Море цвета вина. Свингеры на море

Море цвета вина

1

Вера просыпалась разбитой 8 месяцев подряд, и каждое утро начиналось с ощущения досады: снова эта работа, эти съемки, этот монтаж, озвучка. Она была режиссером-документалистом и готовила по контракту с телеканалом 2 фильма (полный метр!) в месяц, 6 репортажей в неделю и еще какой-то регулярный мелкий подсъем. Когда продюсер написал: «Нужен красивый фильмец про старика-винодела и его уникальную методику. На месяц уедешь к морю, поживешь у него на винограднике, немного поснимаешь, да и отдохнёшь», она согласилась без особого восторга. Вера прекрасно понимала, что даже месяц у моря в полу-рабочем режиме при ее уровне усталости ничего не решит.

Внутри у нее уже давно, как тревожная лампочка, мигало красным: «хочу уволиться, хочу уволиться, хочу уволиться». Не «хочу в отпуск», не «хочу отдохнуть». А уволиться, сдать ноутбук, выкинуть ежедневник, устроиться на продуктовый склад рядом с домом и заниматься только тем, что собирать заказы и складывать в пакетики йогурты, колбасу, мороженое, ананас, средство для мытья посуды...

Вера была за рулем седьмой час, на заднем сиденье спал оператор Игорь, держа сумку с камерой на коленях, как дорогого младенца. Звукорежиссёр Таня слушала подкаст про очередных серийных убийц и нервно похихикивала в наушниках. Вера смотрела на навигатор, где синяя стрелка ползла вдоль моря, и думала о том, что море, оказывается, может раздражать. Оно было слишком большим, спокойным и даже каким-то равнодушным. Оно никуда не торопилось и просто существовало. Небывалый уровень безответственности.

У ворот дома старика-винодела они оказались в половине восьмого вечера. Из открытых окон пахнуло так густо, что Таня выдернула наушник с тихим вздохом восторга: воздух был сладким и чуть кислым, с горчинкой перебродившей мякоти. Запах стоял над двором, как пар над кастрюлей.

Дом деда был старый, но мощный и самый добротный в селе, каменный, с выгоревшими ставнями и лозой над верандой. Виноградные гроздья висели тёмные, сизые, с налётом, как на слишком спелой сливе. Из дома вышёл босой молодой мужчина лет 23-24 со стопкой пустых деревянных ящиков на плече. Он легко держал их одной рукой, как картонную коробку из-под обуви. Загорелый до цвета карамели, слегка выгоревшие темные волосы, небрежная борода. Футболка в пятнах сока, шорты, серёжка-кольцо в левом ухе. Когда он увидел машину, лицо у него раскрылось так, будто приехали родные, которых он ждал с прошлого лета.

— Москва! — крикнул он. — Вера, да? Я Лев. Вы поздно, мы вас к обеду ждали.

— Мы приехали по графику, — сказала Вера, вылезая из машины и разминая затекшие ноги. — А Арсен Григорьевич дома? Начать снимать надо уже сегодня.

— Сегодня дед уже спит, — сказал Лев. — Он встал в четыре утра.

— Но сейчас восемь вечера.

— Ну вот, дедушка уже час как отдыхает. Завтра в пять встанет снова. Вы тоже?

— Мы встаём, когда надо.

— Отлично. Надо в пять.

Не спрашивая разрешения, он забрал у Тани тяжёлый чемодан и понёс его к дому. Вера осталась стоять у машины со своим телефоном, где висело семнадцать непрочитанных сообщений, и почувствовала, как внутри поднимается густое горячее раздражение. Этот парень не нервничал, не слушался ее, не вникал в ее строгий график. Вел себя так, будто рабочего процесса не существовало.

— Он вообще знает, что у нас бюджет по дням? — шёпотом спросила она у Игоря.

— Он знает, что у него дед спит, — сказал Игорь, зевая. — Что ты сразу моросишь, Верка. Сегодня уже не получится с твоим дедом подсняться. Ты же будить его не собираешься, я надеюсь? Расслабься.

Она не собиралась расслабляться. Она была намерена снять фильм и уехать, поэтому остаток вечера провела в выделенной ей комнате, разбирая неотвеченные сообщения и составляя детальный план на все дни съемок.

За окном кипела чужая жизнь. Кто-то гремел посудой, во дворе смеялась Танюха, рассказывая соседям факты из подкастов, Игорь проверял аккумуляторы и ставил их на подзарядку, Лев снова таскал что-то тяжёлое. Минут через сорок он постучал в дверь.

— Там ужин во дворе, пойдешь?

— Я занята, — сказала Вера через дверь.

— Понял, принесу и оставлю за дверью.

Она выждала 10 минут и выглянула в коридор. На стуле у двери стояла тарелка: ломоть сыра, лаваш, два помидора, горсть зелени и кружка горячего чая.

2

Будильник зазвонил в 4:55. В комнате пахло холодным камнем и стиранным постельным бельём. Вера поежилась от прохлады осеннего утра, накинула куртку поверх пижамы и вышла во двор.

Над рядами виноградника стоял туман. Низкий, белый, густой, он лежал на земле, как молоко в блюдце, из него торчали верхушки лозы. Воздух был холодный, влажный, в нём ещё не было солнца. Где-то недалеко за рядами винограда шумело море.

— Ну как, красиво? — спросил Лев. В тумане он выглядел совсем не так, как вчера: тише, собраннее. — Я подумал, что такое надо снимать, и позвал вашего этого с камерой.

Вера перевела взгляд направо и правда увидела, что Игорь уже стоит с камерой и пишет материал. Лев же стоял с секатором в руке и пил что-то из железной кружки, вторую протянул ей. Внутри был горячий чай с какой-то приятной терпкой травой.

— Пора звать деда Арсена, ну же, — сказала Вера, ощущая как раздражение привычно поднимается к горлу.

— Не надо, он сейчас придет. Только не мешай ему.

И тут дед Арсен вышел из тумана, как из воды. Кадр был невероятный. Низенький, сухой, в старой панаме и рубашке навыпуск, с руками как корни дерева. Он ни на кого не посмотрел, просто пошёл вдоль виноградных рядов, остановился, снял с лозы одну ягоду, растёр между пальцами, прикусил. Сплюнул косточку в ладонь, посмотрел на неё. Покачал головой и пошёл дальше.

— Что он делает? — прошептала Вера.

