверевшие глаза, в лицо, на глазах теряющее всякое сходство с человеческим. Челюсть деформируется, обнажая хищные клыки, жилы на шее вздуваются и пульсируют, как тугие канаты. Его дыхание — тяжёлый коктейль из ярости и коньяка — опаляет мою кожу:

— Ты будешь трахаться только со мной! Ты… только моя, А-ся! Моя! — это уже не голос. Это утробный, вибрирующий рык, от которого внутренности завязываются узлом.

Наконец-то уроки самообороны всплывают в мозгу спасительной вспышкой. От души прикладываюсь ребром ладони в его кадык. Лис хрипит, теряя концентрацию. Не даю ему опомниться — рывок, и я с силой вбиваю свой лоб в его переносицу. Следом — колено в пах. Хватка его стальных пальцев, наконец, разжимается, и я уматываю оттуда со скоростью света.

Бегу, не видя ничего вокруг, кроме размытых огней. В ушах чеканит пульс, в горле застряли солёные слёзы. Торможу только у своего подъезда. Силы кончаются мгновенно — я валюсь на мокрую траву, сворачиваясь в позе эмбриона. Внутри всё рвётся, саднит, каждое слово Макса жжёт каленым железом. Тело ломит от каждого вдоха.

Сейчас я хочу просто сдохнуть. Но завтра… завтра станет легче. Я выжгу эти идиотские чувства из души калёным железом. Чтобы жить дальше. Чтобы бороться. Чтобы найти то единственное, за что этот мерзавец сядет. И сядет он надолго. Я клянусь!

Глава 31

— Лис —

Догадаться, в каком виде я ввалился на базу на следующее утро, было несложно. Физиономия припухла, нос раздуло после тесного знакомства с её лбом. Бодается она, сука, будь здоров! Мелкая, в чём только душа держится, а силы столько — наши солдафоны обзавидуются.

Единственное, что грело душу — волчья кровь. Регенерация сделает своё дело, и скоро от этих позорных побоев и следа не останется. Но Якут, конечно, мою «красоту» заценил первым. Ржал, падла, на весь ангар.

— Лис, ты чё, с дверью целовался? Иди подорожник к морде приложи, Ромео хренов! — зашёлся он в экстазе.

Олень северный! Опять завёл свою пластинку про капитаншу. И ладно бы его волновало, сколько она на нас накопала, так нет же — этот урод выспрашивает, какие у меня на неё планы!

Планы… бляха. План у меня один: чтобы эта коза невыносимая исчезла из моей жизни навсегда! Мелкая выскочка, возомнившая себя великим сыщиком. А ещё — той самой «единственной», ради которой я, Лис, должен перепрошить свои врождённые настройки по траху. Заебала, недотрога! Возомнила о себе невесть что. Кто она такая, чтобы я ради неё менял свои привычки? Видите ли, не понравилось ей, что я шлюху на член ртом насадил! А что мне, молиться на её фото, пока она соизволит ноги раздвинуть? Почему я должен ломать свою «прошивку» и поститься месяцами, пока она строит из себя недотрогу? Я ей что — мальчик на побегушках?! Если мне нужна разрядка — я её беру, и точка. А её обидки — это её проблемы.

Да пошла она на хер!

Так Якуту в лоб и выдал. Чтобы даже не думал, будто я на этой тёлке завис. Естественно, я орал, что она мне даром не впёрлась. Естественно, Якут ржал до икоты. И, естественно, в эту херню не поверил никто — ни он, ни я сам.

Вот так и живу последнюю неделю — строю из себя непоколебимого, мать его, самца. Торчу на базе сутками. Спарринги по восемнадцать часов до кровавого пота, а потом — в шкуру и круги по лесу наяривать, пока лапы не отнимутся. Только это и держит на плаву.

Но с моим волком творится какая-то дичь. Сбой в системе, хер знает. Оборот в обе стороны стал пиздецки болезненным, как в самый первый раз. Чувствую, как скелет переламывает, как мышцы перекручиваются в узлы, как шерсть продирает кожу изнутри. А главное — я начал чувствовать

его

. Раньше мухи были отдельно, котлеты отдельно. А теперь мы как сиамские, сука, близнецы. И это бесит. Раньше сожрешь животину в лесу — и забыл, а сейчас…

На днях зайца потрошил. С ушами, милым хвостиком — всё как полагается. Перегрызаю ему глотку, а сам пялюсь в эти блестящие шары, полные ужаса и понимания кто я такой. И в ту же секунду перед глазами — она. Её глазища, залитые слезами. Та же самая боль и то же самое понимание: я ни хрена не рыцарь. Я — монстр.

Да бляха! Вот такой я уродился. Другим не стану, и стараться бессмысленно. А она… она реально заслуживает кого-то другого. Того, кто будет ей под стать. Такого же противно правильного, святого, мать его, а не меня — матершинное чмо с кучей грехов за спиной.

Но думать об этом пиздецки больно. Наверное, поэтому я каждую минуту дёргаю телефон. Пасу её геолокацию и жду весточек от своего засланного шпиона — «колокольчика» Васи. Этот сливает всё: во сколько пришла, какие архивы лопатит, сколько чашек кофе в себя вылокала. И конечно, про её хахаля, сука... Общаются, говорит, по телефону. А меня это драконит так, что зубы крошатся.

Как же жаль, что Оникса нет в стае. Я бы плюнул на все наши тёрки, лишь бы он залез к ней в трубу и выпотрошил все переписки. Хочу знать, насколько у них там всё серьезно! Оникс, твою мать, нахрена ты дернул из стаи?! Тебя сейчас пиздецки не хватает.

А в башке, снова её голос:

«Буду трахаться с ним по желанию, а не за деньги!»

Гребаная стерва! Желание придушить её никуда не делось. Остается только вышибать из себя это состояние на ринге. В очередной раз херачу в челюсть солдафона, тот валится на ринг, поднимая столб пыли.

— Встаём! — рычу я, понимая, что парень уже не боец. Даже если поднимется — толку от него нихуя.

Слышу, как телефон надрывается на скамейке. Смахиваю пот со лба, одним махом перемахиваю через канаты и спрыгиваю на пол. Номер незнакомый. Жму «принять»:

— Слушаю…

— Макс! Это я… — голос в трубке дрожит, срывается.

— Одуванчик? — я аж присел малёха от неожиданности. Охренеть.

Секундная тишина, прерываемая тяжелым дыханием, и она снова хрипит в динамике:

— Да! Мне… мне…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Заикается, белобрысая Даша, и до меня доходит — дело дрянь. Я вообще последний человек в её списке контактов, которому она стала бы звонить. Значит, реально случился какой-то пиздец, и помощи ждать больше не от кого.

— Что случилось?!— рявкаю я, уже нащупывая ключи от тачки в сумке.

— На нас напали! Охотники! — выпаливает та,— Слава… он весь в крови! Пожалуйста, я…

Сука!

— Адрес кидай! — чеканю, собираясь мгновенно, — Еду!

Сбрасываю вызов. Из ангара вылетаю пулей, на ходу натягивая футболку на мокрое тело. Прыжок в микроавтобус, педаль в пол — и машина рвёт с места под мой отборный мат.

Я ведь знал, сука, что Оникс когда-нибудь доиграется! Разорялся, что ищейки его не вычислят, гений хренов! Но где-то он знатно просчитался. И я даже догадываюсь, где именно. Одна белобрысая девчонка — ходячее проклятие. Как бы она ни бесила, сейчас в груди всё стягивает тугим узлом, а волнение распирает легкие, мешая дышать.

Дашка… она всегда выбивала меня из колеи. Сначала трахнуть её хотел, потом всё изменилось. Не знаю, как назвать эти чувства к мелкой блондинке, возможно — что-то на грани братской привязанности. Но одно знаю точно: если эти твари хоть пальцем её тронули, я выслежу каждого и лично перегрызу им кадыки.

Вбиваю координаты в навигатор сразу, как только падает сообщение от Даши. Благо ехать минут за десять, и я на месте. Паркуюсь у входа в какой-то неприметный дом. Явно арендованная залупа. Оникс не из тех, кто вкладывается в недвижку. Аскет недоделанный: ноут под мышкой, койка в углу что бы кости бросить — вот и весь его мир.

В дом влетаю через выбитое окно. Ищейки, твари, наследили знатно: повсюду погром, пол усеян битым крошевом стекла, в воздухе кислый запах гари и пороха. Нахожу их в спальне. Оникс распластан на полу в луже собственной крови, а Даша нависла над ним, сопя что-то невнятное, будто в бреду.

Подхватываю её за плечи, заставляя подняться. Глазами лихорадочно сканирую тело: руки, ноги, живот. Цела. Только мордашка вся заплаканная и вымазанная в багровых пятнах от крови Оникса.

— Ты цела?

— Я… — всхлипывает в ответ, жмурится. — Он! Помоги ему! Умоляю!

— Всё! Не вой! — командую и на пол её опускаю.

Подлетаю к Ониксу, пальцы сразу на сонную артерию. Пульс — едва ощутимая нить. Быстрая оценка: пара дырок в груди. Не серебро, обычный свинец, но кровь пенится и выплескивается слишком быстро. Дрянь дело, пули с сюрпризом — аконит. Если вытащим в ближайшие полчаса, этот смертник выкарабкается.

Взваливаю его тушу на плечо. Мать твою, он что, железо жрал втихаря? Тяжелый, сука как бетонная плита!

— В машину! Живо! — рычу белобрысой, пока она снова не зашлась в истерике.

Она подрывается и мчит к выходу прямо по битому стеклу босыми ногами. Видать, на адреналине и страхе боли не чувствует. Ладно, сейчас не до этого. Гружу Оникса на заднее, Даша мешком падает рядом на пол. Хлопаю дверью и прыгаю за руль. Газ в пол до хруста — движок недовольно рычит, но выстреливает машину вперёд, как ракету. Набираю Альфу. После пары гудков слышу сухой голос:

— Лис.

— Волк. Оникса подстрелили. Везу к вам. Готовьтесь.

— Бля.… Понял. Ждем.

Сбрасываю вызов, выруливая на трассу. Сквозь рёв движка слышу, как сзади возится эта белобрысая — то ли молится, то ли костерит всех подряд, не разберёшь. Ловлю её силуэт в зеркале: дрожит мелкой дрожью, но вцепилась в Оникса намертво. Задирает на нём футболку и тут же срывается на ультразвук:

— Макс! Что это?!

Впервые видит, как аконит жрет плоть оборотня? Любуйся, одуванчик, добро пожаловать в реальность.

— Аконит, — бросаю через плечо.

Она оборачивается, пялится на меня дикими глазами — точь-в-точь лемур под амфетамином. Того и гляди, сейчас в обморок схлопнется. Решаю подкинуть ей хоть каплю надежды:

— Успокойся. Достанем пули — завтра уже запрыгает, как ни в чём не бывало.

Сам в это верю слабо. Сжимаю зубы до хруста, впиваясь пальцами в баранку так, что костяшки побелели. Влетаю во двор особняка. Не успеваю затормозить, как навстречу вылетают Волк с Феликсом — оба взвинченные, как бомбы с часовым механизмом. Феликс рывком распахивает дверь, видит блондинку и давится словами:

— Какого чёрта?!

— Не сейчас! — срывается на крик Даша. — Слава, он…

Девчонку из салона буквально выкорчевывают — мешается под ногами. Оникса подхватывают и тащат в дом, где уже вовсю мечется София. Она перехватывает одуванчика, что-то шепчет ей на ухо, пытаясь привести в чувство. Тут же вырисовывается еще одна — рыжая ведьма Феликса, спешит на подмогу.

Оникса — на стол. Альфа сопит от напряжения, Феликс кроет всё матом. Каждый из нас уже мысленно его хоронит, когда заёба-София, решается составить нам компанию.

Она точным движением разрезает футболку окровавленную футболку Оникса, обнажая всё это месиво. Картина — врагу не пожелаешь. Из рваных отверстий толчками выплёскиваются кровавые фонтаны. В воздухе тут же повисает тяжёлый, тошнотворный запах полёной кожи и запредельного напряжения. И я чувствую как у меня сводит челюсть, когда София молча скрежещет зубами, достаёт скальпель.

За что я её уважаю — даже если небо рухнет, она будет стоять на своих двоих. Непробиваемый хоббит, честное слово. Режет она знатно, талант от матери: тёщенька Альфы, Ира, была хирургом. Эта соплюха явно у неё натаскалась — и из Волка серебро выковыривала, и из Феликса. Теперь вот очередь Оникса подошла.

«Держись, братан, только не вздумай сдохнуть», — мысленно рычу я.

А одуванчик.… Стоило ей увидеть сталь в руках Софии, как она сделала то, что получается у неё лучше всего — изящно съебалась в обморок. Технично, ничего не скажешь.

***

история про Одуванчика и Оникса уже готова к прочтению!

-

Глава 32

— Лис —

Оникса подлатали. София, заёбанная до предела, вкачала в него двойную дозу морфия, чтобы не вздумал очнуться раньше времени. Я решил, что мне тоже не помешает анестезия, и приложился к бутылке виски. Пока я выжигал горло спиртом, одуванчик изволила очнуться. Не успев продрать глаза, она рванула к столу, спотыкаясь о каждую хреновину под ногами — чуть носом пол не пересчитала.

Бледная, трясущаяся, в глазах её снова встал солёный океан. Бабьи истерики для меня — чистая пытка. Пришлось тащить её на воздух, пока дом не затопила. Она сначала сжалась, ждала подвоха, но в итоге поплелась следом.

Уселся на лужайку, зубами вытянул сигарету, чиркнул зажигалкой. Даша замерла за спиной — боится, и правильно делает. Я ведь с ней не миндальничал: сначала зажал в углу и засосал силой, потом чуть не разложил прямо в клубе, когда она со своей рыжей подругой-ебанашкой припёрлась на наш мальчишник. Вырядились как шлюхи, хвостами на танцполе крутили — я тогда и решил: раз нацепила такие тряпки, значит, ищет, кто её поимеет. Да и должок за ней висел — я её задницу от бразильской мафии спасал, имею право на трофей. Тогда меня крыло от неё не по-детски, а сейчас...

Сейчас кроет от другой. Так знатно, что в груди всё горит. Рука сама тянется к телефону — проверить, где она, с кем она.

Сука!

Вовремя себя торможу, кидая блондинке через плечо:

— Садись… чё замерла?

Мелкая подкатывает, усаживается поодаль, в паре метров соблюдая дистанцию, будто я — заведенная мина. Меня это только забавляет. Видать, память у неё хорошая — помнит, как я могу «завалить».

Тяжёлая затяжка, никотин дерёт глотку, дым колом встаёт в лёгких. Выдыхаю серую струю в сторону — не хватало ещё, чтобы этот одуванчик задохнулся от моего яда. Она кусает губы, прячет глаза, но дрожь унять не может.

Что одуванчик, страшно? Интересно, за что она больше переживает? Что Оникс сдохнет или, наоборот, что этот немногословный зверь очнётся и продолжит их «общение»? Он ведь уже однажды сорвался, трахнул её. То ли мне на зло, то ли ещё просто не сдержался. И она за ту его выходку нам всем знатно подгадила, со страху ту флешку с нашими данными и стащила, а потом благополучно проебала.

Смотрю на неё и не понимаю: как она вообще с ним оказалась? Блонди всегда ловко от него съябывала, при одном упоминании его имени бледнела. Не похоже, что она горит желанием быть рядом. Может, этот волчара держит её силой?

— Обижает тебя? — спрашиваю в лоб, без всяких прелюдий.

От моего вопроса она на мгновение зависает. Глазища — в пол-лица, пялится на меня, как на диковинку.

— Что?

— Оникс… — киваю в сторону дома. — Обижает?

Если подтвердит — клянусь, я этого пса на запчасти разберу, как только он глаза откроет. Но она вдруг вздрагивает, будто из транса вышла.

— Нет-нет! — мотает головой, нервно заправляя прядь за ухо. — Всё… нормально!

А голос-то дрожит, бляха!

— Точно?

Сверлю её взглядом, пытаюсь считать правду. На пленницу она не тянет, да и стала бы она так убиваться по тому, кто её похитил или ломал через колено?

— Он меня не обижает, — выговаривает она на удивление ровно.

Ну, окей. Одной проблемой меньше.

Затягиваюсь поглубже, гоня дым в легкие. И тут одуванчик решает окончательно выбить почву у меня из-под ног своим заявлением:

— Я… его истинная.

Дым идёт не в то горло. Откашливаюсь, едва не выплёвывая лёгкие на траву.

— Что, бля? — выдавливаю из себя, когда удается вздохнуть.

Мне же не послышалось?

Но девчонка так лихорадочно теребит край джинс, что становится ясно: со слухом у меня всё зашибись. Это у мира крыша поехала.

— Вот это новости! — выплёвываю вместе с остатками дыма.

Нежданчик чистой воды. Никогда бы не подумал, что Оникс вообще способен на отношения, не то, что на «истинность». Он же кремень, сухарь. Мы с ним в этом всегда были похожи, как братья: бабы — это так, для разрядки, никакой привязанности. Он даже клятву давал, что ни на одной не зависнет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А теперь что? У него — судьба и истинная пара, а у меня — головная боль в виде одной настырной копши. Её лицо снова всплывает перед глазами, перекрывая всё остальное.

Заебала, честное слово! Как мне её из башки вытравить, сука?

Решаю снова переключиться на одуванчика. Сидит, бледная как моль, буравит меня взглядом — ждет, когда я начну орать или ржать.

— Вы друг другу подходите! — усмехаюсь я, затягиваясь.

— В смысле? — она аж подалась вперед от любопытства.

— Ну.… Оба скрытные, — хриплю я, чувствуя, как тает напряжение. — Странные и… охеренно «болтливые»!

Даша прыскает со смеху, и я не выдерживаю — скалюсь в ответ. А ведь и правда, идиллия: одна лихо сваливает в туман, как тень, а второй — мастер по поиску беглецов, не отрывая задницы от стула. Стоят друг друга, чертяки. Идеальный симбиоз!

— Чего? — спрашивает она, поймав мой слишком долгий взгляд.

— Рад за вас.

Она теряет дар речи от такого «приступа доброты», а я снова хохочу:

— Не ожидала? Да, я могу быть милым.

Когда молчу, бляха, и не пытаюсь лесть под юбку. Жаль только, что мой «дзен» распространяется на всех, кроме одной легавой сучки. Как вспоминаю о ней, всё пиздец! А если увижу, наверняка кончу в штаны как девственник!

И эта хуйня работает и в обратном режиме. Раньше на любую тёлку поднимался, а сейчас полный штиль. На шлюх вообще перестал реагировать, хоть обфантазируйся. На одуванчика — ноль эмоций. Будто кастрировали, сука.

— Ты изменился, — вдруг выдаёт мелкая.

Вскидываю брови, докуриваю и щелчком отправляю бычок в траву:

— Да уж… старею, ёпта!

Скоро песок посыплется, и органы откажут. Один вот уже объявил забастовку.

Даша смеётся, и я невольно подхватываю. В груди разливается странное спокойствие, на время вытесняя тот гребаный хаос, что оставила после себя капитанша. Ася… сука, на хрена ты мне вообще попалась? Из-за тебя в башке сплошной шум, а в штанах без тебя — мёртвая зона.

И тут до меня доходит, при каких обстоятельствах я вообще с этой Зайкой связался. Перевожу на взгляд на одуванчика. И в глазах моих вспыхивает недобрый огонёк:

— А ты, кстати, моя должница.

Она мгновенно затыкается, смех как обрезало. Глазищами своими по моему лицу шарит. Одуванчик снова включает режим паники — видать, думает, что я сейчас потащу её в койку выбивать долги натурой. И точно, рот открывает и начинает заикаться:

— Я не… не собираюсь!

— Да расслабься ты! — обрываю её жалобное блеяние. — Расплатишься… печеньем, может? Хрен знает, в чём прикол, но Феликсу заходит, глядишь, и мне понравится.

Докатился, Лис. Раньше с бабами только через постель вопросы решал, а теперь, как и этот каблук бабский, буду сладостями брать. Перехожу на кондитерский расчёт. Тьфу, позор!

— И с чего это я тебе вдруг снова задолжала? — спрашивает Даша, подозрительно прищурившись.

— С того, — выплевываю я, — что ты, меня копше сдала!

Она хмурится, и страх в её голосе наконец-то сменяется обычным любопытством:

— Анастасия… кажется…

Анастасия, блядь! Она самая. Звезда моих грешных фантазий в ментовской упаковке.

— В точку! — киваю, и мою физиономию кривит так, будто я лимон целиком заглотил. — Капитан Зайка.

— Капитан Зайка?! — переспрашивает Даша, и в глазах у неё загорается нездоровый интерес.

Её взгляд — чистый рентген, сука. Пытается прочухать, с каких это пор я копшам такие ласковые погоняла раздаю. А мне только палева не хватало. Если этот одуванчик хоть что-то заподозрит, инфа мигом улетит к рыжей ведьме, оттуда — к Софии, и не успею я окурок выбросить, как вся стая будет ржать над тем, какой я радужный долбоёб!

— Примерзкая девчонка!— выплёвываю я, стараясь звучать как можно убедительнее ,— Сама сатана, бля! Так что кокосовые печеньки, а лучше торт! Может, этим загладишь проклятье…

Даша лыбится так приторно, будто я не оправдался, а чистосердечное накатал. Только она открывает рот, чтобы выудить ещё пару подробностей моей «симпатии» к копше, как нашу идиллию разрезает рёв зверя, восставшего из морфинового сна:

— Малая!

Одуванчика подбрасывает, словно ей в задницу пружину вмонтировали. А я кожей чувствую, как этот цепной пёс срывается с поводка и летит прямо на меня.

Ну, хули делать.… Поднимаюсь. Медленно, даже лениво. Ебашиться с ним сейчас — вообще не в кайф. Во-первых, он ещё дохлый, интереса ноль. Во-вторых, надо как-то гасить то землетрясение, что между нами произошло.

— Отойди от неё! — рычит Оникс, подлетая и хватая меня за грудки.

Отбиваю его лапищи — жестко, наотмашь. Оникс, сука, точно на рожон лезет. Глаза безумные, яростные, оскал такой, что хоть сейчас в клетку запирай. Ахуенная почва для спарринга! Мысли о его ранах улетают в трубу — раз орёт, значит, живой.

И только я замахиваюсь, чтобы прописать ему лечебный хук, как между нами просачивается этот одуванчик. Крохотная такая, застряла между двумя скалами, реально как карлик в стране великанов.

— Слава! Прекрати! — верещит она, перекрывая наш рык. — Всё в порядке! Престань сейчас же!

