Танец семи вуалей. Глава седьмая

«Танец семи вуалей»,

или В горячем плену Востока

Глава седьмая

«Пикантный кошмар»

Когда изнурительный пир наконец подошёл к концу и пленников развели по их покоям – сералям, – испытания дня не закончились. Восточная ночь принесла с собой новую форму покорности, вплетённую в тонкие нити ночных одежд, на этот раз включавшие в себя «элементы современности». До этого дня в своих покоях пленники носили лёгкую одежду из прозрачного шёлка: девушки – шальвары и расшитые золотом халатики, а молодой человек – широкие шаровары и свободную куртку, открывавшую грудь. Теперь для пятнадцатилетней Махидевран, калфа принесла комплект, признанный подчеркнуть её юность и изящество. Это был белоснежный шёлковый гарнитур из топа на тонких бретельках и коротких шортиков с лёгким, невесомым кружевом. Для юной девушки этот наряд стал настоящим потрясением. Шорты открывали её стройные ноги выше колен, что по строгим восточным канонам считалось верхом вольности. Махидевран чувствовала себя беззащитной и растерянной: дома ещё куда ни шло, но здесь – на виду у всех… Под строгим взглядом наставницы она поспешно юркнула на постель, пытаясь укрыться тяжёлым шёлковым одеялом до самого носа, чтобы спрятать свой пылающий от смущения румянец. Для строптивой двадцатисемилетней Фирузе Селим-хан подобрал бельё, которое должно было нанести окончательный удар по её гордости и выставить напоказ хищные формы красавицы. Служанки облачили её в кружевной чёрный боди с глубоким вырезом и вызывающе высокими разрезами на бёдрах, туго утягивающий её тонкую талию. Фирузе едва сдерживала бушующую внутри ярость. Плотная кружевная ткань облегала её тело как вторая кожа, безжалостно подчёркивая округлость груди и изгибы бёдер. Это бельё не скрывало ничего – оно демонстративно клеймило её как рабыню страсти. Ольга до крови кусала губы от бессилия, понимая, что в глазах замерших у дверей евнухов она теперь выглядит абсолютно укрощённой. Дильруба получила самый изысканный и откровенный наряд, как главная претендентка на ханскую спальню. Её ночным облачением стало полупрозрачное кружевное бельё нежно-голубого оттенка – тонкий бралетт без косточек и едва ощутимые трусики-стринги, а поверх – длинный, распашной халат-пеньюар из тончайшего, как паутинка, шёлка. При каждом шаге полы пеньюара расходились в стороны, обнажая её великолепные длинные ноги. Дильруба, знавшая силу своего очарования, приняла этот наряд легче других. Ощущая, как прохладный шёлк ласкает её нежную кожу, девушка понимала, какое опасное оружие дал ей в руки Селим. Но в её миндалевидных глазах затаилась тоска: она сожалела, что Пери никогда не увидит её в этой волнующей голубой дымке.

Самому Пери, который, как уже говорилось, был заперт в изолированном крыле для кёчеков под бдительной охраной стражников, Селимхан приготовил самое изощрённое унижение, призванное окончательно растоптать его мужское «я». Евнухи швырнули ему на софу атласные трусики-панталончики бежевого цвета с кокетливой кружевной оторочкой и свободную майку, полностью открывающую плечи. Для Андрея это был абсолютный ментальный крах. Держа в руках эту невесомую полоску шёлка, он почувствовал, как к горлу подступает тошнота от удушающего стыда. Парня затрясло, но стоящие над ним евнухи были непреклонны. Один из них положил руку на рукоять ятагана и холодно произнёс:

– Надевай это, Пери. Или господин узнает о твоём непослушании, и тогда палач принесёт для тебя шёлковый шнурок.

Оставшись один в запертой комнате, парень был вынужден натянуть на себя это прозрачное одеяние. Его спина горела от унижения почище, чем от ударов плетьми. Всю ночь он провёл без сна, распластавшись на жёсткой кушетке, до боли сжимая кулаки и глядя в тёмный купол потолка. В его груди, заглушая стыд, разгоралось ледяное, чёрное пламя – он поклялся себе, что заставит Селим-хана кровью заплатить за каждую нитку этого кружева. И только мысли о прекрасной Дильрубе помогали ему превозмочь боль унижения. Как это не раз бывало в течение этого адского месяца, он, чтобы не сойти с ума от злобы и отчаяния, снова думал о ней. Она представала перед его охваченным пламенем ярости взором такой, какой он знал её там… в другой жизни, где они были вместе. Где они любили друг друга. Где они были счастливы.

И он снова видел её…

Она бежит по берегу… Тёплая волна накатывает, сглаживая вмятину на песке от её следа, и отбегает назад… На ней узкий леопардовый купальник, соблазнительно обтягивающий бёдра, волосы мокрые – она только что вышла из воды, и тёплые капли ещё стекают по её хрупкому телу… Он сидит на покрывале, расшитом незамысловатыми узорами… Вот она подбегает к нему, бросается в объятия, он опускает её на песок, ложится на неё, укрывая своим телом… Их губы сливаются в долгом поцелуе, она зачерпывает ладонью тёплую горсть песка и осыпает им его крепкую спину…

Перед глазами пронёсся день, когда они познакомились. Это было на вечеринке в клубе. Она сидела в шумной компании, потягивала из бокала, смеялась, шутила… Он, не отрывая глаз, смотрел на неё, восхищаясь её телом, её улыбкой, её голосом. Потом подошёл к столику и пригласил на танец. Она откликнулась с лёгкой полуулыбкой, протянула руку, он взял её мягкую ладонь в свою, вывел на середину зала, и они протанцевали весь вечер. Из клуба ушли вдвоём… Он проводил её до дома, а утром они встретились снова… Она была потрясающей девчонкой – самой лучшей из всех, каких ему приходилось встречать, а бабником он был ещё тем. Но она… Она была другой… Той, с кем он готов был прожить всю свою жизнь…

Он вспомнил и тот вечер… Их последний вечер вместе… Была вечеринка у приятеля. А ведь она не хотела на неё идти – надо было готовиться к экзаменам, она училась в универе. Но он уговорил… Уговорил! Когда вечеринка закончилась, он хотел прогуляться с ней по ночному городу, а потому отказался от предложения одного из приятелей развезти их по домам… Не будь он таким настырным… сейчас они не были бы разделены холодными стенами этого дворца, в котором им теперь предстояло томиться вдали друг от друга.

«Помни, Селим-хан: за каждую пролитую ею слезинку ты ответишь сполна! Я станцую для тебя танец Саломеи, а в награду попрошу твою голову, ирод», – постепенно проваливаясь в сон, думал Андрей. Он до крови сжимал кулаки, чувствуя, как ногти вонзаются в ладони, а его самого, как и прежде, опаляло пламя ненависти.