— Проверяет готовность, —ответил Лев. — Сахар мы тоже измеряем, куда деваться. Но решает косточка. Если зелёная, значит, рано. Если коричневая, с лёгкой ореховой горчинкой, значит, можно снимать урожай. — Он достал из кармана ягоду винограда и протянул ей. — Попробуй.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я не…

— Раскуси косточку.

Она раскусила. Горчило, но не противно: как ядро грецкого ореха, слегка перезревшего. Лев смотрел на неё внимательно.

— Это оно, — сказал он. — Вот этот вкус и надо ловить. Дед ловит его рукой, на вкус и своей интуицией.

— Но он же покачал головой, — сказала Вера. — Значит, не готово?

— Это верхний участок, тут растет красный виноград, он поспевает позже, — сказал Лев. — Сегодня мы берём нижние ряды белого винограда, они ближе к морю и там ягода поспевает раньше. А красный ещё висит, но дед ходит к нему каждое утро, чтобы не упустить момент сбора.

Лев достал из кармана рефрактометр — маленькую трубку, похожую на подзорную. Выдавил на стекло каплю сока из ягоды, прикрыл крышкой и дал Вере посмотреть. Вера прижала глаз к окуляру и увидела тонкую линию: сверху светлую, снизу тёмно-синюю.

— Граница света и тени, видишь? Где она лежит, там и сахар. Девятнадцать с хвостиком. Для красного мало: ему нужно хотя бы двадцать.

— А кислотность?

— Это в лаборатории, титруем. Но кислоту дед тоже определяет на пробу. — Он улыбнулся. — Не веришь? Все не верят. А дед, наборот, сначала не верил в приборы, а потом сказал: «Ладно, пусть будет, но последнее слово все равно за косточкой».

— Земля в деле тоже участвует, — добавил он, пнув носком светлый комок под ногами. — Тут мергель, с мелом, со сланцем — один из самых ценных и эталонных типов грунта под виноградник. Вода уходит сразу, корням приходится лезть глубоко. Плюс море рядом и холодный ветер. Ягода от этого выходит свежая.

Она отдала ему рефрактометр и впервые за много месяцев поймала себя на том, что внутри скользнуло что-то вроде интереса, давно забытого за раздражением и усталостью ощущения.

— Через три дня дождь, — сказал Лев, глядя в небо, где пока не было ни намёка на непогоду. — Считается, что день промедления с уборкой винограда стоит два-три процента урожая. Но дед уверен, что лучше потерять, чем собрать недозревшее.

— И что сегодня у вас по плану?

— Потихоньку начнем собирать виноград: нижние ряды и белый сорт уберём до дождя, — просто сказал он. — А верхнее красное будем снимать, когда скомандует дед, это непредсказуемо.

Вера посмотрела на него и отметила, что парень как будто не умеет нервничать.

Тем временем туман начал подниматься. Солнце вышло из-за хребта, и подзолотило ряды винограда. Лев подошёл к лозе, сорвал гроздь и неожиданно приложил к Вериной щеке.

— Холодная, — сказала она.

— Мы потому и в пять утра собираем. Ночью виноград остыл, и ягода хранит ароматы. А вот если собирать через 2 часа, когда солнце поднимется, виноград нагреется и начнёт портиться уже в ящике, и до цеха довезём не то. Так что сейчас собираем, а потом уже пойдём пить кофе как окончательно рассветет.

Через два часа виноград действительно стал тёплым. Вера бы и не заметила разницы, если бы не утренний рассказ Льва. Она размяла зрелую виноградину, пахнущую почти как мёд. Да уж, совсем не то, что с магазинного прилавка...

— Вера, — позвал Игорь. — Мы теряем свет. Пора работать.

3

После первого съемочного дня перед сном она еще собиралась поработать за компьютером, но вечера здесь были устроены иначе: после хорошей работы в винограднике и винодельческом цехе, положено было отдохнуть всем вместе за длинным столом. На веранде под лозой женщины накрывали длинный стол: сыр, помидоры, лаваш, пироги, зелень. Дед Арсен приносил холодное белое вино из подвала, которое Лев называл «рабочее», а старик называл «не позорное». На углях жарилось мясо. Темнело быстро, и над столом зажигали гирлянды.

Игорь следил за мясом и переговаривался с полным усатым мужчиной (кто-то из родных винодела, наверное), Танюха помогала расставлять посуду. Ребята как будто чувствовали себя своими в этой семье уже с первого дня пребывания, а вот Вере было не по себе, не получалось расслабиться.

Во время ужина Лев всё время что-то делал вокруг нее. Подливал вина, подкладывал ей в тарелку самый лучший кусочек кебаба, приносил плед, стоило ей поёжиться от прохлады. У него всегда был под рукой термос с горячим травяным чаем, когда она начинала покашливать во время съемки. Лев делал все это между делом и будто не ожидая благодарности.

Он выбесил ее в первый момент их встречи, потом она приняла его заботу с удивлением, но к окончанию вечера ощутила новый тревожный виток негатива и в итоге не выдержала.

— Что тебе от меня нужно? — спросила она, когда он в очередной раз подвинул ей поближе тарелку с сыром и зеленью.

Лев поднял брови.

— Чтобы ты поела и не была голодная и злая.

— А потом?

— Потом мне надо помыть посуду. Завтра, кстати, твоя очередь мыть.

— Я серьёзно спрашиваю, чего ты суетишь вокруг меня?

— И я серьёзно, — сказал он и вдруг стал внимательнее. — Вера, если вижу, что ты замёрзла, я принёсу плед. Если вижу, что твои любимые томаты кончились, возьму для тебя еще. У нас тут принято помогать и заботиться, не спрашивая разрешения. Не понимаю твоего наезда.

Она промолчала, потому что и сама не понимала. В её опыте забота была счётом, по которому надо будет заплатить потом. Цветы или оплата ужина на свидании были инвестицией мужчины в ее дальнейшую благосклонность. Никто никогда не заботился о ней просто так, и Лев с его услужливым вниманием казался подозрительным.

— Сколько тебе лет? — спросила она, чтобы сменить тему и сгладить напряжение.

— Двадцать пять.

— А мне тридцать два.

— Ага, — сказал Лев и потянулся за лавашом. — Нормально.

— Нормально?

— А что, ненормально? Семь лет разницы. Если было б восемь, я бы занервничал, — сказал он серьёзно, и она не сразу поняла, что он шутит. Потом он засмеялся, и она тоже, неожиданно для себя.

Дед Арсен за дальним краем стола молча жевал сыр, завернутый в лаваш вместе с зеленью, смотрел на них поверх бокала, слегка улыбался.

