SexText - порно рассказы и эротические истории

Попробуй заставить меня, Синклер!. Из книги Как меня ебали

📅 29.09.2026
📝 175.2k
👁️ 4
👍 0.00
💬 0
👨🏻‍💻 Ана Тихая

Пролог

Ноа Синклер пах смузи из манго, солёной океанской водой и абсолютной, почти неприличной защищённостью.

Мне было десять, и я напоминала маленького напуганного ежа: вечно сбитые коленки, выцветшая панамка, натянутая до самого носа, и полное отсутствие понимания, как люди вообще находят друзей. Ноа было одиннадцать, и он уже тогда владел нашим прибрежным городком так свободно, будто это была его личная гостиная.

У него было всё: огромный белоснежный дом на первой линии, бассейн с подогревом, вечно улыбающиеся родители и миллион солнечных зайчиков в русых волосах. А у меня — только старенький фотоаппарат, подаренный дедушкой, и глупая привычка прятаться за деревьями каждый раз, когда кто-то громко смеялся.

— Эй, ты чего ревёшь? — окликнул он меня в тот день, когда местный задира выбросил мои кеды прямо в набегавшую волну. — Камеру свою хоть из воды забери, а то намокнет!

Я не ответила. Лишь сильнее сжала в руках тяжёлый корпус «Зенита» и отвернулась, шмыгая носом.

Но Синклер не умел уходить. Он просто сел рядом прямо на раскалённый песок, достал из кармана слегка помятую конфету и протянул её мне:

— Держи, она с малиной. Я Синклер. Ноа. А тебя как зовут, чудо веснушчатое?

— Линнея, — буркнула я, вытирая слезы кулаком.

— Сложно, — вынес он вердикт и белозубо улыбнулся. — Будешь Лин-Лин. И запомни: пока я рядом, никто больше не посмеет тронуть твои вещи. Поняла?

И он не соврал. С того самого дня Ноа Синклер стал моим личным щитом.

Мы провели вместе три бесконечных, залитых солнцем лета. В двенадцать мы нашли заброшенный лодочный сарай на самом краю дикого пляжа. Его деревянные стены рассохлись от соли, а крыша протекала во время штормов, но для нас это место стало настоящим замком. Мы вместе притащили туда старый продавленный диван, выуженный из гаража его отца, гирлянду на батарейках и пару деревянных ящиков вместо стола.

Сарай стал нашей крепостью. Там мы прятались от полуденного зноя, жвачкой заклеивали дыры в крыше и воровали спелые персики из сада соседней виллы. Там я училась ловить свет. Моим самым терпеливым натурщиком стал именно он: Ноа, висящий вниз головой на стропилах; Ноа, пытающийся удержать на носу песчаного краба; Ноа, который смотрит прямо в мой объектив и тепло улыбается

только мне

Он был моим «золотым мальчиком», моим лучшим другом и первой несказанной тайной.

В четырнадцать всё впервые изменилось. Это произошло в один из августовских вечеров, когда на побережье обрушился внезапный грозовой шквал. Стена дождя барабанила по крыше сарая, а мы сидели на диване, завернувшись в одно колючее покрывало. Молнии вспыхивали за окном, освещая его профиль.

Ноа вдруг замолчал прямо посреди своей очередной глупой истории. Он повернулся ко мне, осторожно взял из моих рук тяжелый фотоаппарат и отложил его на ящик.

— Ты опять замерзла, Лин-Лин, — тихо сказал он.

Мои щеки обжег румянец. Он протянул руку и аккуратно завел мне за ухо выбившуюся прядь волос. Его пальцы были теплыми, а взгляд — непривычно серьезным, без единой тени привычного мальчишеского озорства. В этот момент между нами проскочило что-то новое, электрическое и пугающее. Мое сердце заколотилось где-то в горле.

— Я никому не дозволю тебя обидеть, — шепнул он, не сводя с меня глаз. — Никогда. Слышишь?

Я смогла только кивнуть. В ту ночь я поняла, что больше никогда не смогу смотреть на него просто как на соседского мальчишку.

А через полгода, в промозглом и ветреном феврале, мне исполнилось пятнадцать.

Я ждала его весь день. Выжигала по дереву рамку для нашего общего снимка почти всю ночь накануне, чтобы подарить ему в знак нашей дружбы. Но Ноа не пришел ни в полдень, ни вечером. Телефон молчал.

Не выдержав, я побежала к его дому уже на закате. Но окна огромной виллы Синклеров встретили меня глухой, мертвой тьмой. Заколоченные досками двери, пустая подъездная дорожка, следы шин на влажном гравии и ледяной февральский ветер, гоняющий мусор по двору.

Они уехали посреди ночи. Без предупреждений. Без прощаний. Без единого слова или записки в нашем сарае.

Я простояла у запертых ворот до самой ночи, сжимая в руках деревянную рамку, пока острые края не въелись в ладони до крови. Синклер просто исчез, забрал с собой всё моё солнце и оставил меня одну на этом пустом, продуваемом ветрами берегу.

В ту ночь маленькая, вечно верившая в чудеса Лин-Лин окончательно сломалась.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Три года — это тысячи отснятых кадров, бесконечные чашки ледяного эспрессо и идеальное время для того, чтобы собрать себя заново. Из абсолютно другого материала.

Сентябрьский океанский бриз привычно путал мои выбеленные до белизны волосы. Я стояла возле школьного паркинга, опираясь на капот своего помятого «Фольксвагена», и крутила языком серебряное колечко в нижней губе. На мне были рваные джинсы, свободная кожанка, а на плече привычно висел тяжёлый «Никон».

Вокруг шумела толпа старшеклассников, предвкушающих первый день занятий. Я наблюдала за этим муравейником сквозь темные стекла очков, пока передо мной не нарисовался Мэтт Дженкинс, нападающий нашей футбольной сборной, в своей неизменной клубной куртке. За его спиной тут же образовалась пара верных «оруженосцев».

— Уилсон! — Мэтт вальяжно облокотился на крыло моей машины, пытаясь изобразить роковую ухмылку. — А ты за лето ещё больше изменилась. Слышь, может, поможешь мне с расписанием? А то я в этих кабинетах совсем запутался.

Я медленно спустила очки на кончик носа, одарив его самым сочувственным взглядом, на который была способна:

— Дженкинс, если ты запутался в трех этажах нашей школы, то у меня для тебя плохие новости. Карта кабинетов тебе не поможет — тут нужен минимум компас и собака-поводырь.

Толпа вокруг прыснула. Мэтт на мгновение потерял ухмылку, но быстро попытался вернуть инициативу, сделав шаг ближе:

— Да ладно тебе, Лин. Я же просто предлагаю прогуляться после уроков. Свожу тебя на пирс, прокачу. Или ты только со своей камерой обниматься умеешь?

Я окинула его взглядом с ног до головы — медленно, цепко, фиксируя каждую деталь.

— Дженкинс, милый, — я расплылась в самой милой, ангельской улыбке, от которой у знающих людей обычно бежали мурашки по коже. — Твой «прокачу» обычно заканчивается тем, что машина глохнет на полпути, потому что ты опять забыл заправиться, а потом ты час рассказываешь про свои незасчитанные тачдауны в восьмом классе. Я лучше проведу этот вечер за просмотром сохнущей краски — там хотя бы сюжет динамичнее.

Стоявший рядом капитан защитников громко расхохотался, хлопнув Дженкинса по плечу:

— Отрезала! Мэтти, брось, она тебя в порошок сотрет!

Мэтт густо покраснел до самых корней волос, не зная, куда девать руки, и буркнул что-то неопределенное, спешно отступая к своим.

Я вернула очки на место. От той девочки, которая три года назад рыдала у заколоченных ворот, не осталось даже пепла. Я научилась защищаться задолго до того, как мне понадобились шипы. И теперь я заставляла людей смеяться там, где раньше плакала сама.

И тут по парковке пронёсся гул.

Чёрный винтажный «Мустанг» с откинутым верхом вальяжно затормозил у самых ворот. Мотор взрыкнул и затих. Из машины под восхищённые вздохи полушколы выгрузился он.

Высокий, раздавшийся в плечах, в безупречно сидящей куртке и с теми же пшеничными волосами, тронутыми выгоревшими на солнце прядями. Ноа Синклер. Настоящий коронованный принц, вернувшийся в свои владения.

Он смеялся, легко пожимая руки обступившим его парням, и выглядел так, будто никогда и не уезжал. Будто не было тех трёх лет.

Моё сердце сделало короткий, предательский кувырок, но я тут же придушила это чувство прямо в зародыше. В жилах закипела холодная, звенящая злость.

Синклер скользнул вальяжным взглядом по толпе и на секунду задержался на мне. Его тёмно-синие глаза прошлись по моим платформенным ботинкам, рваным джинсам, пирсингу и дерзкой улыбке.

И... ничего.

Ни искры узнавания. Ни тени воспоминаний. В его взгляде проскользнул лишь беглый интерес парня, оценившего симпатичную, неформальную девчонку, после чего он просто отвернулся и пошёл дальше к главному входу.

Он прошел мимо, даже не поняв, кто стоит перед ним.

Я медленно поднесла «Никон» к глазам, поймала в объектив его широкую спину и нажала на спуск. Щёлк.

— Отличный кадр, Синклер, — тихо шепнула я себе под нос, опуская камеру. — Жаль только, что памяти у тебя меньше, чем на моей старой флешке.

Первый урок был общей литературой. Я намеренно заняла самую последнюю парту у окна, закинув ноги на соседний стул и натянув наушники.

Естественно, появление Ноа вызвало в классе фурор. Девчонки с первой парты едва не выпрыгивали из блузок, а Синклер, одаривая всех своей фирменной, отработанной годами улыбкой, прошёл в конец кабинета. Свободных мест, кроме как рядом со мной, не было.

— Свободно, красотка? — раздался над ухом его бархатный, глубокий голос.

Боже, он даже интонации изменил. Стал настоящим плохим парнем с обложки.

Я медленно сняла один наушник, окинула его взглядом с ног до головы — максимально оценивающим и не скрывающим скуки — и слегка приподняла бровь:

— Вообще-то, здесь занято моим личным пространством, Синклер. Но если ты пообещаешь не дышать слишком громко — можешь присесть.

Ноа на секунду опешил. Наверняка он ждал, что я расплывусь в лужицу, как и остальные. В его глазах вспыхнул азарт. Он ухмыльнулся, двигая стул:

— Ого. Острый язычок. А мы знакомы? Ты так уверенно называешь мою фамилию.

Я наклонилась к нему чуть ближе, так, чтобы он мог почувствовать мой парфюм с нотами сладкой ванили и терпкого бергамота, мило улыбнулась и произнесла самым сладким из своих голосов:

— Твоё имя напечатано на школьном табло прямо у входа, «золотой мальчик». Или ты думал, что я хранила твою фотографию под подушкой?

В классе кто-то тихо прыснул. Улыбка Ноа на мгновение застыла, а в синих глазах мелькнуло искреннее замешательство.

— Уилсон, значит, — протянул он, наклоняясь чуть ближе. — А знаешь, Уилсон, у тебя чертовски красивые глаза. Особенно когда ты пытаешься изобразить из себя ледяную королеву.

— Синклер, — я повернулась к нему, опираясь подбородком на ладонь, и посмотрела на него в упор. — Твой шаблонный пикап выглядит смешно. Попробуй обновить прошивку, а то отдаёт отчаянием.

Улыбка сошла с его лица. В этот момент учитель литературы, мистер Харрис, громко постучал ручкой по столу:

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Так, тишина! Открываем учебники на сорок второй странице. Уилсон, Синклер, хватит шептаться на задней парте.

Ноа озадаченно хмыкнул, но всё же отвернулся к доске. До конца урока он больше не предпринимал попыток заговорить, хотя я время от времени ловила на себе его заинтригованный, сомневающийся взгляд. Он явно пытался понять, почему эта незнакомая девчонка вызывает у него такое странное чувство дежавю, но так и не смог связать дерзкую блондинку с пирсингом и ту маленькую веснышчатую Лин.

На перемене перед кабинетом меня зажала глава студсовета, Хлоя. В её руках трепетала планшетка с бумагами, а в глазах горел фанатичный огонь школьной журналистики.

— Лин, спаси! Срочно нужен кадр для первой полосы «Школьного Вестника», — выпалила она, хватая меня за рукав кожанки. — Возвращение Синклера — главная новость месяца! Нужно пару снимков на поле. Он как раз сейчас там с мячом. Пожалуйста, ты же у нас лучший фотограф!

Я поморщилась, сжав зубы. Делать парадные портреты для местного принца входило в список моих желаний примерно на последнем месте — где-то между визитом к стоматологу и уборкой в гараже.

— Хлоя, возьми кого-нибудь другого. У меня нет никакого желания работать его персональным папарацци.

— Все остальные фотографы на выездной экскурсии! — чуть не зарыдала она. — Лин, только пару кадров, я умоляю!

Я тяжело вздохнула, понимая, что отвязаться не выйдет.

— Ладно. Но только пять минут. Если он начнет позировать как для журнала «GQ», я просто уйду.

Спустя десять минут я уже стояла у кромки зеленого газона. На поле Ноа чувствовал себя как рыба в воде. Он легко гонял мяч с несколькими парнями из команды, подбрасывая его на колене и заливисто смеясь. Солнце падало на его пшеничные волосы, а белоснежная футболка облегала раздавшиеся плечи. Типичный кадр для американского молодежного фильма.

Я вздохнула, достала «Никон» и приложила окуляр к глазу. Пальцы привычно крутанули колесико фокуса. В объективе возникло его лицо. Сквозь линзу были видны малейшие детали: капли пота на виске, яркая синева глаз и эта чертова самоуверенная ухмылка.

На секунду у меня перехватило дыхание. В этом , статном парне всё ещё проглядывали черты того тринадцатилетнего мальчишки, который когда-то учился ловить крабов в нашем сарае.

Щёлк. Щёлк.

Ноа заметил блеск линзы и застыл. Попрощавшись с парнями, он вальяжной, неторопливой походкой направился прямо ко мне, вытирая лоб краем футболки и обнажая подкачанный пресс. Несколько девчонок на трибунах тут же синхронно вздохнули.

— Опять ты, Уилсон, — хмыкнул он, останавливаясь в паре шагов и упирая руки в бока. — Неужели ледяная королева решила сделать пару кадров для своей тайной коллекции?

Я опустила камеру, посмотрев на него самым скучающим взглядом, на который была способна:

— Мечтай больше, Синклер. Меня заставила Хлоя. «Вестнику» нужен кадр нашего нового капитана, чтобы статья не выглядела слишком уныло. Хотя, глядя на твои потуги с мячом, уныло будет в любом случае.

— Потуги? Уилсон, я лучший нападающий в округе, — Ноа фыркнул и усмехнулся, скрестив руки на груди. — Выключи уже свою стерву хотя бы на секунду. Ты со всеми так разговариваешь или я удостоился эксклюзивного обслуживания?

— Для тебя у меня особый тариф, «золотой мальчик», — я мило улыбнулась, сделав шаг ему навстречу. — Привыкай. Если думаешь, что вернулся сюда и все будут падать к твоим ногам, то тебя ждет неприятный сюрприз.

Он внимательно всмотрелся в мои глаза. В его взгляде снова скользнуло то самое смутное, едва уловимое замешательство, будто он пытался вспомнить мотив давно забытой песни.

— Почему у меня ощущение, что ты меня искренне ненавидишь? — тихо, без привычного напускного щегольства спросил он. — Мы ведь даже не знакомы.

Моё сердце болезненно сжалось, но я лишь сузила глаза и натянула свою самую ядовитую маску:

— Ты слишком много о себе думаешь, Синклер. Чтобы тебя ненавидеть, мне должно быть не всё равно. А ты для меня — просто очередной кадр на флешке, который я затру вечером.

Я развернулась на каблуках и пошла прочь, чувствуя, как его тяжелый взгляд буквально жжёт мне спину.

Сумерки опускались на прибрежный городок быстро, принося с собой прохладный туман с океана. Я сидела на крыльце нашего дома, обхватив руками чашку с остывшим чаем, и смотрела, как на соседнем участке зажигаются огни. Особняк Синклеров — огромный, с бассейнами и панорамными окнами — последние три года стоял тёмным и заброшенным. Наш дом был гораздо скромнее, хоть мы и не жаловались на достаток, но контраст между нами всегда бросался в глаза.

Сегодня на первом этаже Синклеров горел свет.

На широкую подъездную дорожку из светлого камня выехал знакомый чёрный «Мустанг». Мотор глухо зарычал и смолк. Из машины выгрузился Ноа. Он выглядел уставшим после тренировки: волосы растрепались, спортивная сумка небрежно висела на одном плече.

Он направился было к парадной двери, но на полпути замер. Свет фонаря над нашей верандой ярко освещал мою фигуру на ступеньках.

Ноа медленно повернул голову. Наш взгляд встретился.

Он нахмурился, сделав пару шагов в сторону живой изгороди, разделявшей наши дворы. В его глазах читалась полная растерянность. В его голове явно не укладывалось, что та самая колючая, дерзкая блондинка из школы сидит на крыльце соседнего дома.

— Уилсон?.. — громко окликнул он, останавливаясь у границы участков. — Ты... ты что здесь делаешь?