Оникс нехотя отшатывается. Наша немая дуэль продолжается: мысленно мы уже друг другу рожи начистили, хотя по факту стоим и пыхтим как два паровоза.

— Какого хуя?! — Оникс сверлит девчонку взглядом, будто она его предала.

— Мы просто общались! По-дружески! — оправдывается мелкая.

— По-дружески… — выплёвывает он с таким скепсисом, что я едва не хмыкаю.

Не верит. Это ясно как божий день. Но я, бляха, оправдываться не нанимался. Пусть сам со своей истинной разбирается.

— Да, Слава! Представь себе, люди иногда просто болтают! — не унимается Даша.

Этот момент прошибает меня сильнее, чем прямой в челюсть. Смотрю на Оникса и вижу не просто злого волка, а торчка, которому перекрыли кислород. Он на свою малую не охотится — он ею дышит. В каждом его жесте, в этом бешеном, лихорадочном взгляде сквозит такая зависимость, что мне становится тошно.

Потому что в этом зеркале я вижу себя. Свою собственную внутреннюю бурю, которая сейчас в щепки разносит мои нервы.

Неужели, сука, я реально втюрился в эту копшу? В Асю? В бабу с жетоном, которая должна меня за решётку упаковать, а не в снах являться? Это же сюр какой-то, ад в чистом виде!

Понимаю: если сейчас не уйду, либо Ониксу морду вскрою просто от злости на самого себя, либо выплесну всё, что внутри клокочет. А мне свидетели не нужны.

— Пойду, пожалуй, — бросаю я максимально безразлично, хотя внутри всё горит.

Разворачиваюсь и валю прочь, не дожидаясь приглашения.

— Проваливай! — летит мне в спину рык Оникса.

Иди к чёрту, бро. Тебе повезло — твоя «проблема» хотя бы сидит рядом на лужайке, а моя — шьёт мне дело и не выходит из башки.

Влетаю в комнату, на ходу вскрывая переписку с моим «глазком» в отделе. Информатор, шут гороховый, настрочил целый отчет, будто я веду хроники жизни святой великомученицы.

«Анастасия Павловна уехала в 12:40. Сказала на встречу. С кем — не объяснила»

«Прибыла в отдел в 13:25. Немного нервная. Пила кофе»

Нервная она, бляха! Так тебе и надо, коза строптивая, меньше будешь хвостом перед законом крутить! И я скалюсь, как мудила. Не одному мне хуёво, это заебаче!

Но тут падает финальный аккорд:

«Совещание у Зотова в 16:20. Пришло постановление на проверку от СБ. Анастасию Павловну отстранили от текущих дел. Уехала домой злая»

Сука!

Это же отличные новости, да? Должен же я сейчас по идее праздновать — враг обезврежен, хвост ей прижали. Но внутри вместо радости поднимается такая волна раздражения, что легкие обжигает. Вулкан на стадии «сейчас рванёт так, что пол-города накроет».

Телефон летит в стену, отскакивает и падает на кровать.

— Блядь! — рычу я, вкладывая всю свою злость в один удар по дверце шкафа.

Дерево трещит, складывается пополам и с грохотом валится к моим ногам. Тяжело дышу, глядя на этот разгром. Отстранили её, значит? СБ вцепилось? И почему мне, нахрен, хочется сейчас поехать и перегрызть глотку этому Каменеву?

На кой чёрт я за неё так переживаю? Подумаешь, вывернут её жизнь наизнанку, найдут, за что зацепиться, и вышвырнут из органов с волчьим билетом. Мне же лучше! Но, бляха… как представлю, как её это изводит, как она там зубами скрипит от бессилия — и самому становится до одури паршиво.

И есть ещё один косяк: если у этой упрямой копши появится куча свободного времени, она же его не на маникюр потратит. Она вцепится в «Тень» с удвоенной яростью, начнет рыть землю носом. А я уже не смогу пасти каждый её шаг через Васю! Контроль уплывает сквозь пальцы.

— Сука!

Хватаю телефон, пальцы зло вбивают поиск. Нахожу контакт этого жирного борова — подполковника Каменева. Толсторожий ублюдок, который за пачку «зелени» родную мать в ломбард заложит. Долго ждать не приходится, он отвечает на вызов мгновенно, будто только и ждал звонка от дьявола:

— Слушаю, господин Раевский,— доносится из трубки масляный голос подпола.

— Ты совсем ахуел, Эдик?! — рычу я не давая ему вставить слова,— Решил что бессмертный?

— Я… э… в чём дело?— мямлит гнида, уже начиная заикаться.

— Зайкина прессует СБ. Сделай так, что бы они испарились. Живо! Даю тебя два часа!

— Но там уже всё запущенно...

— У тебя два часа, Эдик! Или я лично скормлю тебя псам. Живым. Понял?

В трубке повисла гробовая тишина, то ли в обморок ёбнулся, то ли уже прикидывает размеры своего гроба. Наконец подполковничья рожа выдавливает:

— Хорошо, я всё сделаю…

Сбрасываю вызов, не дослушав его скулёж. Телефон в пальцах едва не трещит — ещё немного, и раздавлю к чертям. Мышцы наливаются тяжёлым свинцом, внутри всё вибрирует от ярости.

Зверюга под кожей ходуном ходит, рвётся наружу, а я заставляю себя дышать через нос. Глубоко. Ровно. Стараюсь выпустить пар, чтобы не сорваться, не прыгнуть в тачку и не полететь к этой копше прямо сейчас. А желание увидеть её — просто аховое, до темноты в глазах, до скрежета зубовного!

— Мать твою, Зайка… — выдыхаю я в пустую комнату, сжимая кулаки. — Что ты со мной сделала?

Глава 33

— Лис —

Наутро Вася — моё личное информбюро под прикрытием, отстучал: беда миновала, Асю восстановили. Казалось бы, выдохни, расслабься... Но сука, беда одна не ходит. Ищейки, которых притащил на хвосте Оникс со своей блондинкой, уже приближались.

В столовой особняка — снова «семейный» совет. Наши бабы среди всей этой толпы огромных мужиков смотрятся как три клопа. Заёба-Софи пристроилась рядом с Альфой: собранная, молчаливая, наконец-то, а то заебала меня пилить по поводу копши. Напротив, через стол — рыжая Верка, над которой Феликс навис, как коршун над добычей. А прямо передо мной — Дашка-одуванчик. Сидит вплотную к Ониксу, а тот нет-нет, да и стрельнет в меня бешеным взглядом, будто я её прямо сейчас из-под носа уведу.

Я подпираю косяк плечом, стараюсь дышать ровно. Между мной и Альфой застыл Якут — мрачнее грозовой тучи. Атмосфера в комнате такая, что чиркни спичкой — и всё взлетит на воздух к ебеням.

— Что ещё ты слышала? — Волк буквально нависает над одуванчиком, пытаясь выудить хоть крупицу полезной инфы про нападение охотников.

— Ну, они… стреляли… — девчонка запинается на каждом слове, бледная как моль. Пялится на нас своими огроменными испуганными глазищами, будто мы сейчас её саму на костре поджарим.

— Как ты вообще им на глаза не попалась? — басит Якут, и Дашка от его голоса вздрагивает, как от выстрела.

— Я… под кроватью была… — едва слышно выговаривает она.

Тут меня прорывает. Прыскаю со смеху, и следом за мной начинают ржать все мужики. Альфа, конечно, держит марку — морда кирпичом, ему не до веселья, — но мне реально разъёбно. Феликс, не затыкаясь, озвучивает мои мысли:

— Да уж.… Вот в чём соль, братцы! Наших девчонок даже опытный охотник не признает за самку оборотня!

Оникс в ответ только зубами скрипит, прижимая одуванчика к себе плотнее, София оглядывает всех таким взглядом, что у меня смех колом в горле встаёт. А рыжая бестия Феликса за «самку» отвешивает ему знатный шлепок по руке, и тот моментально затыкается.

Чистый каблук, без примесей! Гордый волчара превратился в домашнего шпица. Скоро она ему вместо ошейника бантик повяжет, а он и рад будет!

«Феликс, ты там как под подошвой, не задохнуться ещё?» — подмывает меня брякнуть, но Альфа так зыркает, что я прикусываю язык.

— И они… просто ушли? — Волк продолжает допрос одуванчика. — Ничего не взяли?

— Мониторы все на месте, — сухо рапортует Оникс, прижимая свою мелкую к боку.

— И стреляли они всего лишь пулями с аконитом, — подает голос София.

У одуванчика глаза на лоб лезут, и она выдает на всю столовую:

— Всего лишь?! Этого мало?!

Мы с пацанами переглядываемся. Для неё «всего лишь» — это когда пол-дома на воздух взлетело, а для нас — если пуля не серебряная, считай, легко отделались.

— Ищейки используют серебряные пули, — чеканит Софи, — чтобы не ранить, а убить.

И это, бляха, чистая правда. Если эти псы выходят на след оборотня, они не играют в догонялки — они приходят убивать. Без вариантов. А то, что в Оникса летел обычный свинец, пусть и приправленный аконитной дрянью — это какой-то аномальный цирк.

— Значит, цели убивать не было… — цедит Волк, потирая подбородок.

— И атаку на базу они свернули в последний момент, — вставляет свои пять копеек Якут. — Нахрена тогда весь этот кипиш?!

В столовой наступает такая тишина, что слышно, как у Феликса сквозняк в голове шуршит. Все тупят в стол, пытаясь переварить этот винегрет из фактов. И тут одуванчик, едва слышно, выдает:

— Они искали… меня…

Я отлипаю от косяка, чувствуя, как внутри всё напрягается.

— Интересно… — начинаю я, — Подстрелили Оникса аконитом, а искали тебя… Я либо чего-то не вкуриваю, либо тут затевается какая-то хуёвая игра.

Оникс при этих словах так сжимает кулаки, что костяшки белеют. Альфа тяжело вздыхает, буравя Оникса взглядом, от которого даже у меня мурашки по загривку:

— Кто ещё о ней знает?

— Флешка у охотников, — хмуро бросает Оникс, и в его голосе столько яда, что можно травить крыс. — Теперь уже все.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Одуванчик рядом с ним совсем сникла — губы кусает, жмурится, будто это поможет ей исчезнуть. Видать, только сейчас до её блондинистой головы дошло, какую яму она нам всем (и себе заодно) вырыла, когда ту флешку проебала.

— Помните, год назад? — густой бас Феликса разрезает тишину. — Мы тогда всё гадали, какая крыса из наших под нас копает...

Припоминаю. Мерзкое было время. Череда самоубийственных акций от охотников, которые знали о нас слишком много. Ощущение было чёткое: нас сливают свои. Мысль о том, что оборотень может продать оборотня, воняла хуже падали, но факты вещь упрямая. Даже Оникс, наш гений доморощенный, тогда не мог понять, откуда тянется след. И началось всё, аккурат, после его возвращения из Мексики.

Альфа тогда отправил его к южным сородичам — подлатать им канал слежения, потому что их хакер схватил маслину от ищейки и скоропостижно скончался. Как только Оникс вернулся — завертелось.

В башке шестерёнки со скрипом встают на место. Понимание догоняет меня, как локомотив. Я отрываю плечо от косяка и делаю шаг вперёд, не сводя глаз с Оникса. Тот напрягается мгновенно.

— Карлос, — чеканит Оникс, и в столовой, будто температура упала на десять градусов.

— Рамирес? — переспрашивает Волк, и в его голосе прорезается нехороший металл.

— Пришлось к нему обратиться, когда ищейки накрыли нас в Мексике, — поясняет Оникс.

Пока они там перекидываются именами, у меня в башке файлы со свистом залетают в нужные папки. Пазл складывается с таким грохотом, что уши закладывает. Карлос Рамирес — хитрый мексиканский Альфа, кажись, спит и видит, как бы прибрать к рукам такой ахуенный мозговитый актив.

— Сука! — внезапно выплёвывает Волк, и по его роже видно — до него тоже допёрло.

— Да что вы там рожаете?! — пыхтит Феликс, переводя взгляд с одного на другого. — Вслух можно?!

Я делаю шаг вперёд, обводя всех тяжёлым взглядом. Решаю помочь всем вкурить ситуацию:

— Мексиканский Альфа решил угнать нашего хакера…

Девчонки хлопают ресницами, пытаясь переварить масштаб пиздеца. Феликс застыл с открытым ртом, а Альфа шумно выдыхает, будто пытается сбросить с плеч бетонную плиту. Оникс скрипит зубами так, что, кажется, сейчас эмаль полетит. Мы с Якутом переглядываемся — без слов понятно, что мы оба уже прикидываем, сколько патронов и ловушек нам понадобится, чтобы вырулить из этого дерьма.

— Год назад я просил Оникса наладить их систему связи, — начинает Альфа, чеканя каждое слово. — Видимо, тогда Карлос Рамирес и загорелся идеей прибрать к рукам мозговитого оборотня.

— Вот откуда слив данных охотникам! — наконец-то вдупляет Феликс.

— Когда мы виделись в последний раз, перед отъездом в Россию, он предлагал мне место в своей стае, — глухо вещает Оникс.

Еще бы! Заполучить такого спеца — мечта любого Альфы. Наш волчонок мозговитый до ужаса: может хуйнуть сеть ищеек закрытыми глазами, лениво дожёвывая кусок пиццы. Такими кадрами не разбрасываются, их либо покупают, либо садят на крючок и подминают под себя.

— И ты, конечно, отказался, — выдавливает Якут.

Наш мозговитый в ответ только коротко кивает. Альфа обводит нас всех тяжёлым взглядом и подытоживает:

— Ну а после Рамирес решил действовать наверняка. План был прост: тебя нейтрализовать аконитом, а твою девчонку забрать, чтобы шантажировать.

Одуванчик вздрагивает всем телом. Видать, осознавать себя в роли приманки ей вообще не втыкает. Но реальность — сука суровая: она и есть та самая наживка. Любой охотник, у которого есть хоть капля мозгов, этим воспользуется. Идти в лобовую на стаю оборотней, имея в арсенале только серебро и аконит — это билет в один конец, расклад один на миллион. А вот забрать что-то по-настоящему ценное и насадить волка на кукан — это их любимая тема. А что для нашего брата дороже всего? Нет, не собственная шкура. Истинная пара. Единственная слабость, за которую можно вытянуть всю душу.

— Даш, моргай! И дыши, ладно?! — Рыжая ведьма аккуратно трясёт белобрысую за плечо, пытаясь вернуть её в реальность.

— Надо преподать урок мексиканским шавкам, — скалится Якут.

Предвкушение в его голосе такое, что воздух вокруг начинает искрить. Этот парень явно соскучился по хорошей заварухе.

— Ты подключил его к нашей сети? — Альфа снова буравит Оникса взглядом.

— К моей личной, — чеканит тот, не отводя глаз.

— Отрубить сможешь?

— Если я заблокирую их канал прямо сейчас, Рамирес сразу поймёт, что я всё раскусил, и моментально отрежет меня от своей ветки. Пока я внутри их системы — это наше главное преимущество. Мы видим их шаги раньше, чем они их делают.

— Пожалуй, ты прав, — кивает Волк. — Пока ты там, мы можем их контролировать.

— Но я могу попробовать создать локальную сетку, — Оникс снова начинает сыпать своими айтишными терминами и, видя наши непонимающие рожи, поясняет для особо одарённых: — Сделаю клон с односторонней связью. Мы будем пасти их в реальном времени, а они…

— Вкурят! —довольно выдаёт Якут, и в его глазах вспыхивает тот самый огонь расправы,— Ну что, взорвём их сеть к чёртовой матери? Без связи, эти латиносы и шагу не ступят, подохнут, как слепые котята.

— Справишься? — бросает короткий вопрос Альфа.

Оникс уверенно кивает:

— Постараюсь. Но на хвосте у нас по-прежнему висят ищейки.

— С ними разберёмся, — отрезает Волк, и по его тону понятно: войны не миновать, и пленных мы брать не планируем. — Ну что, парни, повеселимся?

— А то! — Якут сияет, как медный таз.

Вот уж кому чужая кровь греет душу сильнее, чем мне. Натуральный маньяк.

— Я за, — бросаю я максимально ровно.

Встряска — это именно то, что доктор прописал. Моя депрессуха пополам с мыслями об Асе требует реального шторма, чтобы вытравить всю эту романтическую муть из башки адреналином.

— Долгожданная тусовка, — ухмыляется Феликс, но тут же огребает от своей ведьмы звонкий шлепок. — Чего?! — его взгляд в секунду меняется: из грозного волка превращается в щенка, которого везут на кастрацию за лужу на ковре.

— Только попробуй подставиться под пули, Богдан! — шипит рыжая, и в голосе столько яда, что хватит на целый полк ищеек. — Я сама тебя пристрелю!

— Ух! — Феликс моментально преображается, в глазах — чистый восторг. — Моя ведьма!

И впечатывается в её губы так, будто завтра не наступит. Бля.… Ну другого я и не ожидал. Это ещё ладно, цветочки. Первые полгода после их съезда в особняке вообще ад творился. Я всерьёз хотел колокольчик на свою шею повесить, чтобы эти двое кроликов хоть слышали, когда я мимо прохожу. А то куда ни глянь — везде они в засосе, хоть глаза выкалывай.

— Кхм-кхм! Молодожёны! — Альфа грохочет так, что посуда на столе подпрыгивает. — Латинские страсти откладываем на потом! А сейчас — за дело!

Рык босса мгновенно сдувает всю романтику. Феликс нехотя отлипает от своей ведьмы, а Оникс с одуванчиком вжимаются в стулья. Альфа переходит в режим главнокомандующего, раздавая задачи как оплеухи:

— Якут — на тебе схема штурма. Лис — ловушки на тебе. Феликс — арсенал. Оникс — делай клон и рушь их сеть к чертям.

Я киваю, чувствуя, как адреналин вытесняет остатки меланхолии. Жар несётся по венам. И даже он не удерживает, что бы тут же не залезть в мобилу и не проверить где же моя Зайка сейчас!

Достаю мобилу, на автомате вбиваю код, пялюсь в геолокацию. Сердце лупит в рёбра, как бешеное. Вот она! Моя сладкая точка на карте. Дома. Сидит в своей конуре, пока я тут с ума схожу и матерюсь сквозь зубы.

Надо было, бляха, не только Васю за ней приставлять, а скрытыми камерами всю её хату утыкать. Чтобы сейчас просто видеть её. Взглянуть одним глазочком: что она там делает? Сидит? Спит? Или, может, Котляру своего наглаживает?

А ещё лучше — сорваться. Прилететь, дверь с петель вынести. Зажать её в углу, в волосы уткнуться и дышать этой норкой до полной отключки, до звона в ушах! И целовать её... Всю, каждой, бляха, сантиметр её целовать, чтобы она забыла, как дышать без моего разрешения!

— Конченый я, сука, ванильный придурок! Настоящий сказочный олень, с блёстками вместо мозгов! — рычу в пустоту, отшвыривая телефон на кровать.

Глава 34

— Лис —

Бой шёл по запланированной тактике, ровно до того момента пока наши ебанутые барышни не решили встать в нашу шеренгу! А я предлагал бункер, где мы их прячем, забетонировать на время боя! Альфа сказал не стоит, мол девчонки вряд ли из бункера высунуться, ведь там же дети!

А я как жопой чуял — будет пиздец!

План был идеальный. Ровно до того момента, пока наши ебанутые барышни не решили, что стоять в стороне — это не для них, и не выросли в нашей шеренге в самый разгар заварухи!

А я ведь говорил: «Волк, давай зальём вход в бункер бетоном на пару часов! От греха!» А Босс что? «Да ладно тебе, Лис, там же дети, они от них ни на шаг не отойдут». Ага, щас! У этих амазонок материнский инстинкт, видать, намертво переплелся с желанием оторвать кому-нибудь голову.

Как жопой чуял — будет полный пиздец!

Стоим мы, значит, в этом адовом пекле: вокруг марево от взрывов, грохочет каждую секунду так, что перепонки лопаются. Пули над башкой свистят, ищейки дохнут пачками, орошая бетон своей поганой кровью. И тут наша «подмога» заявляет о себе во весь голос!

Рыжая бестия, Феликсова ведьма, каким-то чудом просочилась на третий этаж казармы. Засела там, как заправский диверсант, и пуляет оттуда своими гранатами прямо по головам охотников. Вспышки такие, что глаза слепит! София тоже времени не теряет — вцепилась в ствол, сидит за металлическим ограждением и методично поливает свинцом любого, кто хоть нос кажет из-за деревьев. Работает четко, как снайпер.

А рядом с ней Альфа наш. Морда красная, как у варёного рака, жила на шее вздулась — того и гляди лопнет. Злой, сука, до чёртиков! Я только рот открыл, чтобы в лицо Альфе выдать:

«Вот! Говорил я тебе — бетонировать их надо было! А ты: «дети, бункер, не выйдут»! Получай спецназ в юбках!», как реальность прилетела под дых.

Якута снимают прямо у меня на глазах. Глухой удар, пыль от бетона, и наш олень северный валится мешком. Матерюсь так, что связки рвутся, хватаю его за шкирку и волоку из-под обстрела. В груди дыра, кровь толчками, но по глазам вижу — злой, сука, значит, выкарабкается.

— Бляха… дай ствол, я сниму ту падлу! — рычит Якут, пытаясь захлебнуться собственным бешенством.

Кидаю ему запасную пушку — пусть развлекается, пока швы не наложили, — и пулей вылетаю обратно на площадку. Адреналин по венам хлещет, пальцы на курке дрожат... И тут в это кровавое месиво врывается третья ебанашка, и всё окончательно летит по пизде!

Дашка. Спецназ наш недоделанный, прости господи. Вылетает прямо на линию огня с автоматом наперевес, а вид такой, будто мы тут не в кровавую войнушку с ищейками играем, а пытаемся стадо розовых единорогов на лужайке окучить!

Я аж замер на долю секунды, наблюдая этот сюр: крохотная девчонка, ствол почти больше неё, а в глазах — решимость уровня «сейчас всех порву, только покажите, на что нажимать».

Одуванчик даже чухнуть не успевает, как её прошивают пули. Валится она на землю, и в этот момент у Оникса окончательно срывает резьбу. Его выщёлкивает мгновенно: человеческое в нём гаснет, остаётся только первобытный ужас и жажда рвать. Он оборачивается зверем на ходу и несётся на охотников, перекусывая им шеи, как сухие ветки. Ну, хули делать, я тоже крови хотел, а зверюга внутри давно скреблась — дал волку свободу.

Так мы всех и скушали вместо завтрака.

А сейчас рвём когти в больницу. Я за рулём, вцепился в баранку так, что пластик трещит. Не сбавляя газа, топлю на полную, хуярю по бордюрам, срезая углы. Машину швыряет в диком заносе, когда я проношусь на красный, едва не опрокинув гружёную фуру на бок. А Оникс сзади, зажимая раны девчонке, орёт как смертник:

— Быстрее, сука! Быстрее!

