Танец семи вуалей. Глава тринадцатая

«Танец семи вуалей»,

или В горячем плену Востока

Глава тринадцатая:

«Договор»

Ворвавшись в «женские покои» с кинжалом в руке и в вызывающих панталончиках, Андрей заставил девушек пережить всю гамму чувств – от испуга до безумного смеха. Но момент воссоединения прервали тяжёлые шаги, скрип двери и властный хлопок в ладоши. Из полумрака коридора, окружённый кольцом вооружённой охраны, вышел Селимхан. Он медленно перевёл взгляд с обнажённого клинка в руках парня на его горящие, полные бешеной ярости глаза. В серале повисла зловещая тишина. Даша крепче сжала руку Андрея, словно желала навсегда сохранить в памяти его тепло, ведь она понимала, что сейчас произойдёт. Она навсегда потеряет любимого и никогда уже не увидит его пусть даже в этом нелепом наряде. Она знала, что Селимхан не оставит его в живых, ведь за дерзость, которую позволил себе Андрей, не знавший здешних законов – карают только смертью. Мысленно прекрасная Дильруба уже прощалась с ним. Осталось лишь выпустить из ладони его пальцы и… навсегда оставить его образ в своём сердце.

Тем временем Селим-хан, не говоря ни слова, продолжал всматриваться в горящие ненавистью глаза парня. Все присутствующие замерли в ожидании вердикта, даже стражники затаили дыхание. И лишь в глазах Андрея не было страха – они по-прежнему источали дикую, просто звериную ярость.

Вопреки ожиданиям, губы Селима тронула едва заметная улыбка. В его глазах не было злости – лишь жгучее… искреннее восхищение. Он уже довольно пресытился рабской покорностью своих подданных. Безумный, дерзкий бунт чужеземца, готового в женском белье штурмовать дворец ради любимой, вызвал у «восточного правителя», пусть не восторг, но уважение.

– Устроить бунт ради женщины и поднять оружие против меня?! – негромко, но веско, произнёс он. – Другой на твоём месте уже кормил бы червей! – Селимхан сделал паузу, после чего быстро и уже с более глубокой интонацией, добавил: – Вижу, в тебе нет страха перед моей карой. Ты истинный бахадур! Благородный воин! А я умею ценить отвагу! – он снова замолчал; оглядел парня и с едва уловимой усмешкой произнёс, приподняв ладонь и лениво шевельнув пальцами: – Опусти кинжал. Клянусь Аллахом, сегодня я сохраню тебе жизнь.    

Андрей был непоколебим: он не торопился исполнить приказ восточного диктатора, ставшего для него заклятым врагом. Он ещё сильнее сжал рукоять, накалившуюся от горячей ладони, и не спускал с Селимхана бешеного, звериного взгляда, чувствуя, как пальцы Даши сжимают его плечо и ощущая её прерывистое дыхание. Андрей решил действовать до конца, чего бы ему это ни стоило. Сейчас его главной целью было защитить любимую, пусть даже ценой собственной жизни. Впервые этот московский повеса почувствовал, как он необходим ей – именно сейчас – когда на кон поставлена не только её честь, но и сама жизнь. Видя непоколебимую твёрдость противника, Селимхан проникся к нему ещё большим уважением. «Да, дух этого кёчека так же силён, как красиво его лицо. Кто знает, если бы не было здесь этой девчонки, возможно, он и отступил бы», – подумал он.

– Как я уже сказал: я сохраню тебе жизнь, – продолжал Селимхан. – Но имей в виду: у всякой милости есть своя цена. Давай заключим договор, бахадур!

Селимхан уверенно шагнул вперёд; охрана синхронно двинулась следом, но он остановил их коротким жестом. Он посмотрел на замеревших в страхе Дашу, Ольгу и Леру, намеренно игнорируя Андрея, который не спускал с него глаз и был похож на волка, оберегающего свою стаю.

Голос Селимхана вновь разорвал тишину:

– Полтора месяца мои лучшие мастера обучали вас искусству танца, – сказал он, глядя на Андрея в упор. – Я предлагаю вам сделку: вы четверо покажете мне свой лучший танец. И если сможете по-настоящему разжечь огонь в моём сердце, если заставите меня затаить дыхание от восторга – клянусь Аллахом, на следующее утро вы будете свободны, как птицы! – он сделал паузу, потом продолжил, но теперь его голос звучал зловеще: – Но если танец будет скучным, а на ваших лицах я прочитаю желание угодить мне, подобно рабам… вы останетесь здесь навсегда.

