Глава 7 Крысолов

Арена цирка Коры дышала. Не метафорически — буквально. Воздух был живым, тёплым, влажным, как дыхание огромного зверя, спящего под полом. Данделион чувствовал его кожей. Чувствовал, как что-то чужое, поселившееся в нём после ритуала, тянется навстречу этому дыханию, узнаёт его, приветствует.

Вампир стоял в центре арены. Чёрные глаза. Бледное лицо. Улыбка, которая не касалась ничего, кроме губ. Он был одет, как цирковой распорядитель — чёрный фрак, белые перчатки, трость с набалдашником из черепа. Череп был маленький. Детский.

— Добро пожаловать, Лютик, — повторил он. Голос был бархатный, обволакивающий, как масло на коже. — Я знал, что ты придёшь. Ты всегда приходишь. Это... твоя природа.

Присцилла сжала руку Данделиона. Её пальцы были холодные. Слишком холодные.

— Не слушай его, — прошептала она. — Он говорит то, что ты хочешь услышать. Это его сила.

— Твоя сила, — поправил вампир. — Ты тоже это умеешь. Ты просто не помнишь.

Он шагнул вперёд. Толпа — существа, твари, не-люди, заполнившие арену, — расступилась. Они смотрели на Данделиона. Голодно. Оценивающе. Как на мясо, которое ещё не решило, что оно мясо.

— Я не пришёл с тобой разговаривать, — сказал Данделион. Его голос дрожал. Он ненавидел это. — Я пришёл убить тебя.

Вампир засмеялся. Смех был как звук льющейся крови.

— Убить меня? Ты? — Он покачал головой. — Ты даже не знаешь, кто ты. Ты думаешь, что ты — поэт, который потерял глаз, спасая женщину. Это мило. Это... трогательно. Но это ложь.

— Замолчи.

— Ты — то, что я создал. — Вампир поднял трость. — Тот укус. Та кислота. Ты думаешь, я хотел убить Присциллу? Нет. Я хотел изменить её. И тебя. Я хотел создать дверь. Две двери. Одну — чтобы открыть. Другую — чтобы держать открытой.

Данделион почувствовал, как кинжалы в его руках стали горячими. Чёрные лезвия. Серебро и метеорит. Они хотели крови. Они жаждали.

— Ты слишком много говоришь, — сказал он.

— А ты слишком мало думаешь. — Вампир улыбнулся. — Но это неважно. Сегодня ночью мы всё равно откроем дверь. С Присциллой или без неё.

Он повернулся к сцене. Взмахнул тростью.

— Дамы и господа! — крикнул он. — Представление начинается!

Свет погас.

А потом — вспыхнул. Не свечи. Не факелы. Что-то другое. Что-то, что горело зелёным. Болотным. Мёртвым.

На арене появились клетки. Много клеток. В клетках — домовые. Маленькие. Злобные. С красными глазами и слишком большими зубами. Они визжали, царапали прутья, тянулись к зрителям.

А в центре арены — фигура. Женская. Высокая. В чёрном трико, обшитом блёстками, которые мерцали, как чешуя. В руках — хлыст. На лице — улыбка. Та самая улыбка, которую Данделион знал слишком хорошо.

Фьора.

— Лютик, — позвала она. — Иди сюда. Пора работать.

Он не хотел идти. Каждая часть его существа кричала, чтобы он остался, чтобы он бросился на вампира, чтобы он убил. Но ноги несли его вперёд. Сами. Без его согласия.

— Что ты делаешь? — прошипел он.

— Представление, — ответила Фьора. — Ты — часть номера. Я тебя продала.

— Что?

— Не волнуйся. — Она улыбнулась. — Ты будешь великолепен.

Она щёлкнула хлыстом. Домовые в клетках взвыли. Клетки открылись.

Они вырвались наружу, как вода из прорванной плотины. Маленькие. Быстрые. Злобные. Они окружили Данделиона, и он понял — слишком поздно, — что Фьора не шутила. Это был номер. Она продала его цирку. Продала как мясо.

— Дамы и господа! — крикнула Фьора. — Перед вами — «Гулливер и лилипуты»! История о великане, который попал в плен к маленьким чудовищам!

Домовые бросились.

Первый вцепился в его ногу. Зубы — острые, как иглы, — прокусили кожу. Данделион закричал. Боль была яркой, как вспышка. Второй прыгнул на спину. Третий — на плечо. Четвёртый — на руку. Они кусали. Рвали. Пили.

Но они не знали, кем он стал.