Куда быстрее, бля?! Стрелка спидометра уже давно на боку лежит, движок ревёт на пределе, выплевывая поршни в радиатор! Но я вдавливаю тапку в пол без всякого разума. В зеркале вижу его безумные глаза и обмякшее тело одуванчика. Если она сейчас загнётся, Оникс не просто вскроется — он весь город в труху превратит.

В салоне густой замес из запаха свежей крови, горелой резины и бешеного адреналина. Воздух настолько тяжёлый, что его можно ножом резать.

Ёбаный одуванчик, сука, ты только держись! Умирать тебе сейчас вообще не по графику, слышишь?!

А она вдруг затихла. Перестала всхлипывать, обмякла на руках у Оникса — кажись, окончательно вырубилась. И эти её последние хрипы, когда кровь пузырилась на губах и выплёскивалась изо рта — страшное зрелище. Да что там говорить, даже мне, прожжённому оборотню, который видал кишки на заборе, эта картина по нервам ебашит так, что руки на руле ходуном ходят.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Оникс сзади завыл — глухо, по-звериному, прижимая её к себе. Этот звук у меня под кожей иголками рассыпается.

— Дыши, мелкая! Только дыши! — рычу я под нос, вписываясь в очередной поворот на двух колесах.

Впереди уже маячит козырек над входом в частную клинику. Я не собираюсь тормозить по правилам — я влетаю на пандус, вынося шлагбаум к чёртовой матери. Нам плевать на протоколы, нам нужно, чтобы наш ахуенный докторишка одуванчика вытащил с того света!

Торможу на ходу, из тачки выпрыгиваю. Оникс с одуванчиком следом. Мчим до выхода. Дверь рывком распахиваю, она бъётся о стену разбрасывая крошево стекла под ноги. Похуй, сейчас не до нежностей!

В клинике при виде нашего дефиле народ вжимается в стены. Посетители, врачи, санитарки — все врассыпную. Ещё бы, зрелище — полный пиздец! Два головореза, голых по пояс, все в копоти и чужой крови, тащат окровавленную девчонку. Чистый экшен, ебать, Голливуд отдыхает!

По коридору, забивая на правила, к нам уже несётся Муха — Альберт Мухин. Главный босс этой богадельни и ахуенный спец. Он в своё время Софию буквально с того света вытащил, так что одуванчика обязан собрать по запчастям. Спасёт, как пить дать, иначе я ему лично глаз на жопу натяну и моргать заставлю!

За Мухой пара санитаров — шкеты по полметра, пыхтят, тараканят к нам кушетку на колёсах. Оникс укладывает на неё одуванчика. Бережно так, сука... Я бы, наверное, так не смог. Слишком много во мне углов и зазубрин.

— Огнестрел! В грудь! — выкрикиваю я, потому что от Оникса сейчас человеческих слов не добьёшься. Ладно хоть в человека обратно перекинулся, и то радость, а то пришлось бы волка на каталке везти.

— Ясно, — бросает Муха, мгновенно переходя в рабочий режим. — Третья операционная! Везите!

Каталка дёргается, колёса визжат. Оникс — следом, как приклеенный. Но Муха замирает перед дверью, загораживая проход своим мощным корпусом:

— Тут будь! — отрезает докторишка.

— Нихуя! — рычит Оникс, и по коридору проходит вибрация от этого звука.

Я бы на месте Мухи его пропустил. Ну его на хрен, это же оборотень на пике срыва. Желваки на ебале ходуном ходят, в глазах — дикий пожар. Одно неверное движение, и Оникс его на ремни пустит. А Муха... он хоть и гора мышц, но всё-таки человек. Смертный, бляха.

Но Муха знает, с кем имеет дело. Про нашу породу мало кто в курсе, но он — в «клубе избранных». И даже это знание не заставляет его отступить. Стальные яйца у мужика.

— Такие правила! — надавливает он голосом, не отводя взгляда.

— Оникс! — решаю встрять, пока здесь не началась вторая серия бойни. Хватаю его за плечо, сжимая до хруста. — Дай им работать!

Оникс вцепился в металл кушетки так, что та жалобно хрустнула. Зубами скрипит, челюсти видать у него свело — того и гляди зубы раскрошатся. А потом медленно, по одному, разжимает пальцы, оставляя на поручнях глубокие вмятины. Двое санитаров, окончательно обосравшихся от его вида, дают по газам и увозят девчонку вглубь коридора.

Муха уже навострил лыжи следом, но Оникс перехватывает его за локоть и рычит прямо в лицо:

— Если она не выживет…

— Дай угадаю: разнесешь клинику до самого фундамента? — фыркает Муха, даже не моргнув.

Видать, Альфа ему уже читал лекции о «темпераменте» нашей породы, пока ждал Софию из операционной. Ну и заебись. Если док в курсе, какой филиал ада здесь разверзнется, если одуванчик загнется, — будет пахать за десятерых.

— Сделаю всё, что в моих силах! — бросает Муха и уходит за каталкой, на ходу бросая медсестре: — Мария, запиши: на понедельник вызвать строителей. Кажется, во втором крыле снова намечается капитальный ремонт…

Не успевает дверь за ним захлопнуться, как Оникс с разворота ебашит в стену. Кулак проходит сквозь гипсокартон и кирпич как сквозь масло, пробивая её к хуям насквозь. Пыль, крошка, грохот — классика нашего «культурного» отдыха.

— Эй, — зову его, пока он окончательно не ушел в астрал. — Она справится! Точно справится!

— Проваливай... — рычит Оникс, и звук этот идет откуда-то из самых кишок.

— Она не только тебе дорога, — бросаю я, видя, как он закипает.

В глазах у него — багровый туман. Хватает меня за плечо, заносит свою лапищу, сжатую в пудовый кулак. А я стою и думаю: «Ну, сука, и заебись! По щам получить сейчас — самое то, хоть мозги на место встанут». Готов уже принять подачу, но тут в нашу симфонию врываются еще двое.

Феликс вклинивается между нами, плечом отталкивает Оникса.

— Всё, хватит! — зырит то на него, то на меня, как дрессировщик на взбесившихся тигров.

— Оникс... — подает голос рыжая ведьма, подходя ближе. — Пожалуйста, не здесь.

Тот зубами скрипит так, что искры скоро полетят, но всё-таки кивает. Сдувается немного. А жаль! Я уже настроился на хорошую затрещину, адреналин-то девать некуда.

— На, прикройся лучше! — Вера швыряет Ониксу какую-то футболку. — И ты надень! — вторая летит мне прямо в рожу. — А то с ума сведёте пациентов своими торсами в крови... у людей, может, сердце слабое!

— Да хоть жопа! Похуй! — отчеканиваю я, но шмотку всё-таки натягиваю. Плечи жмет, футболка явно не моего размера, но хоть прикрыл этот кровавый маскарад.

Тело деревенеет, мышцы наливаются свинцом, и меня неумолимо тянет к полу. Я сползаю по стене, усаживаясь прямо на холодный гранит. Рыжая что-то безостановочно трещит Ониксу, пытаясь склеить его разлетающуюся психику, Феликс жалобно вздыхает, а я, сука, глаза закрываю — и перед лицом снова Ася!

Что бы я делал, если бы это её сейчас «шили» в операционной? Ёбнулся бы, наверное, окончательно. Одно знаю точно: если её сердце перестанет биться, я этот мир в клочья разорву, камня на камне не оставлю!

Так, надо переключиться, пока эта дьявольская девчонка не захватила мои мозги.

— Ты чего прилетел? — спрашиваю Феликса, не открывая глаз.

— Волк отправил, — отвечает он, присаживаясь рядом. — Софи волнуется, да и мы все…

— Как Якут? — хриплю я, вспоминая, как тащил его тушу с поля боя.

— Что с этим цепным псом сделается! — фыркает Феликс в своей обычной драматичной манере. — София его сейчас скальпелем пару раз потыкает для профилактики — и очухается наш «северный олень». Жить будет, ещё и добавки попросит.

Я усмехаюсь. Якут — кремень, его просто так не свалишь. Но в коридоре снова повисает эта давящая тишина, прерываемая только тихим скулежом Оникса. Он сидит, вперившись взглядом в одну точку, и я кожей чувствую его неуёмную боль.

Больничное крыло окончательно вымирает. Санитарки вместе с админами, от греха подальше, вывели последних пациентов — видать, наш вид и дыра в стене подействовали убедительнее любых инструкций по эвакуации. Даже Феликс с Ведьмой куда-то испарились, оставив нас в этом стерильном склепе. А я сижу. Сам не знаю, какого хера до сих пор здесь торчу.

Сидим с Ониксом друг напротив друга. Я на него пялюсь в упор, он сидит с закрытыми глазами, но, сука, мой взгляд кожей чувствует — напрягается, снова зубами скрежещет, как старый станок.

Самое время для задушевных бесед, ага. Декорации — зашибись. Мне уже окончательно похуй, поэтому я начинаю первым:

— Не думай, что я буду пытаться её отбить, — мой голос в пустом коридоре звучит на удивление тихо и хрипло.

Оникс медленно открывает глаза. В них — серая пыль и усталость вперемешку с яростью.

— Тогда какого хуя ты здесь?

— Не знаю, — выдаю чистую правду, дёргая плечом. — Она мне не безразлична, это факт. Скрывать не буду.

Он морщится, как от зубной боли, кулаки до хруста сжимает. Видать, в его башке картинка одна: как я снова буду пытаться затащить его девчонку в койку. Ошибаешься, брат! У меня на неё сейчас тупо не встанет, даже под дулом пистолета.

— Сначала хотел трахнуть, да, — вываливаю чистосердечное, глядя ему прямо в зрачки. — Было дело. Но сейчас… нет.

— И что, блядь, поменялось? — он буквально пронзает меня взглядом-рентгеном, ища подвох.

— Она твоя истинная, — отвечаю на полном серьёзе, без грамма стёба

Оникс замирает. Ярость в его глазах сменяется коротким недоумением. Он-то знает, что я — последний циник в стае, который в сказки про «половинки» верил меньше, чем в честных ментов.

— А меня, кажись, своё собственное проклятье настигло. Бля!

Оникс усмехается — криво, одними губами, но в глазах уже нет того бешеного желания вскрыть мне глотку. Он разглядывает меня, как будто видит впервые за долгое время.

— Чё за проклятье? — спрашивает ровно, и в этом голосе я слышу слабый отзвук нашего старого братства.

Эта интонация дарит надежду, что топор войны мы всё-таки закопаем. Сука, это же мой брат! Не по крови — по духу, по каждой прожитой заварухе. Мы же с ним всё делили: и последнюю корку хлеба, и радости, и даже первую бабу.

Решаю, что пора вывалить карты. Может, хоть так он свою ревность окончательно задушит и поймёт, что на его Дашку у меня в башке места нет. Достаю телефон, нахожу ту самую фотку Аси за секунду — она у меня всегда под рукой, как проклятый оберег. Протягиваю Ониксу.

Тот берет мобилу. Долго, пристально изучает мою копшу. Вглядывается в её погоны, в этот упрямый взгляд, а потом выдаёт с фирменным сарказмом:

— Фотка бабы в телефоне — это уже диагноз.

— Согласен, — устало бросаю я, откидывая голову на холодную стену.

Диагноз — это ещё мягко сказано. А то, что мой хер встает по стойке смирно только на эту легавую — это уже приговор. Окончательный и обжалованию не подлежит.

Вынимаю сигарету зубами, чиркаю зажигалкой. Пачку кидаю на скамейку рядом с Ониксом — тот подхватывает, прикуривает следом. То, что мы в стерильной больнице, сейчас вообще нахуй не волнует. Нам этот дым нужен больше, чем кислород, иначе точно разнесём тут всё по кирпичику от внутреннего передоза!

— Норм, — бросает он, возвращая мобилу с фоткой Аси.

— Я твоего мнения не спрашивал, — усмехаюсь я, затягиваясь до самого дна лёгких.

— Она же мент, — уточняет Оникс, будто это не очевидно по её колючему взгляду и форме.

— И ебашит по челюсти — будь здоров! — вспоминаю я наш «ласковый» контакт.

— Проблемная? — прищуривается он.

А хули нет?! Другого подарка от вселенной ждать не стоило! Если Лис вляпался, то в самый эпицентр катастрофы.

— Как и все они! — выдаю в ответ, намекая кивком в сторону операционной, где штопают его одуванчика.

Ржём оба — сухо, тихо, с хрипотцой. Закуриваем по второй, не дожидаясь, пока догорят первые. Больничный коридор заполняется густым табачным маревом, скрывая дыру в стене и наши окровавленные рожи. И в этом смоге мы сидим друг напротив друга и тупо пялимся в пустоту.

Пиздато будет, если у нас всё станет как раньше. До того, как в нашу дружбу на полной скорости влетела торпеда по имени Даша и разнесла всё в щепки. Кажется, шторм утихает, оставляя после себя только горький привкус никотина и общее на двоих безумие.

Вообще всё, что между нами произошло — полный зашквар, бляха! Из-за нихуя воевать начали, как два цепных пса над пустой миской. Ну, а хули — он залупаться начал, когда его волчара у руля встал, учуяв истинную. Там уже не мозги работали, а инстинкты. Да и я хорош, сука! Гордость и собственное эго шары залили так, что берегов не видел.

Ладно, хоть теперь всё на своих местах. Зная, что этот упрямый баран первым никогда на мировую не пойдёт, иду на таран сам. Подаюсь вперёд, протягивая ему руку:

— Мир?

Он долго, чертовски долго на мою лапу пялится, разглядывая рисунки на моей руке.

Видать, вспоминает, как мы эту татуировку били — тибетскую мазню. Молодые были, зелёные, рванули на Тибет, накурились там какой-то травушки-муравушки с местными шаманами... Ну, я на спор и ёбнул сие «искусство» аж на обе, сука, руки! Ебанутый, пиздец! Наутро ржали до хрипоты, глядя на этот шедевр. А сейчас вот — хожу с «рукавами» по самые гланды. И эти рисунки теперь напоминают не юношеский проёб, а то, что в самой хуёвой ситуации у тебя есть такой ахуенный друг. Брат. Твоя опора!

— Мир! — выдыхает он и сжимает мою лапу так, что кости трещат.

Ахуенно! Это именно то, что сейчас было надо — понимание, что прежняя жизнь возвращается, и мы снова одна стая.

— Ты это… возвращайся в стаю, — выдыхаю я вместе с сизым дымом, глядя куда-то в потолок.

— Что, заебался воевать с моей прогой? — Оникс скалится, довольно так, по-хозяйски.

— Братан, это не прога, — прыскаю я сквозь зубы, качая головой. — Это ебаный набор алгоритмов под названием «Сломай мозг Лису»! — ржу, глядя на его мину. А он, ебать, нахохлился сразу, как пуп земли, важный такой!

Всё как всегда. По его ебалу можно прочитать только одно: «Я, бляха, король этого мира!». И, признаться, мне этого высокомерного ебала жесть как не хватало всё это время.

— А вообще… — добавляю я уже тише, — хуёво в стае без твоей вечно кислой рожи.

Он тихо смеётся, затягиваясь и хмурясь на дым. В этой мертвенной больничной тишине слышно, как чётко стучит собственное сердце и как нервы рвутся один за другим. Чпуньк-чпуньк. Натяжение запредельное.

Сейчас бы делать отсюда ноги. Рвать когти к Асе, потому что сил нет, как скучаю! Ворваться к ней, с порога зажать. Сразу раздеть, пока она не очухалась — натянуть по самое не хочу! И по щам получить в процессе, естественно. Она по-другому не умеет, темпераментная моя.

Моя, бляха, королева воинов!

Глава 35

— Ася —

Начало дня

— Ась, тебя Зотов вызывает. Говорит, срочно.

Кидаю на Васю взгляд, который заменяет десять минут отборного мата. Тот аж приседает, вскидывая руки:

— Понял, принял! Чего кричать-то сразу!

Виталя рядом скалится, но, поймав мой «привет», тут же тушит лыбу.

— Ёптить, кому-то срочно нужна стопка егеря! — бормочет он под нос.

А мне сейчас не стопка нужна — меня бы в чистый спирт окунуть до полной отключки. Потому что сидеть ровно на заднице не получается, нервы в лохмотья. Мозги окончательно решили уйти в самоволку. А всё почему? Потому что Боря опять накопал инфу по этой спецгруппе

«

Тень

»

. А я ведь только-только остыла!

Ну как остыла... Ночами выговариваю Финику, какой же феерический идиот этот Макс. Кот смотрит сочувственно, даже мяукает в тему, но от его понимания становилось только паршивее.

Господи, как же хочется стереть память! Чтобы раз — и всё. Привет, прежняя жизнь: допросы, понятые, ловля обычных жуликов. А вместо этого — какая-то одержимость. Личная миссия: упечь этого «гладиатора» за решётку. И инфа от Бори подливает бензина в костёр, который я так старательно пытаюсь затушить.

Он скинул адресок с пометкой

«

важно

»

. Какая-то глухомань окружённая лесом: ангар, недостроенный дом. Что там может быть важного? Ума не приложу. Но оперская чуйка воет сиреной — надо ехать, надо лезть, надо разобраться.

Если найду там склад нелегала, стволы, которые они грузили в машину, или что похлеще — принесу Зотову на блюдечке. А если этот старый вояка опять решит закрыть глаза, пойду выше. В самую управу, мне плевать.

Веду ожесточённые переговоры сама с собой. Прямо саммит в масштабах одной отдельно взятой головы. Вот если я туда попрусь — какова вероятность, что вернусь живой и в одном куске? Ноль, блин! Зеро! Взять парней? Подставлять ребят под прицел из-за моей одержимости — последнее дело. Если этот ангар окажется пустышкой или «левым» объектом, нас же всех под судебников подведут за превышение.

И ведь только-только я от проверки СБ соскочила! Каким-то подозрительно «чудесным» макаром всё рассосалось, а меня снова тянет на «подвиги», как магнитом.

«Господи, Ась. Завязывай ты играть с этим гладиатором!» — занудно твердит разум, но от этих нравоучений костёр любопытства только ярче полыхает.

И дело вообще не в мести! Плевать мне в корне, что он ту девчонку в рот... того самого. Да ещё и в моих стрингах! Извращенец проклятый, у него вообще святого ничего нет!

«Ну-ну!» — ехидно усмехается всё тот же внутренний голос. — «Не мстит она! Рассказывай сказки, святоша!»

Ну... может, самую малость. Но месть чисто в профилактических целях!

Решено. Еду. Надо разобраться, что там за убежище такое. Оперская чуйка буквально воет, что там и есть логово «Тени».

— Я скоро! — бросаю парням и пулей вылетаю из кабинета, пока они не включили режим «великих сыщиков».

Особенно Вася. Тот вообще в последнее время ведёт себя неадекватно. Вопросов тьма: куда поехала? что делала? какие папки из архива дёрнула? И смотрит так... настороженно. Может, его Зотов припряг меня пасти? Или Каменев? Второму это только на руку. Он спит и видит, как меня из органов турнут, даже СБ подключил. Только вот что-то в их отлаженном механизме пошло не так!

А ведь всё шло к позорному увольнению. Пришла бумага о проверке, меня отстранили, ствол отобрали — унизительно, до скрежета зубовного. А на утро — здрасьте! Зотов лично звонит, в отдел вызывает. Говорит, бумаги по проверке «случайно» потерялись. Ага, конечно. Такие «случайности» с безопасниками не случаются в принципе! Там челюсти сводит от регламентов, а тут — пшик, и я снова в седле.

Но я была только рада! Остаться на службе для меня — это всё. Я больше ничего не умею, да и не хочу. Моё дело — рыть землю, искать виноватых, докапываться до сути. Это моя жизнь.

Вызываю такси, и, на радость, машина находится почти мгновенно. Через пять минут я уже внутри, пристегиваюсь и пытаюсь унять дрожь в пальцах. Пока едем — а пилить минут тридцать — лихорадочно рою инфу об этой местности.

По документам — государственная территория. Чистая, стерильная, без единого изъяна. Официально — что-то вроде заброшенного военного полигона. Но по грифу «секретно» в архивных сносках понимаю: тут без группы «Тень» и покровителей в правительстве явно не обошлось. Слишком жирный кусок земли для простого «пустыря».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ну ок, Гладиатор! — шепчу я под нос, глядя в окно на мелькающие деревья. — Посмотрим, что это за точка на карте и чем вы там дышите.

Прошу таксиста высадить меня на повороте, не доезжая до главного входа пару метров. Дальше — пешком. Внутрь на машине не сунешься: всё огорожено высоким забором с колючей проволокой. На первый взгляд — типичный военный объект, суровый и неприступный.

Таксист уезжает, растворяясь в пыли дороги, и я остаюсь один на один с этой высоченной преградой. Забор выше меня в полтора раза, лезть на рожон — самоубийство, да и прыгать через колючку в мои планы не входило. Решаю прогуляться вдоль периметра, изображая случайного туриста. Авось найду какую-нибудь лазейку для «особо любопытных».

Заросли тут такие, что меня скрывает с головой. Продираюсь сквозь колючий кустарник, чувствуя, как ветки дерут кожу. Исцарапала руки до крови, черт! Но даже это не тормозит. Лихорадочный стук сердца в ушах молит: «Ася, стой, дура!», но инстинкты сильнее здравого смысла. Меня буквально засасывает внутрь этой тайны.

И да, я сейчас смачно так нарушаю закон. Частная территория, гриф секретности, отсутствие ордера... Если поймают — по головке не погладят. Но я же не с обыском! Так, прогулка на свежем воздухе. Если что, включу режим «блондинки»: скажу, телефон за забор случайно выронила, вот и ищу бедолагу.

Спустя пятнадцать минут безумных поисков слух режут взрывы. Глухие, отдалённые, но это точно они. В груди мгновенно сдавливает — паника мешается со страхом, но желание прорваться внутрь выжигает всё остальное. Взрывы повторяются, один за другим, и я срываюсь с места.

Бегу вдоль забора, не разбирая дороги. Ветки хлещут по телу — больно, до слёз, как хлысты. И тут — удача! Огромная дырень в бетонном заграждении, будто кто-то специально выбил одну секцию, чтобы пригласить меня на этот праздник безумия.

— Ну, вот и вход! — выдыхаю я.

Ныряю в пролом, на ходу выхватывая табельный. Холод металла в ладони мгновенно придаёт уверенности. Шагаю в густые лесные дебри: вокруг вековые стволы, папоротник по самые плечи. Солнечные лучи пробиваются сквозь кроны, высвечивая странную взвесь в воздухе — то ли пыль, то ли пороховую гарь, принесённую ветром. Тяну носом воздух — точно, порох. Значит, бойня здесь реальная, а не плод моего воспалённого воображения.