Андрей тяжело задышал, сжимая рукоять кинжала. В его голове мысли сменяли одна другую с лихорадочной быстротой. Он понимал: это неожиданное предложение Селимхана – их единственный шанс обрести свободу. Он оглядел замеревших в оцепенении девушек, но не прочёл на их лицах ничего, кроме рабского безмолвия. Теперь, решение было за ним.

– Я принимаю вызов, – твёрдо ответил парень, глядя противнику прямо в глаза. – Но у меня три условия. Первое: на время репетиций я буду жить в покоях девушек – мы должны репетировать вместе; второе: верни мне мою одежду, я не стану танцевать в кружевах; и третье: ты не прикоснёшься к ним до конца испытания.

Селимхан рассмеялся: но в его смехе сквозила не насмешка, а искреннее восхищение смелостью парня. Особенно его поразил тон, каким Андрей выдвигал свои условия. Никогда ещё с ним не разговаривали так, как это сделал этот двадцатидвухлетний чужеземец, волю которого ему так и не удалось сломить. Он решил не подавать виду, но в душе восхищался этим красивым московским повесой.

– Ты дерзок… Но мне нравится твой тон. Хорошо. Мужское платье тебе вернут на рассвете, и вы будете репетировать вместе. Но помни: ставки высоки как никогда. У вас есть три дня…

– Три дня? Да ты с ума сошёл? – выкрикнул Андрей, даже не заметив, как назвал могущественного хозяина Каср аль-Хайяль на «ты». – Что мы сможем за три дня? Ты ведь не ламбаду просишь нас станцевать.

– Вас достаточно обучили для того, чтобы вы представили мне не просто зрелище, а истинное Искусство, какого этот дворец ещё не видел!

Андрей усмехнулся.

Когда Селимхан и его свита покинули покои, Даша со слезами облегчения снова прижалась к груди Андрея. Теперь они были спасены. Но за этой радостью тут же пришёл леденящий душу вопрос: какой танец может удивить искушённого «восточного правителя», который имел в этой жизни всё, чего бы ни пожелал?

– Придётся постараться, красотка, – произнёс Андрей, даря любимой всю нежность, на которую был способен, и целуя её в губы.

– Я верю – мы сделаем это! – ответила девушка сквозь душившие её слёзы радости. Несмотря ни на что, они снова были вместе.

Так условия были приняты. На следующее утро, когда Андрей, наконец-то одетый в привычные мужские брюки и рубашку, вместе с девушками ломал голову над движениями, Даша решила обратиться к единственному человеку во дворце, который всё это время относился к ней с материнской теплотой и пониманием – к своей наставнице.

– Нгиян-ханум, умоляю, помогите! – Даша перехватила пожилую женщину в коридоре, увлекая её за собой. – Селимхан пообещал отпустить нас, если мы покорим его танцем. Но что нам танцевать? Каким должен быть этот танец, чтобы пленить его взгляд и растопить сердце? Вы были так добры ко мне. Умоляю – помогите нам.

Нгиян-ханум нахмурилась и испуганно оглянулась, но постепенно её лицо смягчилось. Она ласково коснулась щеки девушки и произнесла:

– Наш господин давно уже пресытился обычной красотой, Дильруба. Его не удивишь обыденной гибкостью тел и банальным взмахом рук. Я многое повидала в этой жизни и умею отличить добро от зла.

На глазах женщины выступили слёзы. Она мягко приподняла пальцами подбородок своей воспитанницы и добавила с щемящей болью в сердце:

– Ты хорошая, добрая девушка. Несправедливо, что такая красота заточена в глухих стенах этого дворца, – добрая женщина снова сделала паузу, а потом продолжила: – Я помогу тебе и твоим друзьям. Пойдём в зал. Там я открою тебе секрет, которого ты так жаждешь.

Они шли по бесконечным, запутанным коридорам Каср аль-Хайяль. Каждое мгновение этого пути казалось Даше вечностью. Эхо шагов тонуло в высоких сводах, расписанных золотом и лазурью, но эта роскошь не восхищала девушку – она давила, напоминая о каменной клетке, в которой они оказались. Нгиян-ханум шла впереди быстрой и на удивление лёгкой походкой, словно тень. Она то и дело бросала настороженные взгляды на застывших у колонн стражников. Даша едва поспевала за ней, чувствуя, как внутри всё сжимается от глухого, липкого страха. Три дня. У них есть всего три дня, которые решат их судьбу: либо свобода, либо вечное рабство в этих стенах.

– Слушай меня внимательно, Дильруба, и запоминай, – тихо, не оборачиваясь, заговорила наставница, когда они миновали очередную галерею. Её голос звучал спокойно, но завораживающе, как шелест вековых деревьев в садах Каср аль-Хайяль. – Селимхан – могущественный человек, но в то же время глубоко несчастный. Его окружают сотни слуг, готовых умереть по первому его кивку, и множество красивейших женщин, мечтающих лишь об одном – поймать его взгляд. Но в их глазах он видит только страх. Страх и фальшь. Они танцуют телом, но их души мертвы.