4

Второй день они снимали в цехе виноделия, где вовсю шла работа. Ягоды привезли утром, ящик за ящиком, и Вера, стоя у сортировочного стола, смотрела, как четыре женщины в косынках быстро, почти не глядя, убирают гнилые ягоды, листья, насекомых. Потом ягоды отправлялись в дробилку, которая отделяла их от веточек.

Лев за утро в третий раз влез в кадр: сначала с ящиком, потом с предложением принести воды, потом просто посмотреть, как идёт работа.

— У меня плёнка дорожает, — сказала Вера, когда он сорвал дубль в третий раз.

— У вас цифровая видеозапись, а не плёнка, — сказал он. — Я, конечно, из деревни, но немного понимаю.

— Это метафора.

— А. Тогда у нас метафора дорожает.

Она хотела его ударить. Но одновременно его шутки начинали её веселить, и даже хотелось, чтобы он был рядом и говорил что-нибудь ещё.

— Раз уж ты всё равно в кадре, покажи, как устроен цех. Зачем, например, эти веточки убирать? — она собирала предварительную информацию, которую можно было включить в фильм.

— Веточки называются гребнями. Убираем их, иначе вино горчит, — сказал он. — Танины из веточек лезут, жёсткие, злые. Мы же хотим получить мягкое приятное вино.

Они отошли от съемочной группы вглубь цеха — дальше шли чаны, большие, из нержавейки, оплетённые трубками.

— Это гликоль, — пояснил Лев, продолжая экскурсию для Веры. — Охлаждённая жидкость, бежит по трубкам, держит температуру. Красное вино бродит при двадцати, двадцати пяти, максимум до двадцати девяти. Выше тридцати вино получается уже «варёное», с таким привкусом, как будто компот забыли на плите. — Он постучал костяшкой по боку чана. — А ещё его надо мешать. Два раза в день. Видишь корку сверху? Это шапка: тут копится кожица, мякоть. Её поднимает газ, и она сохнет на воздухе. Если не топить, будет плохо.

Она заглянула в чан. Внутри что-то шипело, тихо, почти ласково, как будто там пересыпали песок. Над поверхностью стоял запах: не винный, а хлебный и ягодный сразу, с чем-то тёплым. На улице было заметно прохладнее, чем в цехе. Брожение выделяло тепло, и воздух тут стоял густой, как в бане.

— А дрожжи какие? — спросила она. — Покупные?

— Дикие, — ответил Лев почти возмущенно. — Те, что живут на коже винограда. Мы ничего не добавляем. Дед говорит: пусть вино само решает, кто оно. Рискованно, конечно. Бывает редко, что партия уходит в уксус.

Она повернулась и увидела низкую дверь в тёмном конце цеха, ведущую вниз, в подвальную часть помещения.

— А там что?

— Только не ходи туда.

Он сказал это не громко, и его ладонь крепко сомкнулась на её запястье.

— Там бродильня, — сказал он. — Когда виноградный сок бродит, он выделяет углекислый газ. То самое шипение, что ты слышала в чане. Газ не имеет запаха, но он тяжелее воздуха и стоит внизу, как вода в луже. Человек заходит, делает вдох и падает без сознания, даже понять ничего не успевает. Поэтому мы туда заходим вдвоём и со свечой: погасла, значит, газа слишком много, и мы не заходим.

— Со свечой?

— Старый способ, но все еще работает.

Он, не отпуская её запястья, слегка скользнул ладонью по ее кисти. У него была большая, тёплая рука. От этого прикосновения по телу побежала волнующая дрожь — она вдруг остро почувствовала его мужскую силу: шершавые рабочие мозоли на ладонях, загорелую кожу и тёмные волосы на руках. Лев стоял ближе, чем нужно: от него пахло солнцем, давленой ягодой и чем-то ещё, тёплым и настоящим.

Она опомнилась, что уже неприлично долго ловит этих бабочек в животе, и подняла глаза на него. Он все еще держал ее руку и смотрел сверху вниз на неё серьёзно, без своей обычной улыбки.

— Лев? — сказала она.

— Да.

— Нет.

— Что «нет»?

— Просто нет.

Он тут же отпустил её руку.

— Я просто держал, чтоб ты не оступилась тут в темноте, — сказал он.

Лев ушёл к чанам с виноградным соком, а она осталась стоять в глубине цеха, чувствуя, как горит кожа в том месте, где были его пальцы.

5

Дождь пришёл на третий день, как Лев и обещал. По характеру погоды сразу стало ясно, что это надолго. Лозы почернели, двор раскис. Дед Арсен вышел на крыльцо, посмотрел на небо, сказал: «Сегодня лежим» — и ушёл в дом.

Съёмочная группа не знала, чем себя занять. Игорь попытался поснимать капли на листьях, снял минут десять, сказал «красиво, но это обои для рабочего стола» и завалился спать на мансарде. Таня надела наушники и пропала в очередном подкасте. Вера открыла ноутбук, отсмотрела вчерашний материал, проверила новые сообщения во всех рабочих чатах. Ничего не происходило.

К обеду она сдалась и решила хотя бы записать интервью. С дедом они расположились в цеху между чанов, под гул воды по крыше. Игорь, поднятый с мансарды, ворчал и выставлял свет.

— Ну, запись пошла. Арсен Григорьевич, сколько лет вы занимаетесь виноделием? — спросила Вера.

— 70.

— Так вам же 76?

Дед подумал.

— Так все верно получается, — сказал он.

Вера выдержала паузу, зашла с другой стороны, спросила про его отца, про первую бочку вина, про то, что такое хорошее вино, и получила три фразы на всё про всё. Пытать деда было бессмысленно. Он был настоящим мастером–виноделом, но совершенно неспособным рассказчиком.

— Ладно, зовите Льва, — обратилась она к Тане. — Но пусть оденется поприличнее.

Лев постарался: нарядился в чистую футболку. Вера посадила его в кадр, а сама села напротив, за камеру рядом с Игорем, и первым вопросом спросила, как он понимает, что ягода готова. Он ответил подробно, про косточки, про кожицу, про вкус. Он был хорош. Говорил просто и интересно, неожиданно хорошо формулировал мысли и не терялся. Камера его любила, и на него было приятно смотреть не только вживую, но и через объектив. Иногда в простую фразу у него вдруг попадало слово, которого не ждёшь от простого деревенского парня, и Вера отмечала это краем сознания. Интервью получалось по-настоящему хорошим.