Я медленно поднялась с деревянной ступеньки, спрятала руки в карманы кожанки и неспешно подошла к низкому заборчику:

— Живу я здесь, Синклер, — спокойно ответила я, глядя на него снизу вверх. — Как и последние десять лет.

Ноа замер, словно его ударили обухом по голове. Его взгляд метался по моему лицу. Он всматривался в линию челюсти, в форму губ, в знакомый разрез глаз — и пазл в его голове наконец-то сокрушительно сложился. Изменились волосы, появился пирсинг и черная одежда, но это была его соседка Лин.

— Боже мой... — выдохнул он, и его голос впервые за весь день потерял всю свою вальяжность. — Лин? Линнея?..

Я лишь слегка приподняла бровь:

— Рада, что к восемнадцати годам ты хотя бы научился вспоминать имена, Синклер.

— Чёрт... — Ноа запустил пятерню в свои пшеничные волосы. Он сделал шаг ближе, опершись руками о деревянную перекладину забора. — Лин, это правда ты? Ты... ты вообще на себя не похожа. Куда делись каштановые волосы? Что с тобой стало?

— Я выросла, Ноа, — мягко, но с ядовитой сталью в голосе произнесла я. — Пока тебя не было, люди имеют свойство меняться.

— Но почему ты ничего не сказала в школе? — в его синих глазах застыло искреннее недоумение. — Ты весь день надо мной издевалась! Я ведь... я правда тебя не узнал.

Я тихо усмехнулась, наклонившись к нему чуть ближе через забор:

— А с какой стати я должна была бросаться тебе на шею, Синклер? Ты уехал три года назад, даже не попрощавшись. Исчез, будто нас никогда и не существовало. А теперь возвращаешься на своем блестящем «Мустанге», корчишь из себя короля школы и думаешь, что я побегу к тебе с объятиями?

Ноа сжал челюсти. На его скулах ходили желваки, а в синей глубине глаз вспыхнула тёмная, ответная обида.

— Ты не знаешь, почему я уехал, Лин, — твёрдо проговорил он, и в его голосе проскользнула глубокая, затаённая боль. — Всё было гораздо сложнее. Отца уволили за одну ночь, нас вывезли без права на выбор. А то, как

ты

поступила после...

— Мне всё равно, Синклер, — жёстко перебила я. — Прошлое осталось в прошлом. А в настоящем — мы просто одноклассники. Так что держись от меня подальше.

— Линнея, подожди! — донеслось мне вслед, но я даже не обернулась, поднявшись по ступенькам обратно на веранду и захлопнув за собой тяжелую дверь.

Утро встретило липким океанским туманом. Я сидела на подоконнике в коридоре второго этажа, подтянув одну ногу к груди, и рассеянно перелистывала кадры на дисплее камеры.

Звук знакомых шагов я узнала до того, как увидела его обладателя. Ноа шёл по коридору в компании пары парней из футбольной команды. На нем была темная худи, капюшон накинут, а в руках — два стакана с кофе из местной кофейни. Вчерашний расслабленный лоск куда-то улетучился.

Заметив меня, он что-то на ходу бросил друзьям, и те пошли дальше, а сам Синклер затормозил прямо у моего подоконника.

Он молча протянул мне один из стаканов. На картонном ободке размашисто было написано маркером:

«Ледяной королеве»

— Не пью яд из рук незнакомцев, — я даже не подняла глаз от экрана «Никона».

— Мы оба знаем, что мы не незнакомцы, Лин, — тихо, но с нажимом произнёс он. Ноа поставил стакан на подоконник рядом со мной и оперся рукой о стену, перекрывая мне обзор на коридор. — И хватит делать вид, будто я для тебя просто посторонний шум.

Я медленно опустила камеру и посмотрела на него в упор. Его синие глаза были темными, под ними залегли легкие тени — явно не выспался.

— А кто ты для меня? — я мило приподняла бровь, наклоняя голову. — Друг детства, который испарился на три года? Извини, Ноа, у меня гарантийный срок на детские привязанности давно истек.

Ноа желчно усмехнулся, сделав шаг ближе. От него пахло дорогой туалетной водой, корицей и холодным туманом.

— Гарантийный срок? — переспросил он, и в его голосе звякнула опасная сталь. — А помнишь, у кого он истек первым? Ты всегда была мастером перекладывать вину, Уилсон. Сделать вид, что ничего не было, отрезать, выбросить. Тебе так проще жить в своей этой новой броне из косух, пирсинга и цинизма?

Сердце больно укололо, но я лишь сильнее сжала пальцы на корпусе камеры, натягивая привычную улыбку-щит:

— Мой мир меня вполне устраивает. В нем нет места тем, кто исчезает по щелчку пальцев. Так что забери свой кофе, Синклер. Он горчит.

— Ты даже не даешь мне сказать, — прошипел он, подавшись вперед. Расстояние между нашими лицами сократилось до пары сантиметров. Я ощущала его теплое дыхание на своих губах. — Ты забаррикадировалась этим своим сарказмом, потому что так проще, да? Проще считать меня тварью, чем вспомнить, как всё было на самом деле!

— Я помню все, что мне нужно знать, — жестко прошептала я в ответ, не отводя взгляда. — И если ты думаешь, что твоё возвращение хоть что-то меняет — ты идиот.

В этот момент прозвенел звонок на урок. Звук разрезал висящее между нами напряжение, как скальпель.

Ноа пару секунд смотрел на меня — с такой злой, отчаянной страстью, что у меня перехватило дыхание. Затем он резким движением забрал стакан с кофе, отступил на шаг и ровно произнес:

— Ладно, Уилсон. Играем по твоим правилам. Но не думай, что я буду просто смотреть, как ты поливаешь меня ядом.

Он развернулся и пошел по коридору, а я осталась сидеть на подоконнике, чувствуя, как бешено и рвано стучит пульс где-то в районе горла.

Урок химии у мистера Бёрна был последним в расписании, и я искренне рассчитывала отсидеть его в тишине на последнем ряду. Мечтам не сужно было сбыться: учитель безжалостно перемешал привычную рассадку.

— Уилсон и Синклер — первая стойка у окна, — сухо объявил мистер Бёрн. — Задача — провести качественную реакцию. Работаем в парах, оценки общие.

Я заставила себя дойти до стола. Ноа уже сидел там, вальяжно откинувшись на спинку стула и натягивая защитные очки.

— Надень очки, Уилсон, — тихо хмыкнул он, не глядя на меня. — А то ещё прожжёшь меня взглядом насквозь.

— Мечтай больше, Синклер, — я швырнула тетрадь на стол и щелкнула замочком очков. — Бери реагенты и молчи. Чем быстрее закончим, тем быстрее я от тебя отдохну.

Вместо нормальной работы у нас начался полный хаос. Я пыталась сосредоточиться на инструкции, но Ноа постоянно путался под руками, задевал мои локти и подавал совсем не те колбы. Напряжение между нами буквально трещало.

— Нам нужен гидроксид натрия, а не это! — процедила я, когда он протянул мне совершенно другой флакон. — Ты вообще слушал Бёрна?

— Я пытался, но ты постоянно сопишь мне под ухо, — парировал Ноа, тянувшись к нужной баночке.

В этот момент его широкая, тёплая ладонь накрыла мои пальцы прямо на горлышке склянки. Я резко дёрнулась, и тяжелая стеклянная палочка со звонким стуком покатилась по столешнице.

— Осторожнее, — его голос мгновенно потерял насмешливый тон, став низким и глухим. Он даже не подумал убрать руку. — Ты дергаешься от каждого моего касания. Неужели мое присутствие так на тебя влияет?

— Перестань трогать мои руки, Ноа, — выдохнула я, сузив глаза. — И хватит срывать мне урок.

— Я не срываю, Лин, — он подался ближе, блокируя меня плечом от взгляда учителя. — Ты весь день делаешь вид, что тебе всё равно. Но ты же даже пробирку нормально держать не можешь, у тебя пальцы дрожат. Кого ты пытаешься обмануть?

— Я просто пытаюсь не завалить лабораторную из-за твоих кривых рук! — рякнула я полушепотом, вырывая свои пальцы из его хватки.

— Уилсон, Синклер! — громкий голос мистера Бёрна заставил нас обоих вздрогнуть. — Если ваш раствор не закипит в ближайшую минуту, вы оба получите по двоейке за урок!

— Всё под контролем, мистер Бёрн, — откликнулся Ноа, не сводя с меня пристального, темного взгляда. — Мы просто определяемся с пропорциями.

До конца урока мы едва наскребли ответы для отчёта, действуя абсолютно наугад. Но когда прозвенел звонок и класс зашумел, Ноа наклонился к самому моему уху, пока я судорожно пихала тетрадь в сумку:

— Увидимся вечером на пляже, Лин. Посмотрим, как ты заговоришь там, где не будет Бёрна и оценок.

Вечером я заперлась в своей комнате с твёрдым намерением не переступать порог дома до самого утра. Я включила музыку, расстелила на полу снимки с последней съёмки и попыталась выкинуть из головы синие глаза, запах корицы и дурацкие нападки Синклера.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

План по спасению собственной нервной системы рухнул около восьми вечера.

Внизу раздался треск дверного звонка, а через секунду на лестнице послышался стремительный цокот каблуков. Моя дверь распахнулась без предупреждения, и в комнату вихрем ворвалась Оливия.

Оли выглядела так, будто только что сошла с обложки журнала

Vogue

: высокая, с точёными скулами, безупречно гладкими тёмными волосами и ровным итальянским загаром. Она сбросила на пуфик брендовую сумочку и сходу упала ко мне на кровать.

— Уилсон, ты жива! — с порога заявила она. — Я только два часа как из аэропорта. Пропустила первый день, смывала пыль дорог и умирала от жажды новостей. Рассказывай, кто умер, кто с кем переспал и почему у тебя такой вид, будто ты планируешь ограбление банка?

Я вздохнула, откладывая фотографии:

— Привет, Оли. Рада, что ты вернулась. И поверь, первый день был унылым.

— Враньё, — Оливия прищурила карие глаза, мгновенно считывая моё напряжение. — У тебя губы сжаты, а пальцы в краске. Ты нервничаешь. И я уже успела заглянуть в наш школьный чат.

Она перевернулась на живот и скрестила ноги в воздухе:

— Говорят, Синклер вернулся. И вы успели устроить представление прямо на химии.

Я сморщилась, утыкаясь лицом в подушку:

— Он просто идиот, Оли. Вернулся, корчит из себя короля и цепляется ко мне по поводу и без.

Оливия замолчала. Вся её наигранная беззаботность мгновенно испарилась. Она тихо подсела ближе и мягко коснулась моего плеча:

— Лин... Ты как? Я же знаю, как тебя накрывало три года назад. Ты уверена, что справляешься?

— Я в порядке, — буркнула я в подушку. — Я просто хочу отсидеться дома.

— Ну уж нет, — Оли решительно поднялась и сдёрнула с меня плед. — Сидеть в четырёх стенах и гонять в голове воспоминания — самый паршивый сценарий. На пляже у пирса сейчас собирается весь наш класс. Ты идёшь со мной.

— Оли, я не хочу его видеть...

— А ты и не будешь на него смотреть! Ты будешь рядом со мной, пить сидр и делать вид, что он для тебя — пустое место, — Оливия подошла к моему гардеробу и принялась перебирать вешалки. — Лин, ты пряталась три года. Если ты останешься дома, Синклер подумает, что ты его боишься. Ты правда хочешь подарить ему такой триумф?

Я замерла. Оли прекрасно знала, на какие кнопки нажимать: сыграть на моём упрямстве было единственным верным способом вытащить меня из раковины.

— Ладно, — процедила я, поднимаясь с пола. — Твоя взяла. Но если он подгадит мне вечер, я утоплю его в океане.

Оливия победоносно улыбнулась, доставая из шкафа мои любимые рваные джинсы и чёрный топик:

— Вот это моя Лин. Надевай это, и пойдём.

Пляж у старого пирса гудел от музыки, треска открывающихся банок и громкого смеха. Океанский туман клубился над самой водой, смешиваясь со дымом огромного костра, вокруг которого высыпала почти вся старшая школа.

— Держи, — Оли сунула мне в руку баночку холодного сидра, ловко лавируя между компаниями на песчаном берегу. — И расправь плечи, Уилсон. Мы пришли развлекаться, а не отбывать наказание.

Я сделала быстрый глоток, чувствуя, как пузырьки слегка обжигают горло. Сквозь толпу пробивались басы из огромной колонки, и на секунду мне действительно показалось, что я смогу просто раствориться в этом вечере.

До тех пор, пока музыка не сменилась на более ритмичную трек-паузу, и сквозь шум не прорезался знакомый голос.

Ноа стоял в самом центре компании футболистов у длинного раскладного стола с выпивкой. Смеялся, откинув голову назад, держа в руках пластиковый стакан. На нем была простая серый худи с закатаными рукавами и темные джинсы. Без шквалистого школьного напряжения он выглядел чертовски привлекательно — тот самый «золотой мальчик», к которому всегда тянулись люди.

И рядом с ним, оперевшись локтем о его плечо, стоял Кай.

При виде Кая у меня внутри все привычно сжалось. Три года назад, когда Ноа исчез, Кай был первым, кто пришел ко мне с сочувствующим видом и словно между прочим обронил, что Синклер «просто перерос наш город и двинулся дальше». Кай всегда терся рядом с Ноа, играл роль преданного тени-друга, а сам втайне ловил каждый его отблеск славы.

— Смотри-ка, старая банда снова в сборе, — тихо проговорила Оли, вставая плечом к плечу со мной и отпивая из своего стакана. — Кай буквально светится от счастья, что его коронованный покровитель вернулся.

— Мне плевать на них обоих, — ответила я, хотя взгляд сам собой зафиксировался на Ноа.

Словно почувствовав мое присутствие, Ноа повернул голову. Его ухмылка мгновенно угасла. Синие глаза через весь пляж уперлись в меня — скользнули по распущенным светлым волосам, открытому топу, зацепились за серебряное колечко в губе. Напряжение между нами вспыхнуло за долю секунды, прорезав весь этот шум и суету, как высоковольтный разряд.

Кай что-то проговорил Ноа, ткнув его кулаком в плечо, но Синклер даже не повернулся к нему. Он медленно поставил свой стакан на стол и сделал первый шаг по песку в мою сторону.

— А вот и главный сценарий вечера, — вполголоса заметила Оли, слегка подтолкнув меня локтем. — Не сдавай позиции, Лин. Я рядом.

Ноа шел прямо ко мне, не сводя глаз. И в его взгляде больше не было утренней злости — там читалась глухая, опасная решимость договорить то, что мы не закончили у кабинета химии.

Шум костра и грохот басов словно отошли на задний план, глухо затихая в тумане. Ноа остановился в двух шагах от нас. На нем был тот же темный худи, но капюшон он сбросил, и прохладный океанский ветер легко трепал его пшеничные волосы.

Оливия слегка подалась вперед, мгновенно выстраивая между мной и Синклером невидимый, но ощутимый щит:

— Привет, Синклер, — с прохладной иронией произнесла Оли, чуть приподняв свой стакан. — Вижу, за три года твой гардероб так и не обогатился яркими красками.

Ноа перевёл на неё взгляд, и его губы тронула короткая улыбка:

— Привет, Оли. Выглядишь потрясающе. Впрочем, как всегда.

— Я в курсе, — Оли прищурилась, отпивая из баночки. — Слушай, Синклер, я только из аэропорта. Надеюсь, ты не планируешь испортить мне первый нормальный вечер? Мы тут вообще-то отдыхаем.

— Я просто хочу поговорить с Лин, — Ноа снова повернулся ко мне, и его голос мгновенно потерял всю светскую лёгкость. — Наедине. Без людей и без школьной суеты.

— А я не хочу с тобой говорить, Синклер, — спокойно ответила я, сделав глоток сидра. — По-моему, я достаточно ясно выразилась ещё у забора.

Из-за спины Ноа вырос Кай. Он держал в руке бутылку пива, а на его лице застыла привычная развязная ухмылка. Он скользнул по мне оценивающим взглядом, задерживаясь на пирсинге и рваных джинсах:

— О, Уилсон, да ладно тебе! Зачем столько драмы? Ноа только вернулся, а ты ведешь себя так, будто он тебе миллион долларов должен.

От его тошнотворного голоса у меня внутри всё сжалось. Я слишком хорошо помнила, как три года назад Кай с сочувственным видом качал головой и убеждал меня, что Ноа просто испарился, бросил всё и даже не вспомнил обо мне перед отъездом.

— Кай, забей, — сухо бросил Ноа, слегка дернув плечом и сбрасывая его руку со своего погона. — Мы сами разберемся.

— Да ладно, чувак, я просто за тебя вступаюсь, — Кай наигранно поднял ладони, но в его глазах мелькнула острая злость. — Девушка весь день строит из себя недоступную, а ты бегаешь за ней по всему пляжу.

— Заткнись, Кай, — вполголоса, но с такой угрозой произнес Ноа, что тот на секунду замер.

Я лишь тихо усмехнулась:

— Твой свита, как всегда, невероятно красноречива, Синклер. Вы отлично подходите друг другу.

