Танец семи вуалей. Глава восьмая

«Танец семи вуалей»,

или В горячем плену Востока

Глава восьмая:

«Ночь Дильрубы: Торжество чувственности»

Спустя две недели, когда над дворцом сгустилась ночь, в силу вступил «Хальвет» – священный, веками регламентированный ритуал гаремной ночи. Для каждой из «наложниц» это «приглашение» за закрытые двери господских покоев превратилось в настоящую психологическую пытку, а для кого-то – в дуэль.

Её призвали первой. Как уже говорилось: нежная, пластичная девятнадцатилетняя Дильруба была самой покладистой и дразнящей, и в «Каср аль-Хайяль» ей не было равных. В эту ночь девушку облачили в особый наряд: поверх тончайшего кружевного белья накинули роскошный прозрачный кафтан из индийской кисеи, расшитый по краям золотой нитью. Обувь была излишней, ибо коснуться ковра должны были обнажённые стопы, украшенные тонкими золотыми браслетами.  

Благоухая маслами амбры и дикой розы, она вошла в покои Селимхана. Дильруба безупречно выучила придворный этикет, превратив покорность в своё главное и самое опасное оружие. Опустившись на колени у самого порога и совершив безмолвный поклон, она начала свой путь к ложу. По правилам гарема ей надлежало исполнить «этек опмек» – ритуал приветствия, при котором наложница должна была коснуться губами края султанского платья, или покрывала; обычай, который многие сочли бы унизительным, но в исполнении Дильрубы этот обряд превратился в завораживающий танец: удерживая спину идеально прямой, а взгляд – смиренно опущенным, она плавно заскользила коленями по тяжёлому персидскому ковру; шёлковые складки кафтана мягко шуршали, словно волны, следуя за каждым её движением. Приблизившись, она грациозно склонилась и, согласно древней традиции, припала губами к краю шёлкового покрывала.

Привлечённый её изяществом, Селим-хан приподнял лицо девушки за подбородок. Дильруба не спрятала глаз – её миндалевидный взгляд дышал смесью смирения, обещая неземное блаженство.

Мягко, едва ощутимо, она перехватила инициативу в свои руки: подняв золотой кубок, она сделала глоток охлаждённого вина, а затем, прильнув к губам Селимхана, медленно «передала» напиток в его уста. Поддавшись этой чистой, дразнящей чувственности, он полностью расслабился, и в этот момент в мыслях Дильрубы снова вспыхнул образ Пери в его золотой юбке, отчего сердце девушки уже в который раз сжалось от боли.    

– Ты пьёшь так, словно это не вино, а яд, Дильруба, – тихо произнёс Селимхан: его глаза сузились, наблюдая реакцию девушки. – Твои губы покорны, но о чём молчит твоё сердце?

Даша заставила себя выдохнуть, унимая бешеный стук сердца. Образ Андрея всё ещё стоял перед глазами, но она знала: малейшая ошибка – и их обоих ждёт смерть. Она робко опустила ресницы, обхватила тяжёлую ладонь Селим-хана и коснулась её губами, вспоминая строки, которыми её обучила добрая наставница, заметив, что они как нельзя кстати подойдут, дабы усладить слух господина и приблизить его к себе – и вот, этот момент настал.

– Мудрецы говорят: «В кувшине с вином мы ищем утешение, в объятиях любимого – забвение», – её голос прозвучал как нежный шёпот, заставив Селимхана напрячь слух. – Моё сердце молчит лишь потому, что слова блекнут рядом с твоим величием. Зачем говорить, если за нас может сказать великий Хайям? «Коль можешь, не тужи о времени бегущем, не отягчай души ни прошлым, ни грядущим». Моё прошлое осталось за стенами этого дворца. Моё грядущее – в твоих руках.

Заинтригованный красноречием Дильрубы, Селим замер. На его губах появилась довольная усмешка. Редко какая рабыня могла ответить ему не слезами, а изысканным стихом, да к тому же такого мудреца как Омар Хайям. Он поймал себя на мысли, что не ошибся, выбрав именно её: девушка оказалась не только красива, но и умна. Он притянул её ближе, вдыхая аромат её волос и хмельной запах губ.