Когда они закончили и Льва отпустили, Таня, складывая оборудование, бросила Вере будто между делом:

— Ты улыбаешься. И улыбалась все интервью.

— Не улыбаюсь.

— Улыбаешься. Впервые вижу твои зубы. Так что у вас там с дедовским внуком, шашни какие-то?

Вера полушутливо ушла от ответа:

— Ничего, конечно! Татьяна, я на работе. И между прочим, я твой руководитель, и твои вопросы неуместны.

— Да хороший же парень, ладно ты. Взрослый не по годам, не то что московские инфантилы, те до 45 лет мальчики.

Вечером стол накрыли в доме, никто особенно не разговаривал, и в десять все уже разошлись по комнатам. Дождь стучал по крыше до трёх ночи, и она слушала его, лёжа с открытыми глазами.

* * *

На следующий день пришла почти летняя погода, но виноград ещё сутки стоял мокрый, и снимать его было бессмысленно. Съёмочная группа занялась помощью семье деда Арсена: прибирались в цехе, оттирали чаны, чинили прицеп. Игорь уронил в чан перчатку и полчаса доставал её шваброй, а Таня вымыла двор из шланга и объявила, что эта командировка даже лучше, чем отпуск.

Вера уже пару дней просыпалась не разбитой, почти не крутила в голове тревожные мысли и реже раздражалась от мелочей. Она перестала открывать ноутбук за завтраком и иногда ловила себя на том, что не знает, который час. Впервые за восемь месяцев она проспала ночь без единого пробуждения.

Иногда она ловила себя на мысли, что Лев, наверное, правда хороший парень. Если ему нравится проявлять заботу, то кто она, чтобы ему запрещать. Она перестала шугаться момента, когда за ужином под столом случайно касалась его колена.

Однажды в цеху Лев наклонился над чаном и футболка поползла вверх, она отвела взгляд так резко, что чуть не уронила микрофон-петличку, и Игорь, не поднимая головы от камеры, сказал:

— Верка, ты что-то в кадре красная сидишь, надо цвет поправить.

— Это от жары.

— В помещении восемнадцать градусов.

* * *

Через несколько дней после расслабленного рабочего дня Лев предложил Вере:

— Давай покажу тебе море, сегодня погода хорошая и даже получиться искупаться.

— Мне вряд ли понравится в настолько холодной воде.

— Вода в сентябре теплее воздуха, это физика. Идём. Зайдешь всего на минуту.

Она еще немного поторговалась с ним и с собой (много работы, надо отсмотреть и отправить на монтаж материалы, созвониться по другим проектам), но внутри нее внезапно проснулась часть, которая сказала: хватит быть занудой, сходи посмотреть на море, за полчаса с твоей работой ничего не случится.

Они спустились по тропе между рядами винограда, он впереди, она за ним. Солнце уже садилось, и небо ещё хранило последний закатный свет. Лозы по бокам стояли тёмными стенами, пахло остывающей землёй и солью. Вера смотрела ему в спину и на то, как под тонкой футболкой ходят мышцы.

Море открылось внизу сразу, всё целиком, и Вера остановилась. Оно было темно-красное в лучах заката. Не розовое, как на открытках, а тёмное, густое, с лиловой глубиной у берега и легким блеском на гребнях волн. Она подумала, что видела этот цвет много раз, только в бокале, на просвет.

— Странный цвет, — сказала она. — Как будто море цвета вина.

— Ага, — согласился Лев. — Виноцветное море, как у Гомера.

Вера повернулась и посмотрела на него:

— Ты читал Гомера?

— Да, в оригинале. Ну, со словарём иногда. И в «Илиаде», и в «Одиссее» он называет море только так:

oinops pontos

, то есть виноподобное, винного цвета, море цвета вина. Слова «синий» у Гомера нет вообще нигде в текстах. Море у него винное, серое, фиалковое, а небо медное или железное. И вот несколько тысяч лет люди спорят, что он имел в виду. Одни говорят, что у греков не было слова для обозначения синего цвета или что они были дальтониками. Другие считают, что он писал про закат. — Он пожал плечами. — Я голосую за закат.

— Откуда такая глубина, Лев? — спросила Вера. — Ты же говорил, что всю жизнь прожил в деревне.

— Я говорил, что вырос в деревне. А потом учился на филфаке МГУ, классическое отделение: греческий, латынь, прожил 6 лет в Москве. Написал диплом по «Одиссее».

— А потом?

— А потом той зимой дед слёг. Меня в Москве ничего не держало и я приехал на сезон ему помочь. И мне показалось тут так хорошо, в отличие от негостеприимной Москвы. Греки, кстати, сначала называли вот это наше Черное море Негостеприимным. Потом передумали и стали звать Гостеприимным.

— Я в первый день решила, что оно равнодушное.

— Оно не равнодушное, а просто не торопится. Это разное.

Вера молчала, ей стало неловко. Десять дней она считала его милым парнем при дедушке, который таскает туда-сюда ящики и приносит ей чай, и ни разу не спросила, чем он жил до этого. Режиссёр-документалист, профессия задавать вопросы, а она не задала ни одного человеку, который каждый вечер сидел рядом за столом.

— Прости, — сказала она. — Я почему-то решила, что ты просто…

— Деревенский парень с секатором? — Он засмеялся. — Я он и есть. Просто ещё читаю Гомера, одно другому не мешает.

Пока они говорили, свет ушёл совсем. Краснота сошла с воды, и море стало чёрным, густым, с белой полосой пены у берега.

Лев сбросил футболку одним движением, через голову, и она увидела его в полумраке: широкие плечи, тёмную дорожку волос под пупком, которая убегала под пояс шорт. Он вошёл в воду с разбега, как в детстве, а она осталась на камне, в куртке, с кроссовками в руке.

— Заходи! — крикнул он.

Она сняла куртку, потом футболку. Оставшись в спортивном топе и шортах, почувствовала, как ветер лёг ей на голую кожу, и вдруг поняла, что Лев смотрит. Он стоял по грудь в воде и не отводил глаз. Она вошла по колено и взвизгнула так, что где-то в посёлке залаяла собака. Вода была холодная, не ледяная, но достаточная, чтобы взбодриться.

— Как же холодно! — выдохнула она.

— Привыкнешь через минуту.

Он схватил её за руку, мягко подсёк под колени, и она потеряла равновесие и оказалась почти полностью в воде. На секунду стало страшно, но она тут же поняла, что Лев держит её крепко, и от неожиданности и давно забытого детского восторга расхохоталась. Холод вдруг кончился, стало весело и как-то беззаботно.

