Aura от Mugler

Он не знал: сон это или реальность. Он лишь видел как над лесом, извиваясь, поднимаются клубы серого густого дыма. И дым этот, сливаясь воедино с серыми кучевыми облаками, затянувшими небо и грозящими пролиться дождем, будто бы зная тайный проход в небытие, исчезал за ним, не оставив ни единого следа.

Лес спал, как спало и вс; вокруг, даже ветер притих, лишь изредка незримо трепля пышные кроны деревьев. И в этой густой, темной тягучей тишине он стоял в самом начале узкой извилистой тропы, скрывающейся среди поросшего высокой сухой травой поля.

Аромат полевых трав был едва ощутим, но его привлекало не это. Дым, вьющийся над спрятавшейся в самой чаще леса избушкой травницы, источал аромат настолько манящий, что его существо преследовало лишь одну цель - напитать л; гкие этой первозданной силой природы.

Находясь далеко, он не мог ощутить этот едва уловимый шлейф превосходства животного начала, но он помнил каждую ноту этой, как ему казалось, парфюмерной композиции, которая бурлила в ее котелке. Аромат мха, древесной коры, лекарственных трав и мёда, который, по сути, и является душой леса, наполнил его легкие сразу, как только он переступил границу.

Ему казалось, что дым из трубы травницы наполнил собой весь лес. Напоил своим ароматом каждый атом. А пар исходящий из котелка…

Он услышал, как треснула ветка, и замер. По телу пробежала волна мурашек. Он насторожился, прислушался, затих, старался рассмотреть в густой мгле чье-то присутствие. Только сейчас он понял, что его ведет его обоняние, доминируя над всеми другими чувствами. Но сейчас подключился и слух. Он становится особенно острым, когда зрение бессильно.

Страх? Нет, дикий ужас: липкий, холодный, покрывающий тело испариной, обнял его своими тощими, извивающимися как лианы руками.

Но аромат продолжал манить его. Его кровь стыла от страха, но и мгновенно закипала. То приливала к лицу, то отливала от лица. Он всем сердцем хотел бежать, но…

Он увидел свет в окне, он мог поклясться, что его видел. И собрав в себе всю свою волю, чтобы проследовать вперед на несколько шагов, он оказался напротив избушки травницы, сложенной из крепких смолистых сосновых бревен, которые со временем потемнели и покрылись мягким, бархатистым мхом. Крыша ее была устлана тесом и густо поросла зелёной травой, сливаясь с лесной опушкой так, что случайный путник пройдет мимо и не заметит жилья, приняв его за естественный холм.

Она пряталась в этой глуши, а он нарушил ее покой. Осознание этого снова отправило его в объятия леденящего душу ужаса, но он уже не мог ничего с собой поделать.

Окна избушки источали тусклый свет очага, а над крышей клубился дым, значит котел уже висел над огнем и, кипящее в нем варево, источало тот самый аромат, заставивший его забыв всяческую осторожность, открыть дверь избы, для хозяйки которой он был непрошенным гостем.

Остановившись на пороге, не решаясь его переступить, но зная, что назад пути нет, он окинул взглядом небольшую горницу.

Под потолком на льняных веревках пучками висели травы: горькая пижма, синие соцветия васильков, душистый чабрец и колючий шиповник…

Окна в избушке маленькие, слюдяные, но чисто вымытые; сквозь них пробиваются мягкие, зеленоватые лучи, рисующие на дощатом полу причудливые узоры.

У стены стояла широкая лавка, покрытая домоткаными пестрыми ковриками, а в углу возвышалась аккуратно побеленная глиняная печь, которая мягко излучала  тепло.

Она показалась ему живым существом: из ее недр доносилось тихое, утробное потрескивание сухих поленьев березы и яблони, а из устья дышал мягкий, сухой жар.

Вместо привычной копоти стены печи пахли дымным медом, сушеной полынью и хвоей.

Над устьем печи, к потолочным балкам, прямо в зоне восходящего теплого воздуха, были подвешены пучки сушащихся трав — лаванда, зверобой, чабрец и бессмертник. Они покачивались от малейшего сквозняка, роняя сухие лепестки на каменный предпечек.

На кованой перекладине, прямо над огнем висел тяжелый, почерневший от времени, чугунный котелок. В нем вечно томилось варево: то ли целебный взвар на лесных ягодах, то ли густой, тягучий бальзам из кореньев, пускающий в воздух колечки пряного пара.

Рядом с печью, на деревянной полке, согретой теплом камней, теснились глиняные крынки, пузатые аптекарские пузырьки из темного стекла и тяжелая ступка из яшмы с пестиком, в которой травница растирает семена и сухие соцветия.

Вечером, когда окна избы затягивает сумерками, очаг становится главным источником света. Он отбрасывает на бревенчатые стены длинные, пляшущие тени, превращая миниатюрную избу в уединенное убежище, где рождаются лекарства от любых телесных и душевных недугов.

-Закрой дверь, а то выпустишь все тепло. - Мягкий, спокойный, мелодичный, уверенный голос человека, знающего все тайны земли, известил его о том, что хозяйка его заметила. Ничего не ответив, он, быстро переступив порог, закрыл дверь. - Обувь оставь там, в углу. - Указала она, не считая нужным повернуться к нему. Полностью погруженная в свое занятие, а именно, помешивание варева большой деревянной ложкой.