— Лин, пожалуйста, — Ноа сделал шаг ближе, полностью игнорируя Кая и стоящую рядом Оливию. В его глазах отражались отбельски костра. — Пять минут. На пирсе. Если после этого ты скажешь мне уйти — я больше не подойду к тебе сам.

Оливия вопросительно посмотрела на меня, слегка сжав мой локоть — давая понять, что утянет меня отсюда в любую секунду, стоит только подать знак.

Я посмотрела на темные волны у старых деревянных свай пирса, а затем снова на Ноа. Раз и навсегда поставить точку казалось единственным способом вернуть себе покой.

— Пять минут, Синклер, — процедила я, передавая баночку Оли. — И ни секундой больше.

Дощатый настил старого пирса скрипел под ногами, отзываясь на каждый шаг. Чем дальше мы уходили от костра, тем тише становились басы, уступая место мерному гулу океана и шуршанию пены об отсыревшую древесину. Туман пах солью, мокрой водорослью и тем самым прохладным вечерним воздухом, который всегда ассоциировался у меня с осенью.

Я остановилась у самого края, обхватив себя руками за локти. Морской бриз мгновенно пробирал до костей, но показывать Ноа, что я мёрзну, я не собиралась.

Ноа встал чуть в стороне, опершись бедрами о деревянные перила и сунув руки в карманы худи. С этого ракурса его профиль казался высеченным из камня — резкий, взрослее, чем три года назад, с затаённой горчинкой у губ.

— Пять минут пошли, Синклер, — чеканя каждое слово, напомнила я, не поворачивая головы. — Начинай толкать свою оправдательную речь.

Ноа тихо, безрадостно усмехнулся:

— Ты даже не изменилась, Лин. Всё та же защита лучшим нападением.

— А ты ждал, что я прибегу к тебе с обнимашками? — я резко повернулась к нему. — Ноа, ты просто испарился! За одну ночь. Ни звонка, ни единого слова за три года! А теперь ты возвращаешься, заходишь в школу как ни в чём не бывало и ждёшь, что я буду терпеливо выслушивать твои «всё было сложно»?

Ноа резко шагнул ко мне, сорвав руки с перил. Его синие глаза вспыхнули злым, темным огнём.

— Ни единого слова?! — прошипел он, подавшись вперед так, что между нашими лицами осталось от силы полметра. — Ты сейчас серьезно говоришь мне это, Уилсон?! Я пытался! Но ты сделала всё, чтобы перечеркнуть прошлые годы за пару секунд!

— Я перечеркнула?! — от возмущения у меня перехватило дыхание. — Ты бросил меня в этом городе одну, Ноа! Ты даже не оглянулся, когда уезжал!

— Ты понятия не имеешь, через какой ад я прошел в ту ночь! — выкрикнул он, и его голос сорвался на рваный хрип. — И ты — последняя, перед кем я буду вставать на колени и вымаливать прощение!

— А я у тебя ничего и не прошу! — я ткнула пальцем ему в грудь. — Я прошу только одного: держись от меня подальше!

— С превеликим удовольствием, Уилсон!

Наше тяжелое, сбивчивое дыхание смешивалось с туманом. Никто не хотел уступать, воздух между нами буквально трещал от застарелой боли и гнева. Разговор окончательно зашел в тупик — мы просто снова раздирали старые шрамы, не слыша друг друга.

Я резко развернулась на каблуках и шагнула прочь с пирса, сжимая кулаки. Ноа не пошел за мной.

Когда я вернулась к костру, музыка гремела еще громче. Оливии поблизости не было — судя по всему, её утянули в компанию знакомых у бара. Я подошла к стойке пляжного клуба, чтобы взять воды и просто перевести дыхание.

— Эй, краля, чего одна?

Рядом со мной образовался Чэд — пьяный защитник из футбольной команды, от которого разило дешевым бурбоном. Он уперся рукой в стойку, перекрывая мне выход, и скользнул сальным взглядом по моему топу.

— Отодвинься, Чэд, — холодно процедила я, даже не глядя на него.

— Да ладно тебе, Уилсон, не строй из себя недотрогу, — он ухмыльнулся и бесцеремонно схватил меня за запястье, притягивая к себе. — Синклер от тебя сбежал, так хоть с нормальным парнем пообщаешься...

— Руки убрал, — я резко дернулась, собираясь всадить ему локоть под дых и заставить пожалеть о содеянном.

Но закончить движение я не успела.

Запястье Чэда с треском выкрутили назад. Из тумана вылетел Ноа — его лицо было белым от ярости.

— Она сказала отвалить, — глухо произнес Синклер и без лишних слов впечатал кулак Чэду прямо в челюсть.

Чэд отлетел назад, сшибая деревянную стойку пляжного клуба. Зазвенело стекло, рухнули стеллажи с алкоголем, а через секунду завязалась глухая, жестокая драка. Парни сцепились, снося на своем пути деревянные навесы и декоративные ограждения клуба.

Вокруг поднялся визг. Кто-то пытался их разнять, кто-то подливал масла в огонь. К тому моменту, когда на пляже с сиренами замаячила охрана и администрация, половина открытой террасы клуба превратилась в груду щепок и разбитого стекла.

Утром в кабинете директора атмосфера была сравнима с военным трибуналом.

Директор Картрайт скрестил пальцы на столе, переводя тяжелый взгляд с меня на Ноа. У Синклера была разбита губа и сбиты костяшки, у меня — темные круги под глазами от бессонной ночи.

— Ущерб пляжному клубу, зарегистрированному на балансе попечительского совета школы, оценивается в тысячи долларов, — выдержав паузу, произнес Картрайт. — Драка, порча имущества, подрыв репутации. В обычных обстоятельствах я бы подписал приказ об исключении обоих без права восстановления.

Я сжала зубы, готовясь к худшему.

— Но, — директор поднял указательный палец, — учитывая ваши прошлые заслуги и выпускной класс... у вас есть альтернатива. Либо в личное дело отправляется волчий билет. Либо вы оба берете на себя исправительные работы.

— Какие работы? — сухо спросил Ноа.

— Старый лодочный сарай на южном берегу, — Картрайт выдвинул из стола папку. — Школа выкупила его под новую летнюю арт-студию. Там полный хаос. Вы расчищаете его от хлама, грунтуете и полностью красите стенки до конца недели. Вдвоем. Без сторонней помощи.

...Через два часа мы стояли перед тяжелыми деревянными дверями заброшенного сарая на самом краю побережья. Здание выглядело так, будто пережило пару штормов: покосившиеся балки, запах сырости, старой краски и гниющих досок. Океан бился о сваи прямо под деревянным полом, создавая непрерывный, оглушающий гул.

Я толкнула гулкую дверь. Внутри царил полумрак, сквозь щели в крыше пробивались пыльные лучи солнца.

Ноа молча зашел следом, сгрузив на пол банки с грунтовкой и кисти. Дверь за нами захлопнулась от порыва ветра, отрезая нас от всего остального мира.

— Великолепно, — тихо пробормотала я, осматривая завал из старых сетей, весел и дырявых бочек. — Провести неделю запертой с тобой в этой конуре. Мечта всей жизни.

— Заткнись и бери щетку, Уилсон, — буркнул Ноа, сбрасывая куртку и оставаясь в одной майке. — Чем быстрее разгребем этот хлам, тем быстрее перестанем видеть друг друга.

Но мы оба понимали: в этом замкнутом пространстве, под мерный шум прибоя и скребок металлических щеток, молчать всю неделю у нас точно не получится. Градус напряжения между нами уже зашкаливал.

К третьему дню нашей «ссылки» в сарае стояла такая духота, что воздух можно было резать ножом. Запах пролитого растворителя, свежей грунтовки и трухлявой древесины въелся в одежду, кожу и волосы. На улице вовсю штормило: ледяной океанский ветер с рёвом бился в щели, а тяжелые волны с грохотом лупили прямо по сваям под нашими ногами, отчего весь деревянный настил слегка вибрировал.

Я стояла на последней ступеньке шаткой стремянки, отчаянно пытаясь закрасить пыльный угол под самым потолком. Руки немилосердно ломило от усталости, а затылок затек так, что каждый наклон головы отзывался тупой болью.

— Упадёшь ведь, Уилсон, — не поворачивая головы, бросил Ноа.

Он на другом конце сарая сдирал металлическим скребком остатки старой краски с массивной балки. На нём была только серая, уже перемазанная белилами майка; мышцы на спине натягивались при каждом движении, а рельефные плечи блестели от пота.

— Без твоих ценных указаний обойдусь, Синклер, — процедила я через зубы, тянясь кистью ещё выше. — Занимайся своей стеной.

— Ты с утра на ногах и едва кисть держишь. Слезай, я докрашу.

— Я сказала, сама справлюсь!

Естественно, стремянка подо мной тут же предательски качнулась. Одно из деревянных креплений треснуло, нога соскользнула с влажной от краски перекладины, и я потеряла равновесие. Выронив банку, я коротко вскрикнула, готовясь к жёсткому приземлению на пыльные доски.

Но удара не последовало. Ноа оказался рядом за какую-то долю секунды.

Его сильные руки подхватили меня за талию, буквально снимая со стремянки и прижимая к себе. Банка с грохотом врезалась в деревянный пол у наших ног, заливая мои и его кеды плотной белой лужей.

Мы застыли.

Моя спина упёрлась в его грудь, ощущая, как бешено и часто колотится его сердце. В узком пространстве между нами мгновенно стало слишком мало воздуха. Запах его парфюма — смесь морской соли, чёрного перца и чего-то чисто его, знакомого до боли, — мгновенно перекрыл вязкую химию сарая.

— Ты всегда была невыносимо упрямой, — тихо, прямо мне в затылок произнёс Ноа. Его дыхание обжгло кожу на шее.

Я резко развернулась в его руках, упираясь ладонями ему в грудь. Ноа не отступил. Наоборот, его хватка на моей талии чуть сжалась, удерживая меня на месте.

— Пусти, Синклер, — выдохнула я, пытаясь звучать холодно и отстранённо, но голос предательски дрогнул.

— А то что? — его синие глаза были совсем близко, тёмные от усталости и невысказанных слов. — Снова сбежишь? Как делаешь последние три дня?

— Я не сбегаю! Я пытаюсь сделать так, чтобы ты не мозолил мне глаза!

— Плохо получается, Уилсон. В этом сарае всего четыре стены.

Ноа медленно разомкнул пальцы и отступил на шаг, разорвав контакт так резко, будто сам обжёгся. В пространстве между нами мгновенно стало холодно. Он молча нагнулся, поднял упавшую банку и взял из угла старую тряпку, чтобы вытереть белое пятно с пола.

— Вытри кеды, — глухо бросил он, не поднимая головы. — И сядь передохни. Ты едва на ногах держишься.

— Я сама решу, что мне делать.

— Лин, просто посиди пять минут, — в его голосе впервые за день проскользнула не злость, а глубокая усталость. — Я не собираюсь вытаскивать тебя отсюда на руках, если ты упадешь в обморок от голода и этой вони.

Он достал из своего рюкзака бумажный пакет и бросил его на сухой деревянный ящик в углу. Из пакета аппетитно пахнуло свежей выпечкой и кофе.

Я замерла с тряпкой в руках, разглядывая знакомый логотип на бумаге.

— Это из пекарни Марты? — пробормотала я, не удержавшись.

— Да. С корицей и яблоком. Как ты любишь, — Ноа сел прямо на пыльный пол, откинув голову на зашитую фанерой стену и закрыв глаза. — Ешь. Я не ядовитый, через еду не заразишься.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Я помешкала пару секунд, но дикий голод и усталость взяли верх. Сев на край ящика в нескольких шагах от него, я достала ещё тёплую булочку. Первые пару минут мы молчали, под звуки шторма за стенами.

— Марта всё так же кладёт слишком много корицы, — тихо пробормотала я, глядя на выпечку.

— И всё так же спрашивает про тебя каждый раз, когда я туда захожу, — откликнулся Ноа, не открывая глаз.

Слова зависли в воздухе. Я сжала край бумажного пакета, ощущая, как застарелая боль снова подбирается к горлу. Он помнил. Помнил даже такие мелочи, хотя три года жил совсем другой жизнью.

— Не нужно делать вид, что тебе не всё равно, Ноа, — тихо сказала я, опустив взгляд. — Прошло три года. Мы уже не те подростки, которые прогуливали физику и сидели на крыше старого гаража.

Ноа медленно открыл глаза и повернул голову ко мне. Его взгляд был тяжелым и внимательным.

— Люди не меняются так быстро, Лин, — тихо ответил он. — Они просто учатся прятаться за шипами.

Я ничего не ответила. Лишь допила свой кофе, поднялась с ящика и снова взяла в руки кисть. Нам оставалось работать ещё четыре дня, и я кожей чувствовала: эта тишина перед бурей долго не продлится.

Учебная неделя превратилась в сумасшедший квест на выживание. Первую половину дня — алгебра, литература, конспекты и гудящая голова. После обеда — тренировки у футболистов, пока я досиживала последние уроки или зависала в библиотеке. А сразу после трех — два часа пахоты в сарае под шум океана.

К четвергу выдохлись абсолютно все.

Я сидела на трибуне школьного стадиона, ждала Оливию и заодно наблюдала за тренировкой сборной. Ветер гонял по полю сухие листья. Ноа гонял парней в три пота: он отбирал мяч жестко, на пределе, выплескивая всю накопленную за день ярость прямо на газон. Каждое его движение было резким, профиль — мрачнее тучи. Было видно, что отработка и бесконечные вопросы его доконали.

Кай играл в той же связке, но сегодня у него всё валилось из рук. После очередного точного паса Ноа, который Кай глупо упустил прямо у штрафной, Синклер резко остановился.

— Кай, блин! — рявкнул Ноа через всё поле, сорвав с головы защитный шлем. — Ты головой на поле вообще или где?! Третий раз подряд мимо!

— Да нормально всё! — огрызнулся Кай, подбегая к нему и тяжело дыша. Было видно, как он дергается. — Просто устал! Ты сам второй день как зомби ходишь из-за этой чертовой отработки!

— Не твоё дело, из-за чего я хожу, — сухо отрезал Ноа, вытирая пот со лба майкой.

— Да как не моё?! — Кай понизил голос, но до нижних трибун все равно долетали злые, нервные интонации. Он подошел к Ноа вплотную. — Ты проводишь с Уилсон по три часа в день в замкнутом пространстве! На кой черт, Ноа? О чем вы там вообще перетираете? Тебе мало было того, как она тебя отшила три года назад?!

Ноа медленно поднял взгляд. В его глазах блеснул лед.

— Я сказал: завали, Кай. Занимайся игрой.

— Да она снова тебе мозги промывает! — паника в голосе Кая проступала всё отчетливее. Он буквально цеплялся за Ноа взглядом. — Забей ты на эту покраску, погнали после тренировки ко мне, пацаны собираются...

— Я иду в сарай, — отчеканил Ноа, разворачиваясь к нему спиной. — У меня уговор с директором. И я привык доделывать дела до конца.

Кай остался стоять посреди поля, со злостью пнув мяч в сетку. Его лицо перекосила настоящая злоба.

— Видела? — рядом со мной опустилась Оливия, бросив на скамейку свой рюкзак. — Кай уже не просто нервничает, его реально штормит. Он боится, что Синклер с тобой заговорит по-настоящему.

— Ноа со мной почти не разговаривает, — тихо ответила я, следя за тем, как Синклер направляется к раздевалкам. — Мы просто молча сдираем старую краску.

— Ага, молча, — усмехнулась Оли. — Только Ноа после этого сарая выглядит так, будто прошел через допрос с пристрастием, а Кай крутится вокруг него как ужаленный. Лин, Кай явно что-то скрывает. И это «что-то» связано с тем днем, когда Ноа уехал.

Я сжала лямку рюкзака. Внутри снова поднялась липкая, тревожная волна.

Через полчаса, когда стадион опустел, я шла по тропинке к южному берегу. Пора было снова возвращаться в сарай — на второй раунд за сегодня.

Слова Оливии не выходили у меня из головы всю дорогу до побережья. Они отдавались в ушах с каждым шагом по гравию, смешиваясь с шумом далёкого прибоя.

«Кай явно что-то скрывает...»

А следом, словно на репите, в памяти всплывал злой, панический выкрик Кая на футбольном поле. Я слышала его совершенно чётко, сидя на нижней трибуне:

«Тебе мало было того, как она тебя отшила три года назад?!»

Отшила? Я?!

У меня внутри всё сжималось от дикого, нестыкующегося абсурда. Я три года прожила с ощущением, что меня выбросили, как ненужный хлам, даже не попрощавшись. А Кай говорит Ноа так, будто всё было наоборот. Будто

оттолкнула Ноа.

Откуда Кай вообще взял эту чушь? И почему Ноа на эти слова ничего не возразил, а просто велел ему завалить рот?

Дверь лодочного сарая захлопнулась с тяжелым, гулким стуком, отрезая нас от сырого морского ветра. Ноа пришел на пять минут позже меня — прямо после тренировки. От него пахло свежим мылом, гелем для душа и той самой едва уловимой перечной нотой, которая всегда вышибала меня из колеи. Волосы у него были еще влажными, а на лбу застыла хмурая складка.

Первый час работы прошел в сухой, звенящей ругани. Мы толком не успели разложить банки, как снова сцепились — на этот раз из-за того, что Ноа переставил коробку с инструментами ближе к своему углу.