Вода вокруг неё вспыхнула. Каждое движение рук оставляло зелёные искры, холодные огоньки, которые рассыпались и гасли.

— Лев, смотри! Что это?! — Она ударила ладонью по воде, и в воздух взлетел фонтан светящихся брызг.

— Планктон, — сказал он. — Светится, когда его трогаешь.

— Офигеть, я теперь русалочка!

Она нырнула и проплыла мимо, оставив за собой зелёный хвост, как у кометы.

— Хочешь покажу сальто? — сказала она, вынырнув. — Меня папа учил. Подставь руки ступенькой и подкинь меня.

— Ты уверена?

— Давай же!

Он сцепил ладони, она встала на них, оттолкнулась, и он подбросил её в воздух. Мир перевернулся: небо, вода, небо, и она с визгом ушла под воду, вынырнула и услышала, как он аплодирует, стоя по грудь в воде.

— Десять из десяти! Ноги, правда, врозь.

— Это авторский стиль!

Они ещё долго дурачились. Она забиралась к нему на плечи и прыгала в воду «бомбочкой». Требовала покатать её, как на большой черепахе: сидела у него на спине, пока он не нырнул и не скинул её. Они плескались, как дети, и показывали друг другу глупые трюки. У неё болели щёки от смеха, и она не могла вспомнить, когда так было в последний раз.

В какой-то момент оба выдохлись и оказались совсем рядом. Лев убрал мокрую прядь с её лица, и она почувствовала, какие большие и тёплые у него руки. Смех стих сам собой. Она машинально приблизилась к нему вплотную и ощутила его всем телом: грудь, живот, ноги. Колени стали ватными, и она, как кошка, нашедшая тёплое место, потёрлась щекой о его мокрое плечо и замерла. Вода качала их, искры планктона гасли вокруг. Она слышала его дыхание, глубокое и неровное, чувствовала запах соли и его кожи, и ей было так хорошо, что страшно было пошевелиться.

— Пойдём, ты замерзла, — тихо сказал он. — Я чай поставлю.

Он вывел её на берег за руку, взял с камня свою куртку и закутал её, и она стояла, мокрая, дрожащая, с горящими щеками, и смотрела на него снизу вверх. Он растирал ей плечи грубыми ладонями.

— Пора идти, тебе надо принять горячий душ, — сказал он слега дрожащим голосом и повёл её домой.

Всю дорогу вверх по темной тропе он не выпускал ее руку. Вера послушно шла за ним и считала шаги. Было двести сорок.

6

В душевой она стояла голая с закрытыми глазами, и ни о чём не думала, пока горячая вода текла по плечам и затылку. Где-то в темноте за стеной трещали цикады.

— Вера, — послышался голос Льва за дверью. — Ты полотенце забыла.

— Спасибо, — сказала она. — Я как раз собиралась тебя попросить.

— Я принёс. Оставлю снаружи.

— Лев?.. Стой, зайди сюда ко мне.

Дверь открылась и он вошёл в одежде, мокрой от ночного воздуха и купания, и вдруг стал слишком большим для крошечной душевой. Они стояли в полутьме, друг напротив друга, и она не стала ждать. Взяла его за ворот футболки и притянула к себе.

Он целовался так же, как делал всё остальное: без спешки, с полным вниманием к ней. Сначала просто прикоснулся губами к её губам и замер, давая ей привыкнуть, и только когда она сама подалась вперёд, поцеловал глубже. Одна его ладонь легла ей на шею, под мокрые волосы, другая на поясницу, и между ними не осталось ни сантиметра. Щетина царапнула ей подбородок. Она прикусила его нижнюю губу, он тихо выдохнул ей в рот, и от этого звука у неё внутри всё сжалось.

Они целовались долго. Вода лилась ему на плечи и волосы, футболка облепила тело, а он не замечал, только целовал её: в губы, в уголок рта, в линию челюсти, снова в губы. Она чувствовала, как напряжены его плечи, как он сдерживается, и это делало её смелее.

— Ты еще в одежде, — сказала она, улыбаясь и переводя дыхание.

Вера взялась за подол его футболки и стянула ее. Она провела ладонями по его груди, по животу и ниже, и кожа под её пальцами вздрагивала. Шорты Лев ловко снял сам и пинком отправил в угол. Теперь он был полностью обнажен.

Она потянула его под струи, и вода хлынула на обоих. Горячая, почти обжигающая, она текла по его плечам, по ключицам, по её груди, и Вера прижалась к нему всем телом, ощущая, как его рука скользит вдоль ее спины. Внизу он был твёрдый, она чувствовала его животом, он не пытался это скрыть и не отодвигался.

— Вера, — сказал он, и голос у него сел. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Просто скажи, как.

— Пока мне нравится все, что ты делаешь со мной.

Он улыбнулся ей в шею, поцеловал ниже уха, потом ниже и опустился на колени на мокрый кафель. Она упёрлась лопатками в стену и посмотрела на него сверху: на выгоревшие пряди, потемневшие от воды, на ресницы, на густую бороду, в голубые глаза. Никто никогда не смотрел на неё так.

Он закинул её ногу себе на плечо, поцеловал внутреннюю сторону бедра, потом ближе, и когда его язык коснулся её, медленно, плотно, она запрокинула голову и ударилась затылком о плитку.

— Осторожнее, — шепнул он ей в бедро и нежно сжал ее ягодицу.

Он не торопился. Находил ритм по её дыханию: замедлялся, когда она впивалась пальцами в его волосы, ускорялся, когда дыхание срывалось. Горячая вода стекала по её животу, груди и ногам, и она чувствовала всё сразу: его язык, его ладони у себя на бёдрах, пар, влажную плитку под лопатками, собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. Она поняла, что дрожит и ничего не контролирует.

— Лев… я сейчас…

Она кончила резко, зажав рот ладонью, чтобы не закричать, и всё равно из горла вырвался долгий сдавленный стон. Колени подкосились, и он подхватил её, поднялся, прижал к стене и поцеловал, она почувствовала на его губах собственный вкус.

Он выключил воду. В наступившей тишине было слышно только, как они дышат. Он завернул ее в полотенце, ради которого пришёл, сам неловко надел шорты. Вера заметила, что он густо покраснел и не смогла сдержать улыбку. Недавно он целовал её так, будто знал про неё всё на свете, и опускался перед ней на колени без тени сомнения, а теперь стоял и не знал, куда деть руки. Она вспомнила, что ему двадцать пять, и ей показалось милым его почти подростковое смущение.