Новый бабах заставляет меня буквально вжаться в шершавую кору сосны. Сердце делает кульбит и застревает где-то в районе гланд — до тошноты, до звона в ушах. Я примерно прикидываю направление и, пригибаясь, бегу на звук.

Господи, официальное заявление: если я сейчас подорвусь на мине — хочу быть кремирована! Запомните это кто-нибудь!

Минут через десять грохот взрывов сменяется сухим лаем автоматных очередей. Всё, иллюзии кончились: это ни хрена не плановая проверка оружия. Если это и военная база, то здесь только что объявили Четвертую мировую.

Чем глубже я продираюсь сквозь подлесок, тем гуще в воздухе вонь пороха, гари и чего-то тошнотворно-сладкого. По коже лупит очумевший мандраж, пальцы побелели, сжимая рукоятку ствола — моё единственное спасение в этом аду. По спине пот течёт уже не каплями, а настоящим градом.

Страх липкий, мерзкий, он парализует мозги. Любая нормальная девчонка уже давно бы развернулась и драпала отсюда до самой финской границы, но только не я. Чёрт!

Вдалеке, на самой кромке леса, туман разрывается, обнажая тот самый пустырь и массивный ангар, что отблёскивает солнечным светом, и огромный кирпичный дом. Всё как на карте, только в стократ страшнее. Между деревьями мелькают огромные тени — чёрные призраки, которые перемещаются с такой скоростью, что человеческий глаз едва успевает их фиксировать.

Я не успеваю даже выдохнуть, как над самой головой со свистом проносятся пули, вгрызаясь в кору сосен. А следом — взрыв, такой силы, что меня просто впечатывает в землю. Ударная волна выбивает воздух из легких, в ушах — невыносимый звон.

Сквозь пыль вижу, как те самые силуэты валятся на землю с протяжными, захлебывающимися стонами. И тут до меня доходит — никакой импровизацией здесь и не пахнет. Слишком густой запах крови, слишком реальный предсмертный хрип.

Господи, да что тут происходит?!

Высовываюсь из-за куста, судорожно сканируя периметр. Картина — чистый хоррор: кустарники вмяты в землю какими-то огромными телами, повсюду ошметки коры и сочные, ещё свежие брызги крови.

Ползу вперёд на локтях, буквально вгрызаясь в землю. Воздух застревает где-то в горле, паника сжимает лёгкие железным обручем, не давая вдохнуть. Доползаю до ближайшего силуэта — той самой «тени», что рухнула после взрыва. Упираюсь руками в холодную, липкую ткань камуфляжа и с трудом переворачиваю эту тяжеленную тушу. Пальцы на сонную артерию... Пусто. Труп.

Ужас ледяной волной прошибает до кончиков пальцев.

Отпрыгиваю, задыхаясь, и на карачках гребу к другому. Там ещё хуже. Лицо превращено в кровавое месиво, прошитое очередью, застывшее в ожесточенной маске смерти.

Тошнота мгновенно подкатывает к гландам, во рту разливается металлический привкус. Дышать становится нереально — воздух кажется густым и ядовитым. Тело цепенеет, отказываясь подчиняться командам мозга. Руки так дрожат, что мой табельный в ладони кажется не спасением, а какой-то издёвкой, лишней железкой в этом эпицентре бойни, где в полку бы ходить с освящённым крестиком.

С трудом беру себя в руки, вжимаясь лопатками в шершавый ствол сосны. Удар о дерево отзывается тупой болью в спине, но это хоть как-то проясняет затуманенный мозг. В глазах муть, во рту — гремучая смесь желчи, металлического привкуса крови и собственного крика. Чтобы не выдать себя, впиваюсь ладонью в рот, чувствуя на языке соленый привкус смерти.

А вокруг снова что-то взрывается, земля вздрагивает под ногами, и в этот хаос врывается сухой треск автоматной очереди. И среди этого грохота я отчетливо, до звона в ушах, слышу его голос:

— Якута подстрелили! — рычит Макс, и в его тоне столько ярости, что воздух вокруг, кажется, закипает.

Якут? Тот самый огромный, мрачный мужик, который привалился к моему косяку вместе с пьяным гладиатором? Сколько людей на планете носят такую кличку? Один на тысячу? Нет, это точно он.

— Тащи его с поля! — орёт второй голос, незнакомый, резкий, перекрывая свист пуль.

И снова — бах! Взрыв такой силы, что с веток сыплется хвоя и пепел. Хочется закрыть уши руками, сжаться в комок и провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть этого кошмара. Но опер внутри меня, та самая упрямая Ася, заставляет открыть глаза.

Чёрт, Ася! Ты не могла заглянуть на огонёк в более подходящее время?! Например, когда они пьют пиво, а не выплёвывают автоматные очереди!

Но я здесь. Всё. Точка невозврата пройдена. Вдох — лёгкие обжигает гарью. Выдох — паника уходит в пятки. Ещё разочек. Поехали!

Срываюсь с места, пригнувшись к самой земле. Колени в грязи, ладони в кровь, но я долетаю до поваленного ствола столетней сосны прямо на периферии этого Армагеддона. Ствол табельного вжимаю в грудь, чувствуя, как он ходит ходуном от моего пульса.

Выныриваю на секунду, чтобы оценить обстановку, и тут же вжимаюсь обратно. Твою мать! Прямо передо мной, в тридцати метрах, разворачивается сцена из фильма ужасов.

Мой мир рушится с каждым выстрелом, с каждым безумным кадром этой бойни. Трясущимися пальцами выуживаю телефон, врубаю камеру. Плевать на протоколы, на отсутствие ордера и на то, что ни один судья в здравом уме не примет это как улику. Мне нужно вещдок этого безумия. Хоть какой-то козырь, чтобы не сойти с ума и доказать самой себе: я не в психушке, это происходит наяву.

Через экран мобильника всё выглядит еще страшнее. Зернистая картинка, фокус дрожит, но в кадр попадает Макс, прямо у ангара, стреляющий с ледяным спокойствием, будто это тир а не ад.... Рык, летящая земля, вспышки выстрелов. Рядом с ним незнакомый блондин, чуть дальше — ещё один, огрызается очередями. И тут из-за щитов выныривает София Волкова, а следом её муж — Олег!

Но настоящий сюр начинается, когда из пыли вылетает блондинка — та самая девчонка из аэропорта. Она вскидывает автомат, что-то кричит, и в этот момент её прошивает очередь из леса, прямо справа от меня. Она падает тряпичной куклой, без звука.

И тут реальность трещит по швам.

Тот парень рядом с Максом... он взрывается! Лоскуты одежды летят во все стороны, кости хрустят на весь лес, и на месте человека материализуется чудовище. Огромный серый волк размером с внедорожник. Он на секунду приникает к блондинке, а потом его озверевшие глаза находят засаду в лесу. Этот демон срывается с места, превращаясь в серую молнию.

А следом...

Черт! Макс!

Его тело выгибается, мышцы вздуваются, разрывая кожу и ткань. Хруст позвоночника бьет по моим ушам сильнее любого взрыва. Он перерождается прямо на моих глазах, превращаясь в такого же исполина. Огромного, оскалившегося, шерстяного!

— Боже!— мой шёпот умирает на губах.— Это! Это!

Я не могу найти этому объяснение! Ощущение, что я попала в самый настоящий ужастик или в липкий, осязаемый кошмар.

Жмусь к дереву, зажмуриваюсь до белых пятен перед глазами и молюсь:

«Господи, пусть я проснусь дома! Пусть это будет просто дикий сон!»

Но реальность не отпускает. Уши закладывает от дикого вопля, который проносится по лесу, сотрясая вековые стволы, а следом — утробное, леденящее кровь рычание и отчетливый, сухой хруст костей.

Стадия шока сменяется животным инстинктом: пора смываться! И как можно быстрее!

Собираю в кулак остатки разума. Втягиваю полные легкие этого отвратительного, пропитанного гарью и кровью воздуха и бросаюсь сквозь лес в обратную сторону, на ходу пихая телефон в карман. Деревья мелькают, сливаясь в одну непроглядную массу, и это забор из стволов кажется бесконечным. Я спотыкаюсь о корни, влетаю в кусты, царапая лицо, но не сбавляю темпа.

«Мне надо убираться! Убираться отсюда к чёртовой матери!» — единственная паническая мысль, которая бьётся в голове в такт пульсу.

На рассуждения нет ни времени, ни сил. Да и момент не особо подходящий!

Они же… они превратились в волков! В самых настоящих, огромных, безумных чудовищ! Боже, этого просто не может быть. Я точно спятила. Мне пора в дурку, а лучше сразу в морг — где очередь быстрее пойдёт, туда и рвану, мне уже без разницы!

Несусь сквозь кусты, ничего не видя перед собой. Ноги заплетаются, и я со всего размаха лечу лицом прямо в папоротник. Ветки хлещут по щекам, как пощечины, приводя в чувство. Ковыряюсь в листве, пытаясь найти опору, но кажется, что я просто проваливаюсь в ад, и земля под пальцами горит.

Сердце, судя по ритму, решило вообще покинуть это тело и умчаться в закат в гордом одиночестве — видимо, ему со мной совсем некомфортно! Но я настырно сглатываю ком в горле вместе с ним, собираю себя по частям и снова встаю на ноги. Они ватные, дрожат и наотрез отказываются двигаться, но я делаю один шаг, второй.… И тут же натыкаюсь на что-то огромное, чёрное и очень… очень опасное!

Открываю глаза и медленно, будто в замедленной съёмке, сканирую эту чёртову глыбу. Взгляд цепляется за тяжёлые военные берцы — черные, в налипшей саже и свежих брызгах крови. Выше — тактические штаны, заправленные в ботинки, и массивный, бесформенный бронежилет, набитый магазинами для автомата так, что он кажется неподъемным.

Сама пушка в огромной лапище, обтянутой в тактическую перчатку. И вот, наконец, я встречаюсь с ним лицом к лицу.

Это не Макс. Это дьявол во плоти!

Одутловатое лицо пересекает жуткий, рваный шрам — от верха лба до самой скулы, уродливо выгибая нос в сторону. Омерзительный, дьявольский оскал обнажает гнилые зубы. Но хуже всего глаза. Черные, налитые такой первобытной яростью, что мои колени просто превращаются в желе. Обморок сейчас был бы величайшим даром небес, но сознание, сука, держится до последнего, заставляя меня впитывать каждое слово этого ублюдка.

— А менты тут откуда?— хрипит он, обдавая меня запахом табака и смерти.

Слова комом застревают в горле, затягиваясь тугими узлами на связках. Я пытаюсь что-то крикнуть, но из груди вырывается лишь сиплый, рваный выдох.

— Поедешь с нами!— злобно скалится этот Боров.

Вижу, как стремительно приближается приклад автомата. Свист воздуха, тупой удар в висок... и благословенная темнота наконец-то поглощает этот кошмар.

Глава 36

— Ася —

Темнота отступает медленно, оставляя после себя вкус ржавого железа во рту и невыносимый набат в висках. Первое, что я чувствую — не страх, а холод. Поверхность на которой я лежу, высасывает тепло из тела сквозь одежду, а воздух, пахнущий сыростью и старым машинным маслом, пробирает до костей.

Открываю глаза. Зрение фокусируется не сразу: картинка двоится, плывёт, но постепенно из мглы проступают очертания огромного помещения. На первый взгляд — бетонный склеп. Высокие стены уходят в черноту, и, кажется, что потолка нет вовсе, только эта бездна, из которой свисают грязные, почерневшие канаты. Лебёдки? Или чьи-то петли? В этом месте даже воздух кажется пропитанным старой кровью и машинным маслом. Над головой тускло мигает единственная лампа, раскачиваясь на оголенном проводе. Ржавый металлический стул у стены выглядит как орудие пыток из дешевого ужастика. А я валяюсь на полу, чувствуя щекой каждую выбоину в бетоне.

Чпуньк-чпуньк.— Звук капающей воды где-то в углу бьет по нервам.

«Соберись, Ася! — рычу я сама на себя внутри черепной коробки. — Если тебя не сожрали те чудища, то и этот подвал не сожрёт!»

Делаю попытку пошевелить рукой, чтобы протереть глаза, и тут же вздрагиваю от резкой боли. Руки заведены за спину и стянуты пластиковыми хомутами. Эти ремни впиваются в запястья при каждом вдохе, заставляя кожу гореть. Ноги тоже связаны в районе лодыжек — грубо, наспех, какой-то липкой лентой.

Пытаюсь содрать себя с пола, извиваюсь всем телом, но в этой позе я больше похожа на выброшенную на берег рыбу. Плечо прошивает острая боль, и я бессильно валюсь обратно на грязный, вонючий бетон. Холод от него такой, будто я лежу на крышке гроба. Перед глазами пляшут искры, в ушах болезненно бьёт пульс, но я заставляю себя дышать. Вдох — через нос, выдох — через рот. Медленно. Ровно. Так, как вдалбливали в академии на курсе выживания.

Собираю всю волю в кулак, чтобы просто оторвать голову от бетона. Шея затекла, затылок разрывается от боли. Осматриваю себя: кобура пустая, предсказуемо. Тот урод, со шрамом, должно быть профи со стажем. Обычная шпана в адреналиновом угаре забывает забрать у мента пушку, а этот вычистил меня подчистую. Телефона тоже нет — в кармане брюк пустота.

Чёрт! Нужно было то видео, которое я засняла в лесу, сразу кинуть хотя бы себе на почту. Но в том аду было не до облачных хранилищ. Если этот мужик со шрамом сотрёт запись, у меня не останется ни одного доказательства этого кошмара. Даже для самой себя!

Господи, это реально произошло? Или я окончательно спятила? В голове крутятся кадры, которые не втиснуть ни в один учебник психиатрии. Макс и тот второй... они же превратились. Прямо на моих глазах. В настоящих, огромных, нереальных волков.

Мысли рассыпаются в прах, когда в дальнем конце этого бетонного склепа раздаётся скрежет. Звук открывающейся двери — тяжёлый, металлический — эхом бьёт по стенам, заползая под кожу. Я инстинктивно пытаюсь вжаться в пол, но глаз не закрываю. Смотрю, как из липкой темноты выплывает огромный силуэт.

Тот самый. Со шрамом, перепахавшим лицо, и глазами, в которых выжжено всё человеческое. Его шаги — опасные, размеренные — чеканят приговор прямо по моим оголённым нервам. На мгновение хочется снова провалиться в забытье, лишь бы не видеть этого уродства.

Мужик подходит вплотную. С противным визгом он разворачивает ржавый стул и вальяжно усаживается прямо передо мной, широко расставив ноги. Его берцы — немыслимого размера, забрызганные подсохшей кровью и серым пеплом — замирают в нескольких сантиметрах от моего лица.

Я молчу, сглатывая вязкую слюну. Взгляд падает на его пояс — там, рядом с ножом, висит мой табельный Глок.

— Пришла в себя, капитанша? — рокочет он, и этот голос вибрирует в моем затылке.

Да уж, у мужиков с такими лицами более приветливого голоса быть не может. Его рык словно наждаком по ушам скребёт, а взгляд... взгляд такой, будто он уже прикинул, сколько весит моя жизнь, и сумма его не впечатлила.

— Кто вы? И что вам надо? — мой собственный голос звучит с дрожью, совсем не под стать капитану полиции. Профессиональная маска трещит по швам, обнажая обычный человеческий страх.

Мужик со шрамом усмехается, чуть подаёт корпус вперёд. Локти упираются в колени, а черные, как мазут, глаза впиваются в меня, сканируя каждую реакцию, каждый вздох.

— Это ты кто, девочка?

— Капитан полиции Анастасия Зайкина, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю прикусить язык.

Представляться вообще не стоило — моя корочка наверняка уже у него в кармане. И раз он назвал меня «капитаншей», значит, читать он умеет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— То, что ты мент, я понял, — отзывается он со сталью в голосе. — А что ты делала там... в лесу? — Он вскидывает густые брови, одна из которых прерывается белесой проплешиной на месте шрама. — Как связана с шавками?

С «шавками»? Пазл в голове никак не хочет складываться. Он говорит о тех огромных волках? Для него они — просто собаки?

— Я... я не понимаю, — выдавливаю я, пытаясь унять лихорадочный стук сердца.

Мужик резко подрывается со стула, и этот рывок выбивает из меня все мысли разом. Сердце пускается вскачь, болезненно ударяясь о рёбра, когда его огромные лапища в тактических перчатках сгребают меня за шиворот, как тряпичную куклу. Он встряхивает меня и рывком усаживает на ноги.

Хочется орать во всю глотку, выть, даже расплакаться, но я судорожно ищу внутри себя того самого бесстрашного опера. Тщетно. Кажется, мой внутренний герой уволился к чертям. Официально! Без отработки и выходного пособия!

Вонючее, тяжёлое дыхание обдает моё лицо, когда этот урод снова открывает рот:

— Не пизди мне, крошка…

Я задерживаю дыхание, до звона в ушах, лишь бы не впускать в себя этот тошнотворный запах табака и чего-то очень отвратительного. Мужик, словно прочухав мою брезгливость, подаётся ещё ближе. Я чувствую жар его кожи каждой порой своего лица.

— Как связана с псами? — снова гремит вопрос, зависая прямо у меня на кончике носа. — Что мент забыл в логове волков?

— Я… никак… — заикаюсь я, чувствуя, как по спине катится ледяной пот. — Я вообще мимо проходила! Заблудилась! Грибы искала!

Господи! Какая чушь!

— Грибы? — он скалится, и шрам на его лице уродливо кривится. — С Глоком в кобуре и камерой наперевес? Ты за идиота меня держишь, капитанша?

Но я держусь за свою версию до последнего:

— Честно! Я вообще не поняла, что там произошло!

И это правда! Я до сих пор в шоке от увиденного!

Но кажется, мой ответ ему пришёлся не по нраву. Удар прилетает наотмашь. Хлёсткий, сухой звук разносится по бетонному ангару, вышибая из лёгких последние крохи кислорода. Голова безвольно дёргается в сторону, в ушах мгновенно вспыхивает невыносимый звон, а перед глазами рассыпаются мириады искр.

Во рту тут же разливается горячий, металлический привкус крови. Кожа на щеке горит так, будто к ней приложили раскалённое клеймо.

— Я просил не пиздеть, капитанша, — голос громилы звучит теперь почти ласково, и от этой вкрадчивости меня пробирает ледяной озноб. — Обычные менты не полезли бы к волкам…

Он вцепляется мне в подбородок, рывком вздёргивая лицо вверх. Пальцы, обтянутые в тактические перчатки, впиваются в скулы так, что в челюсти что-то подозрительно хрустит. Мои глаза распахиваются сами собой, против воли встречаясь с его изуродованной физиономией. Смотреть на это месиво из старых шрамов и выжженной ненависти — последнее, чего бы мне хотелось в жизни, но выбора нет.

Этот тип явно не из тех, кто привык играть в джентльмена. В его мире нет места вежливости или пощаде к женщинам. Его методы — это грубая сила и боль, и ему плевать, какого пола у него «собеседник». Сейчас я для него просто кусок мяса, который попался в его лапы.

— Значит, тебя с ними что-то связывает, — цедит он, обдавая меня запахом табака и смерти. — И прямо сейчас ты расскажешь мне, что именно.

Ой, дяденька... Боюсь, если я реально начну выкладывать всю правду, ты ахренеешь так, что у тебя второй шрам появится, на животе который разорвёт со смеху! Рассказать тебе, как этот «пёсик» в моих стрингах девок в борделе трахал? Или как я, капитан полиции, ночами на стену лезу, вспоминая запах его шеи и этот его наглый оскал?

— Я... — горло пересохло, слова царапают гортань, как битое стекло. — Я просто выполняю свою работу.

— Работа? — недоверчиво переспрашивает он, и в его голосе прорезается издевательский смешок. — И когда это ментам позволили рыть под щенков?

Ты удивишься, дяденька, если я отвечу! Если моё начальство узнает, что я самовольно сунулась на засекреченную базу, то твои пытки покажутся мне санаторием. Это уж точно! Но страх перед трибуналом сейчас где-то далеко, а вот этот головорез — здесь, в паре сантиметров от моей кожи.

Он резко дёргает меня за волосы, заставляя задрать голову. Боль ослепляет, в глазах жмурятся, а шея жалобно хрустит.

— Говори!

— Нет... дозволения, — выговариваю я сипло, едва сдерживая стон. — Это... личная инициатива.

Мужик на секунду теряет дар речи. Его глаза сужаются, а на лице возникает отвратительная улыбка — кривая, только одной стороной губ, что делает его шрам ещё более уродливым.

— А вот это интересно... — шипит он и наконец-то отпускает моё лицо. Точнее, просто брезгливо отшвыривает его в сторону.

Он встает, делает ровный, тяжёлый шаг до стула и снова плюхается на него, вальяжно раскинув ноги. А мне бы умыться! Смыть с себя следы его смрадного дыхания и грязных пальцев. Лицо обжигающе горит, кожа пульсирует, и, кажется, что его прикосновения оставили на мне ожоги.

— Личная инициатива, значит? — он медленно достает из кармана зажигалку и начинает методично щелкать крышкой.

Клик-клак

. Этот звук впивается в уши, как сверло.

— На какой хрен тебе это сдалось, капитанша?

— Хочу посадить спецгруппу «Тень», — выплёвываю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Во как! — мохнатые брови снова взлетают вверх, подпирая засаленные патлы. — И чем же они тебе так не угодили? Волчёнок на раз посреди участка?

Если быть точнее, то в самую душу! Но сейчас не об этом!

— Они монстры, — слова сами вылетают из моего рта, срывая все замки. — На их руках горы трупов. Кучи смертей, которые они даже не пытаются скрыть!

Мужик затыкается. Смотрит на меня долго, пристально. Сначала как на сумасшедшую, сбежавшую из дурки посреди ночи, потом с подозрительным прищуром, а в конце в его глазах вспыхивает что-то похожее на снисхождение. От этого взгляда мне становится ещё тошнее, чем от его побоев.

Но если он передумает меня грохнуть как лишнего свидетеля, это будет чёртов подарок небес. А его следующая фраза обрывает все надежды на здравомыслие.

— Они не просто монстры, деточка, — тихо, почти доверительно начинает он. — Они оборотни.

Это слово — оборотни — вонзается в меня, как ржавый стальной кинжал. Я до последнего гнала его из своей головы! Пыталась придумать любое, самое бредовое объяснение: секретные технологии, маскарад, спецэффекты, массовые галлюцинации... Но этот мужик просто взял и озвучил мой самый жуткий кошмар. Вслух. В этой бетонной коробке, где пахнет смертью.