Голод — тот самый, чужой, — проснулся окончательно. Данделион почувствовал, как что-то внутри него разворачивается. Что-то тёмное. Что-то, что не было человеком. Что-то, что хотело ответить.

Он схватил первого домового. Рука сжалась сама. Кости хрустнули, как сухие ветки. Домовой взвизгнул и обмяк. Данделион отбросил его в сторону и повернулся ко второму.

Кинжал вошёл в маленькое тело, как в масло. Чёрное лезвие вспыхнуло. Домовой рассыпался пеплом. Серым. Мёртвым. Таким же, как тёмные ведьмаки.

— Вот так! — крикнула Фьора. Она стояла на краю арены, хлыст в руке, глаза горели. — Вот так, Лютик! Покажи им!

Он не хотел показывать. Он хотел убить её. Но домовые были быстрее. Их было слишком много. Они кусали, рвали, царапали. Данделион двигался — быстрее, чем когда-либо, — но их было слишком много.

А потом появилась она.

Призрак. Не Варг.

Женщина. Высокая. Серебряные волосы. Серебряные глаза. Кожа, светящаяся в темноте. Она вышла на арену из ниоткуда — или из тени, — и в её руках был хлыст. Другой. Не хлыст Фьоры. Этот хлыст был из чего-то белого. Костяного. Живого.

— Отпусти его, — сказала она.

Голос. Тот самый голос. Тот, что пел без слов. Как у Присциллы. Тот, что открывал двери.

Фьора засмеялась.

— Серебряноглазая, — сказала она. — Ты пришла. Как я и думала. Ты всегда приходишь за моими мужчинами.

— Он не мой, — сказала незнакомка. — Но он не твой.

— Ошибаешься. — Фьора щёлкнула хлыстом. — Он мой. С тех пор, как я его укусила.

Данделион замер. Домовые замерли. Даже вампир — там, в темноте за ареной, — замер.

— Что? — сказал Данделион.

Фьора улыбнулась. Улыбка была широкая. Слишком широкая.

— Ты думал, что этот вампир напал по своей воле? — спросила она. — Тот, что напал на неё? — Она кивнула на Присциллу. — Нет. Это была я. Я хотела убить её. Я хотела, чтобы ты страдал. Но потом... потом я увидела, что ты изменился. И я поняла, что могу использовать тебя.

— Ты... — Данделион смотрел на неё. На женщину, которую когда-то любил. На монстра. — Ты укусила меня его клыками?

— Да. Тогда. В ту ночь. — Фьора подошла ближе. — И ты стал моим. Моим созданием. Моим питомцем. Моим...

— Замолчи.

— ... любовником.

Она коснулась его лица. Холодные пальцы. Мёртвые пальцы.

— Ты помнишь ту ночь? — прошептала она. — Ты помнишь кабачок? Как я невидимкой натравила это чучело? Как я... укусила тебя?

Данделион помнил. Смутно. Как во сне. Тень. Тепло. Боль. А потом — ничего. Пустота. Когда он держал на руках раненную девушку-барда, у него бвло чувство, что что-то потерял. Что-то важное.

— Ты... — начал он.

— Я, — сказала Фьора. — Я всегда. Я везде. Я — та, кто держит тебя на цепи.

Она повернулась к призраку, и к Присцилле.

— А ты, — сказала она. — Ты думаешь, что ты его спасла? Ты думаешь, что ты — героиня? Ты — не героиня. Ты — приманка. Я использовала тебя, чтобы привести его сюда. Чтобы он увидел меня. Чтобы он вспомнил, кому принадлежит.

Создание смотрело на неё. Серебряные глаза. Белые волосы. Кожа, светящаяся в темноте.

— Ты не имеешь над ним власти, — сказала она.

— Ошибаешься. — Фьора щёлкнула хлыстом. — Я имею над ним всё. Я — его создатель. Я — его госпожа. Я — его...

Она не договорила.

Данделион ударил.

Кинжал — чёрное лезвие, серебро и метеорит — вошёл ей в грудь. Прямо в сердце. Фьора посмотрела на него. Глаза расширились. Улыбка исчезла.

— Ты... — прошептала она.

— Я не твой, — сказал он. — Я никогда не был твоим.

Она рассыпалась. Пепел. Серый. Мёртвый.

Тишина.

А потом — крик. Домовые. Все сразу. Они бросились на Данделиона, на Присциллу, на всех, кто был на арене. Зрители — твари, существа, не-люди — тоже бросились. Всё смешалось. Кровь. Крик. Смерть.