Вера взяла его руку и потянула за собой:

— Пойдём к тебе.

В его спальне она сбросила полотенце, потянула Льва за собой, увлекая в постель. Она обнимала его, гладила спину, плечи, затылок и чувствовала, как из него уходит напряжение: сначала расслабились руки, потом плечи, дыхание стало ровным и глубоким. Они снова целовались, без спешки, при мягком свете ночника.

Она раздвинула колени, обхватила его ногами и ощутила его между бёдер, тяжёлого, твёрдого. Она опустила ладонь вниз и стала не спеша гладить и ласкать его напряженный член. Потом сжала чуть сильнее и сосредоточилась на влажной головке. У него сбилось дыхание и он снова поцеловал ее глубоко в губы так, что внутри у нее сжалось одновременно от нежности к нему и ощущения того, в какой ее власти он сейчас находится.

— Лев, хочу, чтобы ты вошел в меня.

Он вошёл в нее впервые медленно, до конца, и они оба замерли. Она почувствовала, как внутри что-то встаёт на место, будто всё это время ей не хватало именно этого. Он двигался сначала осторожно, потом глубже и жестче. Она обхватила его ногами, вжимаясь в него и чувствуя себя защищенной под его мужественным телом. Ритм находился сам собой интуитивно, будто они знали его давно. Он целовал ее шею, плечо, ключицу.

Он подхватил её под колено, сменил угол, и у неё перехватило дыхание. Что-то внутри стянулось тугим узлом, жар пошёл вверх от живота, нарастая. «Вот сейчас, — выдавила она. — Ничего не меняй». Спустя десяток толчков ее бёдра задрожали, и горячая волна ударила от живота по всему телу. Она выгнулась, сжимаясь вокруг него, пока тело не перестало ей подчиняться. Лев замер, глядя на неё во все глаза, потом его накрыло следом. Он уткнулся ей в шею, и она почувствовала его дрожь всей кожей, как свою.

Потом они долго лежали, не разъединяясь. Море шумело за окном, и она слушала, как успокаивается его сердце.

7

Утром Вера проснулась в чужой кровати, в чужой комнате, тело приятно ныло. Лев спал на животе, раскинув руки, и у него спящего было лицо ребёнка, который знает, что ничего страшного в его жизни не случится.

Вера лежала и смотрела в потолок. Мозг включился в режим тревоги: ты спала со съёмочным объектом (ладно, с его внуком), ему двадцать пять, у тебя дедлайн, скоро ты уедешь отсюда, это всё вчера было ошибкой.

Когда Лев открыл глаза, она уже напряженно сидела на краю кровати в его футболке.

— Это все большая была ошибка, — сказала она.

— Окей, — сказал Лев. — Чай будешь?

— Что «окей»?

— Ну, для тебя это ошибка. Я услышал. Чай будешь? Или кофе?

— Ты что, не хочешь спорить? Тоже так считаешь?

— А тебя надо переубедить? — Он сел, потёр лицо. — Если ты считаешь, что это ошибка, пусть будет ошибка. Но чай я всё равно сделаю.

Она смотрела на него и злилась на его спокойствие. Он не цеплялся, не уговаривал, не переубеждал ее. Он просто стоял, взъерошенный, голый по пояс, готовый к новому дню.

— Давай свой чай, — буркнула она.

Ошибка повторилась на следующую ночь. И через одну. К четвёртому разу Вера перестала называть это ошибкой: если все происходящее между ней и Львом и было ошибкой, то очень приятной. Отпустить контроль на время и дать происходящему пространство ей тоже понравилось. Только изредка, посреди самых хороших моментов, внутри царапала тревога: скоро у нее такси, аэропорт, Москва, и всё это навсегда останется здесь. Она заталкивала эту мысль подальше от себя.

Игорь и Таня уехали через пару дней: их ждал другой проект. Они отсняли всё, что нужно для основы фильма, а оставшееся Вера снимала сама на лёгкую камеру: последние дни сезона, большой сбор винограда, финал, закрытие.

— Верка, — сказал Игорь, когда грузил вещи в такси. — Извини за непрошенный комментарий, но за эту поездку ты стала на человека похожа.

— Я и была человеком.

— Была. Но с лицом, как у налоговой инспекции.

Она ударила его по плечу, и он засмеялся, а потом обнял её по-приятельски на прощание. Таня помахала из окна машины. Такси уехало, и во дворе вдруг стало очень тихо.

Хотя коллеги до последнего старательно делали вид, что ничего не замечают, Вера поняла, что впервые за всё это время им со Львом было не от кого прятаться: ни от камеры, ни от Игоря, ни от Тани. И что без этого почему-то стало еще более неловко.

8

Через четыре дня небо сменило цвет. Лев увидел это раньше всех: в пять утра он стоял на краю участка и смотрел на запад, где над морем собиралась тёмная мутная гряда.

Дед Арсен вышел в виноградник, как всегда, в панаме. Он дошёл до первых кустов мерло, снял ягоду, растёр, прикусил. Постоял. Плюнул косточку в ладонь, посмотрел и кивнул.

— Пора, — сказал он.

Через сорок минут во двор приехали люди: тридцать человек из посёлка, женщины в косынках, мужчины во фланелевых рубашках, заспанные подростки, которых подняли с постели в ранее воскресное выходное утро. Виноградник ожил и засуетился: секаторы, ящики, смех, ругань. Десятки рук кромсали виноградную лозу и бросали спелые гроздья в ящики. Вера снимала, стоя в начале виноградных рядов.

— Скорей! — крикнул кто-то. — Тучи! Надо успеть до ливня.

Небо к часу дня стало лиловым. Люди утихли и работали молча. Слышно было только щёлканье секаторов, глухой стук ягод о дно и редкие покашливания.

Ветер с моря ударил в лицо, холодный и резкий, и все начали торопиться, прятать ящики с виноградом то в кузов грузовика, то в цех. Дед стоял посередине ряда и отдавал короткие команды. Люди бежали, как по тревоге, и в этом беге было что-то весёлое. Мы успеем, думала Вера, помогая таскать ящики.

Первые капли упали, когда последний ящик поставили в кузов.

— Всё, ура! — заорали труженики. — Успели!

Ливень ударил сразу стеной. Люди разбегались, смеясь и ругаясь, пряча головы под куртками. Вера стояла посреди виноградника с камерой, мокрая насквозь, и не могла перестать улыбаться и верить в то, что ей удалось все это снять. Лев схватил её за руку.