— Судя по тому, как ты пучишь глазища, про оборотней ты не слышала… — он хрипло смеется, и этот звук больше похож на скрежет металла по бетону.

— Это же… миф! — выдыхаю я, пытаясь уцепиться за остатки здравого смысла. — Страшилка для детей! Просто сказки, чтобы пугать непослушных…

— Сказки — это то, что менты борются с преступностью, крошка! — резко обрывает он меня, и в его глазах вспыхивает злой огонёк. — А их… их ты сама видела. Своими собственными глазами.

Молчу. Потому что это правда. Безнадежная, липкая, болезненная правда, которая сейчас выжигает мне мозг.

— Почему они… такие? — спрашиваю, заикаясь. — Что это за мутация?

— Шавками рождаются. Волчья кровь передается по наследству, как проклятие, — он сплевывает на пол. — Генетический мусор, который природа забыла вымести.

Перед глазами мгновенно всплывает лицо того маленького мальчика — сына Софии Волковой. Богдан. Милый, весёлый ребенок, который смеялся и вёл себя вполне по… человечески. Он что, тоже зверь? Внутри всё переворачивается от этой мысли, к горлу подкатывает тошнота.

— Потом эти твари сбиваются в стаи и творят свои беззакония, прикрываясь клыками, — продолжает мужик, не сводя с меня тяжелого взгляда.

— Но государство… почему правительство их покрывает? Спецгруппа «Тень», они же… работают на них? — я пытаюсь сложить этот пазл, но детали не стыкуются.

Разве можно подумать, что правительство стало бы связываться с такими… хищниками? Ещё сложнее подумать о том, что информация об оборотнях до сих пор не получила широкой огласки.

И тут я вспоминаю… исчезнувшие зрачки Макса. Как он это называл? Внушение? Кажется так! Может он и его сородичи именно так и скрывают свою сущность от людей?

Мужик откидывается на спинку ржавого стула, разглядывая меня с каким-то странным превосходством. Словно решает: стоит ли меня, временного жильца этого мира, посвящать в это дерьмо или проще пристрелить прямо сейчас. Шестое чувство орет: «Заткни уши, Ася! Тебе такое знать небезопасно!», но опера внутри не заткнуть — он отчаянно пытается превратить абсурд в логичную картинку.

— И да, и нет, — наконец цедит он с кривой усмешкой. — «Тень-08» создавали как секретное подразделение для самой грязной работы. Для того, за что не возьмутся даже самые отбитые мясники. Идеальные солдаты: сильные, быстрые, не боятся ни одного оружия, только серебра и аконита. Но вот только правительство не предугадало, что эти псы вовсе не ручные. У них нет хозяев, деточка. Их основная миссия — убивать. И когда они окончательно почуят вкус свободы, поводок просто лопнет.

Я перестаю дышать. Тело вибрирует мелкой, противной дрожью, и в такт словам этого мужика я слышу, как клацает моя собственная челюсть. Зуб на зуб не попадает, а в голове звонко бьёт одна мысль:

«Это не может быть правдой».

— То, что государство прячет их от людей под грифом секретности, не мешает им убивать! — его голос срывается на рык. — Они кровожадные твари, которым не место на нашей земле!

В каждом его слове столько концентрированной, выстоявшейся годами ненависти, что меня буквально вжимает в стену. У этого типа явно личные, кровавые счеты с этими... существами.

Перед глазами снова всплывает кошмарная сцена: взрывы, свист пуль, блондинка, падающая на землю в кровавых брызгах...

— А вы... — еле слышно шепчу я, сглатывая комок в горле, и чуть повышаю голос: — Вы разве не убийцы? Чем вы лучше?

Мужик ехидно оскаливается, обнажая ржавые зубы и десну.

— Мы, деточка, — Охотники! — выдает он с таким неприкрытым высокомерием, будто он как минимум архангел с огненным мечом. — Сам бог Фенор дал нам власть на порабощение этих тварей! Мы — чистильщики этого мира!

Боже, это какой-то запредельный сюр! Оборотни, тайные спецгруппы, фанатики-охотники, какой-то бог Фенор... Мой рациональный мозг, привыкший к Уголовному кодексу и протоколам, просто выключается. Может, я в коме? Может, я сейчас лежу в больничке после того взрыва, и это мой предсмертный бред?

Жмурюсь до боли, до белых пятен под веками, пытаясь вытряхнуть из головы этот бред. Но бетонный мешок никуда не девается, холод пола по-прежнему кусает кожу, а безумный фанатик-посланник бога всё так же стоит передо мной.

Моей логике не просто крышка — её расчленили и выбросили на помойку.

— И мы не остановимся, — чеканит он, не давая мне даже вздоха сделать, чтобы прийти в себя. — Пока не перебьём эту падаль до последнего щенка! Чтобы сама память о них выгорела!

Я распахиваю глаза, когда он рывком вскакивает со стула. Его перекошенная физиономия оказывается в сантиметрах от моей. Этот бешеный оскал... Слово

«

психопат

»

для него — слишком мягкое определение. Это диагноз, не подлежащий лечению.

— Я тут чё подумал, красавица… — омерзительный душок табака и гнили снова обволакивает меня, заставляя желудок сжаться. — Может, ты вступишь в нашу систему? Ищейкам не хватает свежей крови. Особенно такой… с харизмой и аппетитными формами.

Он проводит грязным пальцем по моей скуле, и меня прошибает такой волной омерзения, что страх переполняет меня до краёв.

— Что скажешь, капитанша? — он скалится, и в этом взгляде столько гнили, что хочется вывернуться наизнанку.

И если это приглашение в их интересненькую команду, то я пас! Это же реальная секта! Сумашедшие фанатики с автоматами!

— Я… я подумаю… — выдавливаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал слишком сильно.

Думать тут нечего! Я и сейчас готова сказать, что в таких психоделических играх участвовать не намерена. Но если выдам «нет» прямо сейчас, где гарантия, что доживу до следующего вздоха? Судя по тому, что я видела в лесу, ни охотники, ни эти… прости господи, оборотни, свидетелей в живых не оставляют.

— Подумай, — кивает он, и резко хватает меня за шею, больно сдавливая гортань шершавыми, мозолистыми пальцами.

Воздух перекрывает мгновенно.

— А пока — поспи!

Резкий рывок, сокрушительный удар затылком о холодный бетон — и мир рассыпается на тысячи колючих искр. Тёмная пелена, густая и липкая, как мазут, снова захлёстывает меня, утягивая в свой бездонный омут.

Глава 37

— Лис —

— Выжила ваша Дарья! — пыхтит Муха, отмахиваясь от меня, как от назойливого комара.

Злющий, как тысяча чертей, и вымотанный в край. Видать, Оникс ему знатно нервы в узел завязал.

Я когда на скамейке в прокуренном коридоре глаза продрал, этого волчары и след простыл. Медсестры от меня шарахались, как от чумного, рта раскрыть не смели — вот и приходится теперь донимать Муху, которого я удачно прижал у кабинета.

— И? Как она?

— Бляха, Лис, не напрягай! — огрызается он. — Сил моих нет с вами, псами, возиться! Полклиники мне снова разнесли к чертям. Клянусь, все двери аконитом измажу, чтоб вы за версту мой порог обходили!

Надо же, какие мы нежные!

— Да ладно тебе, — фыркаю в ответ, — скажи ещё, что с нами скучно.

— Весело, аж зубы сводит! — Он награждает меня взглядом, который жжёт похлеще того самого аконита. — Еще один такой «визит», и репутации моей клиники крышка. А теперь свали, у меня дел выше крыши.

Он пытается технично съебаться, но я перекрываю коридор:

— Да просто ответь: с ней всё ровно?

— Ровно! Лёгкое заштопали, швы затянулись. День-два, и будет живее всех живых.

— В смысле… — я на секунду теряюсь, — Швы уже затянулись?

Муха тяжело вздыхает, глядя на меня как на жирную пиявку, которая разом тянет из него и кровь, и остатки терпения. Но всё же выдавливает:

— Беременна ваша Даша! И, судя по довольной роже Оникса, это его «автограф».

Ебануться! Вот это нежданчик года!

Я зависаю, как заглючивший комп, пытаясь переварить инфу, а Муха, пользуясь моим коротким замыканием, технично сваливает в туман. Пока я налаживаю работу нейронов, внутри распирает какое-то странное чувство. Счастье, что ли? За этих двоих придурков. Бляха, это что получается — четвертый волчонок в стае на подходе? У Феликса же тоже там второй «сюрприз» зреет.

Достаю мобилу и с ходу вбиваю в наш общий чат две инфо-бомбищи.

Первая: «Одуванчик жива». Вторая: «Беременяшная».

Чат детонирует мгновенно.

Волк присылает колобка с такими глазами, будто ему хвост дверью прищемили.

Феликс тут же выстреливает:

«Нас всё равно никто не обгонит! Лидерство по залётам за мной!»

Якут скидывает недовольный смайл и приписку снизу:

«Заебали. Не стая, а детсад, бляха. Скоро вместо арсенала будем подгузники закупать в производственных масштабах».

Запихиваю телефон поглубже в карман. Всё, пора винтить из этой стерильной дыры, раз тут всё на мази. Но не успеваю я дойти до тачки, как мобила в штанах начинает неистово вибрировать.

Оп-па! Информатор мой, божий колокольчик, нарисовался. Новости про Зайку сейчас будут очень в кассу.

— Да, Васёк! — отзываюсь в трубку, расплываясь в дебильной лыбе.

— Максим Макарович… — хрипит он на том конце, и от звука этого официального приветствия лыба с моего лица сползает, как битая штукатурка.

— Что, бляха?

— Анастасия Павловна… она…

И наш Штирлиц затыкается, так и не родив фразу.

У меня внутри сразу просыпается предчувствие — такое херовое, что волосы на загривке дыбом. Оно забирается прямиком под кожу, скребётся там, выбешивая до белого каления.

— Вася, — рычу я, пытаясь оживить этого придурка, — что… она?!

— Пропала… — его шепот пополам с судорожным выдохом бьёт по ушам похлеще взрыва.

— Как, блядь, пропала?!

— Ушла. Еще вчера.… Сказала «скоро вернусь», но не приехала. И сегодня на работу не вышла. Телефон вырублен, и я…

— Сука! — обрываю его ебучий монолог. — Ты должен был отчитаться мне в ту же секунду!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я… я думал…

Сбрасываю вызов. Слушать его блеяние больше нет сил — меня начинает крыть так, что кости трещат, и этот звук, кажется, разносится по всей парковке. Волчара внутри ходит ходуном, сдирая когтями изнанку рёбер. Челюсть сводит до скрипа от осознания, что я её, сука, проморгал.

Влетаю в тачку, прыгаю в кресло и с размаху херачу по рулю. Раздаётся протяжный, дикий вой клаксона, режущий тишину улицы.

— Блядь! Блядь! Блядь! Думай, Лис, думай!

Пальцы дрожат, пока вхожу в систему слежения. Тот «жучок», что я втихую подсадил в её телефон, теперь висит отдельной иконкой на экране. Система грузится целую вечность, и за эти секунды я успеваю накрутить себе такой чернухи, что ярость затапливает сознание. Наконец, экран оживает. Точка на карте. Самый отшиб города — заброшенный ремцех городских автобусов.

Собственный пульс глушит всё вокруг, перед глазами — кровавая пелена. Нестерпимо хочется прямо здесь обрасти шерстью и рвануть туда на четырёх, но нельзя. Раньше мне было бы похрену, но за эти двое суток я внезапно осознал, какие эти бабы хрупкие. Насмотрелся на истекающую кровью одуванчика, и стоит только представить Асю на её месте — грудную клетку сжимает стальными обручами.

Втаптываю педаль в пол, срывая машину с места с визгом резины. Набираю Феликса. По-хорошему, надо бы Якута, но тот вчера поймал пулю, пусть отлёживается. Оникс тоже не в счет, у него своя драма. Волк… нет, исключено! Он вообще не должен об Асе слышать, иначе прочухает, что она не поддается внушению.

— Лис? — наконец отзывается Феликс.

— Нужна твоя помощь.

— Срочно? У меня тут вообще-то…

— Мне до пизды, что там у тебя, братан! — ору я, стискивая мобилу так, что пластик жалобно скрипит, обещая не дожить до конца разговора.

— Понял, — Феликс мгновенно сечёт мой тон. — Куда подскочить?

— Адрес сброшу. Прихвати арсенал. И стволы с транквилизатором захвати.

Транквилизатор мне сейчас точно понадобится, иначе мой зверь решит «развеяться» в самый неподходящий момент. А если он вылезет прямо там… копша этого просто не переживёт. Мой волчара давно на неё скалится, когти точит. Если я сорвусь в трансформацию, только двойная порция транка в задницу спасёт её от моих же зубов.

На другом конце провода опять тишина. Что за день такой? Мои собеседники сегодня как на подбор — тупые и тормознутые!

— Очнись, сквозняк! — ору я в трубку. — Жду тебя на точке!

— Буду! — коротко бросает Феликс.

Одной рукой рулю, на полном ходу перескакивая через парапет, второй — скидываю геолокацию. А головой я уже там, в этом грёбаном цеху. Какого хуя, Зайка? Что ты там забыла?!

Предчувствие не просто жжёт — оно меня живьём сдирает. В башке оглушая пульсирует одна мысль: лишь бы ищейки до неё не добрались! Хотя… как они могли на неё выйти? Эти падлы, конечно, умные, но не настолько же. Инфы про Асю в проёбанной флешки нет, со мной она не светилась… разве что у того борделя.

И стоит только вспомнить этот момент, как меня снова колотит от ярости. На самого себя, сука! Мудак! Идиот, бляха! Это же надо было так эпично обосраться!

Торможу тачку не доезжая до заброшенного цеха. Глубже соваться не стал — нехер палить контору раньше времени. Выбираюсь из салона, озираясь. Место — идеальный полигон для кровавой бойни. Ну, или для сходки местных наркобаронов. Не удивлюсь, если эта пигалица в погонах решила в одиночку всех повязать и ненароком тут заблудилась. Она же, бляха, ходячий магнит для граблей!

Тенью, в один прыжок, перемахиваю через забор. Пригибаюсь, перебежками двигаюсь от стены к стене, сливаясь с обшарпанным бетоном. Выныриваю из-за угла и на мгновение просто ахуеваю.

Ищейки, мать их! Их тачки я из тысячи узнаю: тонированные в хлам, вместо номеров — пустые рамы. Двое в снайперской снаряге лениво пыхтят никотином, трут о чём-то своём. Позади них высится серое кособокое здание бывшего депо, окружённое горами ржавого металлолома.

Ася, твою мать! Как ты их вообще нашла?! А следом вторая мысль, ледяная и чёткая: просто будь живой. Я тебя отсюда вытащу. Вытащу, а потом, клянусь, собственноручно выпорю и наручниками к батарее в нашем бункере пристегну, чтоб больше ни шагу без меня не сделала!

Справа мелькает движение. Реакция срабатывает быстрее мысли: резкий рывок, занос кулака для сокрушительного удара.… Торможу его в паре сантиметров от ебала Феликса.

— Ты чё, блядь, попутал?! — Феликс нервно отшвыривает мои руки. — Что за нахуй, Лис?

Сам обвешан железом от пяток до ушей: автоматы на плечах, по карманам стволы — и я точно знаю, что не по одному. Вид у него такой, будто он собрался в прямо сейчас штурмовать небольшую страну.

— Ищейки, — коротко киваю в сторону депо.

— Так и знал, что не всех вчера прикопали! — скалится Феликс, всовывая мне в руки автомат и пару запасных обойм. — Ну, сейчас закончим дело. Черти!

Сухой щелчок затвора — он уже в полной боевой, готов рвать. Торможу его за плечо, потому что этот псих сейчас сорвётся с места и положит там всех без разбора, не глядя на заложников.

— Там девчонка, — голос хрипит так, будто я наелся наждачки. — Давай ладом, без ковбойства.

— Какая ещё, нахуй, девчонка?

Сука! Меньше всего я хотел посвящать кого-то в свои амурные дела. Ониксу сам рассказал, Якут случайно вписался.… Теперь вот Феликсу придётся всё вывалить.

— Копша, — рублю я.

Феликс выпучивает глаза. Вижу, как «понималка» внутри него проваливается со звонким «чпуньк!», будто монетка в пустую копилку.

— Ты серьёзно? — Он выдает протяжное «пф-ф-ф-ф-ф-ф», качая головой. — Ну, братан…. От тебя я такого вообще не ожидал!

Сам в ахуе, честное слово! Но сейчас не до лирических отступлений.

— Если мой волчара высунется — гаси меня транквилизатором без предупреждения. Усёк?

— Усёк, бляха! — пыхтит он в ответ. — Ебануться, супермен саблезубый…

Пропускаю его стёб мимо ушей. Нервы натянуты, как тонкая леска: одно неверное движение — и всё ёбнет к хуям. В лучшем случае Феликс изрешетит мою задницу «успокоительным», в худшем — мы оба отсюда не выйдем.

— Снимай тех, что у входа, я обойду…

Феликс коротко кивает, вставая в стойку. Я снова ухожу в тень, петляя сквозь полуразрушенные стены. Обломки кирпичей предательски хрустят под ногами, но я стараюсь прикинуться пушинкой, мать её, чтобы не выдать нас раньше времени. Ныряю под ржавый остов «Газели», и в ту же секунду слышу начало обстрела. Два сухих хлопка — два тела мешками валятся на землю.

Дальше всё идет как по нотам.

Из здания выскакивают ещё двое. Первого встречаю я — пуля в башню ставит точку в его карьере. Второго мастерски снимает Феликс. На мгновение разум застилает муть: волчара внутри довольно скачет по моей хребтине, когтями выдирая остатки человеческого. Требует мяса, крови, жаждет рвать глотки.

Делаю рывок, долетаю до ржавых дверей депо. Они распахиваются с противным скрипом, и мы нос к носу сталкиваемся с очередной парой говнюков. Одного с размаху ебашу в челюсть, отшвыривая назад. Феликс заканчивает мою работу — бескомпромиссный выстрел вышибает мозги охотника на серую стену. Второго прессую вручную: кулак впечатывается в жирную морду, тот только охает, теряя ориентацию. От второго удара он мешком падает к моим ногам.

Без малейших колебаний простреливаю ему флягу, оставляя аккуратную дырочку прямо между глаз.

Влетаю внутрь, не раздумывая. Плевать, что Феликс снаружи может не успеть прикрыть — я пру на инстинктах. В спёртом воздухе за брошки висит её запах, тонкий, едва уловимый, и он тянет меня вперёд, как маньяка на финальной стадии обострения.

Темнота ангара на мгновение ослепляет, но волчье зрение включается рывком, расцвечивая мир в серые тона. Выцепляю тень справа. Стреляю навскидку, не тратя секунды на прицел. Тело гулко ухает вниз, эхо от падения чеканит по бетонным стенам. Второй — прямо по курсу. Вижу вспышку, слышу свист пули у самого уха — мазила! Пользуюсь его заминкой, сокращаю дистанцию в два прыжка и всаживаю свинец в упор. Без шансов.

Бегло осматриваю зал — пусто. Никаких следов девчонки, только вонь отработанного масла и дешёвого курева. Вижу впереди еще одну ржавую дверь и лечу к ней напролом.

Распахиваю створку и едва не влетаю в здоровенную тушу. Урод со шрамом через всю рожу, почти мой габарит, только в плечах шире. Он медленно поворачивается, видит меня и вскидывает ствол. Но я уже слишком близко, чтобы позволить этой падали бахнуть серебром.

Перехватываю его кисть, выворачиваю захватом, пока не слышу сухой треск ломающейся кости. Ищейка даже взвизгнуть не успевает — я смыкаю локтевой сгиб на его горле, а второй ладонью фиксирую затылок.

Короткий, резкий рывок. Хруст!

Он оседает безжизненным кулем прямо к моим ногам. Тяжело дышу, чувствуя, как внутри ворочается зверь, требуя выпустить когти и окончательно порвать этот мир на лоскуты.

И только тогда я вижу её. Скрюченная, брошенная на грязный бетон, как ненужная кукла. Растрёпанные волосы липнут к лицу, а сквозь спутанные пряди на лбу зияет рана — кровь уже успела запечься темной коркой. Руки и ноги стянуты так, что кожа посинела.

— Если ты, заноза, сдохла, я тебя лично придушу! — рычу в пустоту, сбрасывая с плеча автомат.

Падаю перед ней на колени, хватаю за лицо, трясу.

— Ася! Ася! Очнись, бляха!

Пытаюсь услышать пульс, но в ушах и в мозгах так остервенело долбит моё собственное сердце, что я не слышу её жизни. В панике давлю пальцами на шею — слишком сильно, почти не контролируя мощь зверя.

Она издает слабый, свистящий вдох. Я резко отдергиваю руки, чтобы реально не прикончить её в порыве «спасения». Разрываю ленту на ногах, следом рву пластиковые стяжки на запястьях. На коже остались глубокие, кровавые борозды от «браслетов».

— Сука! — из горла вырывается утробный рык. Зверюга внутри окончательно срывает резьбу от этого зрелища.

Челюсть хрустит, меняя форму. Клыки режут дёсны. Пальцы сводит судорогой, кости начинают деформироваться, требуя выхода. Всю волю, до последней капли, бросаю на то, чтобы загнать волчару обратно. Но он уходит неохотно, скалится изнутри, требуя ещё больше крови за каждую царапину на её коже.

— Сидеть! — рычу самому себе, до боли сжимая кулаки.

И он подчиняется. Скуля, запирается в клетке из рёбер. Но я чувствую — это ненадолго. Не теряя ни секунды, сгребаю девчонку в охапку. Её аромат моментально бьёт в мозг, дурманя похлеще любого наркотика. Я стараюсь не дышать — моему зверю хватит и атома этого запаха, чтобы окончательно меня сломать к херам.

Вылетаю на улицу под аккомпанемент беспорядочных выстрелов. Неуёмный Феликс азартно добивает тех, кто и так уже не жилец. Да и похрен, пусть развлекается, мне сейчас одно нужно — чтобы эта копша в себя пришла!

— Жива? — бросает он, мазнув взглядом по обмякшему телу на моих руках.

— Жива, — выплевываю сквозь зубы, — но это ненадолго! Очухается — сам придушу! Феликс, там у трупа её ствол, доки и мобила. Забери всё.

— Есть! — он тут же стартует в здание, скрываясь в проёме.

Несусь к тачке, на ходу пытаясь сообразить: что дальше? Куда её везти? В особняк? Там свидетелей столько, что я потом задолбаюсь на вопросы отвечать. На базу? В бункер на цепь посадить? Ещё хреновее расклад.

