Танец семи вуалей. Глава одиннадцатая

«Танец семи вуалей»,

или В горячем плену Востока

Глава одиннадцатая:

«Ночь Махидевран: Испуганный ангел»

Для пятнадцатилетней Леры этот визит стал настоящим кошмаром, но искушённый Селим-хан повёл себя с ней совершенно иначе. Её одели как редчайшую, хрупкую драгоценность. Поверх белоснежного шёлкового топа и коротких шортиков надели длинную ночную сорочку из плотного розового атласа с нежной вышивкой в виде лилий. Никакой вызывающей прозрачности – только подчёркнутая, оберегающая её красоту чистота.

Едва переступив порог, девочка задрожала мелкой дрожью. Она упала на колени у дверей и расплакалась от дикого, почти первобытного страха перед неизбежностью того, что её здесь ожидало. Но Селим не собирался брать её силой – для его утончённых вкусов это было слишком скучно. Он решил разыграть карту «великодушия» и, как всегда, начал с тонкой психологической игры. Он подозвал плачущую девочку к себе на ложе и бережно усадил среди мягких подушек. Шёлковой салфеткой он аккуратно стёр слезы с её побледневших щёк и принялся кормить засахаренными фруктами и рахат-лукумом. Он ласково, почти по-отечески гладил её по густым волосам, рассказывая старинные восточные сказки и читая стихи великих мудрецов, заверяя, что в Каср аль-Хайяль никто и никогда не посмеет её обидеть, если она будет послушной и преданной своему наставнику (Селимхан употребил именно это слово). Махидевран, ошеломлённая его мягкостью, прониклась к нему по-детски наивной благодарностью, даже не подозревая, что опытный лицедей просто приручает её, как дикого зверька, чтобы в будущем её покорность была абсолютной и добровольной.

Селим-хан не торопился в своих наставлениях. Его движения были плавными, без единого резкого жеста, который мог бы ещё больше напугать Леру. Пригубив из фарфоровой пиалы освежающий настой с ароматом жасмина, он произнёс – и голос его звучал, как никогда мягко:

– Знаешь ли ты, дитя моё, о чём поют поэты Востока, когда хотят уберечь юную душу от бурь? Великий мудрец Саади когда-то написал такие строки: «Не будь суров, чтоб людям не наскучить, будь ласков, но знай и в ласке честь. Кто слишком мягок – тот испьёт позор, кто слишком крут – тот навлечёт топор».

Глядя, как Лера судорожно сглотнула, вслушиваясь в непривычный, завораживающий ритм его речи, он улыбнулся.

– Ты боишься меня, потому что видишь во мне угрозу, – продолжал Селимхан, перебирая пальцами прядь её шелковистых волос. – Но мой гнев опасен лишь для тех, кто пытается с ним бороться. Послушай одну старую притчу, она поможет тебе усмирить страх и вложит в твою голову необходимые знания.

Селимхан скрестил пальцы, удобнее устраиваясь на подушках, и, обратив задумчивый взгляд в сторону, начал свой рассказ:

– В одном саду, высоко в горах, росла дикая Роза. Она была прекрасна, но очень горда и упряма. Когда с гор спускался могучий Ветер, все деревья и цветы склоняли перед ним свои «головы», признавая его силу. Оливковые деревья гнулись до самой земли, и Ветер ласково гладил их молодые листья. Но Роза упрямилась, выставляя свои острые шипы и кричала: «Я никому не покорюсь! Моя красота принадлежит только мне! » – на лице Селимхана появилась усмешка: он перевёл глаза в сторону девочки, которая завороженно слушала, и продолжил – его слова текли мягкой волной в её ещё до конца не сформировавшееся сознание, но были убедительны и тверды: – Ветер долго просил её быть благоразумной, ведь он был старше, мудрее – а значит сильнее. Он шептал ей: «Склонись, хрупкое дитя, и я укрою тебя от ночного холода своим крылом». Но Роза была непоколебима. И тогда Ветер отступил. Он просто перестал её защищать и пролетал мимо. В одну из ночей в горы пришли суровые заморозки. Роза, лишённая защиты Ветра, замёрзла, а её прекрасные лепестки опали в чёрную грязь...