Они свернули в тёмный коридор, ведущий к дальнему крылу дворца, где находился репетиционный зал. Навстречу шла служанка с подносом, и Нгиян-ханум тут же умолкла, приняв свой привычный вид – строгий и неприступный. Даша опустила голову, пряча взволнованный взгляд. Сердце колотилось как сумасшедшее: какую же тайну хранит эта женщина? Что за секрет она держит внутри, оберегая его как покой своего господина? Секрет, который может вырвать их из этого золотого капкана.

Едва служанка скрылась, Нгиян-ханум остановилась у массивных дверей из тёмного дерева и опустила ладонь на медное кольцо, но открывать не спешила. Она повернулась к Даше; в полумраке глаза её блеснули странным, лихорадочным блеском.

– Ты должна понять главное, – прошептала она, приблизив лицо к девушке. – Танцевать так, как учила я – это верная погибель для тебя и твоих друзей. Если вы покажете ему идеальный восточный танец – вы проиграете. Селимхан видел его миллионы раз. Вам нужно ударить по его самолюбию тем, чего он меньше всего ожидает.

Нгиян-ханум глубоко вздохнула, словно решалась на самый отчаянный шаг в своей жизни, и толкнула тяжёлую дверь. Входя в зеркальный зал, она продолжала:

– Есть один танец… древний, как пески Руб-аль-Хали. Танец, который обнажает не тело, а саму душу. О нём шепчутся в гаремах уже тысячу лет. Когда-то богиня Иштар спустилась в подземное царство тьмы за своим возлюбленным. Ей пришлось пройти через семь ворот, и у каждой стражи срывали с неё по одной драгоценности – по одной одежде.

Даша замерла, глядя на своё отражение в зеркале.

– В самом конце, – продолжала наставница, – она предстала перед владычицей тьмы абсолютно обнажённой. Она сбросила все «одежды» своего эго, своих тайн и своей гордыни, оставшись чистой, беззащитной душой. Селимхан хочет видеть не твою наготу, Дильруба. Он хочет видеть, как этот танец по каплям вытравливает твою гордыню перед возлюбленным. Запомни это, когда будешь срывать с себя свои одежды.    

– Но вы ещё не сказали, что это за танец, Нгиян-ханум, – взмолилась Даша, так и не поняв всей сути рассказа пожилой женщины.          

На губах наставницы заиграла ласковая улыбка. Она провела рукой по голове воспитанницы, мягко приподняла её лицо за подбородок, заглядывая в глаза, и произнесла:

– Это «Танец Семи Вуалей».

– Танец семи вуалей? Но что это? Объясните, – выкрикнула Даша, едва держась на ногах от волнения.

Женщина заговорила тише, и Даша, затаив дыхание, ловила каждое её слово, вглядываясь в глубокие, полные мудрости глаза наставницы:

– Каждая вуаль, которую сбрасывает танцовщица, означает отказ от земных иллюзий. Первая вуаль – это страх; вторая – гордость; третья – стыд перед миром…

Внезапно Нгиян-ханум прервала себя, прислушиваясь к шагам, раздавшимся в коридоре. Когда они стихли, она продолжила:

– Четвёртая вуаль, Дильруба, – это твоё прошлое – память о былых обидах и ранах, которую мы тащим за собой, как тяжёлые оковы; пятая вуаль – ревность и эгоистичное желание безраздельно обладать тем, кого любишь; шестая – это твой разум, твой холодный контроль, который шепчет тебе, что доверять опасно, и заставляет сомневаться в каждом шаге возлюбленного.

Нгиян-ханум сделала паузу, её ладонь снова скользнула по волосам Даши, а голос опустился до едва различимого, почти мистического шёпота:

– И, наконец, седьмая вуаль. Самая тонкая, самая коварная. Это иллюзия одиночества. Та последняя стена, которую человек возводит вокруг своего сердца, боясь раствориться в другом без остатка. В этом танце женщина и мужчина должны сорвать её вместе, дабы стать единым целым. Это танец дикой страсти, смертельного поединка и в то же время доверия. Если вы с Пери сможете показать его так, будто на кону стоят ваши жизни – Селимхан склонит голову. Потому что истинную любовь невозможно подделать.

Даша слушала, и по её коже бежали мурашки. Каждое слово наставницы падало в её душу, как раскалённый свинец. Ей казалось, что она приоткрыла дверь в какую-то опасную, древнюю тайну, где стирались грани между обычным танцем и настоящим колдовством.