— Её бы в больничку, — подает голос Феликс, внезапно выныривая из-за спины и запрыгивая за руль моей тачки.

— Точняк! — соглашаюсь, потому что своих вариантов в башке ноль. — К Мухе вези! Живо!

Прыгаю на заднее сиденье, сгребаю её на колени. Прижимаю это тощее, избитое тело к себе и… сука, до чего же паршивое дежавю! Вчера я был на месте Феликса: крутил баранку и лихорадочно соображал, что делать. А на моём месте сидел Оникс с умирающим одуванчиком на руках. А сегодня вот… Вселенная явно решила надо мной поиздеваться, провернув тот же сценарий!

Пока мы летим по трассе, я делаю самое опасное — то, от чего стоило бы бежать. Зарываюсь носом в её волосы и втягиваю эту наркоту полной грудью, до самого дна легких.

— Ахуенно… — утробный рык зверя вибрирует прямо в грудной клетке, вырываясь наружу.

Но я не могу остановиться. Тяну этот запах ещё раз, и ещё. Мозг вышибает напрочь, кости начинает выламывать с такой невыносимой болью, что я теряю связь с реальностью. Стискиваю копшу так сильно, будто хочу вплавить её в себя, стереть в труху, присвоить каждую клетку.

— Лис, бляха! — орёт Феликс, вскидывая ствол с транквилизатором.

Одной рукой он вцепился в руль, второй целится мне прямо в лицо. Один глаз на дорогу, второй — на меня в зеркало заднего вида, и взгляд у него сейчас максимально серьёзный.

— Волчару своего прибери! Иначе ёбну прямо в бубен, не посмотрю, что свои!

Скрежещу зубами так, что эмаль крошится, заталкивая оборотня обратно в преисподнюю. Дышать вообще перестаю, нахрен. Чую, мне сейчас много не надо: пара вдохов этого божественного аромата — и Зая пойдет вместо ужина, а я окончательно потеряю человеческий облик.

Неимоверным усилием воли разжимаю хватку. Копша безвольно растекается по моим коленям. Её руки безжизненно падают в стороны, голова свешивается на моём локте. И эти шелковистые волосы в центре кровавого хаоса кажутся единственным якорем, который ещё удерживает меня от окончательного падения в бездну.

И снова «здравствуй», клиника! Вышибаю дверь с ноги, в обратную, сука, сторону. А её, видать, только-только вставили — даже плёнку со стекла содрать не успели. Медперсонал, который от меня всё утро шарахался, теперь просто вжимается в стены. Администраторша с тихим «ух!» ныряет под стойку, а пациенты замирают с абсолютно непонимающими ебалами.

Муха вылетает из своего кабинета, как заведённый демон, готовый извергать пламя:

— Лис, сука! Ты опять?!

Я несусь на него, чувствуя дикое желание раскрошить ему череп, если он прямо сейчас не выдаст гарантию, что с ней всё будет ровно.

— Пилюлькин, не заводись! — Феликс коршуном влетает следом, перехватывая доктора. — Этот и так на соплях держится!

Муха фыркает, но то ли клятва Гиппократа в нём берёт верх, то ли элементарный инстинкт самосохранения — я сейчас реально не в себе. Челюсть онемела, скулы сводит так, что искры из глаз, а кожа на лице будто натянута на раскалённый металл.

— За мной! — командует докторишка, резко разворачиваясь.

Лечу следом, впечатывая шаги в керамогранит. Феликс, кажется, остался в приёмной — подчищать хвосты и пугать выживших.

— С этой что? — бросает Муха, срывая на ходу стерильные перчатки из автомата.

— Не ебу! — рявкаю я, едва сдерживая рык.

Он распахивает дверь процедурной. Я заныриваю первым, он следом. Вижу кушетку и буквально сбрасываю на неё девчонку. Реально сбрасываю — потому что «нежность» сейчас это, пиздец, не про меня. Не в такой патовой ситуации, когда зверь внутри уже примеряет её горло на зубок.

Муха без лишних церемоний приступает к делу. Сначала щупает пульс — судя по тому, что не матерится, он есть. Дальше ворочает её голову, осматривая ту самую кровавую ссадину, сканирует пальцами тонкие запястья, потом за каким-то хером принимается ощупывать бока.

Я вцепился в подоконник так, что дерево под пальцами жалобно стонет, и мысленно умоляю оборотня сгинуть нахуй, забиться в самый дальний угол сознания.

— Кости целы, — доносится до меня хладнокровный голос Мухи. — Глубокий обморок, возможно, сотрясение.

Он бесцеремонно приоткрывает ей веко и светит туда какой-то светящейся хуёвиной, похожей на фонарик.

— Она очнётся? — голос у меня такой, будто я полчаса орал в пустоту.

Муха бросает на меня короткий взгляд — так смотрят на законченных идиотов, которые задают очевидные вопросы.

— Сотрясение — это не приговор, — бросает он, возвращаясь к осмотру.

И в этот момент меня наконец-то начинает отпускать. Напряжение в груди осыпается серым пеплом, огромный ком в горле наконец-то проглатывается. Я даже позволяю себе сделать первый за долгое время нормальный вдох. Её запах, смешиваясь со стерильной вонью палаты и спиртом, теперь бьет в нос мягче — словно долгожданное марево после лесного пожара.

Муха продолжает осмотр, работая механически, сантиметр за сантиметром:

— Сделаю МРТ. Наложу швы…

— А проверить кое-что сможешь?

Мой голос звучит на удивление ровно. Я ждал рыка, но зверюга, походу, обиделся и окончательно забился под плинтус, поняв, что сегодня свежего мяса не пожрёт.

Докторишка выпрямляется, внимательно сканируя меня поверх очков. Вижу, что ему в целом до печёнок не нравятся мои визиты, особенно с такими «декорациями» и горой проблем на фоне, но он понимает — выбора у него сейчас просто нет.

— Проверь, почему она внушению не поддаётся.

— Она?

Глаза Мухи наконец-то становятся размером с пятирублевую монету. И я чертовски рад, что этот всезнайка в белом халате тоже получил свою порцию отборного ахуя.

— Она-она, — утвердительно киваю, ловя кайф от его реакции. — Ни моему не поддаётся, ни Якута…

Муха ошарашенно переводит взгляд с меня на девчонку и обратно, будто пытается найти у неё на лбу кнопку «выкл».

— Любопытно… — тянет он, и в его глазах загорается чисто медицинский азарт.

И мне, сука, тоже очень любопытно! Как мне, блядь, заставить эту девчонку сидеть на жопе ровно и не лезть в пекло, если моё внушение для неё — просто сотрясение воздуха, а не приказ доминантного волка?

Глава 38

— Лис —

После десяти минут пререканий Мухе всё-таки удаётся вышвырнуть меня в коридор. Буквально выставил за дверь как паршивого пса, когда в палату набилась целая делегация всезнаек в белых халатах. Сам же докторишка, не теряя ни секунды, рванул в соседнюю операционную — там Якут, которому помощь нужна была ещё вчера, а сегодня он и вовсе решил стать невзебенным дуршлагом.

По коридору до самой операционной тянется жирный кровавый след, исчезающий под дверью. Сначала там воцаряется глухая, зловещая тишина, а следом раздаётся такой рёв Якута, что, кажется, даже краска на стенах начинает отшелушиваться.

Дверь с грохотом распахивается, и в коридор буквально вылетает Феликс, едва не сбив меня с ног.

— Живодёр! — пыхтит он, с силой захлопывая дверь и едва сдерживаясь, чтобы прямо сейчас не разнести это медицинское царство к ебеням. — Он там его на живую, кажись, шить собрался! У Якута от наркоза уже иммунитет, а этот псих в халате только скальпелем машет!

Феликс приваливается к стене, вытирая пот со лба. Руки у него по локоть в чужой крови, взгляд дикий.

— Ну и денёк, сука... — бормочет он, косясь на закрытую дверь палаты Аси. — Твоя-то как? Муха хоть что-то обнадеживающее хрюкнул перед тем, как тебя попёрли?

Я молчу, сверля взглядом белое полотно двери. В голове набатом бьёт только одна мысль: как я, сука, это проморгал? Как, бляха, допустил, что она попала в руки этим уёбкам? Понадеялся сука на Васю! Самоуверенность вылезла боком, и теперь цена моей ошибки лежит там, за стеной.

— Сказал, осмотрят, — наконец выдавливаю я, чувствуя, как кулаки сами собой сжимаются до хруста. — Ждём.

— Как она вообще у ищеек оказалась? — Феликс не унимается, топчется рядом, размазывая кровь по футболке.

Закрываю глаза. Удерживать внутри ядерный взрыв удаётся с огромным трудом, а Феликс со своими ебучими вопросами сейчас вообще не вовремя. Но даже с закрытыми веками я кожей ощущаю его сверлящий, непонимающий взгляд.

— Без понятия, — буркаю в ответ.

Из кармана Феликса раздаётся настырный визг мобильника. Тот подрывается, вынимает сотовый, кривится, глядя на экран, и со скрипом зубов сбрасывает звук до минимума.

— Волк… бляха. Что ему сказать?

Я резко выхватываю телефон у него из рук.

— Сам поговорю. А ты мотнись обратно в депо.

Феликс нахмуривается, в глазах пробегает искра мысли — соображает он и правда туго, когда дело не касается стрельбы.

— Кажись, у неё там ствол остался. Телефон и ксива наверняка где-то в том дерьме валяются. Надо забрать всё подчистую, чтобы ищейки не начали под неё капать.

— Понял, — кивает он и испаряется в сторону выхода так быстро, будто за ним черти гонятся.

Ещё мгновение пялюсь на мобилу Феликса. Волк не перестаёт трезвонить, экран мигает, как детонатор. По-хорошему, Альфе надо вывалить всю правду, но… я кожей чувствую, что он охренеет от такого расклада.

Первое: Ася знает слишком много. Что конкретно — без понятия, но нутром чую, что дохуя. Она видела то, что легавым видеть не положено, а именно ищеек. И что она услышала сидя у них в «гостях»… догадаться не сложно!

Второе: она не поддаётся внушению. Это уже не просто странно, это пиздец в квадрате. Аномалия, которую стая может захотеть «утилизировать» от греха подальше.

И третье, самое паршивое: из-за неё я подставил своих. Якут вон в соседней операционной дырявый валяется и кроет матом мироздание. А Феликсу придётся пиздеть нашему Альфе, так же умело, как делаю это я!

— Да, — отвечаю на звонок, стараясь, чтобы голос не дрожал от бешенства.

— Какого хуя, Феликс?! Где все, бляха?

Рёв Волка в трубке такой, что телефон едва не вибрирует в руке.

— Это Лис.

— Лис? — Я не вижу его, но, сука, кожей чувствую, как у него сейчас перекашивается морда. — Что там происходит? Где вас черти носят?

— У нас тут… — откашливаюсь, подбирая слова попроще, чтобы не спалить лишнего. — Якут у Мухи. Снова дырку схлопотал. Свежую.

Слышу, как Альфа на том конце тяжело пыхтит. Сдерживает мат? Возможно. Но, скорее всего, просто собирает остатки терпения в кулак. Да, бляха, с нашей стаей железные нервы — это расходный материал! С каждым разом пиздец становится всё краше и масштабнее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Нарвались на ищеек, — поясняю я, глядя на кровавый след на керамограните. — Кажись, вчера не всех прикопали, вылезли недобитки…

— Как вы, блядь, их нашли?! Вы что, по запаху тухлятины ориентируетесь?

— Случайно, — пизжу я, не моргнув глазом и без капли сострадания к его душевному спокойствию.

— Ща приеду! Ждите там!

— Нет, — жестко пресекаю я. — Сами разберёмся. Не переживай. Лишний шум нам сейчас не упал.

— «Не переживай»?! — выплёвывает он в трубку. — Да я с вами скоро ёбнусь окончательно! Ни дня, сука, без трэша не обходится!

Вокруг вас пиздец материализуется из воздуха, стоит вам только пасти раскрыть!

Его гнев, передающийся через динамик, заряжает и меня. Внутри всё искрит. Хочется въебать — ему, в стену, себе по ебалу! Чтобы, сука, очнуться уже и перестать вести себя как ебучий кретин, вляпавшийся в историю с легавой.

— Всё, бля! — обрываю его пиздёж, чувствуя, как край терпения пройден. — Не пыли! Сказал же — сами разберёмся!

Волк ещё с минуту вдохновенно кроет меня матом, припоминая всех моих родственников до пятого колена, но в итоге, видимо, смиряется с неизбежным.

— Ладно, — бросает он уже тише. — Держи в курсе.

— Есть, — отвечаю я и скидываю вызов.

Мгновение стою в тишине проспиртованного коридора, глядя на погасший экран. Тяжело дышу. Ложь Альфе — это хреновая дорожка, но сейчас по-другому никак.

Взгляд на белую дверь — как на мишень. За ней она. Её запах — мой единственная нить, которая удерживает меня бездны. С одной стороны, этот аромат не даёт мне пойти ко дну, с другой — плавит мозги. И не только мне. Мой внутренний зверь уже без намордника, он скалится, чуя её, и это, сука, смертельно опасно для всех присутствующих.

Курить. Мне жизненно необходимо впустить в лёгкие яд, иначе я разнесу здесь всё к чертям.

Вылетаю на крыльцо. Боковым зрением отмечаю, как работяги корячатся, снимая с петель парадные двери, которые я недавно превратил в груду металлолома. Карнавал удался, ничего не скажешь.

Бляха, надо бы скинуть Мухе бабла на счёт, в уплату этого бедствия! Достаю мобилу, пара нервных тапов по экрану — улетает пол-ляма. Надеюсь, этого хватит и на новые створки для этого «дупла», и на ящик валерьянки для персонала.

Жадно затягиваюсь. Глотаю едкий дым один за другим, не давая себе выдохнуть, пока лёгкие не сводит отвратительным, болезненным спазмом. Только тогда медленно выпускаю плотную серую завесу, выстраивая стену между собой и миром.

Но мысли всё равно там — в палате. В её голове, в которую я мечтаю прорваться, как в защищённый бункер. Кто она такая, блять? Почему с ней всё так сложно, так неправильно, но при этом так до безумия охеренно?

Через пару минут ко мне притирается Муха. Вид у него — как у мясника после смены: белый халат заляпан кровью до самого подбора. Он с мерзким хрустом стаскивает багровые перчатки, отправляя их в урну, и тут же втыкает в зубы сигарету. Прикуривает, затягиваясь с таким животным наслаждением, будто это его последний вдох.

— Пули достали? — спрашиваю, поджигая вторую сигу прямо от тлеющего бычка первой.

— А то, — хмуро бросает он, выпуская струю дыма.

— А хули без наркоза?

Муха тяжело наваливается на стальные перила, глядя на меня так, будто я — его личное проклятие, пришедшее из ада. Пару затяжек он держит паузу, смакуя момент, и только потом выдавливает:

— Это вас София разбаловала. У меня тут не дворец морфия, Лис. Пулю поймал? Будь добр, терпи, как мужик.

Жестко. По-факту. И, сука, справедливо.

Я устало скалюсь, обводя взглядом парковку. Она вымерла. Наш визит сдул всех пациентов, как ураганом — желающих подлечиться резко поубавилось. Муха прослеживает за моим взглядом и морщится, как от зубной боли:

— Заебись бизнес... С вами, псами, я скоро по миру пойду с протянутой рукой.

Он швыряет окурок в сторону урны и, уже разворачиваясь, бросает через плечо:

— К Якуту заходи, он в норме. К девчонке пока нельзя. Как придут анализы — маякну.

Не дожидаясь кивка, он исчезает в пустом дверном проёме, где ещё недавно красовались мои «жертвы». Я добиваю сигарету до самого фильтра, чувствуя, как табак дерёт горло. Глубокий вдох, чтобы вытеснить из лёгких остатки кислорода, и я снова шагаю в этот стерильный ад, насквозь пропитанный антисептиком.

Когда я заваливаюсь в палату, Якут нехотя разлепляет веки. На его лице проступает некое подобие улыбки, больше похожее на гримасу боли:

— Давно меня так не кромсали… — хрипит он.

— Будешь знать, как под пули лезть.

— Из-за твоей девчонки, между прочим!

«Моей девчонки» — эти слова эхом бьют по черепу. От одной мысли об этом праве собственности хочется немедленно кому-нибудь вскрыть черепушку. Но я держу фасад, натягивая на рожу маску абсолютного, гранитного спокойствия.

Плюхаюсь на стул рядом с его кушеткой. Вид у Якута — полная лажа: замотан в бинты, как свежеиспечённая мумия, на белой марле проступают свежие бурые пятна. Но этот северный олень держится почище любого спецназовца — давит из себя тотальный похуизм, будто он тут на курорте, а не с дырками в теле.

— Волк звонил, — роняю я, и маска безразличия с его лица слетает в ту же секунду.

Якут впивается в меня взглядом: «И?»

— Орёт, как подорванный.

— Кто бы сомневался, — он снова скалится. — С вами, бляха, не соскучишься. Сначала один волчонка из деревни припер…

Это он про Феликса и его закидоны.

— Второй флешку проебал…

А это уже привет Ониксу.

— А теперь, сука, третий завис на легавой, которая в гробу видала всё наше волчье внушение…

А вот это уже, кажется, камень в мой огород.

— Об этом ему знать не стоит, — выцеживаю я сквозь плотно сжатые зубы.

— Что конкретно? Что ты, сука, ДиКаприо недоделанный, или что твоя копша — с титановой бронёй вместо мозгов?

— Бля… — протягиваю я, чувствуя, как внутри закипает свинец. Желательно и то, и другое.

Бесит. Бесит до хруста в кулаках, что я реально помешался на этой Зайке. И вдвойне вымораживает то, что я вынужден крысить это от Волка.

Якут, видимо, ловит мою волну бешенства. Он резко откидывает одеяло, пытается приподняться и, кряхтя от боли, выдаёт:

— Остопиздел мне этот лазарет!

Дверь в палату распахивается, и на пороге замирает медсестра. Девчонка вцепилась в поднос так, будто это её единственный спасательный круг в океане с акулами. Карие глаза испуганно мечутся между мной и Якутом. С виду — совсем малявка, из тех, что ещё вчера в куклы играли, но белый халатик, натянутый на неокрепшую фигурку, намекает на наличие совершеннолетия. Она нервно поправляет идиотский чепчик, сползающий на лоб, и выдавливает из себя вежливую, насквозь пропитанную страхом улыбку.

— Мне… велено вам лекарство дать, — едва слышно шелестит она.

Якут, который секунду назад помирал и проклинал больничку, мгновенно перегруппировывается и «ныряет» обратно в койку. Всё его бешенство испаряется, уступая место хищному блеску в глазах. Этот северный олень скалится уже не от боли. И по этому довольному ебалу я тут же просекаю, что у него в штанах сейчас такой стояк, что можно сваи забивать.

— Задержусь, пожалуй! — роняет он, пожирая малявку взглядом.

Ебануться. Человек пять минут назад одной ногой в могиле стоял, из него серебро выковыривали, а он уже готов трахать всё, что движется. Волчья натура во всей красе — гормоны прут через край, перекрывая даже предсмертные судороги.

— Проходи, милаха, — растягивает он слова, превращая голос в тягучую патоку.

Девчонка заливается краской так густо, что, кажется, сейчас загорится. Краснеет до самых кончиков ушей, становясь на вид ещё на пятак лет моложе. Реально, сопля. Муха совсем берега попутал — набирает в персонал школьниц, которые, небось, клизму от укола не отличат, а потом на нас лает, что мы ему бизнес портим.

Она шумно сглатывает, прикрывает за собой дверь и семенит к койке, уткнувшись взглядом в поднос. А Якут.… Якут не просто смотрит, он её раздевает, препарирует и съедает живьём.

Давно я не видел его таким довольным — с тех самых пор, как сучка Наталья кинула его через хуй и свинтила обратно в картель.

— Вот… это… выпейте… — заикаясь на каждом слоге, она протягивает ему стакан и горсть таблеток.

Якут заглатывает колёса, даже не моргнув, не отрывая глаз от её лица.

— А ещё что

дать

велели? — вкрадчиво уточняет он.

Девчонка зависает. Хлопает ресницами, губы дрожат — святая простота, а не медсестра.

— Только… таблетки, — выжимает она из себя. — Они помогут снять боль и…

Якут выбрасывает руку, хватает её за тонкое запястье и резко дёргает на себя. Она вскрикивает, едва не опрокинув поднос.

— Знаю ахуенную анестезию, показать? — рычит он ей прямо в лицо, и в этом рыке больше похоти, чем угрозы.

Ох, бля… Пора линять, а то Якут сейчас окончательно разойдётся и разложит эту соплю прямо на больничной каталке. Но не успеваю я подняться, как в палату метеором влетает Муха.

Девчонка отскакивает к окну так резко, что поднос с грохотом летит на пол.

— Мария? — голос Пилюлькина звучит как удар хлыста. Сталь, от которой даже у меня зубы сводит.

— Я… таблетки вот принесла… — ошарашенно мямлит она, едва не задыхаясь от испуга. — Уже ухожу!

И вылетает из палаты пулей. Якут провожает её взглядом, довольно облизываясь — фигурка у малолетки, что надо, и зад, мелькнувший в дверях, явно скрасил его больничные будни.

Муха подходит к кушетке и втыкает в Якута свой фирменный термоядерный взгляд. В глазах доктора чётко читается: «Ещё одно движение — и я засуну пули тебе обратно». Якут мгновенно «сдувается», принимая вид обычного, в край заебавшегося пациента.

— Ну и? — тороплю я, чувствуя, как внутри нарастает зуд.

Я же вижу, что он что-то прячет в своем планшете. Какие-то выписки, результаты… всё по моей Асе. Инфа, которая мне сейчас нужнее воздуха.

— Девчонка уже в себя приходит…

Я подрываюсь с места, как ужаленный. Зверь внутри делает кульбит, выбрасывая в кровь порцию адреналина — хочу быть там, прямо сейчас! Но Муха выставляет ладонь, тормозя меня на полувздохе:

— Попридержи зверя, Лис…

И голос у него… ебануться какой мрачный. Холод по коже. Я нехотя плюхаюсь обратно, и ножки стула с мерзким скрипом проезжают по гранитному полу.

— Тут результаты… — он швыряет мне планшет с закреплёнными бумагами.

Хватаю его, впиваюсь глазами в строчки. Из понятного — нихуя, закорючки и куча цифр через запятую. Какая-то латынь, графики, абракадабра от Пилюлькина, которая способна довести до белого каления даже мастера дзен, а меня — и подавно.

— Бляха! Я тебе что, доктор медицинских наук?! — рычу я, едва не ломая пластик пальцами.