Данделион схватил Присциллу за руку.

— Бежим! — крикнул он.

Они побежали.

Цирк превратился в побоище. Все против всех. Домовые рвали друг друга. Твари убивали тварей. Кто-то кричал. Кто-то смеялся. Кто-то умирал.

Данделион и Присцилла пробивались сквозь это безумие. Кинжалы — чёрные, холодные — резали плоть. Дудочка — костяная, тёплая — молчала в руке Присциллы. Она не могла её использовать. Не сейчас. Слишком много. Слишком близко.

— Сюда! — крикнул голос.

Варг. Оборотень. Он стоял у выхода, в человеческом облике, но с когтями, которые не втянулись. Рядом с ним — Геральт. Серебряный меч. Золотые глаза. И ещё двое. Женщины. Одна — с чёрными волосами и фиалковыми глазами. Другая — с пепельными волосами и шрамом на щеке.

Йеннифэр. Цири.

— Быстрее! — крикнул Геральт.

Они побежали. К выходу. К свету. К чему-то, что не было смертью.

Но тьма была быстрее.

Вампир появился перед ними. Чёрные глаза. Бледное лицо. Улыбка.

— Ты думаешь, что можешь уйти? — спросил он. — Ты думаешь, что дверь можно закрыть?

— Можно, — сказала Йеннифэр. Она подняла руки. Магия — фиолетовая, гудящая — вспыхнула вокруг неё. — И я её закрою.

— Ты не сможешь. — Вампир засмеялся. — Дверь — это не место. Дверь — это она.

Он кивнул на Присциллу.

— Убей её, — сказал он. — И дверь закроется. Или открой её. И дверь откроется навсегда.

Йеннифэр замерла.

— Выбирай, — сказал вампир. — У тебя есть время. Пока не взошла луна.

Он исчез.

Тьма сгустилась.

Геральт выругался. Цири схватила Присциллу за руку. Варг зарычал. Йеннифэр опустила руки.

— Идём, — сказала она. — У нас есть время. До луны.

Они вышли из цирка. В ночь. В холод. В темноту.

Глава 8: Ярмарка пустых

Магия трёх ведьмаков — Геральта, Йеннифэр и Цири — исказила реальность. Не так, как они хотели. Не так, как планировали. Разлом — тот самый, что открылся в цирке, — поглотил их, вывернул, выбросил.

Они оказались на ярмарке.

Заброшенной. Пустой. Мёртвой.

Ярмарочный базар-карнавал. Палатки. Карусели. Качели. Всё — сломанное. Всё — гнилое. Всё — покрытое пылью и плесенью. А между палатками — тени. Пустые. Бесформенные. Они бродили, как потерянные, и не замечали живых.

— Что это за место? — прошептала Присцилла.

— Не знаю, — сказал Геральт. — Но здесь мы в безопасности. На время.

— На время, — повторила Йеннифэр. Она смотрела на тени. — Эти тени... они — то, что осталось от тех, кто здесь жил. Когда-то. До того, как разлом открылся.

— Мы можем уйти? — спросил Данделион.

— Не сейчас. — Йеннифэр покачала головой. — Разлом слишком сильный. Нам нужно отдохнуть. Восстановить силы.

— Сколько у нас времени?

— До луны. — Йеннифэр посмотрела на небо. — Несколько часов.

Геральт кивнул.

— Идём, — сказал он. — Найдём место, где можно передохнуть.

Они шли между палатками. Тени не обращали на них внимания. Тени были заняты собой. Тени были пусты. Они повторяли движения — снова и снова, — но не помнили, зачем. Женщина в палатке гадалки тасовала карты, которых не было. Мужчина в палатке с едой жарил что-то, чего не существовало. Ребёнок в палатке с игрушками играл с чем-то, что было только в его голове.

— Они не видят нас, — сказал Варг. — Мы для них — как призраки.

— А они для нас? — спросил Данделион.

— Они — то, что осталось, — сказала Йеннифэр. — Когда реальность рвётся, люди... стираются. Остаются только тени. Пустые. Они не могут уйти. Они не могут умереть. Они просто... есть.

Присцилла вздрогнула.

— Это... ужасно, — сказала она.

— Да, — согласилась Йеннифэр. — Это хуже, чем смерть. Это — ничто.

Они нашли палатку. Большую. Когда-то красивую. Теперь — грязную, порванную, но всё ещё стоящую. Над входом — вывеска. Полустёртая. Но Данделион разобрал.