— Синклер, верни кисти на место! — я резко выдернула у него из-под руки деревянный лоток. — Я здесь крашу нижний плинтус, мне не упёрлось бегать за ними через весь сарай!

— Ты ими полчаса не пользовалась, Уилсон, — даже не обернувшись, огрызнулся Ноа, продолжая ошкуривать верхнюю балку. — И вообще, не ори. У меня после тренировки и так басовые динамики в голове гудят.

— Так не иди на тренировку, если не тянешь! Или твоя идеальная форма начинает сдавать?

— Моя форма в полном порядке. А вот твои нервы — явно нет.

— Заткнись!

— Сделай так, чтобы я заткнулся.

Я зло зашипела, всадила кисть в банку с такой силой, что белые брызги полетели на пол, и отвернулась. Руки чесались бросить всё и уйти, но сбежать первой значило признать поражение.

К пяти вечера мы оба окончательно выдохлись. В сарае стало темно, за окном собирался туман, а волны под нашими ногами бились о сваи всё ритмичнее. Мы объявили молчаливый перерыв. Ноа уселся на перевернутый деревянный ящик, тяжело выдохнул и прислонился затылком к дощатой стене, закрыв глаза.

Я села у открытого окна на высокий подоконник. Колени дрожали от усталости, а в голове все эти два часа набатом била одна и та же мысль.

Чтобы отвлечься и хоть как-то унять дрожь в пальцах, я достала из рюкзака свой старый пленочный «Никон» — я таскала его с собой везде для уроков искусств. Навела объектив на окно и сделала пару кадров океана. Сухой щелчок затвора немного успокоил.

Но мысль никуда не ушла. Она въелась под кожу, как запах растворителя.

Я медленно перевела камеру от окна и направила глазок прямо на Ноа.

В кадре он казался почти графичным: взъерошенные от пота волосы, резкая линия челюсти, сбитые костяшки рук. Я подкрутила колесико фокуса, поймав момент, когда он чуть приоткрыл глаза, и нажала на спуск.

Щёлк.

В тишине сарая звук прозвучал слишком громко. Ноа замер, медленно повернул голову и нахмурился.

— Лин, опусти камеру, — тихо, вымотанно произнес он. — Я не настроен позировать.

Я не опустила «Никон». Лишь чуть сдвинула его ниже, продолжая смотреть на Ноа прямо через корпус.

— Я слышала, как Кай орал на тебя сегодня на поле, — произнесла я. Мой голос прозвучал удивительно ровно, хотя в груди всё сжалось в тугой узел.

Ноа едва заметно напрягся.

— Он сказал одну фразу... — я сделала шаг с подоконника, сжимая ремень фотоаппарата так, что пальцы побелели. — Спросил, не мало ли тебе было того, как я тебя отшила три года назад.

Ноа застыл. Вся его усталость мгновенно испарилась, плечи окаменели.

— Что он имел в виду, Ноа? — я подошла ближе, не сводя с него глаз. — О чём он вообще говорил?

Ноа сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки. В его глазах мгновенно вспыхнула холодная, темная злость. Он медленно поднялся с ящика, расправляя плечи и становясь на голову выше меня.

— Не делай из меня идиота, Уилсон, — его голос понизился до глухого, опасного рыка. — Хочешь поиграть в святую невинность? Серьезно?

— В какую невинность, Ноа?! — я сделала шаг к нему, ощущая, как от несправедливости у меня перехватывает дыхание. — Я задала тебе прямой вопрос! Что Кай имел в виду? Откуда у него эта чушь про то, что я тебя отшила?!

— А откуда у тебя эта внезапная амнезия, черт возьми?! — рявкнул Синклер, сделав резкий шаг навстречу. Он оказался так близко, что я почувствовала исходящий от него жар. — Ты три года делала вид, что меня не существует! Ты выбросила меня из жизни за одну ночь, а теперь стоишь тут с камерой и с хлопающими глазами спрашиваешь, о чем говорил Кай?!

— Да потому что я никого не отшивала! — отчаяние в моем голосе сорвалось на хрип. — Ты просто испарился, Ноа! Ты уехал!

Ноа жестоко, горько ухмыльнулся. В его взгляде проскользнула такая глубокая обида, от которой у меня внутри всё перевернулось.

— Хватит, Лин, — отчеканил он, качая головой. — Хватит этих дешевых спектаклей. Тебе недостаточно было размазать меня тогда? Решила устроить повторный сеанс и посмеяться над тем, как я снова буду вскрывать старые раны?

— Ноа, клянусь тебе...

— Заткнись, — сухо отрезал он, отступая на шаг и разрывая дистанцию. Он подхватил с пола свой рюкзак и набросил его на одно плечо. — Я не собираюсь быть мишенью для твоих эмоциональных игр. Отработка на сегодня окончена. Докрашивай сама или иди домой. Мне плевать.

Он развернулся и пошел к выходу. Дверь сарая распахнулась от порыва ночного ветра, запуская внутрь ледяной морской воздух, а затем с грохотом захлопнулась за его спиной.

Я осталась стоять одна посреди тёмного сарая, сжимая в руках тяжёлый «Никон».

В ушах всё ещё звенел шум заклинившей двери, но внутри меня образовалась звенящая, пугающая тишина. Он не врал. В его взгляде не было фальши — только застарелая, глухая обида. Ноа искренне верил, что три года назад я его оттолкнула. А я всё это время ненавидела его за то, что он просто собрал вещи и исчез.

В голове всё перепуталось в тугой узел.

Что тогда произошло три года назад? Что Кай знает об отъезде Ноа, чего не знаю я?

Кай с самого начала крутился рядом. Он постоянно лез в наши дела, бросал странные фразы, а сегодня на поле буквально захлебывался от паники при одной мысли, что мы с Ноа сидим в этом сарае вдвоем.

Он что-то скрывает. Что-то очень важное. И я намерена выяснить, что именно.

Дом встретил меня непривычной, гулкой тишиной. Родители снова были в отъезде — оба архитекторы, они третий месяц работали над крупным проектом в Чикаго. У нас всегда были тёплые, доверительные отношения: они не контролировали каждый мой шаг, зная, что я достаточно самостоятельная, а я не давала поводов для беспокойства.

Едва я бросила рюкзак на пол в прихожей, на экране телефона высветилось видеосообщение от мамы.

— Линни, привет, родная! — улыбнулась мама с экрана, пока на заднем плане отец разглядывал какие-то чертежи. — Как твоя неделя? Мы ужасно скучаем. Папа говорит, что через пару недель, возможно, сможем вырваться домой на пару дней. Ты не сильно там устаешь с учебой?

— Привет, мам. Всё отлично, просто много уроков, — заставила я себя улыбнуться, опираясь о кухонный гарнитур. — Не переживайте за меня, я в порядке.

— Мы знаем, что ты умница. Звони, если что-то понадобится, целуем!

Я сбросила звонок и с тихим вздохом опустилась на диван. В тишине пустой квартиры мыслеворот про Кая и Ноа крутился с еще большей силой.

Громкий звонок в дверь раздался через двадцать минут. На пороге стояла Оливия с коробкой пиццы и двухлитровой газировкой под мышкой.

— Открывай, Уилсон, твой спасательный круг прибыл, — без лишних прелюдий заявила она, проходя в кухню. — Видела твоё лицо в школе, ты готова была взорваться. Давай выкладывай, что там Синклер снова устроил?

Я с замиранием сердца пересказала ей наш короткий, но уничтожающий разговор в сарае. Оливия слушала молча, отставив стакан в сторону, а её брови всё выше ползли вверх.

— То есть он реально убеждён, что отшила его ты? — медленно переспросила она, качая головой. — Лин, это же бред какой-то. Ты тогда недели две из комнаты не выходила и слёзы на кулак мотала! Может, он просто так выкручивается? Ну, пытается свалить вину на тебя, чтобы не выглядеть козлом?

— Я тоже сначала так подумала, — я обняла колени руками, уставившись в одну точку на столе. — Но он выглядел так... будто искренне в это верит, Оли. И его это бесит не меньше моего. Я ничего не понимаю. С чего Кай вообще взял эту чушь? Зачем ляпнул про это на поле?

— Кай вообще в последнее время дерганый, — задумчиво протянула Оливия. — Но слушай... раз уж мы заговорили про Ноа и всю эту историю. Ты вообще в школе слухи о нём слышишь? Или ты, как обычно, в танке?

Я нахмурилась:

— Ты же знаешь, мне нет дела до школьных сплетен.

— Ну да, ты у нас выше этого, — вздохнула Оли. — А народ, между прочим, вовсю гудит. Говорят, Ноа вернулся сюда вообще не один. В смысле, у него в том городе осталась девушка. Ну или у них там какие-то сложные отношения, и она вроде как собирается переводиться к нам со следующего триместра. А Кай у Чэда на тусовке вообще болтал, что у Синклера там всё чуть ли не до помолвки дошло.

В груди неприятно и резко кольнуло. Понятно, что за три года у него могла появиться личная жизнь — он не обязан был хранить мне верность или жить отшельником. Но услышать это вот так, между делом, было паршиво.

— Мне всё равно, с кем он встречается, — сухо отрезала я, хотя пальцы сжались в кулаки. — Пусть хоть женится. Меня просто вымораживает, что он винит меня в том, чего я не делала.

— Если хочешь разобраться, откуда у этой истории ноги растут, тебе придется как-то заставить Синклера поговорить нормально, — резюмировала Оливия. — Потому что один Кай тебе точно ничего не объяснит.

Она была права. Но после сегодняшнего взрыва в сарае Ноа, скорее всего, не подпустит меня к себе и на шаг.

Пятница в школе началась с паршивого ощущения, что все вокруг знают о моей жизни больше, чем я сама. По крайней мере, после вчерашних откровений Оливии коридоры казались мне сплошной полосой препятствий.

Я старалась держать подбородок выше и делать вид, что мне плевать на заходящуюся в шепотке компанию футболистов у главного входа. Ноа стоял среди них — как всегда, чуть в стороне, с капюшоном, накинутым на голову, и с зажатым в зубах бумажным стаканчиком с кофе.

Когда наши взгляды пересеклись, он даже не нахмурился. Просто провёл по мне чужим, вымороженным взглядом, словно я была не человеком, а бетонированной стеной, и отвернулся к Чэду.

Ладно. Играем по твоим правилам, Синклер.

На уроке английской литературы нас посадили через два ряда друг от друга. Кай сидел рядом с Ноа и постоянно что-то нашёптывал ему на ухо, активно жестикулируя. Ноа слушал его с каменным лицом, лишь изредка кивая, но я видела, как напряжена его спина. Каждое мое движение — стук ручки по парте, перевёрнутая страница учебника — заставляло Ноа едва заметно сжимать челюсти.

Кай же вёл себя совсем странно. Когда учительница вызвала меня к доске читать эссе, он весь дёрнулся, будто его ударило током, и уставился на меня. Весь урок он нервно крутил в руках маркер, постоянно оглядываясь то на меня, то на Ноа, будто ждал, что я прямо сейчас посреди класса ляпну что-нибудь лишнее. Эта его дёрганость только подливала масла в огонь — с чего вдруг столько суеты вокруг обычного сочинения?

На перерыве перед обедом я столкнулась с Ноа у автоматов с водой. В узком коридоре у спортивного зала никого не было.

Я встала у него на пути, не дав пройти к раздевалкам.

— Нам нужно докрасить левый угол сегодня, — чеканно произнесла я, скрестив руки на груди. Никакой слабости. Никаких вопросов про прошлый вечер. — Директор сказал, что если мы не закончим до выходных, нам добавят ещё неделю.

Ноа остановился в полушаге от меня. От него веяло таким холодом, что можно было обморозить пальцы.

— Я докрашу сам, Уилсон, — его голос звучал сухо и безэмоционально. — Тебе не обязательно там присутствовать. Скажу директору, что ты отрабатывала в библиотеке.

— Уговор был на двоих, Синклер. Я не собираюсь вешать на тебя свою работу, а потом слушать, как твоя новая невеста или кто там у тебя переводится, будет рассказывать, какая я беспомощная.

Слово «невеста» сорвалось с моих губ раньше, чем я успела себя остановить.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Глаза Ноа сузились. В них на секунду вспыхнуло то самое дикое, тёмное пламя, но он тут же заставил себя ухмыльнуться — жестоко и ядовито.

— О, так ты уже собрала всю школьную аналитику? — он сделал шаг вперёд, вынуждая меня чуть отступить назад, к стене. — Не переживай за мою личную жизнь, Лин. Она тебя не касается. Как и три года назад.

— Ты редкий козёл, Ноа, — тихо, но отчётливо выплюнула я ему в лицо.

— А ты паршивая актриса, — отчеканил он, обходя меня по дуге. — В три часа в сарае. Закончим с этим дерьмом раз и навсегда.

Он ушёл, не оборачиваясь, а я осталась стоять у автомата, пытаясь унять бешеный пульс. Противостояние только начиналось, и сдаваться ни один из нас не собирался.

К трём часам дня над побережьем повисла свинцовая, тяжело дышащая туча. В лодочном сарае было настолько темно, что нам пришлось зажечь старую переноску со слабой желтоватой лампой. Она раскачивалась под потолком от порывов ветра, швыряя по дощатым стенам длинные, дерганые тени.

Ноа пришёл ровно в три. Мы не обменялись ни единым словом. Он молча подхватил валики и ушёл на дальнюю сторону, где шёл ремонт балок, а я забилась в противоположный угол, разводя серую грунтовку. Металлический скрежет шпателя по дереву и глухие удары волн о сваи — вот и весь наш «диалог».

Напряжение между нами ощущалось физически, как плотный слой озона перед грозой. Я ловила себя на том, что постоянно слежу за его тенью на стене, а Ноа, хоть и сжимал зубы, раз за разом бросал на меня тяжелые, жгучие взгляды из темноты.

Около четырёх часов тяжелая дверь сарая с треском отворилась.

На пороге стоял Кай.

Он был без куртки, в одной толстовке, волосы растрёпаны, а на лице играла какая-то фальшивая, натянутая до предела улыбка. Но взгляд быстро пробежался по мне, потом по Ноа, оценивая дистанцию между нами.

— Вы чего тут в темноте сидите, как кроты? — Кай громко шагнул внутрь, но его голос прозвучал слишком наигранно. — Синклер, тебя тренер искал перед отъездом. Сказал, чтобы ты перезвонил до пяти, там что-то по спискам на матч.

Ноа даже не повернул головы. Он продолжал монотонно проводить валиком по стене.

— Я перезвоню, — сухо отрезал Ноа. — В чём дело, Кай? Ты не просто так сюда притащился.

— Да ладно тебе, хотел помочь с краской, чтобы вы быстрее закончили, — Кай сделал ещё шаг к центру сарая, заложив руки в карманы. Говорил он с Ноа, но взгляд его я чувствовала на себе — цепкий, проверяющий. — Или я помешал вашей... идиллии?

— Здесь нет никакой идиллии, Кай, — громко и четко произнесла я, с грохотом опустив банку с краской на деревянный пол. — Мы просто работаем. В отличие от тебя.

Кай чуть нахмурился, в его глазах на мгновение проскользнула злая, опасная вспышка, но он тут же заставил себя хмыкнуть:

— Лин, ты какая-то слишком дерганая в последнее время. Что, атмосфера сарая навевает воспоминания?

— Ты лучше скажи, с чего тебя так волнует наша атмосфера, — отчеканила я, скрестив руки на груди и сделав шаг из своего угла. — Вчера на поле ты чуть из штанов не выпрыгнул, сегодня караулишь нас у входа. Что тебя так пугает?

Ноа наконец остановил валик. Лампа над его головой качнулась, осветив замкнутое, колючее лицо. Он медленно перевел взгляд с меня на Кая, вслушиваясь в наш разговор.

Кай на секунду замер. Его челюсть сжалась.

— Я просто забочусь о друге, Уилсон, — медленно, с особым нажимом произнес Кай, сделав шаг к Ноа. — Чтобы он снова не наступил на те же грабли. А то у некоторых память короткая, забывают, как умеют ломать людей.

— О, поверь, — Ноа подал голос — низкий, ровный и холодный, как лед. Он опустил инструмент и встал между мной и Каем, повернувшись к нему вполоборота. — Я ничего не забыл.

Кай удовлетворенно усмехнулся, но я видела, как нервно дергается жилка у него на шее. Они оба стояли передо мной — два человека, которые жили одной версией прошлого. А я стояла напротив, зная, что в этой версии отсутствует самый главный кусочек.

— Отлично, — я кивнула, собрав всю свою злость в кулак. — Раз уж вы оба здесь и так любите вспоминать прошлое. Может, вы наконец скажете мне в лицо, что конкретно я сделала три года назад? Без загадок и без выкриков на футбольном поле.

В сарае повисла звенящая тишина. Слышно было только, как снаружи дождь начал с силой барабанить по крыше.

Тишина затягивалась, превращаясь в плотную, удушливую паузу. Снаружи тучи окончательно рухнули на побережье стеной дождя — тяжелые капли с грохотом колотили по железной крыше, затапливая сарай шумом.

Кай первым нарушил молчание. Он нервно ухмыльнулся и переступил с ноги на ногу, делая шаг к двери.

