Танец семи вуалей. Глава шестая

«Танец семи вуалей»,

или В горячем плену Востока

Глава шестая:

«Пред ликом Селимхана»

Так прошёл месяц изнурительных тренировок для Валерии, которую нарекли Махидевран, Даши, получившей имя Дильруба, и Ольги (Фирузе), чьё «укрощение» явилось крахом её коварной самоуверенности. Для Андрея (Пери) это время стало не менее переломным: его мужское эго было жестоко раздавлено, однако глубоко внутри всё ещё горело невытравленное желание мстить за каждое перенесённое унижение.

И вот настал день, когда им предстояло показать всё, чему их обучили, Селимхану, который уже давно и с нетерпением ожидал этого зрелища.

Тронный зал дворца тонул в душном полумраке. Селим-хан восседал на роскошном ложе, утопая в расшитых золотом шёлковых подушках. Воздух был густым от пряного дыма дорогого кальяна, ароматов амбры и ночного жасмина. По бокам ложа замерли молчаливые евнухи с опахалами. Он лениво пригубил прохладительный щербет из фарфоровой пиалы, когда тишину зала внезапно разорвали резкие, пронзительные звуки зурны и тяжёлые, ритмичные удары литавр. На холодный мрамор, словно видения из восточных сказок, ступили его живые игрушки.

Иерархия этого чувственного действа была выверена до мелочей. Первой, словно нежный весенний бутон, распустившийся под лучами палящего солнца, шла пятнадцатилетняя Махидевран. Облачённая в дразнящий наряд цвета пудровой розы, состоящий из полупрозрачного камиза и лёгких шальвар, она держалась на заднем плане. Её танец состоял из невинных, почти детских подскоков и плавных, робких взмахов рук. Она олицетворяла собой чистую, ещё не тронутую юность, которую тиран пока не сорвал, но уже предвкушал сладость этого созревающего цветка. Следом за ней зал взорвала своей опасной энергетикой Фирузе, кардинально изменив динамику действа. Вместо традиционных восточных шелков её точёное тело плотно облегало чёрное боди, превращавшее её в порочную, роковую женщину. В её тонких пальцах хищно поблескивали два кривых кинжала. Танец Фирузе стал яростным танцем-подчинением: она совершала резкие прогибы в спине, опускалась на четвереньки, ползла по ковру у самого подножия ханского ложа, вонзая лезвия в воздух. В её глазах, подведённых сурьмой, по-прежнему горел огонь, но тело уже беспрекословно подчинялось ритму.

Центром и истинной примой женской композиции стала девятнадцатилетняя Дильруба. Окутанная в струящийся голубой шифон, который оставлял полностью открытыми её изящные плечи, плоский живот и плавные изгибы бёдер, она исполняла классический, но доведённый до совершенства восточный танец. Её движения были верхом эстетики: безупречная, тягучая изоляция живота и бёдер пускала по телу мягкие, гипнотические волны. Дильруба бесшумно скользила по залу, словно и не касаясь пола. Она заигрывала с ханом, бросая на него манящие взоры из-под густых ресниц: то приближаясь к нему, то дразняще ускользая, заставляя прозрачную ткань взлетать от малейшего движения.

Но главным, самым провокационным и шокирующим зрелищем этого вечера стал выход Пери. Его костюм был умышленно сделан более открытым, чтобы подчеркнуть особый статус «придворного кёчека». Шафраново-золотая юбка со множеством складок тяжёлым веером взлетала при каждом движении. Короткий бархатный жилет полностью обнажал теперь абсолютно гладкий, лишённый волос живот. На пальцах яростно звенели металлические сагаты. Пери был вынужден сам задавать темп своему унижению. Его выступление было динамичным и экспрессивным: парень делал акробатические прогибы, вставал в изящные мостки, замирая на гладком мраморе, и переходил на яростную, исступлённую «игру» бёдрами. Он должен был затмить девушек, и он делал это, выходя вперёд женской линии и полностью перетягивая на себя внимание Селимхана. Совершая очередное безумное вращение, он то и дело ловил на себе потрясённый, полный боли взгляд Дильрубы. Сердце Андрея обливалось кровью: его возлюбленная видела его таким – накрашенным, с подведёнными глазами, в летящей золотой юбке, извивающимся и отдающим своё достоинство на потеху жестокому повелителю чужих судеб. Стыд смешивался с дикой яростью, заставляя его двигаться ещё быстрее, ещё порочнее, на грани человеческих возможностей. Звон монет на поясе сливался с хрустальным шорохом жемчуга на бёдрах Дильрубы, сплетая их прошлую любовь и нынешний шёлковый плен в один неразрывный, обжигающий узел...

Последний удар литавр повис под сводами зала, и музыка смолкла. Четыре тяжело дышащие фигуры, покрытые блестящими каплями пота, мгновенно застыли в покорном поклоне, склонив колени.

Начинался пир.