«Мадам Зулейка. Дорогая куртизанка. Только для избранных. »

— Здесь, — сказал он. — Здесь мы можем отдохнуть.

Геральт вошёл первым. Меч наготове. Но внутри никого не было. Только тени. Женская тень — высокая, красивая, с длинными волосами — сидела перед зеркалом. Расчёсывала волосы. Которых не было. Зеркало было пустое.

— Она не видит нас, — сказала Цири. — Она... пуста.

— Да, — сказала Йеннифэр. — Оставьте её. Она не опасна.

Они сели. На пол. На что-то, что когда-то было кроватью. На что-то, что когда-то было подушками. Тени не обращали на них внимания. Тени были заняты собой.

Геральт осмотрел раны. У Данделиона — сломанная рука. У Присциллы — ничего. У Варга — царапины. У Цири — порез на руке. У Йеннифэр — ничего. У самого Геральта — синяк на ребрах.

— Нужно отдохнуть, — сказал Геральт. — Всем. Йеннифэр, Цири — вы восстановите силы. Варг — ты сторожишь. Я — тоже.

— А мы? — спросил Данделион.

— Вы — спите, — сказал Геральт. — Вам нужно больше всех.

Данделион хотел возразить. Но усталость — та самая, что копилась днями, — навалилась на него. Он не мог. Он не мог больше.

Присцилла села рядом. Близко. Слишком близко.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Нет, — сказал он. — Но я живой.

— Это... хорошо.

Она смотрела на него. Серебряные глаза. Белые волосы. Кожа, светящаяся в темноте. Она была красивая. Слишком красивая. И он хотел её. Хотел всю. И от осознания этого усталость как рукой сняло.

— Присцилла, — сказал он.

— Да?

— Я... — Он замолчал. — Ничего.

Она коснулась его руки. Левой. Сломанной. Но боли не было. Только тепло. Её тепло.

— Я не помню тебя, — сказала она. — Но я... чувствую. Что-то. Когда ты рядом. Что-то... важное.

— Я знаю.

— Что это?

— Не знаю. — Он посмотрел на неё. — Но это сильнее, чем что-либо, что я чувствовал.

Она улыбнулась. Улыбка была как рассвет.

— Тогда... — сказала она. — Может, мы...

Он поцеловал её.

Она ответила.

Глава 9: Тепло в пустоте

Палатка мадам Зулейки была когда-то местом роскоши. Шёлк, бархат, зеркала в золочёных рамах, аромат дорогих духов, который и теперь, спустя годы запустения, въелся в пыльные ткани и не желал выветриваться. Тень куртизанки всё ещё сидела перед пустым зеркалом, расчёсывая несуществующие волосы, и её движения были плавными, как у танцовщицы. Она не видела их. Она никого не видела.

Данделион закрыл полог палатки.

Внутри было темно. Только свеча — одна, найденная в углу, — горела неровным, дрожащим пламенем. Свет ложился на лицо Присциллы, и её серебряные глаза вспыхивали, как звёзды, пойманные в ловушку.

Он смотрел на неё. Долго. Не отводя взгляда.

Она смотрела на него.

— Ты дрожишь, — сказала она.

— Да.

— Почему?

— Боюсь.

— Чего?

— Что это неправильно. — Он сказал это тихо, почти шёпотом. — Что я... что я делаю это, потому что... потому что что-то во мне. Что-то, что не я. Что-то, что он вложил.

Присцилла шагнула к нему. Близко. Так, что он чувствовал её дыхание. Тёплое. Живое. Настоящее.

— А что ты чувствуешь? — спросила она.

— Я... — Он закрыл глаз. — Я хочу тебя. Хочу всю. Но я не знаю, моё ли это желание. Или... или то, что во мне.

Она коснулась его лица. Пальцы — белые, светящиеся — легли на его щёку. На месте, где был левый глаз. Пустота. Но её прикосновение не было жалостью. Не было страхом. Было... узнаванием.

— Я тоже боюсь, — сказала она. — Я не помню, кто я. Не помню, что было. Не помню, что я любила. — Она помолчала. — Но я чувствую. Что-то. Когда ты рядом. Что-то, что сильнее памяти. Что-то, что не может быть ложью.

— Что?

— Что я... — она запнулась, — что я должна быть с тобой. Что мы... связаны. Не проклятием. Не ритуалом. Чем-то другим.

Он открыл глаз. Посмотрел на неё.

— Я хочу, чтобы это было правдой, — сказал он.

Он поцеловал её.