— Да брось, Лин, к чему этот цирк? — в его голосе прорезалась суетливая фальшь. — Ноа, пойдём отсюда. Тренер ждёт звонка, а вы тут устраиваете детские разборки.

— Погоди, Кай, — внезапно перебил его Ноа.

Голос Синклера звучал негромко, но так отчётливо, что Кай замер на месте. Ноа медленно развернулся ко мне. В тусклом свете лампы его лицо казалось высеченным из камня, а глаза горели темным, опасным огнём.

— Хочешь услышать это в лицо, Уилсон? — он сделал шаг в мою сторону, полностью игнорируя попытку Кая вмешаться. — Без загадок? Серьёзно?

— Я жду, Ноа, — я стояла не шелохнувшись, хотя сердце колотилось о рёбра как сумасшедшее.

— В ту ночь у моего отца рухнуло всё! — рявкнул Ноа, потеряв самообладание. Расстояние между нами сократилось до пары шагов. — Его уволили с треском, перекрыли счета и заставили собрать вещи за три часа, чтобы выметаться из штата и не поднимать скандал! Я даже вырваться из машины не мог, Лин! Но я нацарапал тебе письмо. Написал там новый номер, пароль от почты, всё объяснил! Я вымолил у отца одну минуту, выскочил и сунул это письмо Каю у ворот, чтобы он передал его тебе лично в руки!

В сарае словно выкачали весь воздух. Я застыла, не в силах даже вздохнуть, а Ноа сделал ещё шаг, швыряя в меня слова с горькой яростью:

— И знаешь, что он ответил, когда я позвонил ему через два дня из другого штата?! Он сказал, что отдал тебе письмо! А ты зачитала его вслух перед всей компанией, посмеялась, порвала и выбросила в мусорку! Сказала, что Синклер — трусливый слизняк, который только и умеет, что бежать за папкой!

Мой мир рухнул в одну секунду. Ноги стали ватными, а из груди вырвался рваный, хриплый вдох.

— Что?.. — едва слышно выдавила я. — Какое письмо... Ноа, Кай ничего мне не отдавал! Никакого письма не было! Я вообще не знала, почему вы уехали!

Ноа замер. Вся его ярость на секунду споткнулась об мой дикий, нечеловеческий шок.

Я медленно, судорожно повернула голову к дверям.

Кай стоял у самого выхода. Вся его напускная вальяжность испарилась. Лицо побледнело, а в глазах металась самая настоящая, дикая паника. Он понимал, что прямо сейчас его трёхлетняя ложь треснула на глазах у обоих.

Пауза, повисшая в сарае, ощущалась тяжелее свинцовых туч над крышей. Вуаль лжи, державшая нас с Ноа в состоянии холодной войны целых три года, рухнула за доли секунды.

Кай нервно сглотнул, судорожно переведя взгляд с моего ошеломлённого лица на тяжело дышащего Синклера. На лице Кая дёрнулась мышца, но он тут же попытался вернуть себе привычную вальяжность.

— Слушайте, вы чего?.. — Кай поднял ладони, делая медленный шаг назад к выходу. — Ноа, мужик, да ты сам всё не так понял! Я... я просто пытался уберечь тебя, понял?!

— Уберечь? — переспросил Ноа. Голос Синклера понизился до опасного, глухого шёпота, а пальцы сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки.

Ноа сделал шаг к нему, и в его глазах вспыхнуло нечто такое, от чего Кай отшатнулся к косяку.

— Ты хотя бы развернул её?! — отчеканил Ноа. — Ты знал, что там было написано?!

Кай нервно, зло усмехнулся, защищаясь привычной язвительностью:

— А мне что, делать больше нечего, кроме как чужие сопли читать?! Да, не читал я ничего! И правильно сделал, что выбросил! Вы тогда достали уже всех! Ты, Ноа, пропадал с ней целыми днями! Для тебя вообще больше никого вокруг не существовало, ты только около Лин и крутился! Вы дети ещё были, Синклер! Уехал и уехал, велика трагедия!

Кай перевёл дикий взгляд на меня, активно жестикулируя:

— И что изменилось, а?! Лин поплакала немного, успокоилась и жила себе спокойно всё это время, будто тебя и не существовало никогда! Она прекрасно справлялась без тебя! Я сделал всем только лучше!

— Ты уничтожил всё, Кай, — тихо и жутко произнёс Ноа. В его голосе не осталось ярости — только ледяная, страшная пустота.

— Да пошли вы оба! — сорвался на фальцет Кай, задев плечом косяк заклинившей двери. — Я был рядом всё это время! Я вытаскивал её, пока ты прохлаждался в своём новом городе! А ты теперь что, Уилсон, сможешь просто так взять и всё забыть?!

Ноа сделал один быстрый, стремительный шаг вперёд. Кай отпрянул, не удержал равновесие на скользком пороге и резко выскочил за дверь, исчезая в темноте и проливном дожде.

В сарае снова загремели капли по крыше.

Я осталась стоять на месте, тяжело дыша. Слёзы обжигали щёки, но внутри всё застыло. Три года. Всё это время для меня всё выглядело так, будто Ноа просто молча собрал вещи и исчез. Я погоревала, а потом научилась жить дальше, делая вид, что его не было. А он всё это время думал, что я с лёгкостью выбросила его письмо.

Я медленно повернулась к Ноа. Он стоял посреди сарая, опустив голову. В тусклом свете лампы было видно, как рушится его привычный, выстроенный за три года холодный щит. Он поднял на меня глаза — и в них больше не было злости. Только глухая, дикая, разрывающая боль человека, который осознал, что отдал три года жизни ненависти к той, кто просто ничего не знала.

Лампа над нашими головами продолжала тихо качаться, отбрасывая размазанные тени на недокрашенные стены. Дождь снаружи превратился в сплошную стену воды, барабаня по крыше с такой силой, будто пытался пробить деревянную обшивку.

Мы стояли друг напротив друга на расстоянии трёх шагов. Ни он, ни я не делали движения навстречу.

— Три года... — едва слышно произнесла я. Голос прерывался, дыхания катастрофически не хватало, будто кто-то выжал воздух из моих лёгких. — Ты правда думал, что я смогла бы так поступить? Разорвать твоё письмо и посмеяться?

Ноа не ответил сразу. Он сжал челюсти так, что на скулах желваками ходила кожа, а затем медленно опустил руки. Его пальцы слегка дрожали — едва заметно, но для меня этого было достаточно, чтобы увидеть: привычный бронированный панцирь Синклера разлетелся в пыль.

— А что я должен был думать, Лин? — его голос звучал глухо, надрывно, без привычной ядовитой саркастичности. — Я звонил тебе весь следующий день. Телефон был вне зоны. Кай сказал, что ты заблокировала мой номер. Сказал, что ты попросила его передать, чтобы я к тебе больше не лез.

— Мой телефон упал в воду на пристани в тот самый вечер, когда ты уехал! — выкрикнула я, и из глаз снова брызнули слёзы. Я вытерла их тыльной стороной ладони, испачкав щёку серым следом от грунтовки. — Я осталась без связи на три дня! Я прибегала к твоему дому, Ноа! Я стучала в закрытые двери, а соседи сказали, что вы собрались за полночь и уехали!

Ноа замер. В его глазах отразилось ужасающее прозрение. Он сделал полшага ко мне, но тут же остановился, будто не имел права переступать эту черту.

— Ты прибегала?..

— Да! Я думала, тебе всё равно! Я думала, что была для тебя просто... забавой, девчонкой из соседнего двора, которую можно вот так легко вычеркнуть и даже не попрощаться! — я задыхалась от обиды, которая колом стояла в горле все эти годы. — Я проплакала всю неделю, Синклер! А потом просто запретила себе о тебе думать!

Ноа закрыл глаза и с силой провёл ладонями по лицу, будто пытался стереть из памяти всё, во что верил эти три года. По сараю пронёсся его тяжёлый, ломкий вдох.

— Чёрт... — тихо прошептал он в темноту. — Боже, Лин...

Он стоял передо мной — обезоруженный, потерянный, осознавший масштаб катастрофы. Ложь Кая не просто разлучила нас в четырнадцать лет. Она заставила нас взрослеть с отравленными сердцами, видя друг в друге предателей.

— И что теперь? — спросила я, глядя прямо на него через застилающие глаза слёзы. — Что нам делать с этими тремя годами, Ноа?

Он медленно открыл глаза, взглянув на меня. В их глубине больше не было холода — только страшная, оголённая боль и нежность, от которых замирало сердце.

— Я не знаю, Уилсон, — честно и тихо ответил он, сделав ещё один неуверенный шаг ко мне. — Я правда не знаю.

Шум дождя по крыше сарая казался оглушительным. Взгляд Ноа, полный этой запредельной, обнажённой боли, давил на меня сильнее, чем трехлетняя тишина. Находиться с ним в этой тесной, пахнущей краской и сыростью коробке стало физически невыносимо.

Я резко вытерла мокрые щёки тыльной стороной ладони и отступила на шаг назад, ближе к выходу.

— Ладно, — выдохнула я, судорожно сглотнув ком в горле. Голос всё ещё дрожал, но я изо всех сил сжала кулаки, пытаясь вернуть себе хотя бы подобие контроля. — Хорошо. Работу доделай сам.

Я развернулась и пошагала к тяжелой деревянной двери.

— Лин, подожди, — голосом, в котором больше не осталось привычной холодной брони, окликнул меня Ноа. Он сделал шаг вслед за мной. — Снаружи ливень. Посиди здесь, пусть закончится дождь — тогда и пойдёшь.

Его забота — запоздалая, неловкая, навалившаяся после всего, что мы только что узнали, — отозвалась во мне острой вспышкой раздражения. Я дёрнула заклинившую дверь на себя, впуская внутрь сарая холодный порыв ветра и брызги воды.

— Я сама разберусь, Синклер, — огрызнулась я, даже не обернувшись. — Без твоих советов.

Я выскочила наружу, и ледяной поток воды тут же обрушился на меня, пропитывая насквозь одежду, волосы и кроссовки в первые же секунды. Дверь сарая за моей спиной глухо хлопнула.

Я шла по размокшей дорожке в сторону дома, едва различая путь из-за потоков воды, стекавших по лицу. Дождь был холодным, но он хотя бы смывал следы слёз и этот жуткий, въевшийся в кожу запах грунтовки. Внутри всё гудело и рушилось. Три года моей жизни, моей обиды и моей защитной злости оказались строительным мусором, возведённым на чужой лжи.

Дома меня встретила звонкая, давящая тишина. Я сбросила мокрую насквозь одежду прямо на пол в прихожей, прошла в ванную и залезла под горячий душ, упёршись лбом в холодную кафельную плитку. Вода стекала по телу, но согреться никак не получалось.

Завтра наступит новый день. Нам с Ноа придётся зайти в школу и встретиться лицом к лицу не только друг с другом, но и с Каем.

И на этот раз молчать не будет никто.

После душа я просто рухнула в кровать, даже не вытерев толком волосы. Огонь внутри смешался с пронизывающим ознобом, и уже через пару часов меня начало колотить так, что зубы выбивали дробь.

Ночь превратилась в липкий, душный кошмар. Высокая температура затягивала в бредовые сны, сменявшие друг друга с калейдоскопической скоростью. Мне снилось наше детство. Жаркий июль, залитый солнцем пирс, громкий смех и Ноа, который протягивает мне руку, чтобы помочь залезть на деревянные сваи. Он улыбался — той самой старой, искренней улыбкой, которой я не видела три года. В этом сне не было лжи, не было Кая, не было лодочного сарая. Всё было просто и правильно.

А потом сон начал искажаться. Голос Ноа стал громче, отчётливее.

— Лин... Лин, очнись. Чёрт, да она вся горит!

Голос звучал так близко, будто он стоял прямо над ухом. Я попыталась открыть глаза, но веки казались налитыми свинцом. Где-то на краю сознания мелькали глухие звуки — хлопок двери, чужие шаги, тревожные голоса. Но я не могла понять, сон это или я окончательно сошла с ума от жара. Попытка позвать на помощь оборачивалась лишь сухим, тихим стоном.

Сознание возвращалось медленно, словно я выплывала из глубокого, тёмного омута. Первым, что я ощутила, была спасительная прохлада и лёгкое покалывание в тыльной стороне ладони.

Я судорожно вздохнула и разлепила веки.

Моя комната была погружена в мягкий полумрак — за окном уже давно стемнело, и только настольная лампа отбрасывала тёплый золотистый свет на стену. Рядом с кроватью стояла металлическая стойка, на которой висел прозрачный пакет капельницы. Медленные, ритмичные капли стекали по пластиковой трубке, уходившей к пластырю на моей руке. Жар наконец спал, оставив после себя лишь дикую слабость.

Я повернула голову. На стуле у самого изголовья сидел Ноа.

Его волосы были растрёпаны, под глазами залегли тёмные круги, а взгляд — тревожный, уставший и обезоруженный — был прикован к моему лицу. В дверях комнаты с озабоченным видом стояла Оливия с зажатым в руках стаканом воды.

— Ты проснулась... — тихо, почти шёпотом произнёс Ноа и тут же подался вперёд.

— Что... что произошло? — выдохнула я. Голос прозвучал совсем сипло.

— Ты не пришла в школу и не отвечала на звонки, — подала голос Оливия, подбегая ближе. — Я приехала к тебе после уроков, стучала в дверь минут десять. Когда уже собиралась паниковать, появился Ноа.

Синклер чуть опустил взгляд, сжав пальцами край моего одеяла:

— Я вспомнил, что твои родители всегда прятали запасной ключ под третьей плиткой у заднего крыльца. Мы вошли... а ты горячая как огонь, даже не реагируешь ни на что. Пришлось срочно вызывать врача.

Я смотрела на него, всё ещё не до конца веря, что это не очередной бред. Человек, на которого я три года держала глухую, выжигающую обиду, сейчас сидел у моей кровати — бледный от переживаний, без привычной холодной маски на лице.

— Врач сделал укол от жара и поставил капельницу, сказал, что это сильное переохлаждение, — тихо добавил Ноа, поднимая на меня глаза. — Скоро тебе станет совсем хорошо.

Оливия подмигнула мне, поставила стакан с водой на тумбочку и, тихонько прикрыв за собой дверь, оставила нас наедине. В комнате снова воцарилась давящая тишина, разбавляемая лишь мерным тиканьем часов на стене и редким стуком капель внутри пластиковой трубки.

Ноа опустил голову, тяжело упёршись локтями в колени и запустив пальцы в волосы.

— Я чуть с ума не сошёл, Лин, — выдохнул он. Голос звучал надломленно, без единого намёка на привычную спесь. — Когда мы вошли и я увидел тебя... ты бредила, шептала что-то, вся мокрая от пота и холодная как лёд. Я думал, что опоздал. Снова.

Я сделала глубокий вдох. Грудную клетку всё ещё слегка сжимало, но жар действительно отступил, унеся с собой прежнюю ярость. Осталась только звенящая, оголённая опустошённость.

— Ты не опоздал, Синклер, — тихо сказала я, с трудом повернув к нему кисть руки. — И... спасибо. За ключ. За то, что вспомнил.

Он поднял на меня глаза. В золотистом свете лампы его взгляд казался почти чёрным от пережитого страха.

— Я всё помню, Уилсон, — едва слышно произнёс он, осторожно накрывая своей ладонью мою свободную от пластыря руку. Его пальцы были тёплыми и слегка дрожали. — Каждую мелочь. Всю эту хрень, которую Кай пытался стереть... я помню.

От его прикосновения по коже пробежали мурашки. На мгновение мне показалось, что мы снова вернулись на три года назад — двое подростков на старом пирсе, у которых впереди было всё лето. Но царапающая реальность быстро вернула на землю.

— Что было в школе? — спросила я, пристально всматриваясь в его лицо. — Кай был там?

Выражение лица Ноа мгновенно изменилось. Желваки на его скулах вновь напряглись, а в глазах на секунду мелькнула знакомая ледяная сталь.

— Был, — отрезал он. — Попытался сделать вид, что ничего не произошло. Смеялся в коридоре со своими дружками, как обычно.

— И ты?..

— Я не стал устраивать драку, — перебил меня Ноа, чуть сжав мои пальцы. — Не ради него. Но разговор у нас состоялся. Я дал ему понять, что если он ещё хоть раз приблизится к тебе или попытается открыть свой рот в нашу сторону, он пожалеет, что вообще родился в этом городке. Он трус, Лин. Как только понял, что мы всё знаем, сдулся за пару секунд.

Я молчала, слушая его уверенный, глухой голос. Кай три года был рядом, играл роль верного друга, выслушивал мои жалобы и тихо отравлял жизнь нам обоим. Осознание этого до сих пор отзывалось тошнотворным комом в горле.

— Тебе нужно отлежаться пару дней, — мягче добавил Ноа, поглаживая большим пальцем тыльную сторону моей ладони. — Врач сказал, нужен полный покой и курс антибиотиков. Я останусь здесь.

— Ноа, тебе не обязательно...

— Обязательно, — твёрдо возразил он, не давая мне спорить. — Я больше никуда не уйду. По крайней мере, пока ты не поправишься.