– Отрадно слышать, как твои уста источают не только сладость вина, но и мудрость, – его пальцы медленно скользнули по прозрачной ткани её кафтана. – Но помни и другое напутствие великого Омара: «Будь покорна судьбе, что назначена высью». Наша встреча была предначертана небесами, Дильруба, – на мгновение Селимхан прервал себя, наблюдая за девушкой, а потом добавил, но теперь в его голосе сквозила угроза: – Но если я замечу, что твоя покорность – лишь маска, надетая для того, чтобы опоить меня сладким дурманом лжи – я сорву её! Но уже вместе с твоей прекрасной головой!

– Истинное золото не боится огня, господин, – ответила девушка, смело взглянув в его тёмные глаза и плавно увлекая за собой на шёлковые подушки ложа.

Теперь Дильруба лежала в объятиях Селимхана, опустив голову на его широкую грудь. В её глазах по-прежнему горел отчаянный огонь, но сердце тяжёлым камнем давила тоска о том, кто сейчас сгорал от ненависти, тоскуя по ней во тьме своего плена. Селимхан ласкал её тело медленно, осторожно – словно дорогую вещь. От этих чужих, ненавистных прикосновений Дильрубу била едва заметная дрожь. Но она заставила себя терпеть ради того, кто оставался в темноте, переступая через удушающий стыд и горькую, не поддающуюся объяснению смиренность.

– Ты всё ещё думаешь о нём? – чуть слышно произнёс Селим-хан, и в его голосе, обычно властном, сейчас отчётливо прозвучала уязвлённая гордость – почти зависть.

– Почему ты так решил? – отозвалась она, натягивая привычную маску покорности. – Разве может рабыня, разделяя ложе со своим господином, помышлять о ком-то другом?

– Меня не обманешь, Дильруба, – Селимхан снова взял её за подбородок, заставляя посмотреть на себя. – В твоём взгляде я вижу бушующее пламя, но не могу разглядеть, что скрывается в глубине твоего сердца. Ты ласкова, нежна и податлива… но всю эту нежность ты даришь не мне. Она словно выкуп… За него.

Дильруба не отвела взгляда. Она мягко накрыла своими тонкими пальцами его руку, державшую её за подбородок, и заговорила – тихо, нараспев, будто читала строки из древнего трактата:

– Мудрецы говорят: «Можно силой запереть соловья в золотую клетку, но его песня всегда будет тоской по родному саду. Он запоёт для своего нового хозяина лишь тогда, когда забудет свой страх перед ним». Моё прошлое – это тот сад, из которого я была вырвана. Моё настоящее – это твоя золотая клетка. Не требуй от меня песен в первый же день. Дай моему сердцу время забыть страх пред твоим величием, и тогда его огонь согреет тебя, а не обожжёт.

Селим-хан долго всматривался в её лицо, пытаясь отыскать в миндалевидных глазах хотя бы каплю искренности, но натолкнулся лишь на ледяную гладь её привычной маски. На его губах вновь появилась горькая, едва заметная усмешка. Он медленно разжал пальцы.

– Твои слова согревают мне слух, о прекрасная Дильруба, – вкрадчиво произнёс он, – но я чувствую, как сладкий яд твоего красноречия оседает горечью у меня на сердце.

От его внезапной холодности по спине девушки пробежал озноб.

– Иди. Возвращайся в свою комнату, – продолжал Селим-хан, тем же тоном. – Я призову тебя вновь лишь тогда, когда твоё сердце обернётся ко мне, как цветок к солнцу, и запылает тем же огнём, что ты хранишь для него, а во взгляде твоём я прочту покорность! Покорность перед моей властью!

В эту ночь Селимхан оттолкнул прекрасную Дильрубу, о которой мечтал с того дня, как впервые увидел в том дразнящем, колдовском танце. Переступая порог его покоев, девушка чувствовала, как внутри всё дрожит от пережитого страха. Но сквозь этот леденящий ужас пробивалось щемящее, почти триумфальное осознание того, что она выстояла. Она осталась чиста. Селимхан так и не разделил с ней ложе до конца, её тело не было осквернено близостью, и оно по-прежнему принадлежало тому, по ком тосковало, вопреки всем запретам.