— Бежим, молнии!

Они побежали к цеху и ворвались внутрь вместе с дождем и ветром. Захлопнули дверь на замок, оставшись в помещении одни.

— Кажется, все получилось просто офиг… — начала она, бережно опуская камеру на пол.

Договорить она не успела.

Он схватил её за бедра и прижал к столу. Не так, как в душе в первый раз, а без предупреждения и осторожности. Рот у него был горячий и жадный, и она ответила тем же, вцепившись пальцами в мокрую футболку, стягивая её через голову. Одежда падала на пол, тяжёлая, холодная, пропитанная дождем. Его руки были повсюду: на её спине, на груди, на бёдрах.

— Какая ты красивая сейчас, — выдохнул он ей в шею.

Он подхватил её, посадил на край стола. Дерево было холодное, жёсткое, и она вздрогнула. Он встал между её коленей, взял её лицо в ладони и поцеловал, глубоко, долго, пока у неё не закружилась голова. Потом опустился ниже, целуя шею, ключицы, грудь, и она запрокинула голову, слушая, как ливень лупит по крыше.

Он опустился на колени прямо на бетонный пол. Развёл её бёдра шире, и в этот раз не было ни нежности, ни ожидания: его рот накрыл её сразу, жадно, влажно, и она вскрикнула, вцепившись в край стола. Он ласкал её языком быстро, настойчиво, добавил пальцы, и она чувствовала, как всё внутри сжимается и вспыхивает от каждого движения.

— Лев… какой же ты…

Она кончила неожиданно быстро, рвано, выгибаясь на столе, с руками в его мокрых волосах. Он продолжал, пока её не затрясло по второму кругу, но она просила его не останавливаться и не отпускать ее.

Потом он поднялся, и она рванула его к себе за пояс шорт.

— Давай, — сказала она. — Сюда.

Он вошёл в неё резко, сразу, глубоко, и она вскрикнула, обхватив его ногами. Стол скрипнул. Он держал её за бёдра, она за его плечи, и ритм получился быстрый, злой, голодный: ни медленных поцелуев, ни пауз. Дождь шумел так, что заглушал всё. Капли били по стеклу, по крыше, по двору, а они двигались в такт и не слышали ничего, кроме собственного дыхания.

— Посмотри на меня, — сказал он хрипло.

Она открыла глаза. Он смотрел на неё сверху, мокрый, раскрасневшийся, с прилипшими к вискам волосами, и в его глазах не было ни тени той лёгкости, к которой она привыкла.

Он вжался в неё глубже, и она почувствовала, как поднимается новая волна, острая, жаркая, почти болезненная. Вера прижалась к нему изо всех сил и, кончая, думала только об одном: пусть этот момент никогда не заканчивается и что она совсем не готова отпустить этого мужчину.

9

После финального большого сбора винограда дни стали другими. По утрам Вера монтировала фильм на веранде, пока Лев с дедом возились в цехе, потом шла к ним, и они втроём молча стояли у чанов, слушая, как шипит сусло. Лев показал ей, как топят шапку: деревянным веслом, плавно, от края к центру, чтобы кожица снова ушла в сок. Ей нравилось смотреть на него и любоваться тем, как сосредоточенно он работает и слушать его рассказы про виноделие.

Черновой файл с фильмом на ноутбуке назывался «Дед_виноград_черновик_3». Хотя настоящее имя ему Вера придумала еще в тот вечер на берегу моря.

Каждую ночь она спала у Льва. Утром между ними уже не было неловкости: они просыпались, пили чай с травами и шли заниматься каждый своим делом. Как-то незаметно Вера стала своей в этом доме: знала что где лежит на кухне, ловко накрывала завтрак на всю семью, хихикала над редкими, но емкими шутками деда Арсена.

Разговор случился за ужином, как бы между делом.

— У меня билет в Москву на двадцатое, — сказала Вера, нарезая помидор. — Продюсер хочет показ в конце октября.

— Что ж, — сказал Лев. — Отвезу тебя в аэропорт.

Она подняла голову. Он спокойно жевал хлеб.

— И всё?

— А что ещё?

— Ты что, ничего не скажешь?

— О чём?

— О том, что я уезжаю.

— Ты же едешь работать. — Он пожал плечами. — Это нормально.

— Тебе всё равно? — сказала она, и сама услышала, как голос становится выше. — Ты месяц… мы… я… а ты такой просто «отвезу в аэропорт»? Ты вообще что-нибудь чувствуешь?

Лев отложил хлеб.

— Мне не всё равно, — сказал он тихо. — Мне очень не всё равно. Но я не буду просить тебя остаться, хотя ты можешь, если хочешь.

— Почему?

— Потому что тогда ты выберешь между мной, этим местом и целой своей жизнью. Ты же приехала сюда на нуле, Вера, всего две недели как нормально спишь, перестала беситься от каждой мелочи. Но это пройдёт. Отдохнёшь, наберёшься сил, и тебе станет тут тесно. Потянет обратно. — Он замолчал, потёр шею. — А тут что? Да, тут неплохо, но я же знаю. Бабочки в животе улягутся, и ты будешь сидеть в селе и считать дни до отъезда. Скажу «останься», и ты останешься на эмоциях, а потом возненавидишь меня за то, что я тебя уговорил. Не хочу так. Решай, когда отдохнёшь и будешь смотреть на всё трезво. Даже если выберешь не меня, я приму это решение. Мне будет паршиво, но я переживу.

Вере вдруг стало нечем дышать, в глазах стояли слезы.

— Ты прав, — сказала она. — Но это невыносимо.

Она ушла вниз, к морю, в темноту. Стояла на камне, и ветер бил ей в лицо, ледяной и злой. Волосы летели в глаза, футболка липла к телу, море клокотало у ног так, что не слышно было собственных мыслей. Днём море было синим, на закате цвета вина, ночью чёрным. Она долго смотрела в его темноту. Думала про Москву: про квартиру, где всегда не хватало времени на то, чтобы просто посидеть; про рабочие чаты, в которых она была «Вера Сергеевна»; про ежедневник, который она так хотела выкинуть или даже сжечь. И про фильм, который она наконец снимала с интересом и хотела показать всем тот маленький счастливый мир, где она оказалась.

Когда она вернулась во двор, свет в его окне ещё горел. Но она не стала заходить и пошла спать к себе.

10

Последние дни стояли холодные и ясные. Туман лежал низко, и в нём, как в молоке, плавали голые лозы винограда.