Капельница тихо допивала последние кубики лекарства. Я помолчала несколько секунд, разглядывая наши сцепленные пальцы. Тепло его руки согревало, но внутри всё равно мешалась тревога.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Ноа… — тихо начала я, глядя в золотистый свет лампы. — Я правда не знаю, как нам снова стать теми, кем мы были три года назад. Мы ведь уже другие. Столько всего произошло, столько сказано… Я просто не понимаю, как всё вернуть.

Ноа чуть сжал мою ладонь, собираясь отвечать, но я не дала ему перебить себя. Вспомнились вчерашние слова Оливии, и в груди снова неприятно кольнуло.

— И к тому же… эти слухи в школе, — я подняла на него взгляд, заставляя себя смотреть ему прямо в глаза. — Про твой прошлый город. Про то, что ты вернулся не один, что у тебя там кто-то есть… чуть ли не невеста. Если это правда, Ноа, то ей точно не понравится, что ты сидишь у моей кровати и держишь меня за руку. Да и мне это… тоже не нравится.

Ноа замер. На секунду на его лице отразилось искреннее изумление, а затем он медленно покачал головой, и в его глазах проскользнула тень тёплой, усталой усмешки.

— Лин... — тихо выдохнул он, наклоняясь чуть ближе и не выпуская моей ладони. — Ты правда во всё это веришь? В какую-то невесту? Серьёзно?

Я дернула рукой, пытаясь высвободить пальцы — личное пространство и привычка защищаться сработали быстрее мысли.

— А почему я не должна верить, Синклер? — огрызнулась я, хотя из-за слабости голос прозвучал скорее обиженно, чем угрожающе. — Ты исчез на три года! За это время люди успевают жениться, завести детей и съехать на другой конец света. Оливия сказала, что Кай хвастался перед Чэдом, будто у тебя там чуть ли не помолвка и она переводится к нам!

— Кай, — отчеканил Ноа, и усмешка мгновенно исчезла с его лица. — Опять Кай. Лин, ты только что узнала, что этот урод три года кормил нас обоих дерьмом, и всё равно продолжаешь верить его сказкам?

Я замолчала, закусив губу. Аргумент попал точно в цель, но признавать свою правоту перед ним прямо сейчас казалось выше моих сил.

— Никакой невесты нет, Уилсон, — мягче, но отчётливо произнёс он, глядя мне прямо в глаза. — Ни невесты, ни девушки, ни кого-либо ещё. В том городе был только ад из судебных разборок моего отца, переездов и тренировок до потери пульса, чтобы хоть как-то забить голову. Я ни с кем не встречался. И уж тем более никто сюда не переводится.

Он снова чуть сжал мою ладонь — на этот раз аккуратно, давая возможность убрать руку, если я захочу. Но я оставила её в его пальцах.

— А что касается «снова стать друзьями»... — Ноа опустил взгляд на наши сцепленные руки, а затем снова поднял его на меня. В его синих глазах вспыхнуло что-то тёмное, глубокое и совсем не дружеское. — Мы уже никогда не будем просто друзьями, Лин. Нам было по четырнадцать, когда всё сломалось. Мы выросли.

От его слов по спине пробежал ощутимый холодок, никак не связанный с простудой. Сердце сделало неравномерный, рваный толчок.

— И что это значит? — тихо спросила я, сжимая край одеяла.

— Это значит, что нам не нужно пытаться вернуть то, что было в четырнадцать, — откликнулся Синклер, подаваясь ещё немного ближе. От него снова пахло привычным мылом и терпким перцем — запах, который за эти дни стал единственным якорем. — Нам придется учиться узнавать друг друга заново. Без лжи Кая. Без твоих косух и моих дурацких попыток тебя задеть. С самого нуля.

Я сморщила нос, пытаясь удержать привычную дистанцию, но сил на сарказм просто не осталось.

— Моя косуха отличная, Синклер, не трогай её, — пробормотала я, отворачиваясь к стене, чтобы он не видел, как вспыхнули мои щёки. — И я всё ещё на тебя злюсь. За то, что ты поверил какому-то сказочнику, а не попытался докопаться до правды сам.

— Я знаю, — тихо отозвался Ноа, и я услышала в его голосе лёгкую, невероятно тёплую улыбку. — Я и сам на себя за это злюсь. Но у нас будет куча времени, чтобы ты могла выместить на мне всю свою злость. А пока — закрывай глаза и спи.

Он не выпустил мою руку. Я лежала, уткнувшись носом в подушку, и слушала, как за окном постепенно затихает шум океана. Впервые за три года внутри не было выжигающей дыры — только усталость, прохлада от капельницы и нерушимое тепло его пальцев.

***

Утро в комнате выдалось на редкость тихим. За плотными шторами едва рассветало, наполняя пространство мягким, сероватым светом.

Я проснулась оттого, что мне было невероятно тяжело шевельнуться. Тело затекло, а поверх одеяла меня словно прибило к матрасу чем-то массивным и горячим. Первое мгновение я сонная, дезориентированная после вчерашней температуры, пыталась сообразить, в чём дело. Жар отступил, оставив приятную лёгкость в мышцах, но правый бок и плечо сковывала тяжесть.

Я попыталась перевернуться на другой бок, но в ответ на движение это нечто во сне лишь сильнее заграбастало меня под себя, прижав к крепкой груди. Тяжёлая рука легла мне поперёк талии, не оставляя ни шанса на побег, а тёплое дыхание щекотало кожу.

В ту же секунду в нос ударил знакомый, терпкий запах — точно не цветы, а смесь мужского геля для душа, свежести и того самого острого перца, которым от Ноа пахло в лодочном сарае.

Память резко, кусками, вернулась в голову: капельница, температура, бред, его заговорщический голос, наши сцепленные пальцы... и то, как он пообещал остаться.

Я широко открыла глаза, уставившись в потолок. В панике скосив взгляд вниз, я обнаружила светлую макушку Синклера, который устроился прямо на моём плече, уткнувшись лицом в район ключицы. Спал он крепко, абсолютно не собираясь меня отпускать.

Я медленно, по сантиметру, попыталась вытянуть руку, но он лишь сонно засопел и сжал хватку ещё сильнее, притягивая меня ближе.

Моё терпение лопнуло. Я приподняла голову, уперлась взглядом в его растрёпанные светлые пряди и прошипела сквозь зубы, разделяя каждое слово:

— Синклер... что. ты. делаешь. в. моей. постели?

На мой призыв к порядку Ноа среагировал не сразу. Сначала он издал что-то вроде недовольного мычания, крепче зажмурился и на секунду сильнее вжался лицом мне в плечо, полностью игнорируя реальность.

Но уже через секунду его длинные ресцы дрогнули. До сознания Синклера, видимо, дошло, что под щекой у него вовсе не мягкая подушка, а я — живая, злая и чертовски утренняя Линнея.

Ноа резко распахнул глаза. Мы оказались на расстоянии пары сантиметров друг от друга — настолько близко, что я видела тёмные крапинки в его синих глазах и то, как растерянность на его лице мгновенно сменяется сонной, но совершенно наглой усмешкой.

— Доброе утро, Уилсон, — хриплым, просоночным голосом пробормотал он. Его голос звучал ниже обычного, вибрируя где-то в груди. При этом убирать руку с моей талии он даже не думал.

— Я повторяю вопрос, Синклер, — процедила я, стараясь не смотреть на его губы и упираясь ладонью ему в плечо, чтобы хоть немного увеличить дистанцию. — Какого чёрта ты делаешь в моей постели? И с каких пор ты спишь в обнимку со мной?

Ноа лениво моргнул, словно переваривая информацию, а затем уголки его губ поползли вверх ещё выше.

— Во-первых, вчера вечером ты сама держала меня за руку и выглядела так, будто готова привязать к батарее, чтобы я никуда не уходил, — хмыкнул он, ничуть не смущаясь своего положения. — А во-вторых, на этом стуле у кровати спина затекает примерно через полчаса. Я планировал примоститься на коврике, честно. Но потом... как-то само получилось.

— Само у него получилось, — я закатила глаза, чувствуя, как щеки начинают заливаться краской. — Убери свою руку с моей талии, пока я не вспомнила, что я вообще-то ещё болею и у меня есть тяжёлые предметы на тумбочке.

— Неужели температура снова поднимается? — с напускной заботой уточнил Ноа, но хватку на талии всё-таки ослабил и нехотя приподнялся на локте, глядя на меня сверху вниз. Его растрёпанные светлые пряди падали на лоб, придавая ему совсем не тот опасный вид, к которому привыкла школа. — Как ты себя чувствуешь? Голова не кружится?

Я прислушалась к ощущениям. Жар действительно спал, в теле больше не было той свинцовой ломоты, а в груди теплилась странная, непривычная лёгкость. Но признаваться в этом Синклеру, который развалился посреди моей кровати, было бы верхом самоуважения.

— Жить буду, — буркнула я, отводя взгляд. — А вот ты дольше одного дня в моём доме явно не задержишься, если сейчас же не встанешь. Родители, между прочим, могут вернуться раньше...

— Не вернутся, — перебил меня Ноа, чуть наклонив голову. — Твоя мама прислала Оливии сообщение полчаса назад. Они задерживаются в Чикаго ещё на неделю. Так что я официально назначен твоим персональным сиделкой и надсмотрщиком.

Я замерла, уставившись на него.

— Кем-кем назначен?

— Сиделкой, Уилсон, — ухмыльнулся Ноа, наконец полностью поднимаясь с кровати и потягиваясь. Его футболка слегка задралась, демонстрируя рельефный пресс, и я тут же демонстративно отвернулась, делая вид, что меня невероятно увлёк узор на обоях. — Лежи смирно. Я иду делать тебе нормальный завтрак, а не то лекарственное пюре, что оставила Оливия. И попробуй только встать без меня — вернусь, снова привяжу к матрасу.

С этими словами он подхватил свою брошенную на стул толстовку и вышел из комнаты, оставив меня в полном замешательстве, с гудящим сердцем и отчётливым запахом его парфюма на подушке.

Запах жареных тостов и свежесваренного кофе поплыл по дому минут через двадцать, пробиваясь сквозь приоткрытую дверь спальни. Я уже сидела на кровати, натянув поверх пижамы мягкий тёплый кардиган и завязав волосы в небрежный хвост.

Внутри всё ещё бурлил коктейль из раздражения, смущения и странного, почти забытого чувства уюта, к которому я никак не могла подобрать ключи. Три года одиночества в пустой квартире, где родители вечно пропадали в командировках, приучили меня рассчитывать только на себя. А тут — Ноа Синклер, с которым мы еще сутки назад обменивались ядовитыми уколами в лодочном сарае, хозяйничает на моей кухне и готовит мне завтрак, будто так и надо.

Я осторожно спустила ноги на пол. Голова почти не кружилась, слабость отступила, оставив лишь лёгкую пустоту в желудке.

Когда я босиком вышла на кухню, картина маслом заставила меня замереть в дверях. Ноа стоял у плиты в чёрной футболке, сосредоточенно переворачивая лопаткой яичницу. Его светлые волосы торчали во все стороны, а на столе уже красовались две чашки кофе и тарелка с поджаренными тостами.

Услышав мои шаги, он обернулся, критически окинул меня взглядом с ног до головы и тут же нахмурился:

— Я же нормальным языком сказал: лежать пока температура окончательно не уляжется. Ты куда из постели вылезла, терминатор в отставке?

— Во-первых, я уже не горячая, Синклер, — с вызовом ответила я, обхватывая себя руками и прислоняясь плечом к косяку. — А во-вторых, это мой дом. Где хочу, там и хожу. К тому же от запаха твоей стряпни у меня сейчас желудок прилипнет к позвоночнику.

Ноа хмыкнул, выключил плиту и переложил еду на тарелки. В его взгляде больше не было той давящей тяжести, что преследовала нас в последние дни — только тёплая, живая искорка, от которой у меня внутри почему-то предательски ёкнуло.

— Садись давай, — он кивнул на стул у барной стойки, ставя передо мной тарелку и чашку. — Критик из тебя пока так себе, так что ешь молча.

Я послушно села, отпила глоток кофе — крепкого, именно такого, как я люблю, с капелькой молока — и пододвинула к себе тост. Мы молчали какое-то время, но это молчание больше не было натянутым или колючим. Оно было странно-привычным, будто тех трёх лет разлуки, лжи и взаимной ненависти никогда и не существовало.

— И что теперь? — нарушила я тишину, ковыряя вилкой яичницу. — В школу мы сегодня, я так понимаю, не идём. А завтра? Что мы скажем всем остальным? Особенно после того концерта, который Кай закатил в сарае?

Ноа опустил вилку, опираясь локтями о стол. Его лицо моментально посерьёзнело, а синие глаза приобрели тот самый холодный, жёсткий оттенок, который так хорошо знали в школе.

— А что тут объяснять, Лин? — спокойно произнёс он. — Кай сам себя закопал. Оливия уже знает всю правду, а слухи о том, как он слился, когда запахло жареным, разлетятся по школе быстрее, чем мы успеем дойти до входа. А на остальных мне плевать. Главное, что мы с тобой теперь знаем правду.

— Легко тебе говорить «плевать», — вздохнула я, хотя где-то на дне души понимала, что он прав. — А представь физиономию Чэда и всей их компашки, когда мы завтра появимся в коридоре вместе. Они же решат, что у нас тут филиал апокалипсиса.

Ноа вдруг тихо рассмеялся — коротко, искренне, и от этого звука уголки моих губ сами собой поползли вверх.

— Пусть привыкают, — ухмыльнулся он, подавшись чуть ближе через стол. — Привычка бояться перемен — худшее, что у них есть.

Я собиралась ответить ему какую-то острую колкость про его собственную самоуверенность, как вдруг в прихожей резко и громко звякнул мобильный телефон.

Я замерла. Ноа тоже перевёл взгляд на коридор.

Я встала из-за стола и пошла на звук. На полу возле тумбочки валялся мой телефон, который я забросила туда ещё в пятницу перед тем, как лечь спать. Я подняла его, разблокировала экран и замерла, уставившись на светящийся дисплей.

Десятки пропущенных от Оливии. И три свежих сообщения от абонента, которого я меньше всего ожидала увидеть в своей жизни.

Кай: «Лин, возьми трубку. Нам нужно поговорить. Ты не понимаешь, во что ввязываешься с Синклером».

Кай: «Он просто использует тебя, чтобы отомстить. Перезвони!»

Я стояла посреди прихожей со смартфона в руке, чувствуя, как остатки утреннего уюта и тепла мгновенно испаряются, сменяясь новой волной липкой, холодной ярости.

Из кухни бесшумно вышел Ноа. Он остановился в шаге от меня, заметив моё изменившееся лицо, и бросил короткий взгляд на экран телефона.

Желваки на его скулах тут же натянулись стальными канатами.

— Удаляй, — коротко бросил Ноа, и в его голосе не было ни злости, ни сомнений — только холодный, звенящий металл.

Я подняла на него глаза. Напряжение между нами можно было резать ножом.

— Удалю, — выдохнула я, чувствуя, как внутри закипает та самая злость, которой мне так не хватало последние три года. — Но сначала я сделаю кое-что ещё.

Не дожидаясь ответа, я быстрым движением открыла чат с Каем. Пальцы слегка дрожали, но вовсе не от слабости — от омерзения и долгожданной решимости. Я набросала короткий, бьющий точно в цель ответ, не оставляющий пространства для игр в спасителя:

«Ты сам себя закопал, Кай. Больше не пиши мне и не приближайся. Я знаю абсолютно всё».

Я нажала кнопку отправки, не раздумывая ни секунды, и тут же заблокировала его номер, отправив в чёрный список. Экран погас.

Ноа наблюдал за моими движениями молча. Когда я выпрямилась и подняла на него взгляд, жесткая складка вокруг его рта наконец разгладилась, а в синих глазах мелькнуло что-то тёплое и одобряющее.

— И как? — тихо спросил он, делая шаг ко мне.

— На удивление легко, — ответила я, чувствуя, как с плеч словно свалился трёхлетний груз. — Будто выдохнула после долгого заплыва.

Ноа протянул руку и аккуратно забрал у меня из пальцев телефон, положив его на тумбочку экраном вниз. А затем его ладонь мягко, но настойчиво легла мне на затылок, притягивая ближе, и он уткнулся лбом в мой лоб.

— Хватит драмы на сегодня, Уилсон, — прошептал он совсем близко, так что его дыхание коснулось моих губ. — У нас впереди целый день, чтобы побыть нормальными людьми, а не героями мексиканского сериала. Чем займёмся?

Я чуть приоткрыла глаза, заглядывая в его бездонные синие глаза, в которых больше не было ни стен, ни лжи. Уголки моих губ невольно дрогнули в подобии улыбки.

— Для начала, Синклер, ты поможешь мне убрать со стола после твоей шедевральной яичницы, — фыркнула я, хотя отступать назад и не думала. — А потом посмотрим, на что ещё способен мой персональный сиделка.

Остаток дня прошёл на удивление легко, без резких движений и тяжелых разговоров. Мы действительно словно решили поставить на паузу весь тот груз, что тяготил нас последние годы. Пока Ноа с видом профессионального шеф-повара (и неизменной ироничной ухмылкой) хозяйничал на кухне, пытаясь исправить последствия собственной яичницы, я перебирала накопившиеся за время болезни конспекты и пыталась сделать вид, что меня не отвлекает то, как он уверенно двигается по моей квартире.