Селимхан поднёс к губам Леры кусочек нежного рахат-лукума, дождался, пока она несмело примет угощение, и тихо закончил:

– А рядом росла нежная Лилия. Она была умна. Когда прилетал Ветер, она доверчиво склоняла свой бутон. И Ветер всю ночь согревал её своим дыханием, оберегал от диких зверей и утреннего зноя. Лилия цвела долго и счастливо, потому что знала: покорность сильному – это не слабость. Это высшая мудрость и залог безопасности.

Он заглянул Лере прямо в глаза, и в его взгляде не было злости – лишь пугающая глубина мысли и отеческое понимание – что для девочки было ещё страшнее: в ней боролись два противоречивых чувства: она до ужаса боялась этого человека, но в то же время стремилась довериться его мудрости и вниманию.

– Каср аль-Хайяль, – продолжал Селим-хан, – это и есть тот самый сад, Махидевран. А я – твой Ветер. Если ты будешь упрямой Розой, мой мир сломает тебя. Но если ты станешь моей Лилией, – он коснулся пальцем вышивки на её атласной сорочке, – я укрою тебя от любых бурь и невзгод. Никто во всём мире не посмеет причинить тебе зла. Помни слова мудрецов: «В руке наставника послушный воск ценней, чем самый твёрдый, но упрямый камень». Ты ведь умная девочка, Махидевран?

Лера, завороженная его голосом, метафорами и этой странной заботой, едва заметно кивнула. Страх не ушёл, но теперь он превратился в глухое, вязкое оцепенение.

Селимхан сделал паузу, внимательно всматриваясь в лицо девочки. На губах промелькнула едва заметная тень разочарования, и он тихо, с лёгким укором произнёс:

– И всё же, я не вижу в твоих глазах огня, который так свойствен юной душе. Твои глаза сейчас – как потухший костёр. Расскажи, в чём причина этой тоски? Что гложет прелестную Луноликую красавицу в моём цветущем саду?

– Мне скучно здесь, – обливаясь слезами, прошептала девочка. – Вы забрали мой смартфон, мою одежду… Я скучаю по подружкам, сколько уже мы не переписывались в чате с моими подписчиками, – она перевела дыхание, затем, не скрывая слёз, которые рекой текли из её глаз, продолжила: – Я скучаю по родителям. Пожалуйста, отпустите меня домой. Мой отец очень богатый – он даст вам денег… – слёзы перехватили ей горло, окончательно прервав эти безнадёжные излияния. Лера уткнулась лицом в ладони, содрогаясь всем телом.    

Но Селимхан был твёрд в своём решении. Слова Леры как будто не задели его сердца.

– К чему тебе смотреть в маленький экран на чужие жизни, если здесь, в Каср аль-Хайяль, ты сама становишься центром прекрасной сказки? – произнёс он, слегка нахмурившись. – Интернет безжалостно крадёт твою юность, а я хочу подарить тебе покой. Твоя одежда была создана для того, чтобы прятать тебя в толпе, делать такой же, как тысячи других. Не забывай, Махидевран, ты – драгоценность, а разве заворачивают алмазы в грубую рогожу? Этот шёлк и атлас подчёркивают, что ты рождена для большего, чем просто ходить по улицам в том пошлом одеянии, которое ты носила в своём мире, – грозный манипулятор сделал паузу, оглядывая девочку, затем заговорил снова: – Что же касается подруг... Женская дружба на Востоке – хрупкий сосуд. Твои подруги теперь – соперницы за моё внимание. Если они увидят, как ласков я с тобой, их сердца наполнит яд зависти. Я же и оберегаю тебя от их глупой злости. Твоим единственным верным другом и защитником отныне должен быть только я. И то, что помимо своих безделушек, ты вспомнила родителей – делает тебе честь. Родители – это святое. «Чти отца своего и мать свою», – как сказано в Писании. Но твой отец не сможет выкупить тебя, ибо у него не хватит земных богатств, чтобы вернуть такую драгоценность. О, несравненная, чьи глаза глубоки и чисты, как священный источник в цветущем оазисе, а лицо подобно луне в бездонных просторах небес.