— Конечно, нет, — довольно давит лыбу докторишка, наслаждаясь моим бешенством.

Муха медленно отходит к окну, наливает себе воды и выпивает её залпом, явно растягивая момент. Оборачивается он нарочито неспешно, пока мы с Якутом, как два дебила, пялимся на него в ожидании вердикта. А у докторишки ебало такое, будто он только что вскрыл ящик Пандоры и теперь думает, стоит ли нам, смертным, вообще об этом знать. Ответ мне уже заранее не нравится.

— Интересный «образец», — цедит он, и от этого лабораторного термина у меня внутри всё встает дыбом. Но Мухе поебать, он гнет своё: — Я прогнал её кровь через анализатор трижды. Думал, электроника сбоит. Но нет. В её ДНК есть вставки, которые не просто не должны быть в её системе... они не принадлежат ничему, что я когда-либо видел.

Если это должно было меня просветить, то хреново вышло. Я чувствую, как в башке начинает гудеть, будто от высоковольтных проводов.

— Давай по-человечески, Муха… — предупреждаю я, и голос мой больше похож на сдавленный рык.

Докторишка ставит стакан на подоконник, скрещивает руки на груди. И видок у него такой, будто он сейчас объявит о конце света, и он, сука, единственный, кто купил билет в первый ряд.

— Мёртвая зона,— выдает он. — У неё в структуре нейронных связей обнаружен «изолятор». Это не болезнь. Скорее, это... биологический блокпост.

Я молчу, сжимая кулаки так, что костяшки белеют до прозрачности. Якут подаётся вперёд, забыв про свои дырки в грудаке.

— Она не поддаётся внушению, потому что её мозг работает на другой частоте, — усмехается Муха, и в этой усмешке нет ни капли веселья. — Она — «Пустая». Анти-эффект. Ваше волчье внушение работает через эмоциональный резонанс, через зрительную связь. А она эту связь просто... аннигилирует. Её сознание — это чёрная дыра для любого ментального воздействия. Команда заходит внутрь и просто растворяется в ни что.

Я медленно поднимаюсь со стула. Сидеть больше не могу — мышцы сводит судорогой. В груди ворочается зверь, требуя немедленно что-то разнести сломать, либо кого-то приложить об стену. Лишь бы заглушить этот холодный факт: она для меня недосягаема.

— Она не просто не поддаётся внушению, — продолжает Муха, чеканя слова. — Она его пожирает. Любая попытка залезть ей в башку для неё — как лёгкий перекус. Её природа противоречит вашей. Если ты попытаешься надавить на неё со всей дури... её ДНК может просто «выжечь» твой собственный ген к чертям собачьим.

— Дело дрянь,— подытоживает Якут, и в палате воцарилась такая тишина, что стало слышно натужное гудение вентиляторов в кварцевых лампах.

Я провожу ладонью по лицу, пытаясь стереть это грёбаное оцепенение. В башке набатом гудит: я реально надеялся на Муху. Думал, вколет ей какую-нибудь химию, подшаманит в мозгах, и она станет нормальной — покладистой бабой, которая будет поддаваться моему внушению. Но Вселенная, сука, решила поддать газу на повороте, и меня уже тошнит от этой гонки.

— Может, её реально грохнуть, а? — подаёт голос Якут.

Я награждаю его взглядом, который жалит покруче тех маслин, что он поймал. Но этот смертник не затыкается:

— Ну а чё?! Лис, найдешь себе другую тёлку, попроще. А с этой мы все, блять, под прицелом! Она же нас сожрёт и не поперхнется!

Прав. Он, сука, во всём прав! Ася — ходячая катастрофа с протоколом вместо сердца и уставом вместо извилин. Пристрелить её сейчас — самое логичное и правильное решение. Но стоит мне только допустить эту мысль, как внутри разверзается ад. Кровь превращается в кипящий яд, адреналин бьёт в виски, а зубы крошатся от дикого напряжения.

Дверь в палату снова влетает в стену. На пороге — та самая малявка-медсестра. Лицо белое, как её халат, пальцы вцепились в косяк так, будто она боится рухнуть.

— Там… это… новенькая! Сбежала! — выдыхает она, едва не падая.

— Бля-я-ядь! — мой рык перекрывает всё.

Я срываюсь с места и залетаю в её палату. Кровать пуста, окно распахнуто настежь. На улице — ни души, только ветер гоняет пыль в надвигающихся сумерках.

— Сука! Сука! — ору я, подлетая к кушетке и переворачивая её к чертям собачьим. Железо с грохотом бьёт по полу, а внутри меня уже вовсю ворочается зверь.

Он требует крови. Требует оборота. Хочется выпрыгнуть в это окно и рвануть за ней, пока след ещё свежий. Догнать. Сбить с ног. Возможно, разорвать прямо там, в пыли, чтобы больше не мучила!

Я вцепляюсь в подоконник, сдерживая трансформацию. Дерево хрустит и трескается под моими пальцами, превращаясь в крошево. Я жадно втягиваю вечерний воздух, ловя едва уловимый, тающий шлейф её запаха.

***

Привет любимые! У меня готов арт на медсестричку, которая так четко зацепила непоколебимого Якута... PS: эти двое явно заслуживают своей шикарной, откровенной истории. и она будет. обещаю!

Глава 39

— Ася —

Как мне удалось сбежать? Без понятия. Мозг работал в режиме автономного выживания, отсекая боль и слабость. Хоть и тело отказывалась слушаться, а перед глазами всё плыло. Я просто знала: мне надо тикать оттуда. Откуда? Я так и не поняла. На первый взгляд — больничная палата, но зная, кто меня туда притащил, я не уверенна! И скорее всего я была там не в качестве пациента. Скорее — как трофей.

Это был он! Макс! Он забрал меня с того жуткого места. Я знала это чётко! Не видела его, нет. Ведь если бы увидела, то грохнулась бы в обморок. Ведь он же … чудовище! Самое настоящие! Хотя… я и в этом уже не уверенна!

Добралась до дома, едва переставляя ноги. И тут накрыло осознание. Стою перед дверью подъезда, а в карманах — звенящая пустота. Ни табельного, ни жетона, ни телефона, ни даже сраных ключей. Ни-че-го.

— Дьявол! — выдыхаю, зажмуриваясь до цветных пятен под веками.

Хочется просто сползти по стене и сдохнуть прямо здесь, на грязном асфальте. Хуже выглядеть уже невозможно. Моя форма — когда-то предмет гордости — превратилась в половую тряпку, пропитанную кровью, грязью и машинным маслом. Бинты на запястьях и щиколотках уже потемнели от дорожной пыли. Прохожие шарахались от меня, как от чумной, и я их, чёрт возьми, понимаю.

Внутри — реальный шторм в двадцать баллов, и вот-вот начнётся землетрясение. Я чувствую, как подступает истерика: горло сдавил горький ком, глаза режет от слёз. Тело дрожит от невыносимой смеси усталости и ярости. И в центре этого хаоса —

ОН

.

Идиот. Беспощадный. Кровожадный. Зверь.

Я вцепляюсь пальцами в растрёпанные волосы, едва не срывая повязку со лба. Из-за него я превратилась в это… в это ничтожество без прав и защиты! Он разрушил мой мир. Растоптал его одним мгновением, когда превратился в…

Нет! Нельзя этого говорить. Даже мысленно. Запрещено!

Закусываю губу до металлического привкуса крови, выжимая из себя последние капли сил. И они приходят — коротким, злым разрядом по нервам. Шагаю к домофону и тыкаю в кнопку соседки. Она отвечает мгновенно, будто всё это время караулила у окна, выжидая мой позорный финал.

— Да-да? — воодушевленно дребезжит динамик.

— Алевтина Андреевна… — голос хриплый, сломленный, чужой. — Это Ася…

— Асенька! Снова ключи посеяла, егоза?

— Да, — киваю в пустоту, часто и мелко, пока в висках не начинает пульсировать тупая боль. — Потеряла…

И ключи, и гордость, и, кажется, остатки здравого рассудка.

— Заходи, деточка, поднимайся.

Дверь пиликает, даруя дорогу к необходимому мне успокоению. Заныриваю в подъезд, где воздух густо замешан на запахе сырого подвала и вечной плесени, но для меня это сейчас чистый кислород. Моя крепость. Моя система. Здесь всё как раньше: те же облупленные зеленые стены, те же покосившиеся перила, на которых слой пыли толщиной в палец.

Всё же, мир вокруг остался прежним, вот только во мне что-то хрустнуло. Сломалось. Безвозвратно.

Поднимаюсь на третий этаж, и Алевтина Андреевна уже тут как тут — дежурит на пороге, расплываясь в своей фирменной «соседской» улыбке. Но ровно до того момента, пока её взгляд не спотыкается о моё амплуа выжившей в мясорубке.

— Ох, Асенька… — её лицо вытягивается, а голос дает трещину. — Ты… Господи, что с тобой?

— Работа, — выцеживаю я.

Это слово сейчас — мой единственный щит.

— Заходи скорее! — она распахивает дверь, едва не затягивая меня внутрь силой. — Твой крёстный совсем тебя не бережёт, старый ирод! Мало ему звёзд на погонах, девку в пекло шлёт!

Она причитает фоном, пока я стягиваю грязные кеды. В голове пульсирует одна мысль: содрать бы с себя всё это. И форму, пропахшую собственным страхом, и саму кожу заодно.

— Давай, на кухню марш. У меня только чай поспел…

На кухне пахнет так, будто я попала в другую реальность. Мята, чабрец, домашнее печенье и уютная, почти забытая тишина.

Алевтине Андреевне под семьдесят, и она в нашем подъезде — живой радар. Седой пучок, платья в цветочек и манеры королевы в изгнании. Сын за границей, внуков нет, поэтому вся её нерастраченная забота и жажда расследований выливаются на нас, соседей. И к тому же она — мой личный «бессменный ключник».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Теряю я свою связку с завидной регулярностью, потому запасные ключи всегда есть и у неё и в серванте в моей квартире.

— Вот, держи, — она со стуком кладёт на стол связку от моей квартиры. — Но сначала — чай и еда! Посмотри на себя, кожа да кости, смотреть страшно!

Я шмякаюсь на табуретку, даже не пытаясь спорить. Сил на поединок с бабушкиным гостеприимством нет от слова совсем. Да и, честно говоря, оставаться одной сейчас — это гарантированно съехать кукухой. Стоит мне закрыть глаза, и кухня Алевтины исчезает. Вместо неё — тот беспощадный гладиатор, у которого вместо тени — огромный серый волк.

Алевтина Андреевна с поистине монаршим изяществом опускает передо мной чашку из тончайшего костяного фарфора. Следом на скатерти, расшитой вручную, возникают миниатюрная хрустальная вазочка с янтарным вареньем и плетёная корзинка, доверху набитая рассыпчатым печеньем. Глядя на то, как она держит спину и подносит чашку к губам, я ловлю себя на мысли: не знай я её биографию, присягнула бы, что передо мной последняя из выживших Романовых. В каждом её движении — достоинство, выточенное десятилетиями, и та самая внутренняя сталь, которую не согнуть бытом.

И тут мой взгляд цепляется за нечто совершенно инородное в этой старческой обители уюта. На столе, в массивной вазе, полыхает огромный букет алых роз. Тяжёлые, бархатистые бутоны источают настолько густой, порочный аромат, что он перебивает даже запах домашней выпечки.

Ого… кажется, у нашей «императрицы» завёлся тайный воздыхатель с весьма нескромным бюджетом.

— Устала, деточка? — Алевтина Андреевна, накрывая мои ледяные пальцы своей тёплой, шершавой ладонью.

Это простое человеческое тепло ковыряет лёгкие металлическими клешнями. В горле мгновенно вскипает горячая волна, хочется уткнуться ей в плечо и просто вытравить из себя этот кошмар слезами. Но я впиваюсь ногтями в ладонь. Нет. Я сильная. Реветь можно только под душем, где солёная влага мешается с каплями воды и никто — даже я сама — не разберёт следов этой минутной слабости.

— Немного, — выдавливаю я подобие улыбки и делаю глоток чая.

Мята мягко обволакивает язык, а чабрец оседает благородной горчинкой. Тепло разливается по пищеводу, и шторм внутри чуть затихает.

— Надо будет высказать твоему Зотову, что он старый балбес и самодур! — внезапно грозно заявляет соседка, и в её глазах вспыхивают искры праведного гнева. — Посылать на задания хрупкую девушку, когда в управлении полно здоровых лбов.… Это же просто…

— Нет-нет, что вы! — я перебиваю её слишком резко, едва не расплескав чай. — Он здесь совершенно не причём!

Ложь горчит похлеще чабреца. Ведь Зотов причём! Ещё как! Если бы он сделал хоть что-то что бы рассекретить данные по группе «Тень», а не мариновал данные, мне бы не пришлось самой, в одиночку заниматься этим делом! Но я знаю характер Алевтины: дай ей волю, она достанет телефон и так «отчихвостит» моего крёстного, что от его генеральского авторитета не останется и щепок. А мне сейчас меньше всего нужно, чтобы начальство узнало о моих «приключениях». По крайней мере, пока меня официально не вышвырнули со службы.

— Ну ладно, — вздыхает старушка, прикладываясь к фарфору и картинно оттопырив мизинчик, как истинная леди из старых фильмов отпивает горячий чай.

Чашка со звонким, почти музыкальным стуком опускается на блюдце, и в этот момент взгляд Алевтины Андреевны резко меняется. В выцветшей синеве её глаз вспыхивает такое плотоядное любопытство, что мне становится не по себе.

— И как только твой ухажёр терпит твою работу?!

Я чудом не выплёвываю мятный чай обратно в кружку, поперхнувшись.

— Ухажёр? — хриплю я, пытаясь прочистить горло после внезапного спазма.

— Да! — она энергично кивает, мгновенно сбросив пару десятков лет от предвкушения сплетни. — Тот… огромный, широкоплечий джентльмен.

Она театрально расправляет плечи, пытаясь изобразить масштаб этого самого «джентльмена». Боже, если бы она знала...

«Джентльмен», блин. Такой галантный, что от его ласкового мата у меня начинается судорога почек, а от «манер» — нервный тик. Его особый шарм — это превращаться не в сказочного принца, а в лохматое чудовище, которое пустит меня на фарш, если я встречусь с ним нос к носу!

— У меня нет никакого ухажёра! — чеканю я, стараясь придать голосу сталь официального рапорта.

Старушка лишь понимающе щурится, и по её морщинистым губам блуждает улыбка женщины, которая уже распланировала цвет штор на нашей свадьбе.

— Ну как уж нет. И ночью к тебе приходит… Под шефе. Правда, с другом,… а он мне, кстати говоря, совсем не по душе. Такой узкоглазый. Противный тип.

«Мне и первый-то так себе!» — хочется заорать во всю глотку, но вслух я выдаю лишь жалкое, надтреснутое:

— Это ничего не значит.

— Уверена? — она склоняет голову набок, просвечивая меня своим рентгеновским взглядом.

— Абсолютно! — отрезаю я, чувствуя, как щёки начинают пылать вопреки ледяному тону.

— А мне вот кажется, Асенька, что ты ему очень нравишься…

И идея утопиться в кружке чая — звучит как лучший план на этот вечер. По крайней мере, это честная смерть, без примеси этого дикого сюрреализма.

«Нравиться» такому животному — сценарий хуже не придумаешь. Алевтина Андреевна, конечно, дама старых правил и высоких идеалов, она и представить не может, что в мире Макса «нравиться» означает либо подчинить, либо сломать, либо сожрать.

Я хмуро молчу, надеясь, что тема заглохнет сама собой. Но соседка, видимо, решила выжать из этого «романа» все соки.

— Цветы вот он со вкусом подобрал… — она ласково касается бархатистых лепестков.

Я цепенею. Взгляд мечется от букета к её тонким пальцам и обратно к её лицу. Она улыбается так мило, по-доброму, но у меня по спине уже маршируют ледяные мурашки.

— Какие цветы? — туплю я, чувствуя, как реальность начинает крошиться.

— Вот эти, — она кивает на алое пламя в вазе. — Приходил тут несколько дней назад, в твою смену. Видимо, ты в ночь работала.

Несколько дней назад? Это что… после того цирка в борделе?

— Стучался долго. Ждал тебя, а потом… — Алевтина Андреевна даже голос понижает, мастерски изображая праведный гнев ночного гостя. — Психанул! Ох, как он разматерился, деточка! Напыжился весь, покраснел.… Зубы так стиснул, что я думала — стёкла в подъезде посыплются от напряжения!

Картинка складывается моментально. Быстро закипел. Раздулся от злости. Скрежет зубовный. Это сто процентов был Макс. Его фирменный стиль «обаяния». А других таких психов, у меня в окружении просто не водится.

— А потом швырнул букет прямо на лестницу и укатил на своей дорогущей машине… — печально вздыхает старушка. — Ну, я и подумала: чего добру пропадать? Красивые же цветы! С любовью куплены, видать!

Я смотрю на этот цветочный шедевр, и в моей голове происходит короткое замыкание. Беспощадный гладиатор Макс с охапкой роз — это зрелище из разряда фантастики. Мозг истерически хохочет, пытаясь совместить образ убийцы-оборотня и эти нежные лепестки. Это как если бы Халк в разгар крушилова вдруг замер, поправил пенсне и решил, что флористика — его истинное призвание, а икебана — смысл жизни.

Не успеваю я переварить новость о розах, как подъезд содрогается от оглушительного удара. Железо двери стонет под весом кулака. Поправочка — железо моей двери стонет. А следом прилетает рык, от которого, кажется, даже накипь в чайнике в ужасе осела на дно:

— Ася! Открой! Я знаю, что ты там!

Мы подрываемся обе. Я — от дикого адреналина, Алевтина Андреевна — от неожиданности.

Чёрт! Я знала, что он нагрянет, но не думала, что этот примат движется со скоростью баллистической ракеты. Я рассчитывала, что у меня есть хотя бы пара часов: переодеться, схватить Финика и рвануть в аэропорт, в другую страну, на другую планету — куда угодно, лишь бы подальше от его клыков!

Соседка приходит в себя быстрее и, к моему ужасу, расплывается в улыбке:

— Вот и рыцарь прискакал!

Рыцарь, блин! Она светится так, будто сейчас этот «принц» затянет серенаду под луной, а не обернётся огромным серым волком и не сожрёт нас обеих вместе с этим чаем и печеньем!

— Алевтина Андреевна! — я вцепляюсь в её предплечья, едва не вытряхивая из неё душу. — Умоляю! Не сдавайте меня! Пожалуйста!

Воздуха катастрофически не хватает. Паника затапливает лёгкие чёрной жижей. Если бы сейчас из стены вылез Морфеус и предложил любую таблетку, я бы сожрала обе и ещё добавки попросила, лишь бы оказаться где-нибудь, только не здесь. Но это не Матрица. Это грёбаный хоррор в хрущёвке, где в главных ролях — трясущаяся «зайка», наивная старушка и гладиатор, который прямо сейчас, судя по звуку, решил вынести мою дверь вместе с косяком.

— Сделайте вид, что меня здесь нет! Он не должен меня найти!

Минуту она смотрит на меня как на умалишённую. В её глазах немой вопрос: «Детка, такой самец к тебе ломится, стены крушит, а ты в шкаф прячешься?»

— Ладно, ладно, — наконец кивает она, сдаваясь под моим безумным взглядом. — Пойду, выпровожу красавчика, а то он нам всё здание по кирпичикам разберёт.

Сглатываю ком в горле, но он застревает где-то в гортани ледяным булыжником. Меня колотит так, что зубы едва не выбивают дробь. Кажется, если я сейчас шевельнусь, кожа просто треснет от этого напряжения и колючих мурашек.

Алевтина Андреевна оставляет меня на кухне, и я буквально вжимаюсь в стену, врастая в холодный кафель. Считаю каждый её шаг к прихожей, боясь даже вдохнуть. Ладонь намертво прижата ко рту, я чувствую на губах соль и резкий металлический привкус — я так сильно прикусила язык, чтобы не завыть от ужаса, что прокусила его до крови.

И вот оно. Резкий щелчок замка и звук распахнувшейся двери. Ощущение такое, будто сорвали засов с клетки голодного хищника. Теперь между мной и этим зверем — всего пара метров старой хрущёвки и ничего не подозревающая старушка.

«Вот тебе и офицер, Ася! Спряталась за спину божьего одуванчика!» — мелькает едкая мысль, но на самобичевание нет времени. Его голос, низкий, рокочущий, на самой грани хрипа, заполняет всё пространство, вытесняя кислород:

— Матушка, соседку свою не видала?

— Нет, милок, — голос Алевтины Андреевны звучит потрясающе чисто.

Господи, по вам реально театр плачет! Я сама на секунду поверила, что меня здесь не существует.

В наступившей тишине я слышу, как он дышит. Тяжело, мерно, будто хищник, принюхивающийся к следу. Я кожей чувствую, как он втягивает воздух на моём затылке, точно так же, как тогда, в номере отеля. От предчувствия сводит челюсть, ноги окончательно превращаются в вату, и я беззвучно оседаю на пол, забиваясь в щель между холодильником и мойкой.

И вдруг — тихий, издевательский смешок. Этот звук бьёт сильнее пули. Я почти воочию вижу его звериную усмешку, от которой раньше всё внутри вибрировало, а сейчас — крутит, как на чёртовом колесе.

Он понял. Сука, он всё понял.

Воображение мгновенно рисует финал моего «побега»: он врывается на кухню, хватает меня за шкирку, как нашкодившего щенка, и волочит к машине. Запихивает в багажник, увозит в лес, где из свидетелей только молчаливые ёлки и моя персональная могила, вырытая, конечно, по всем правилам «джентльменского» этикета.

Я уже начинаю судорожно вспоминать начало молитвы, как Макс, вдруг произносит:

— Скажи этой Зайке, что у неё хвостик из-за угла торчит. А ещё вот… передай,— доносится шорох бумаги,— И это… ты её печеньем-то не балуй, а то в патрульную тачку задом не влезет.

— Передам…— отзывается старушка, а сразу после гулкое подъездное эхо его шагов.

Он уходит. Уходит? Реально?!

Я подрываюсь с пола, не веря собственным ушам. Сердце всё ещё колотится о рёбра, как кувалда, но тяжёлые шаги в подъезде неумолимо затихают. Слышу, как Алевтина Андреевна закрывает входную дверь на все обороты. Шарканье её тапочек приближается, а я уже прилипла к окну. Осторожно, одними кончиками пальцев, отгибаю плотную штору на пару миллиметров — ровно столько, чтобы осмотреть двор.