Он снял обувь и оставив ее в углу, решился подойти ближе. Сеней у избы не было, но жар печи, как только стоило ступить на порог этого маленького домика, нежно окутывал пьянящим сухим теплом.

Как только взгляд его остановился на хозяйке избушки, его посетила мысль, что она - душа дома, а он - инородное тело, которому здесь, возможно, не рады.

Но девушка, стоящая у огня, казалось бы, только и могла, что излучать свет, тепло и покой.

Но молодая, гибкая, с русыми волосами, заплетенными в тяжелую косу, в которую вплетены полевые цветы. С лицом смуглым от солнца, глазами — цвета лесного озера в сумерках, глубокими и ясными. Одетая в простую длинную рубаху из неотбеленного льна с тонкой вышивкой по вороту и подолу, не замечающая на своих босых ногах легкие следы лесной пыльцы, она приводила все его существо в такой блаженный трепет, что он не знал: бежать ли ему или остаться здесь на веки вечные.

-Зачем ты пришел? - Спросила она, наконец, повернувшись к нему лицом. Пламя печи озарило ее образ, изучающий умиротворяющее спокойствие. Она казалась силуэтом в этой сумеречной тишине, вышедшей из пламени и приглашающей его проследовать за ней обратно в огонь.

-Саламандра. - Подумал он, но вслух сказал следующее: - Я не смог устоять перед ароматом вашего отвара. - Честно признался он и ее лица коснулась улыбка, которая в тот же миг исчезла.

-Само твое присутствие здесь, как знак качества того, что я делаю, несмотря на то, что этот рецепт я разработала недавно. - Заключила  она, говоря больше с самой собой, чем с ним.

Страх не отступал от него ни на секунду, но он готов был войти в это пламя и сгореть в нем, зная, что саламандре огонь, что воздух для обычного человека.

-Боишься меня? — едва слышно спросила она, когда он сел на скамью, и на ее губах мелькнула слабая, загадочная улыбка.

Вместо ответа он перехватил ее запястье. Его хватка была крепкой, но рука слегка дрожала. Этот страх перед ее неведомой силой не отталкивал, а наоборот — обострял каждое ощущение до предела, делая желание невыносимым, почти болезненным. Он потянул ее на себя.

Она не сопротивлялась. Позволила посадить себя на колени. Страх на мгновение отступил, вытесненный первобытным голодом. Он жадно впился в ее губы. Поцелуй был исступленным, с привкусом горьких трав и дикого меда. Он сжимал ее талию, чувствуя под тонкими пальцами податливое, горячее тело, и одновременно ждал, что эта сладость обернется ловушкой.

Ловушка захлопнулась и, находясь на грани разумного и бесконечно прекрасного, он стал развязывать тесьму на ее рубашке, желая хотя бы на миг коснуться ее тела.

Пламя огня, горящего в очаге, отражалось в глазах их обоих, облекая невинность в животную страсть, готовую жечь все на своем пути, но если бы его тело после ночи с ней и обратилось бы в пепел, он не разу бы не пожалел.

Она ответила на его натиск с неожиданной, обжигающей страстью. Ее руки скользнули в его волосы, удерживая, подчиняя себе. Каждое движение ее тела на его коленях было точным и дразнящим. Он развязывал тесьму на ее рубахе, открывая нежную кожу, и с каждым открытым сантиметром его рассудок туманился все сильнее.

Она повернулась к нему лицом, продолжая топить пальцы в его волосах, не давая ему двигаться без ее ведома, задавая ему статическое положение куклы, оживающей от движений ловких пальцев кукловода.

Сильный настолько, что на его фоне она казалась тонкой тростинкой, он сидел неподвижно. Смелый, как лев, он был во власти пожирающего его ужаса. Непокорный, он смотрел на нее так, словно только ей и решать: жить ему или умирать.

Ее мягкие сладкие губы, тело источающее аромат пьянящих разум зельев сводили его с ума. Когда она прикасалась к нему, он проваливался в бездну. Весь мир отныне сконцентрировался между ее горячих бедер, обжигающих его кожу.

Ее ладони лежали на его плечах, его - на ее талии. Рубашка оставалась на ней, обнажая в движении лишь контур груди или живота, округлого плеча или тонкой ключицы.

Ее движения не были агрессивны, она была завораживающе медлительна, как змея, ползущая в высокой траве.

Волны. Слегка отклонившись назад, она позволила своему телу стать мягкой прибрежной волной. Закрыв глаза, смотря в потолок, распустив свою тяжелую русую косу, позволив мягким густым волосам частично закрыть ее лицо, она то прижималась к нему, то отклонялась назад, позволяя рубахе открыть налившуюся грудь.

И не было ничего, кроме треска огня и их до ужаса синхронного дыхания. Не было стонов, криков, скрипа скамьи. Они выдыхали свое безумие, наполняли им воздух, передавали его в глубоких долгих поцелуях.

На несколько секунд она задержала дыхание, уронила руки ему на плечи и тяжело дыша, поникла.

Дурман спал, он обнаружил себя в баре, она сидела рядом, от нее все еще исходил аромат волшебного зелья, заставивший его очутиться за гранью реальности.

-Да, я боюсь тебя, но от этого меня тянет к тебе еще больше. - Сказал он, садясь рядом с девушкой, которая как будто бы понимала то, о чем он говорит.