Селимхан с непроницаемой улыбкой протянул руку и мягко коснулся её колена. Лера оттолкнула руку и резко отпрянула. В её глазах снова вспыхнул страх. Она схватила подушку, прижала её к груди, словно щит, и выпалила, сквозь душившие её слёзы:

– Вы… вы собираетесь сделать со мной то, что делают со взрослыми женщинами? Не смейте! Вас арестуют и посадят в тюрьму! Я ещё несовершеннолетняя, а в нашей стране за такое карают по закону!

Селимхан замер. Его рука осталась лежать на шёлковом покрывале. Спустя мгновение в тишине покоев раздался его звонкий, бархатный смех. Это был не злой смех, а скорее снисходительный – так взрослый смеётся над лепетом младенца, который грозит кулаком грозовой туче.

– Дитя моё, – Селимхан качнул рукой, и в полумраке блеснул крупный изумруд на его перстне. – Ты так глупа и наивна в своей вере в человеческие законы. Законы в твоей стране пишутся слабыми людьми, которые сами же их и нарушают. Ты грозишь мне судом тех, кто продаёт свою совесть за медную монету? О, небеса! Как же ты глупа!

Он не спеша повернулся к резному столику, где рядом со смартфоном последней модели стояла старинная шкатулка. Селимхан открыл её и достал тускло поблёскивающую золотую монету.

– Великий поэт Саади много веков назад написал строки, которые актуальны и по сей день. Они словно написаны для вас – жителей современного мегаполиса. Вот, послушай: «Коль судия у власти восседает, а перед ним мешочек с золотом сияет – он, как слепой, не видит правых дел, и глух к закону, что карать велел».

Селим-хан зловеще покрутил монету в пальцах, и Лера заворожённо уставилась на золотую чеканку.

– В старину мои предки расплачивались за верность золотыми динарами, взвешивая их мешками. Сегодня мир изменился: золото превратилось в цифры на банковских счетах, а мешки – в кейсы. Но суть осталась прежней. Если бы я захотел, я бы отправил вашим судьям, прокурорам и министрам в Москву столько «золотых динаров», сколько они за всю жизнь не смогли бы украсть у своего народа, проживи они хоть век. И поверь мне: те, кого ты считаешь своими защитниками, в ту же ночь сами, с поклоном, вознесли бы твою красоту в эти покои и плотно закрыли за собой двери. Закон в твоей стране писан преступниками, которые за грязный блеск золота не пощадят и родную мать.

Селимхан наклонился, так что Лера почувствовала дорогой аромат его парфюма с запахом амбры и удового дерева. Его голос упал до шёпота:

– В Каср аль-Хайяль закон один. И этот закон – я. Твой прежний мир больше не защищает тебя, потому что здесь я купил его молчание. Забудь о нём.

Он снова протянул руку, и на этот раз Лера не посмела оттолкнуть её. Она замерла, парализованная осознанием своего бессилия в этом золотом дворце. Селимхан не стал заходить дальше. Он лишь снисходительно улыбнулся, глядя на неё сверху вниз – так смотрят на забавную зверюшку, которая возомнила себя равной хозяину.

– На сегодня довольно, дитя моё. Иди к себе, отдыхай. И помни то, о чём мы говорили.

Он повернулся к ней спиной, мгновенно потеряв к ней интерес, словно разговор с пятнадцатилетней девочкой уже наскучил его утончённому уму. Это пренебрежение полоснуло Леру по гордости сильнее тех непонятных для неё слов, которые она вынуждена была слушать. Она поспешно поднялась, путаясь в длинном подоле сорочки, и двинулась к дверям, где её ожидал безмолвный слуга.

Лицо Леры горело от обиды, сердце бешено колотилось в груди, а мозг точили мысли: «Он разговаривает со мной как с маленькой… Как с глупым ребёнком, который ничего не понимает… Да знал бы он, какой авторитет я имела в школе среди своих подружек! Меня весь класс слушал, ко мне старшеклассники прислушивались, я была лидером! А для него я никто… пустое место».

Слёзы уязвлённого подросткового самолюбия душили её, и она не стеснялась их. Селимхан не надругался над ней, но хладнокровно отобрал её статус взрослой, уверенной в себе девушки. В этом дворце её былая «крутизна» и школьный авторитет не стоили и ломаного динара, брошенного к грязным ногам нищего.