Вижу его. Он чеканит шаг, как заведённый механизм. Весь — сплошной комок нервов и литой ярости. Клянусь, на таком расстоянии я кожей чувствую, как у него вены на висках вздуваются от напряжения. Он ныряет в свою тачку, захлопывая дверь с таким грохотом, что я невольно вздрагиваю.

Мотор взрывается рыком, и машина срывается с места, выплёвывая остатки асфальтовой крошки из-под колёс.

— Это тебе… — соседка заходит на кухню и протягивает мне увесистый свёрток. — Очередной подарок!

Его «очередной подарок» — это моя сохранённая жизнь. А может, он просто выдал мне краткосрочный кредит на существование? Чтобы я успела закрыть висяки по службе, полить многострадальный фикус и, чёрт возьми, найти новых хозяев для Финика, пока мой собственный хвост не прижали окончательно.

Дрожащими руками принимаю крафтовый пакет. Рассматривать содержимое здесь, под прицелом любопытных глаз Алевтины, нет никаких сил. Если там бомба, яд или голова дохлой лошади — я не хочу, чтобы рикошетом зацепило эту святую женщину.

— Я пойду… к себе… — мой голос звучит как шелест сухой листвы.

Алевтина Андреевна печально вздыхает. В её взгляде — смесь разочарования и жгучего интереса. Ей чертовски хочется знать, что этот «рыцарь на стероидах» припёр в этот раз. Мне, если честно, тоже, но страх пока сильнее любопытства.

Хватаю связку ключей со стола, бормочу скомканное «спасибо за чай» и буквально вылетаю в коридор. Два шага по лестничной клетке — и я в своей крепости. Захлопываю дверь, закрываюсь на все замки и прислоняюсь к косяку, чувствуя, как по ногам разливается слабость.

На пороге меня встречает Финик, прищурив один глаз и в упор изучает мои драные бинты. И я буквально слышу его мысли: «Так, форма списана, табельное профукано, задолженность по корму — три миски. Пора искать новую жилплощадь». И да, он зверски голоден ведь меня не было двое суток! И наверное визит гладиатора воодушевил его примерно так же, как визит пылесоса. Я официально худшая хозяйка в этой Галактике.

Первым делом кормлю кота. Этот мохнатый вымогатель не даст мне даже выдохнуть, пока его миска не будет полна. Только после этого я доползаю до ванной. Горячие струи бьют по плечам, но облегчение не приходит. Мысли, как стая голодных гиен, обгладывают остатки моего здравомыслия. Глядя на форму, я понимаю: это в утиль. Выбрасываю лохмотья в корзину, едва сдерживая слёзы. Зотов прикончит меня за порчу казённого имущества, но сначала, конечно, четвертует за утерю табельного.

Снова бинтую запястья. Кожа содрана, всё саднит и ноет. На лбу красуется такая ссадина, что её не спрячешь, даже если я прямо сейчас психану и отрежу себе чёлку по самые брови. На скуле наливается синяк — ладно, это замажет тоналка. А вот в душе такой кавардак, что никакой грим не спасёт.

Заворачиваюсь в махровый халат и топаю в гостиную. Пакет лежит на диване, как неразорвавшийся снаряд. Сажусь рядом, беру его в руки — он кажется неимоверно тяжёлым, или это я просто выжата досуха. Раскрываю его медленно, миллиметр за миллиметром, затаив дыхание.

Заглядываю внутрь и издаю долгий, протяжный вздох, вытряхивая содержимое прямо на колени.

Мой табельный ПМ, холодный и тяжеловесный, насмешливо блестит на коленях. Рядом — ключи, те самые, которые я якобы «потеряла». Удостоверение, заляпанное чем-то бурым (надеюсь, это не моя кровь, хотя какая уже разница?), и мой телефон с паутиной трещин на стекле.

Экран внезапно вспыхивает, выплёвывая оповещение. Контакт с милой подписью «Идиот» решил напомнить о себе:

«Не впутывайся в это, А-ся! Будет только хуже».

— Да куда уж хуже? — шепчу я в пустоту комнаты. — Я в полной заднице с той самой секунды, как твоя морда возникла на моём горизонте!

Пальцы действуют быстрее, чем мозг успевает обработать страх. Блокирую этого кретина к чертям собачьим. Следом рывком сдираю чехол с корпуса. Внутри колотится чёткая уверенность: я знаю, что ищу. Жучок. Иначе как бы этот «джентльмен» вычислил меня в том аду, где меня заперли охотники? Вряд ли те потрошители вежливо скинули ему геолокацию с просьбой забрать свою строптивую обезьянку.

И я нахожу её. Микроскопическая хрень, плоская, как чешуйка, намертво приклеенная к пластику. Раньше я такого чуда техники не встречала — наше ведомственное оборудование по сравнению с этой «букашкой» выглядит как кассетный магнитофон рядом с айфоном.

Отдираю шпионский девайс и почти бегом несусь в туалет. Сбрасываю его в унитаз и жму на слив с триумфальной, почти безумной улыбкой:

— Попробуй, найди меня в сточных водах, придурок!

Водоворот заглатывает электронику, но победный клич застревает в горле. В голове всплывает отрезвляющая мысль: если я не перестану копаться в этом дерьме, то именно в сточных водах меня когда-нибудь и найдут. По частям.

Осознание того, что наш мир — это не только протоколы и уставы, а нечто гораздо более жуткое, должно было меня затормозить. Человеческая логика здесь пасует, разбиваясь о факты, не поддающиеся объяснению. Но вместо того чтобы забиться под одеяло и уволиться из органов, во мне, как назло, вспыхивает азарт. Дикий, колючий голод. Я обязана дойти до сути. Понять, что я не спятила там, в лесу. Что всё, что я видела, — не галлюцинация от шока.

Этот гладиатор — не просто качок с дурным характером. Он — сказочный монстр, которыми пугают детей, чтобы те не ходили в чащу. И это, блин, совсем не «единорожка», а самый настоящий, опасный и кровожадный зверь.

— Но я с тобой разберусь, чудовище! Я тебе обещаю!

Финик смотрит на меня со шкафа как на смертницу. И, кажется, он единственный в этой квартире, кто сохранил остатки разума.

Глава 40

— Ася —

Утро в управе не задалось. Да оно в принципе решило меня добить.

Во-первых, в зеркале на меня смотрело нечто, что явно откопали из склепа спустя век забвения. Три таблетки обезболивающего утонули в моей черепушке без следа — голова гудела так, будто по ней всю ночь топтался тот самый идиот в тяжёлых армейских ботинках.

Во-вторых, у меня реально развилась паранойя. По дороге до здания ГУВД мне всё время казалось, что за мной слежка. Знаю, вряд ли это Макс! У этого гладиатора, должно быть, полно своих «животных» дел: сожрать кого-то, прикопать очередную тушку или трахнуть кого-нибудь в перерывах между спасением моей шкуры. Скорее уж это были люди из СБ или, что ещё хуже, те самые охотники. От одного воспоминания о коротком, но «душевном» общении с ними по спине пробегал арктический холод.

И наконец, финальный аккорд — Зотов.

Сказать, что он орал — значит признать, что я вообще не смыслю в акустике. Это был ультразвук ярости. Демон, которого подставили собственные бесы, вопил бы тише. Мат стоял такой плотности, что воздух в кабинете можно было резать ножом. Уверена, этот идиот гладиатор знатно бы припух от такого лексического разнообразия нашего полковника.

Этот ор рикошетил от стен и вылетал в коридор, оповещая всю управу о моей «профпригодности». Пока я шла до своего кабинета, на меня сыпались сочувствующие взгляды коллег. Кто-то сокрушённо вздыхал, кто-то брезгливо морщился. А кто-то втайне злорадствовал: мол, вот она, дочь лучшего друга шефа, наконец-то получила по заслугам.

Я принимала это всё с каменным лицом. Покорно впитала и выговор, и штраф в виде десятка ночных дежурств подряд. Настоящая каторга, учитывая моё состояние.

Но, чёрт возьми, это победа. Меня не уволили. Это уже прогресс!

Как только я вошла в кабинет, Вася подскочил так, будто под ним стул под напряжением:

— Ася… Господи! Ты нас так напугала!

Виталя так же «приветственно» подскочил на ноги, но в его позе гостеприимства было меньше, чем в кактусе.

— Привет, ребята…

Мой собственный голос был чужим, собственно, мне сейчас казалось что и я здесь чужая.

Как лишняя кость в скелете. Как лишняя молекула в воздухе. Лишняя деталь в этом отлаженной механизме. В голове набатом стучало: «Они не должны знать». Достаточно того, что я уже по уши в этом дерьме, и тянуть за собой парней — значит выписать им путёвку в тот самый лес, из которого я чудом выбралась.

И тут в черепушке, как назло, ехидно прорезался голос разума:

«А гладиатор тебя предупреждал! Но ты же, етить, какая смелая!»

Заткнись. Просто заткнись.

Пытаюсь мимикрировать под офисную мебель, но не тут-то было. Стоило моей пятой точке коснуться стула, как начался перекрёстный допрос.

— Поделиться не хочешь? — Виталя навис над столом, натянутый, как струна перед обрывом.

— Где ты была? — Вася аккуратно поставил передо мной кружку с горячим кофе. Настоящий друг, даже в эпицентре ядерного взрыва принесёт кофе.

— Да что ты не видишь, Васёк? — Виталя зло фыркнул. — Наш капитан опять мутит свои «особые» дела. А мы так, балласт. Группа поддержки за бортом.

— У тебя что… ранение? — Вася потянулся рукой к моему лбу, пытаясь рассмотреть ссадину под пластырем.

— Всё нормально! — огрызаюсь я так резко, что сама пугаюсь своего лая.

Внутри всё раздувает от гремучей смеси ярости и беспомощности. Как бы я хотела, чтобы «всё нормально» было правдой! Чтобы мир снова стал плоским и понятным: бандиты — в клетках, Макс — за решёткой (а лучше в зоопарке, в секции для особо буйных), а я — просто честный коп, исполняющий протокол.

Но сейчас у меня огромные проблемы и с честностью, и с протоколом, и с реальностью вообще.

— Сорри, — выдыхаю я уже тише, обхватив горячую кружку ладонями. — Просто… Зотов мне все кишки вымотал. Десять ночных дежурств, парни. Я официально в рабстве.

Вася отшатывается от моего стола, видимо мой злобный вид его пугает. Виталя кривит губы в издевательской мине и демонстративно утыкается в монитор, клацая по клавишам с утроенной силой. Я чувствую, как воздух в кабинете становится вязким, и решаю хоть немного сгладить углы:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Так вышло… Ребята, просто не спрашивайте ни о чём, ладно?

— Да как скажешь! — обиженно фыркает Виталя, не отрывая взгляда от экрана.

Вася тяжело вздыхает, переминаясь с ноги на ногу. Он явно набирается храбрости, и в следующую секунду выдаёт то, от чего мой мир окончательно идёт трещинами:

— Тебя Раевский вытащил из очередной задницы, да?

Меня прошибает мощным электрическим разрядом. Рука вздрагивает, и горячее кофе выплёскивается на стол, заливая рапорт, но мне плевать.

— Откуда ты… — начинаю я, и тут же обжигающая догадка прошивает мозг, заставляя внутренности скрутиться от ярости. — Это ты! Ты ему слил, что я…

— Ася… — почти умоляюще шепчет Вася, пятясь к стене.

— Ты следишь за мной по его приказу?! — мой голос срывается на крик.

В кабинете воцаряется мёртвая тишина. Даже Виталя замирает, его пальцы зависли над клавиатурой, так и не сделав очередной «клац». Судя по его вытаращенным глазам, он в таком же шоке, как и я.

Воздуха катастрофически мало. Я жадно ловлю его ртом, но горло перекрыто бетонным комом обиды. Перед глазами всё плывет. Наш Вася! Милый, весёлый, душа нашего отдела — шестёрка этого гладиатора!

— Ася, я… я просто хотел, чтобы ты была в безопасности…

— Заткнись!

— Но Раевский сказал…

— Ты крыса, Вася! — выплёвываю я, и это единственное слово бьёт сильнее любой пощёчины.

А я считала его напарником. И знаете, в нашем деле это слово весит больше, чем «муж» или «брат». Это человек, которому ты доверяешь свою спину, не оборачиваясь. Тот, кто прикроет, когда ствол смотрит тебе в лоб. Тот с кем делишь всё: и радость в поимке преступника, и последнюю стопку егермейстера после провального рейда, и бесконечные ночные протоколы и веру в то, что мы — на стороне света.

И сейчас этот «свет» окончательно погас, оставив меня в кромешной тьме. Вот именно в эту секунду, я чувствую себя не просто лишней костью, а инородным телом в этой клетке, насквозь пропитанной враньём и предательством.

Вылетаю из кабинета, хлопнув дверью с такой силой, что, надеюсь, у Зотова в кабинете посыпалась штукатурка вместе с его фальшивыми грамотами. Несусь по лестнице, сшибая коллег, не извиняясь и не глядя по сторонам. Единственная цель — воздух. Мне нужно вырваться из этого бетонного склепа, чтобы просто вдохнуть воздуха. Прийти в себя! Просто понять: моя жизнь всё ещё принадлежит мне, а не управляется всеми этими идиотами: Зотовым, Каменевым, этим придурком гладиатором!

Но убежать не получается. Прямо у парадного входа меня перехватывает

Каменев. Его ладонь клещами смыкается на моём предплечье, рывком выдёргивая из движения. Я влетаю в его личное пространство, натыкаясь на колючий взгляд, пропитанный неприкрытой ненавистью.

— Куда спешим, Анастасия Павловна? — цедит он, обдавая меня тяжёлым перегаром вперемежку с запахом затхлого табака. — Очередное дело завалить торопитесь?

Я прикусываю язык до металлического вкуса крови. Внутри всё вибрирует от желания выдать ему такую тираду, от которой стены управы покроются трещинами.

«Ася, субординация! Держись! Этот боров только и ждёт, чтобы ты сорвалась», — бьётся в висках.

Каменев сжимает пальцы ещё сильнее, почти притягивая меня к своему лицу. На его лбу блестят мелкие капли испарины.

— Не расслабляйтесь, Ася, — шепчет он, и от этого интимного тона меня тошнит. — То, что у тебя появились влиятельные покровители, не значит, что СБ оставит тебя в покое…

В мыслях я уже достаю ПМ. Снимаю с предохранителя. Плавно жму на курок. Прямо в этот потный лоб, чтобы наверняка. Чтобы эта мерзкая рожа заткнулась навсегда. Но реальность догоняет в ту же секунду.

— Влиятельные покровители? — выплёвываю я, теряя опору под ногами.

Каменев брезгливо отшвыривает мою руку, будто испачкался. Я делаю пару шагов назад, но его взгляд продолжает сверлить меня, как тупое сверло.

— Раевский не всегда будет прикрывать твою задницу, капитан, — бросает он, выбивая из лёгких последние крохи кислорода.

— Раевский?..

— Ой, только не делай вид, что ты с ним не трахаешься! Потаскуха! — рыкает он с такой злобой, что я физически чувствую этот яд на коже. — Но знай! — он тычет коротким толстым пальцем мне в лицо. — Ты для него всего лишь временная подстилка. Надоешь быстро. А когда он тебя вышвырнет… я, лично доведу твоё дело до конца.

Мир вокруг начинает мелко дрожать, а потом срывается в ритмичный хаос. Стены холла плывут, одутловатое тело подполковника размывается в серое пятно. Кажется, он разворачивается и уходит, но я уже не вижу.

В горле — Сахара. Перед глазами — бешеная карусель. Я не иду, я буквально выползаю на крыльцо, хватаясь за холодный гранит стен, цепляясь за перила, как за единственный якорь в этом безумии. Перегибаюсь через ограждение, и меня выворачивает. Долго, мучительно, болезненно. Организм пытается извергнуть из себя не завтрак, а всю ту грязь, которой меня только что облили.

Кто-то пытается помочь. Чужие пальцы касаются плеча, кто-то настойчиво зовёт по имени, но этот голос тонет в вязком киселе, отделяющем меня от реальности. Мир плывёт, плавится, вытягивается в уродливый сюрреализм, где деревья пускаются в пляс, а люди превращаются в безликие тени. Делаю судорожный, рваный вдох — и картинка со щелчком встаёт на место. Резкость наведена. Я всё так же стою, намертво вцепившись онемевшими пальцами в холодный металл перил.

Я либо медленно подыхаю, либо окончательно слетела с катушек. Третьего не дано.

В голове, очищенной вспышкой тошноты, кристаллизуется страшная правда. Вот она, причина, по которой моё дело в СБ внезапно «потерялось». Тогда это казалось чудом, системным сбоем, а теперь... теперь это воняет его присутствием.

Макс! Чёртов вершитель судеб, местный бог, который милостиво соизволил снизойти до простой смертной и замять уголовку.

Он что, совсем не боится, что я докопаюсь до группы «Тень»? Или это такая изощренная форма доминирования — показать, что он вертит и законом, и органами правопорядка как хочет?

Вчера он вернул мне ПМ. Значит, вышвыривать меня со службы в его планы не входит. Тогда какой в этом смысл? Что за кровавый цирк он устроил? Что ему, блин, от меня надо?!

— Анастасия Павловна, вам плохо? Давайте в медкабинет...

Сержант-первогодок снова тянет ко мне руки, но я отмахиваюсь с такой яростью, что он отпрыгивает.

Нет. Я не зайду обратно. Не сейчас. Я не могу дышать одним воздухом с этими людьми, которым больше не верю ни на грош. Я не хочу быть среди гиен, которые только и ждут момента, чтобы вцепиться мне в горло. Ждут, когда «сволочь Раевский» со мной наиграется, как предсказал этот боров Каменев.

Раевский. Идиот. Мутант. Первобытная тварь в дорогих шмотках.

— Как же я тебя ненавижу! — шепчу я, обращаясь к равнодушному гулу проезжающих машин.

А в голове рой мыслей, меняют узоры как в бешеном калейдоскопе, но суть остаётся неизменной: этот зверь — опухоль на теле этого мира. Он опасен для общества, для закона и, прежде всего, для меня.

Я должна с этим покончить. Раз и навсегда. И если закон здесь бессилен, значит, я буду играть по правилам зверя.

Отрываюсь от перил, вытирая губы тыльной стороной ладони. Пальцы всё ещё подрагивают, но внутри кристаллизуется холодная, как лёд, решимость. Достаю телефон и торопливо листаю список контактов.

Виталя. Только он. Надеюсь, в нём осталось хоть каплю верности нашему отделу, а не только страх за собственную шкуру. Надеюсь, он не переметнулся, как Вася.

Прижимаю трубку к уху. Гудки бьют по вискам.

— Ася? — голос Витали звучит осторожно, почти шёпотом.

— Вася там? — отрывисто бросаю я, озираясь на окна управы.

— Нет, свалил в архив по новому делу…

По интонации слышу — не врёт. Хотя, как выяснилось, мой детектор лжи в последнее время выдаёт сплошные системные ошибки. Но выбора нет.

— Помоги мне. Пожалуйста, — это слово даётся мне с трудом, царапая горло.

На том конце воцаряется тяжёлая, липкая пауза. Я буквально кожей чувствую, как Виталя там, в душном кабинете, взвешивает риски. Он прикидывает, стоит ли ему нырять в это дерьмо вслед за мной. Боится — это факт. Вылететь со службы с «волчьим билетом» — перспектива так себе, особенно когда тебе до пенсии или повышения рукой подать.

— Это будет что-то незаконное? — наконец выдавливает он. — Я прав, Ася?

— Да, — шепчу я, глядя на свои запястья, где красуются уродливые кровоподтёки. — Чертовски незаконное.

Он снова замолкает. Это молчание давит на меня сильнее, чем крики Зотова. Предчувствия паршивые. Виталя никогда не был святошей, но и в пекло без страховки не лез. Тем более сейчас, когда Каменев взял наш отдел на мушку и только и ждёт повода, чтобы нажать на курок.

— Говори! — в его голосе лязгнула сталь, отсекая все мои сомнения.

Я зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами вспыхивают искры. В любой другой ситуации — никогда. Я бы в жизни не попросила напарника о таком подсудном деле. Но сейчас это важно! Так важно, что воздух в лёгких кажется раскалённым свинцом, и я выстреливаю слова на последнем выдохе:

— Пробей геолокацию Раевского по номеру… прямо сейчас.

— Ася… это же…

Виталя поперхнулся, осознавая масштаб подставы.

— Пожалуйста! — обрываю я, не давая ему соскочить. — Мне это нужно не по протоколу. Просто поверь!

— Бляха, Ася, ты меня под трибунал подводишь! — стонет он, и от этого звука сердце сжимается.

И от этого больнее всего! Никто не должен страдать из-за моих решений, или из-за моих личных войн. Но как иначе? Я не знаю.

Конечно, можно было бы поехать в особняк к Волковым, выцепить его там, но там слишком много… свидетелей. Именно свидетелей, ведь то, что я хочу сделать… по учебникам уголовного права квалифицируется как статья 105 УК РФ — преднамеренное убийство, а если быть точнее — часть 2 — убийство с особой жестокостью!

Виталя в динамике тяжело, натужно выдыхает. Сдаётся.

— Ладно! — кряхтит он нехотя. — Но если ты опять во что-то вляпаешься…

— Тебя это не коснётся, — даю я клятву, в которой сама уже не уверена.

— Дай мне десять минут.

— Только Васе ни слова…

— Да понял я уже, — отрезает напарник. — Жди точку. Скину СМС-кой.

Отключаюсь. Телефон — в карман. Машинально поправляю одежду: сегодня на мне чёрная юбка-карандаш и белая рубашка. Совершенно не мой стиль для полевой работы, скорее образ «прилежного капитана» для выговора у Зотова. Из удобного на мне только кеды, но и они мало помогут, если придётся делать ноги. Хотя я четко осознаю: убежать не удастся. У меня всего одна попытка. И если план провалится, меня, скорее всего, в этом офисном наряде и похоронят.

Ровно через десять минут телефон вибрирует. Ссылка от Витали. Я зависаю над ней, понимая: это точка невозврата. Но я же Ася. Таран с погонами. И я всегда добиваюсь своего, а если нет,… то отступаю всего лишь на шаг, но потом принимаюсь с новой силой! Иду до конца, даже если впереди — обрыв!

Этим я пошла в папу — в нём тоже жил этот ген «догрызть до кости». И сейчас я просто не могу опорочить этот ген. Не могу позволить, что бы на этой земле разгуливал кровожадный монстр, которому можно всё. Убивать, скупать оружие, зализать в умы граждан.

Решено. Держись крепче, зверь. Я иду тебя ломать.

Нажимаю на ссылку. Маркер на карте мигает, а у меня поджилки трясутся и рваное сердцебиение напоминает, что я всё-таки обычный человек. Без дополнительных жизней, кстати!

Конец