Вечером Вера решилась устроить показ чернового монтажа, который она собрала за пару дней. Пришли все: бригада, с которой они дружно собирали виноград, вся семья деда Арсена, соседи, подростки из поселковой школы.

Во дворе повесили застиранную простыню — вместо экрана. Старенький проектор взяли из местного дома культуры. Вынесли длинный стол, расставили лавки и расстелили пледы на землю, чтобы места хватило всем. Каждый принес с собой сыр, горячие пироги, сладости и угощения.

Свет погас. На простыне проступили багровые буквы заставки: «Море цвета вина». Лев, сидевший рядом с Верой, улыбнулся ей: он узнал эти слова. Потом буквы растаяли, и на экране возник туман самого первого дня. Белый, густой, ползущий над рядами, и в нём плыл силуэт старика в панаме. Он шёл вдоль лозы, и камера шла за ним, не торопясь. Весь двор, который ещё мгновение назад шумел, затих. Дед растирал ягоду, и на экране, огромный, как скала, был его палец, измазанный фиолетовым. Он плевал косточку в ладонь, смотрел на неё и кивал.

Дальше шли руки. Руки на секаторах, руки на ящиках, руки в соке. Чан, из которого поднималось шипение, женщина в косынке, которая снимала виноград и пела колыбельную. Лев, смеющийся, оборачивающийся к камере с гроздью в зубах. Лев, спящий на деревянных ящиках в тени. Лев, стоящий на краю участка и смотрящий на небо, в котором собирался дождь. Лев, который рассказывает в нарядной футболке про чаны и брожение.

Вера не смотрела на экран. Она смотрела на деда Арсена.

Он сидел на самой дальней лавке, и лицо у него не менялось. Когда фильм закончился, на простыне осталась только одна картинка: последний ящик, который он ставил на пол цеха, и тишина.

Простыня погасла. Двор замер на секунду и разразился аплодисментами и одобрительными криками.

Дед Арсен кивнул, не вставая:

— Хорошо.

Он помолчал так долго, что Вера уже решила, что это всё. Потом заговорил, глядя не на неё, а на внука:

— Лёвка в шесть лет первый раз вышел в ряд в виноградник. Я думал, убежит. А он стоит, косточку жуёт, морщится. «Дед, горько же». Я говорю: «Вот это и есть оно». Я думал: баловство. А он, паршивец, вперёд меня разбирается уже.

Все засмеялись. Лев покраснел до ушей.

— А ты, девочка, — продолжил дед, и Вера выпрямилась, — Я не знаю, как назвать верно то, что ты делаешь. Но это тоже оно.

Двор взорвался аплодисментами. Кто-то свистел, кто-то стучал по столу, кто-то кричал «Молодец, москвичка!». Вера сидела и не могла вдохнуть. Лев нашёл под столом её руку и сжал.

11

Ночью в его комнате было тихо. Ставни закрыты, через щели пробивалась полоска лунного света, на полу лежали их разбросанные вещи. Вера лежала на его плече и смотрела на звезды, торчащие в окне.

— Я сдала билет, — сказала она.

Лев замер.

— Когда?

— Еще неделю назад, до нашего разговора.

— Вера…

— Мне здесь правда хорошо. По-настоящему. — Она прижалась к нему сильнее. — Я давно себе ничего не разрешала, а сейчас разрешаю. Этот месяц, этот отдых, тебя. Хочу попробовать не загадывать, не планировать, просто быть здесь и наслаждаться. Я не хочу уезжать, потому что всё это уже происходит со мной, и мне нравится, как я себя в этом чувствую. И не потому, что ты просил или уговаривал. Ты вообще молчал как партизан.

Он засмеялся, и в этом смехе дрожало что-то, чего она раньше не слышала.

— Я старался не давить.

Она не ответила. Просто потянулась к нему и поцеловала: медленно, долго, так, как целуют, когда не надо торопиться. Спускаясь поцелуями по его шее, груди, животу, она слушала, как меняется его дыхание. Он был уже твёрдый, горячий, и когда она взяла его в рот, он тихо выронил изо рта ее имя.

Она ласкала его языком медленно, внимательно, чувствуя каждую его дрожь, как раньше он слушал её. Ей нравилось видеть его лицо сверху: расслабленное и напряжённое одновременно, с приоткрытым ртом и закрытыми глазами. Потом она села на него сверху и медленно опустилась на его влажный член, глядя ему в глаза.

Он вошёл в неё полностью, и они оба выдохнули. Она не двигалась пару секунд, просто чувствовала его внутри, наполняющего и настоящего. Потом начала покачиваться: сначала почти неподвижно, потом шире, глубже, и он внимательно смотрел на неё, как будто видел первый раз.

— Ты невероятная, — сказал он. Голос у него был хриплый. — Вера.

Его руки скользили по её бёдрам, по талии, по груди, ладони сжимали её, и она двигалась быстрее, откинув голову назад, чувствуя, как нарастает давление внутри. Лунный свет лежал полосой на её плечах. За окном шумел ветер.

— Я сейчас… — выдохнул он.

Она двигалась так, как подсказывало тело, глубоко, плотно, чувствуя, как он дрожит под ней. Она кончила первой, почти беззвучно, с одним долгим выдохом, и он последовал сразу, вцепившись в её бёдра.

Они лежали, не разъединяясь, мокрые и уставшие, и она слушала, как стучит его сердце.

12

Вера проснулась в пять. Не от будильника, а от того, что тело само знало: уже пора. Лев еще спал. В комнате пахло камнем, осенним влажным деревом и им.

Она вышла во двор босиком в его свитере. Туман лежал над рядами, густой, низкий. Лозы стояли голые, чёрные, ряды пустые, ящики убраны, грузовик в сарае. Двор был тихий, и даже море колыхалось неслышно где-то далеко.

Она пошла вдоль виноградника. Холодная земля, мокрые листья под ногами. У последнего куста она остановилась. На самой нижней ветке, спрятанная под листом, висела одна гроздь, которую никто не заметил. Маленькая, тёмная, с белым налётом.

Вера сорвала её. Холодная. Она посмотрела на неё, повернула на ладони, как делал дед, оторвала одну ягоду и растёрла пальцами. Сок брызнул на руки, липкий, тёмный, пахнущий мёдом.

Она прикусила косточку. Та была коричневая, с лёгкой ореховой горчинкой. Подумала: «Это и есть оно».

-----------------

❤️ Подпишитесь на мой телеграм: @iva_writer

Конец