К вечеру мы завалились на диван в гостиной, включив какой-то старый научно-популярный фильм про океанские глубины, под который Ноа неожиданно для нас обоих задремал, устроившись полулежа и закинув руку на спинку дивана. Я сидела рядом, рассеянно разглядывая приглушённый свет торшера и чувствуя, как внутри утихает последняя буря. Завтрашний день обещал быть громким, но почему-то страха перед ним больше не было.

Утром понедельника серое осеннее небо за окном встретило нас пронзительным холодом и редкой моросью.

Когда мы подъехали к школьной парковке на машине Ноа, на несколько секунд в салоне повисла плотная, ощутимая тишина. Синклер заглушил двигатель, повернулся ко мне и внимательно заглянул в глаза, словно проверяя, не передумала ли я.

— Готова к филиалу апокалипсиса, Уилсон? — тихо спросил он, и в его синем взгляде блестела та самая знакомая, вызывающая искра.

Я выдохнула, накинула капюшон куртки и уверенно встретила его взгляд.

— Более чем, Синклер. Пойдём покажем им, как выглядит правда.

Мы вышли из машины синхронно. На парковке уже толпились ученики, спешащие укрыться от сырости до первого звонка. Едва ли не первые шаги по асфальту привлекли к нам внимание. Сначала замерла компания у главного входа, включая Чэда, который как раз раскуривал сигарету с парочкой приятелей. Его челюсть едва заметно отъехала назад, когда он увидел, что я иду рядом с Ноа — не на расстоянии вытянутой руки, не пытаясь демонстративно оттолкнуть, а плечом к плечу, так, как ходят люди, которые больше ничего не скрывают.

Шёпот поплыл по рядам быстрее, чем холодный ветер. Кто-то уставился на нас с непониманием, кто-то — с откровенным шоком. Ноа даже не посмотрел в сторону бывших дружков; его рука лишь на секунду уверенно коснулась моей ладони, переплетая наши пальцы на глазах у всей школы.

Мы переступили порог главного корпуса, оставляя за спиной три года лжи, чужих манипуляций и страха. И в этот раз мы шли до конца.

Школьный коридор встретил нас привычным утренним гулом, звоном шкафчиков и запахом дешёвого кофе. Но стоило нам сделать несколько шагов вглубь помещения, как этот гул стал стремительно стихать.

Волна удивления прокатилась по рядам мгновенно. Те, кто ещё секунду назад оживлённо о чём-то спорил у расписания, резко замолчали, провожая нас ошарашенными взглядами. Люди инстинктивно расступались, освобождая дорогу.

Чэд и его компания стояли возле кабинета биологии. На улице он лишь молча проводил нас долгим взглядом, а теперь, когда мы поравнялись с ними, Чэд оттолкнулся плечом от стены, демонстративно перегородив нам путь. На его лице застыла ухмылка, в которой отчаянно пыталась пробиться фальшивая уверенность.

— Ого, Синклер, ты вернулся — и сразу решил пристроить старых знакомых? — протянул он с напускным скепсисом, громко так, чтобы слышал весь коридор. — Решили вспомнить былые деньки и устроить дешёвый цирк для публики?

Ноа даже не замедлил шаг. Он мягко, но не терпящим возражений движением прикрыл меня плечом, заставляя Чэда сделать шаг назад просто за счёт тяжести своего взгляда.

— Цирк уехал, Чэд, — холодно бросил Ноа, чеканя каждое слово. — А клоуны остались. И если ты не хочешь присоединиться к их числу на глазах у всей школы, советую просто закрыть рот и не путаться под ногами.

В коридоре повисла такая звенящая тишина, что было слышно, как гудит лампа дневного света на потолке. Чэд поперхнулся воздухом, его лицо на секунду пошло пятнами, но сделать что-либо он не рискнул — авторитет Ноа и крах их общего «архитектора» в лице Кая сделали своё дело.

Мы прошли мимо них, не сбавляя шага, прямо к моему шкафчику. Я открыла дверцу, бросила внутрь тяжелую папку с конспектами и только тогда позволила себе выдохнуть, чувствуя, как внутри нарастает дикая, звенящая лёгкость.

Из-за угла тут же вылетела Оливия. Её глаза были круглыми от шока, а на щеках горел румянец. Она схватила меня за локоть и оттащила на пару шагов в сторону, бросая подозрительные взгляды на Ноа, который терпеливо ждал меня в нескольких шагах, прислонившись спиной к стене.

— Лин! Ты сошла с ума?! — шёпотом затараторила Оливия, лихорадочно хватая меня за плечи. — Вы что, вместе пришли? А Кай мне с самого утра трезвонит, говорит, что Синклер вам голову морочит... Подожди, вы что, помирились?! После всего?!

Я посмотрела на подругу, в чьих глазах смешались страх за меня, беспокойство и искреннее непонимание, и слабо улыбнулась. Впервые за три года эта улыбка была по-настоящему искренней.

— Всё в порядке, Ол, — спокойно ответила я, накрывая её дрожащую руку своей. — Мы просто наконец-то узнали правду. Всю правду.

Оливия замерла, переводя взгляд с меня на Ноа, который в этот момент перехватил её взгляд и чуть кивнул — коротко, но уважительно. До Оливии постепенно доходил смысл сказанного, и её возмущенный выдох застрял в горле.

— Тот самый ублюдок... — догадалась она, округлив глаза. — Это всё он? Кай?

— Именно, — кивнула я, закрывая дверцу шкафчика. — Пойдём на урок. Нам ещё предстоит пережить этот день, но теперь мне совсем не страшно.

Первые три урока пролетели как в тумане, но это был на удивление приятный туман. Мы с Ноа сидели на разных рядах — он на первой парте у окна по социологии, я на среднем ряду по другую сторону кабинета, но стоило мне бросить взгляд в его сторону, как он тут же ловил его, отвечая чуть заметной, предназначенной только мне усмешкой.

Слухи в нашей школе распространялись со скоростью лесного пожара, и к началу большой перемены новость о том, что мы с Синклером появились вместе и буквально стерли Чэда с лица земли у кабинета биологии, обросла самыми невероятными подробностями. В столовой на нас оборачивались почти все. Кто-то смотрел с откровенным осуждением, кто-то со злорадством (особенно те, кто ждал, когда идеальный фасад Кая наконец рухнет), но большинство просто шушукалось за нашими спинами, не решаясь подойти близко.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Мы сидели за дальним столиком вместе с Оливией, которая уже успела выдохнуть, переварить шок и теперь с восторгом наблюдала за тем, как наш вчерашний кошмар превращается в мыльный пузырь.

— То есть ты хочешь сказать, что Кай три года водил за нос и тебя, и Синклера, стравливая вас на пустом месте? — в сотый раз переспросила Оливия, подперев щеку рукой и сверля глазами Ноа, который сидел напротив нас и спокойно ковырялся вилкой в салате.

— Именно так, Ол, — кивнула я, отпивая сок. — И самое забавное, что он до сих пор считает, будто его кто-то пытается подставить. Мне с самого утра телефон обрывал.

Ноа поднял голову, и на секунду в его синих глазах промелькнула холодная тень. Он протянул руку через стол, легко касаясь тыльной стороной своих пальцев моих пальцев, лежащих на скатерти. Жест был мимолетным, почти незаметным для остальных, но внутри меня всё мгновенно встало на свои места.

— Больше не оборвет, — спокойно сказал Ноа, переведя взгляд на меня. — Если он или кто-то из его шестерок еще раз попытается сунуться к тебе хоть с одним сообщением, я лично позабочусь о том, чтобы у него пропало любое желание брать в руки телефон.

— Оу, звучит угрожающе, Синклер, — хмыкнула я, чувствуя, как по коже пробегает приятная дрожь. — Ты у нас теперь защитник угнетенных?

— Только одной конкретной Уилсон, — парировал он, не отводя взгляда.

Оливия демонстративно закатила глаза, хотя уголки ее губ предательски подрагивали от улыбки:

— Боже, избавьте меня от вашей романтики, у меня от этого вида аппетит пропадает. Лучше скажите, что мы будем делать после уроков? Кай ведь наверняка попытается подкараулить вас где-нибудь за углом. Пусть он и потерял позиции, но терять лицо он не умеет.

Ноа откинулся на спинку стула, сцепив пальцы в замок на груди. Вся расслабленность мгновенно испарилась, сменившись привычной собранностью хищника, который точно знает, где расставлены капканы.

— Пусть подкарауливает, — тихо и без тени улыбки произнес он. — Мы больше не прячемся. И прятаться нам больше не от кого.

После обеда и оставшихся уроков, которые тянулись дольше обычного, наступило время футбольной тренировки. Погода к вечеру окончательно испортилась: поле заволокло сырой дымкой, а короткая трава покрылась холодной росой.

Когда мы с Оливией подошли к трибунам, на поле уже шла разминка. Ноа стоял у кромки поля в тёмной тренировочной форме, с капитанской повязкой на рукаве — привычный атрибут вернулся к нему в первый же день, словно он никуда и не уезжал. Его авторитет в команде оставался абсолютным, и парни слушались его беспрекословно.

Я механически расстегнула сумку, достала тяжелый корпус фотоаппарата с длиннофокусным объективом и сама не заметила, как поднесла его к глазам. Фотография была моей страстью, тем единственным убежищем, где мир вокруг меня структурировался через видоискатель. Объектив сам поймал фигуру Ноа. В этот момент он как раз резко откинул со лба светлую чёлку, отдавая пас партнеру по команде.

Я замерла, палец сам собой нажал на спуск, фиксируя резкий поворот плеч, сосредоточенный взгляд и напрягшиеся мышцы предплечий. Зачем я это делала? Наверное, просто потому, что через стекло реальность казалась чётче, а собственные чувства — под контролем. Или мне просто хотелось сохранить этот момент, когда всё фальшивое наконец рушилось.

Оливия покосилась на меня, лукаво изогнув бровь, и слегка толкнула локтем в бок:

— Оу, смотри-ка. Профессиональный взгляд или старые чувства проснулись, Уилсон? Ты его снимаешь чаще, чем закаты на побережье. Смотри, объектив расплавится от такого градуса драмы.

Я опустила камеру, чувствуя, как к щекам приливает лёгкий румянец, но тут же парировала с вызовом:

— Я просто тестирую новый объектив, Ол. Не придумывай лишнего.

— Конечно-конечно, — усмехнулась Оливия, скрестив руки на груди и кивая в сторону поля, где как раз разворачивалась кульминация тренировки. — Именно поэтому у тебя на карте памяти уже штук пятьдесят его портретов с кислыми минами.

А на поле тем временем всё накалялось до предела.

Кай и Чэд находились на противоположном конце поля, но напряжение в воздухе ощущалось даже на трибунах. Стоило тренировке перерасти в полноценную двустороннюю игру, как стало очевидно: Ноа играет жестко, сосредоточенно и с холодной яростью внутри. Он не делал скидок никому, но каждое его движение на поле было адресовано конкретным людям.

На двадцать пятой минуте игры Кай попытался срезать угол и отдать рискованный пас вразрез, который привёл бы к потере мяча. Ноа перехватил мяч в жёстком подкате, резко поднялся на ноги и свистком остановил всю команду.

Гул голосов на поле мгновенно стих. Парни выпрямились, переводя дыхание, а Чэд и Кай остались стоять чуть в стороне, переглянувшись с тревожным недоумением.

Ноа шагнул ближе к центру поля и обвёл команду ледяным, пронзительным взглядом. Его голос разнёсся по пустому стадиону громко и чётко:

— Стоп. Игра закончена. Вы что творите? Это не футбол, это детский сад на выезде.

Он сделал шаг в сторону Кая, который попытался сделать вид, что происходящее его не касается, скрестив руки на груди.

— Ты думал, что если перестанешь оглядываться по сторонам, то твои косяки сами собой рассосутся, Кай? — голос Ноа звучал обманчиво тихо, но в нём звенел такой металл, что даже на трибунах стало зябко. — Три года ты строил из себя стратега, стравливая людей за спиной и думая, что на поле за тебя всё сделают другие. Хватит. Этот цирк закончился.

Кай побледнел, его челюсть судорожно сжалась. Он попытался сделать шаг вперёд и возразить:

— Синклер, ты на себя посмотри, капитанство вскружило тебе голову? Какое тебе дело до того, кто...

— Мне есть дело до того, кто разваливает команду изнутри своими грязными манипуляциями, — перебил его Ноа, сокращая дистанцию до минимума. Его мощная фигура нависла над Каем, заставляя того против воли отступить на шаг назад. — Хочешь играть — играй честно. А если не умеешь или привык только пакостить исподтишка, собирай свою форму и вали с поля прямо сейчас. В моей команде крысам места нет.

Чэд попытался вмешаться, пытаясь сохранить лицо перед парнями:

— Эй, полегче, Синклер, мы тут все...

Ноа резко перевёл на него взгляд, от которого Чэд мгновенно осёкся и захлопнул рот. В этом взгляде читалось столько силы и правоты, что никто из команды даже не попытался встать на защиту Кая или Чэда.

Кай шумно выдохнул, окинул Ноа ненавидящим, полным бессильной злобы взглядом, резко развернулся на шипах бутс и молча направился к раздевалкам, сорвав с себя манишку. Чэд постоял ещё пару секунд, бросил нервный взгляд на капитана и поспешил следом за другом.

На поле повисла звенящая, абсолютная тишина. Ноа глубоко вздохнул, поправил повязку на руке и обернулся к остальным игрокам. На секунду его взгляд скользнул по трибунам и встретился с моим объективом, который я снова машинально вскинула к лицу. Он едва заметно, уголкам губ, улыбнулся мне — коротко, но так тепло, что внутри всё замерло.

— А теперь все в защиту. Продолжаем тренировку, — бросил он команде.

Я опустила камеру, пряча улыбку за воротником куртки, и тихо ответила Оливии, которая наблюдала за нами с ехидным прищуром:

— Заткнись, Ол. Я просто делаю свою работу.

Тренировка завершилась без дополнительных эксцессов, но напряжение в воздухе висело ещё долго после того, как команда разошлась по раздевалкам.

Мы с Оливией ждали у выхода с территории стадиона. Подруга то и дело бросала на меня многозначительные взгляды, явно собираясь выдать очередную порцию ехидных комментариев по поводу моего увлечения фотографией, но вовремя прикусила язык, когда из дверей раздевалки показался Ноа.

Он шёл один, перекинув спортивную сумку через плечо. Тёмная толстовка была слегка влажной от пота после тренировки, а светлые волосы растрёпаны ветром. Заметив меня у ограждения, он ускорил шаг. Кай и Чэд к этому моменту уже давно исчезли с территории, испарившись через запасной выход, чтобы избежать лишних глаз.

— Долго ждали? — спросил Ноа, останавливаясь передо мной. Его взгляд смягчился, стоило ему заглянуть мне в глаза, а на губах появилась едва заметная улыбка.

— Не дольше, чем ты умывался, Синклер, — фыркнула я, хотя внутри тут же разлилось приятное тепло. — Ну что, герой поля, разнос прошёл успешно?

Ноа хмыкнул, бросив быстрый взгляд на Оливию, которая тут же демонстративно посмотрела на экран своего телефона, изображая крайнюю степень занятости.

— Скорее, профилактика, — спокойно ответил он, переводя внимание обратно на меня. — Поехали домой.

Мы попрощались с Оливией, дошли до парковки и сели в машину. Дорога до нашей улицы заняла всего пару минут. Ноа заглушил двигатель у моего крыльца, но выходить сразу мы не стали. В салоне повисла тишина, наполненная тем самым внутренним освобождением, которого мы ждали последние три года.

— Ты сегодня неплохо щёлкала затвором на трибунах, Уилсон, — вдруг произнёс Ноа, нарушая тишину. В его голосе послышались лукавые нотки. — Надеюсь, ракурсы были удачными. На память для семейного архива, м?

Я повернулась к нему, чувствуя, как к лицу приливает краска, и шутливо ткнула его плечом:

— Мечтай больше, Синклер! Я просто проверяла зум нового объектива. И вообще, не льсти себе, ты в этот момент выглядел слишком грозно, чтобы это шло в семейный архив. Скорее, в методичку по запугиванию школьников.

Ноа тихо рассмеялся — низко и раскатисто, так, что у меня внутри всё перевернулось.

Я смотрела на него, а в голове вдруг всплыло то недавнее откровение из сарая, разделившее нашу жизнь на «до» и «после». То письмо, которое Ноа тогда сунул Каю, искренне веря, что я его получу.

Я перевела взгляд на его профиль и тихо спросила, нарушая мягкую тишину салона:

— Ноа... Скажи мне только одно. Что было написано в той записке, которую ты передал Каю в ту ночь? Той самой, которую он мне так и не отдал?

Ноа замер. Его плечи на секунду напряглись. Он повернулся ко мне, и в его тёмно-карих глазах мелькнула тень той старой боли, сменившись лукавой, едва заметной улыбкой. Он явно не собирался раскрывать все карты так просто.

— Ты правда хочешь знать? — его голос прозвучал тихо, с хрипловатым бархатом.

— Очень, — выдохнула я, чувствуя, как внутри снова поднимается знакомый трепет.

Ноа покачал головой, а уголки его губ дрогнули в полуулыбке. Он чуть подался ближе, легко касаясь свободным пальцем моего подбородка.