Четверо пленников замерли напротив ложа Селимхана. Дильруба и Пери находились рядом. В какой-то момент Андрей почувствовал, как его руки коснулось что-то обжигающе мягкое и до боли родное. Это стоявшая сбоку от него Даша едва коснулась мизинцем его ладони. Тело Андрея накрыло горячей испариной, а к горлу подступил удушливый, давящий ком. Ни один мускул не дёрнулся в его застывшем теле, он лишь скосил глаза в сторону любимой и их взгляды на мгновение встретились. Губы девушки тронула едва заметная улыбка и тут же исчезла. Она словно поддерживала его этим мимолётным прикосновением – помогая выстоять и не сломаться. И, прежде чем отвести взгляд, Андрей успел заметить, как горячая слеза выкатилась из её глаз и утонула в густом ворсе ковра, что стелился от ложа. Вид этой слезы заставил его сердце заколотиться с удвоенной силой. Стыд и боль испарились, уступая место ледяной ярости. В его голове подобно раскату грома промелькнула отчаянная мысль: «Я уничтожу тебя, Селимхан! За все унижения, которым ты подверг мою любимую, – ты ответишь сполна. Трепещи повелитель чужих судеб. У справедливости теперь есть имя – Пери».

Наконец, калфа едва заметно качнула головой, давая пленникам знак: теперь их время прислуживать.

Подходить к суфре – низкому ханскому столу – в полный рост строго запрещалось. Махидевран, Фирузе, Дильруба и Пери приближались к правителю мелкими, семенящими шагами, низко опустив головы. Подавая пиалу с охлаждённым щербетом или золотое блюдо с инжиром, нужно было опуститься на колени у самого края ковра, склонить голову и протянуть поднос на вытянутых руках, не смея поднимать взгляда, пока Селим-хан сам не соизволит забрать подношение.

Пресыщенный покорностью своих рабов, он лениво оглядел четвёрку. На его губах заиграла коварная ухмылка хищника – он решил поразвлечься и наглядно продемонстрировать свою безграничную власть над ними. Хозяин дворца поманил пальцем не девушек; его властный жест был обращён именно к Пери. Для парня этот момент стал настоящим кошмаром. По закону гарема, если он проявит хоть каплю неповиновения: дёрнется или попытается оттолкнуть протянутую руку, за дверьми его ждёт неминуемая смерть. Превозмогая стыд, Андрей заставил себя проявить смирение, не смотря на то, что в его венах продолжала кипеть бешеная ярость. Под направленными на него исподлобья взглядами девушек, Пери покорно приблизился к ложу. Фирузе смотрела на него со скрытым сочувствием и пониманием – она знала цену сломленной гордости. Юная Махидевран сжалась от нахлынувшего на неё страха, а Дильруба замерла, и в её глазах снова застыла слеза – чистая, как горный хрусталь. На глазах у бывшей возлюбленной Андрей был вынужден покорно… сесть на колени к Селимхану. Правитель вёл себя по-хозяйски снисходительно. Его тяжёлая рука приобняла юношу за талию, пальцы скользнули по гладкой, лишённой волос коже обнаженного живота оценивая её шелковистость. Он упивался своей победой: этот недавний буян теперь находился в его руках, превращённый в покорную игрушку. Он бесцеремонно потрепал парня по накрашенной щеке и кивком приказал кормить себя. Андрей, фальшиво улыбаясь, брал с блюда крупные ягоды винограда и вкладывал их в рот «своего господина», послушно подставляя шею под его ленивые, обжигающие прикосновения и всеми силами пытаясь скрыть отвращение.

Насладившись унижением кёчека, Селимхан переключил внимание на девушек. Он поманил к себе Дильрубу. Послушная и нежная, она, шурша жемчужным поясом, приблизилась на коленях к его ложу. Сластолюбивый диктатор заставил её сделать глоток из пиалы, восхищаясь её пластикой в недавно продемонстрированном танце.

– Скоро ты познаешь тепло моего ложа, Дильруба, – вкрадчиво произнес он, давая понять, что «золотой путь» в его покои для неё уже открыт. К её коленям упала тяжёлая золотая монета, утонув в мягком ворсе ковра – это был знак высочайшей милости повелителя.

С Фирузе Селим-хан вёл себя иначе. Он видел её скрытый бунт, затаившуюся в глубине глаз ярость и гордую посадку головы, но это лишь сильнее разожгло в нём охотничий азарт. Он не стал приближать её к себе; лишь смерил долгой, коварной усмешкой, приняв её танец с кинжалами как вызов себе лично, который пообещал сломать в самом ближайшем будущем. Ей достался только холодный, оценивающий кивок.

К пятнадцатилетней Махидевран Селим отнесся как к редкому, дорогому десерту, который должен был ещё дозреть. Когда испуганная девочка, трепеща, как загнанная в клетку птичка, подала ему мягкую салфетку для рук, он лишь ласково, почти по-отечески погладил её по волосам с медным отливом.

– Уведите Махидевран, её время ещё не пришло, – тихо приказал он калфе, оберегая юность девушки для особого, торжественного случая.

Когда служанки уводили пленников обратно в их покои, под сводами зала всё ещё витал тяжёлый аромат кальяна, но между ними уже пролегла невидимая тропинка: они выдержали свой первый великий выход, ценой собственного унижения и затаённой мести, которая, словно гадюка, укрывшаяся в холодных камнях, – ждала своего часа.