Не как в первый раз — осторожно, пробуя. Теперь — иначе. Теперь — как человек, который тонул и наконец нашёл воздух. Как человек, который умирал и наконец нашёл жизнь.

Она ответила. Её губы были тёплые. Её тело — тёплое. Её руки — тёплые. Всё в ней было тёплое, живое, настоящее. И он пил это тепло, как умирающий от жажды пьёт воду.

Она расстегнула его рубашку. Медленно. Пуговица за пуговицей. Её пальцы касались его кожи, и каждый раз, когда они касались, что-то внутри него — тёмное, чужое, голодное — отступало. На мгновение. На шаг. На вздох.

— Ты красив, — сказала она.

— Я... — Он посмотрел на свои руки. На шрамы. На пустую глазницу. — Я не...

— Ты красив, — повторила она. — Для меня. Ты красив.

Она сняла с себя платье. Медленно. Осторожно. Ткань скользнула вниз, обнажая её тело. Белое. Светящееся. На левой ключице — шрам. Тот самый. От укуса. От кислоты. От того, что должно было убить её, но не убило.

Он коснулся шрама. Пальцами. Губами. Почему он не перешел на него? Вопрос боролся в нем с чувством опьянения от изгиба этой ключицы, этого тела, этой прекрасной девушки.

Они легли. На что-то, что когда-то было кроватью. На что-то, что когда-то было шёлком. Тени вокруг них — тень куртизанки, тени других, тех, кто когда-то жил здесь, — не видели их. Или не хотели видеть. Или завидовали.

Он вошёл в неё.

Медленно. Осторожно. Как в первый раз. Как в последний раз. Она выгнулась под ним. Её руки вцепились в его спину. Её ногти — острые, как когти, — оставили следы. Но он не чувствовал боли. Только тепло. Только жизнь. Только её.

Она двигалась под ним. В такт. В ритм. В что-то, что было старше их обоих. Что-то, что было за пределами памяти. За пределами проклятия. За пределами смерти.

— Данделион, — прошептала она.

Её голос. Тот самый голос. Тот, что пел без слов. Тот, что открывал двери. Теперь он не открывал дверей. Теперь он закрывал их. Закрывал тьму. Закрывал голод. Закрывал всё, что было неправильным.

Он целовал её шею. Её грудь. Её живот. Он спускался ниже, и она выгибалась, и её дыхание сбивалось, и её пальцы путались в его волосах.

— Ещё, — прошептала она. — Пожалуйста.

Он подчинился.

Он целовал её между бёдер. Она была влажная. Тёплая. Живая. Он пробовал её на вкус, и она стонала, и её бёдра сжимали его голову, и она пела. Не голосом. Телом. Каждой мышцей. Каждым нервом.

А потом он вошёл снова. Глубже. Сильнее. Она обхватила его ногами. Её руки держали его лицо. Её глаза — серебряные, огромные, — смотрели на него, когда он украдкой ловил взглядом ее приоткрытый ротик и капельки жара на коже.

— Не останавливайся, — сказала она. — Никогда.

Он двигался в ней. Она двигалась под ним. Вместе. В ритм. В унисон. В что-то, что было больше их обоих.

Тень куртизанки — мадам Зулейки, той, что когда-то была дорогой, а теперь была ничем, — повернулась. Впервые за всё время. Посмотрела на них. Пустыми глазами. И — улыбнулась. Улыбкой, которая была не пустой. Улыбкой, которая была живой.

А потом отвернулась. И снова стала пустой.

Они кончили вместе. Одновременно. Как будто их тела были связаны невидимой нитью. Как будто их души были связаны чем-то, что было старше мира.

Потом они лежали. Рядом. В тишине. В темноте. В тепле.

— Я люблю тебя, — сказал он..

— Ты..?

— Да. — Он посмотрел на неё. — Всегда. Даже когда ты не помнила. Даже когда я не помнил, кем был. Даже когда всё было против нас.

Она улыбнулась. Серебряные глаза. Белые волосы. Кожа, светящаяся в темноте. Она была красивая. Она была его.

— Что будет завтра? — спросила она.

— Не знаю. — Он прижал её к себе. Словно хотел добавить: "Но то неважно, если ты рядом".

За палаткой тени продолжали своё бесконечное движение. Где-то далеко — или близко, — вампир ждал. Где-то — луна поднималась. Где-то — смерть шла за ними.

Но здесь, в этой палатке, в этом тепле, в этом мгновении — было только они.

И этого было достаточно.

Пока — достаточно.