— Нет, Уилсон. Рано тебе ещё это знать, — прошептал он, заглядывая мне прямо в глаза. — Сама всё узнаешь. Чуть позже.

Я возмущённо приоткрыла рот, собираясь высказать ему всё, что думаю про его вечные секреты и эту дурацкую недосказанность, но Ноа не дал мне произнести ни слова.

Его рука скользнула с запястья выше, горячими пальцами зарываясь в мои волосы на затылке, легко фиксируя, не оставляя пути к отступлению. Но отступать и не хотелось.

Это был наш самый первый поцелуй — неуверенный, почти робкий в самую первую долю секунды из-за всей этой невыносимой тяжести прошлого, рухнувшей на нас разом. Но уже через мгновение он стал глубоким, отчаянным и невероятно живым. В нём не было ни детской наивности, ни страха оступиться. Только горечь трёх лет разлуки, когда он был далеко, чужая подлая ложь, разрушенные стены и то самое долгожданное, ослепительное тепло, которое мы пронесли через весь этот ад.

Его губы пахли осенним ветром и свежестью, а дыхание смешалось с моим. Я почувствовала, как пальцы второй руки сами собой вцепляются в отворот его тёмной толстовки, притягивая его ещё ближе, словно пытаясь наверстать всё то время, что у нас украли. Земля под нами будто качнулась, и в тишине салона, наполненной этим тихим, пронзительным взрывом, наконец-то исчезло всё лишнее.

Остались только мы вдвоём. И правда, которую больше не нужно было прятать.

На следующий день в школе воздух буквально искрил. После вчерашнего вечера в машине всё изменилось — между мной и Ноа больше не было невидимой стены, но оставалось странное, щемящее чувство того, что мы только на самом пороге чего-то большого.

Длинные коридоры казались привычными, пока после четвёртого урока меня не перехватила староста нашего параллельного потока. Сказала, что от студенческого совета срочно нужно отснять материал для осеннего буклета, и попросила забрать ключи от старой фотостудии на третьем этаже, в северном крыле, где редко кто ходил.

Я закинула ремень камеры на плечо, совершенно ничего не подозревая. Дверь студии оказалась приоткрыта, а внутри царил полумрак из-за плотно задвинутых жалюзи.

Я шагнула за порог, собираясь щёлкнуть выключателем, как за спиной тяжело и глухо хлопнула дверь. Замок звякнул, поворачиваясь изнутри.

Я резко обернулась.

У запертой двери стояли Кай и Чэд. На лицах обоих застыла недобрая, перекошенная усмешка. Чэд прислонился спиной к стене рядом с выходом, скрестив руки на груди и просто перекрывая путь к отступлению. Кай же медленно двинулся на меня, засунув руки в карманы куртки. Его глаза лихорадочно блестели.

— Какая у нас пунктуальная девочка, — процедил Кай, останавливаясь всего в шаге от меня. От него пахло дешёвым ментолом и злостью. — И камера при тебе. Как профессионально, Уилсон.

Я отступила назад, чувствуя, как упираюсь поясницей в край старого рабочего стола. Сердце пропустило удар, но страх мгновенно сменился холодной яростью.

— Отодвинься, Кай. И дверь открой, пока я не позвала охрану, — стараясь сделать голос ровным, потребовала я.

Кай горько и зло усмехнулся. В его взгляде плескалось всё накопленное за последние дни бессилие — от проигранного авторитета в команде до унижения перед всей школой.

— Охрану? Ты кому тут угрожаешь, тварь? — сорвался на крик он, резко сокращая расстояние. — Что этот ублюдок Синклер в тебе нашёл, а? Что три года назад, что сейчас! Три года ты строила из себя недотрогу, ледяную королеву! Я сколько раз звал тебя погулять, на свидания звал — ты меня вечно отшивала с таким лицом, будто я дерьмо подмётное. А как только этот придурок вернулся, так сразу побежала к нему, как ручная собачка! Из-за тебя и из-за него всё полетело к чертям — и команда, и всё остальное! Сидела бы тихо и не высовывалась!

Кай резко выбросил руку вперёд, вцепляясь пальцами в ворот моей рубашки. Ткань с треском не выдержала и разошлась по шву, грубо обнажая плечо и бретельку белья.

От унижения и вспыхнувшего гнева у меня внутри всё закипело. Я замахнулась тяжелой камерой на ремне, собираясь огреть его прямо по лицу, но в этот же момент запертая дверь со страшным грохотом содрогнулась от мощного удара снаружи. Замок с мясом вырвало из косяка, и дверь со свистом распахнулась, врезавшись в стену так, что штукатурка посыпалась на пол.

В проёме, закрывая собой весь свет из коридора, стоял Ноа.

В помещении на мгновение воцарилась звенящая, мёртвая тишина. Чэд отлетел в сторону от ударной волны распахнутой двери, еле удержавшись на ногах. Кай замер, всё ещё сжимая пальцами порванную ткань моей рубашки.

Взгляд Ноа скользнул по мне — по обнажённому плечу, по порванной ткани, по моей руке, занесённой с камерой, — и в его глазах вспыхнуло нечто такое, от чего у меня самой перехватило дыхание. Это была не просто злость. Это была слепая, чистая ярость.

— Руку убрал. Быстро, — голос Ноа прозвучал не громко, но настолько низко и угрожающе, что воздух в студии, казалось, выморозило до нуля.

Кай нервно дёрнул желваками. В нём всё ещё говорила глупая, загнаная в угол гордость, но пальцы уже дрогнули, разжимаясь.

— Синклер, ты... — начать фразу Кай не успел.

Ноа преодолел расстояние между ними за один длинный, хищный шаг. Он не стал тратить время на разговоры. Перехватив Кая за грудки, Ноа с оглушительным треском впечатал его спиной в стеллаж с реквизитом. На пол со звоном и грохотом посыпались старые софиты, коробки и деревянные рамки.

— Ты совсем страх потерял, мразь?! — гаркнул Ноа, встряхивая Кая так, что тот больно ударился затылком о стену.

Чэд, осознав, во что вляпался, попытался сунуться со спины, чтобы оттащить Ноа, но тот, даже не оборачиваясь, жёстко отмахнулся локтем, съездив Чэду прямо по челюсти. Тот отлетел к столу, сжимая гудящее лицо, и больше рисковать не стал.

— Ноа, стой! — крикнула я, перекрикивая шумиху и ломая собственный оцепенелый шок.

Но Ноа уже не слышал. Он сжал кулак, намереваясь пробить Каю челюсть, но когда увидел, как Кай втянул голову в плечи и зажмурился, в последний момент изменил траекторию. Его кулак с глухим, страшным треском вошёл в гипсокартонную стену прямо возле уха Кая. В штукатурке осталась вмятина, а по студии разнёсся запах сухой извести.

Кай тяжело и часто дышал, сползая по стеллажу. В его глазах больше не было ни капли прежней спеси — только дикий, животный страх перед тем, во что превратился его бывший друг.

— Ещё раз... — Ноа наклонился к самому его лицу, и его голос вернулся к леденящему шёпоту, — ещё раз ты подойдёшь к ней ближе чем на километр. Посмотришь в её сторону. Или хотя бы произнесёшь её имя. Я тебя уничтожу, Кай. Ты меня услышал?

Кай лишь судорожно сглотнул и с трудом кивнул.

Ноа резко разжал пальцы, и Кай мешком осел на мусор и обломки рам на полу. Тяжело дыша, Ноа опустил руку — его сбитые костяшки на правой руке были в мелких ссадинах и белой пыли от штукатурки.

Он развернулся ко мне. Вся та дикая, разрушительная энергия, которая секунду назад заставляла стены содрогаться, мгновенно испарилась, уступив место тревоге и боли.

— Лин... — тихо выдохнул он, делая осторожный шаг в мою сторону, словно боясь напугать. — Ты как? Он тебя задел?

Он подошёл ближе, снял с себя тёмную олимпийку и мягко накинул мне на плечи, бережно прикрывая порванную рубашку. Его пальцы, всё ещё слегка дрожавшие от адреналина, касались моих кожи и волос с невероятной, почти невесомой нежностью.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Я судорожно выдохнула, чувствуя, как тёплая ткань его олимпийки окутывает дрожащие плечи. Запах Ноа — смесь свежего ветра, парфюма и адреналина — мгновенно перекрыл въевшийся запах дешёвого ментола, который оставил после себя Кай.

— Я в порядке... Всё хорошо, — прошептала я, хотя голос всё ещё прерывался. — Ты успел.

Ноа опустил взгляд на свои окровавленные и испачканные в штукатурке костяшки, а затем снова посмотрел на меня. В его глазах смешались вина и облегчение. Он аккуратно застёгнул молнию олимпийки до самого подбородка, бережно прикрывая порванную рубашку.

Кай и Чэд тем временем тихо, едва дыша, подтянулись к выходу. Понимая, что любой лишний шорох может снова спровоцировать Ноа, они боком проскользнули мимо выбитой двери и моментально скрылись в пустом коридоре. Никто из них не произнёс больше ни слова.

— Нам нужно уходить отсюда, пока кто-нибудь не пришёл на шум, — тихо сказала я, осторожно касаясь ладонью его предплечья. — У тебя рука...

— Ерунда, — отрезанно ответил Ноа, хотя было видно, как сильно он сжимает челюсти от боли.

Он наклонился, поднял с пола мою камеру, внимательно осмотрел её, проверяя, цел ли объектив, и только потом повесил себе на плечо. Затем взял меня за руку — осторожно, переплетая пальцы с моими.

— Пойдём. Я отвезу тебя домой.

Мы вышли из северного крыла через запасной выход, избегая людных коридоров. Ноа молча вёл меня к своей машине. В этом молчании больше не было прежней отстранённости — только глухая, отчаянная защита.

Когда мы сели в салон, Ноа опёрся лбом о руль и тяжело выдохнул, пытаясь справиться с остатками захлестнувшей его ярости.

— Извини, — тихо произнёс он, не поднимая головы. — Я обещаю, что больше никто тебя не тронет. А я в итоге...

— Ноа, посмотри на меня, — я перебралась ближе и аккуратно прикоснулась к его щеке, заставляя выпрямиться. — Ты меня спас. Кай перешёл все границы. Ты слышишь?

Он выпрямился и посмотрел на меня. В его тёмных глазах больше не осталось ни капли той ярости, что была в студии — только усталость и невероятная, чистая теплота. Ноа накрыл мою ладонь своей рукой, прижимая к щеке, и тихо ответил:

— Я больше никому не позволю причинить тебе боль, Лин. Ни Каю, ни кому-либо ещё. В этот раз я никуда не уйду.

Его слова потонули в тишине салона, но отозвались во мне той самой уверенностью, которой так не хватало последние три года. Я опустила взгляд на его правую руку — сбитые костяшки покраснели, кое-где проступили мелкие капли крови, смешанные с белой пылью от штукатурки.

— Нам надо обработать ссадины, — тихо сказала я, осторожно качнув головой в сторону его руки. — Поехали ко мне. Дома никого нет, а у меня есть перекись и бинты.

Ноа кивнул, не стал оспаривать очевидное. Он поворотом ключа завел двигатель, и машина плавно тронулась с парковки.

За окном проплывали знакомые улицы. Осень окончательно вступила в свои права: сухой асфальт был усыпан золотистой листвой, а холодный ветер гонял по обочинам мелкий мусор. Я сидела, кутаясь в его огромную олимпийку, всё ещё ощущая лёгкую внутреннюю дрожь — не столько от страха перед Каем, сколько от осознания того, как тонко пролегала грань между абсолютным контролем и той разрушительной яростью, которую Ноа только что выпустил наружу.

Через несколько минут машина замерла у нашего дома.

Мы поднялись на второй этаж. В прихожей царила полутьма. Я включила свет в ванной и жестом позвала Ноа за собой. Он молча шагнул внутрь, слегка нагибаясь в дверном проёме, и прислонился спиной к кафельной стене, наблюдая за тем, как я достаю из аптечки ватные диски, антисептик и мазь.

— Садись, — я указала на край ванной.

Ноа послушно опустился на бортик. Я встала между его разведенных колен, достала флакон с перекисью и аккуратно взяла его горячую, тяжелую ладонь в свою.

Когда шипящая жидкость коснулась сбитой кожи, Ноа даже не поморщился — только чуть заметно сжал пальцы второй руки на крае раковины. Его взгляд был устремлён на моё лицо. Он разглядывал меня так тщательно, словно проверял, точно ли Кай не оставил на мне никаких незаметных следов.

— Ты уверена, что с плечом всё в порядке? — негромко спросил он. Голос в замкнутом пространстве ванной звучал особенно бархатно и близко.

— Просто треснула ткань, Ноа. Он не успел ничего сделать, — я осторожно промокнула ссадину сухим диском и нанесла тонкий слой заживляющей мази. — Если бы ты не пришел...

— Я бы выломал эту дверь в любом случае, — резко перебил он, а затем его голос снова смягчился. — Я шёл за тобой в северное крыло, потому что знал: этот чертов буклет — полная чушь. Староста ничего не просила. Кай сам пустил эту сплетню через ребят из совета, чтобы выманить тебя.

Я замерла с бинтом в руках, поднимая на него глаза.

— Это была спланированная ловушка?

— Да, — Ноа чуть сжал мои пальцы. — Чэд утром болтал в раздевалке, что у них «есть дело» в старом корпусе. Я понял всё слишком поздно, но, слава богу, успел.

Я молча закончила завязывать аккуратный узел из бинта на его кисти. Когда работа была закончена, я не стала убирать руки. Мои ладони остались лежать поверх его перебинтованной кисти.

— Спасибо, Синклер, — тихо сказала я, встретившись с ним взглядом.

Ноа легким движением притянул меня ближе за талию, уткнувшись лбом в мой живот. Я почувствовала, как он тяжело выдохнул, расслабляя плечи, и запустила пальцы в его светлые, слегка растрёпанные волосы. Все несказанные слова, три года разлуки и сегодняшняя встряска окончательно улетучились, уступая место тишине, в которой нам больше не нужно было защищаться друг от друга.

Мы пробыли в этой тишине ещё несколько минут, пока дрожь окончательно не улеглась. Ноа постепенно поднял голову, его взгляд заскользил по моему лицу, а затем опустился на олимпийку, под которой всё ещё скрывалась порванная рубашка.

— Тебе нужно переодеться, — тихо сказал он, ослабляя хватку на моей талии, хотя выходить из ванной явно не спешил. — А мне — наконец умыться.

— Я сейчас, — я быстро кивнула и выскользнула в коридор.

Зайдя в свою комнату, я плотно закрыла дверь и сбросила его огромную толстовку. В зеркале отразилось измятое плечо и разорванный шёлк рубашки. Руки всё ещё немного пошаливали, но страха больше не было — только накатывающая усталость после выплеска адреналина. Я быстро сменила порванную вещь на домашний свободный свитер и вернулась обратно.

Ноа уже смыл с лица белую пыль и аккуратно уложил мокрыми пальцами растрёпанные волосы. Он стоял у окна в коридоре, глядя на пустую улицу. В тихом, огромном доме, пока родители были в своей бесконечной командировке в Чикаго, его присутствие ощущалось особенно остро и тепло.

При звуке моих шагов Ноа тут же обернулся.

— Лучше? — спросил он.

— Намного, — я подошла ближе, опершись плечом о дверной косяк. — Хочешь чаю? Нам... наверное, нужно обсудить, что делать завтра в школе. Кай ведь просто так это не оставит.

Ноа чуть нахмурился, в его глазах снова блеснула прежняя решимость, но на этот раз без дикой вспышки ярости.

— Кай никуда не пойдёт жаловаться, поверь мне, — отрезал он, делая шаг ко мне. — Ему есть что терять гораздо больше, чем выбитая дверь в старой студии. Если он заикнётся об этом администрации, вылезет всё: и как он тебя запер, и как пытался распустить руки. Он это прекрасно понимает.

— А Чэд?

— Чэд пойдёт за Каем, куда тот скажет. Без него он ничего из себя не представляет.

Ноа остановился совсем рядом. Его перебинтованная рука осторожно поднялась, и он мягко заправил выбившуюся прядь моих волос за ухо. Пальцы слегка задели скулу, оставив на коже знакомый, обжигающий след.

— Больше никаких ловушек, Лин. Завтра я буду рядом весь день. Поняла?

Я посмотрела на него снизу вверх, чувствуя, как внутри закипает лёгкая, почти привычная колючая упрямость. Забота Ноа грела, но этот его покровительственный тон мгновенно вернул меня в прошлое.

— Ноа, перестань, — я чуть качнула головой, мягко, но уверенно отстраняя его руку от своего лица. — Мне больше не четырнадцать. И уж тем более не десять.

Он замёрз на месте, чуть приподняв бровям.

— Лин, после того, что только что было...

— После того, что только что было, я собиралась врезать ему по лицу своей трёхкилограммовой камерой, — перебила я, твердо встретив его взгляд. — Это в детстве, когда мальчишки во дворе отбирали у меня велосипед, мне нужен был защитник, который прибежит и всех разобьёт. И ты им был. Но я выросла, Синклер. Как-то же я справлялась все эти три года, пока тебя здесь не было?

Я сделала шаг вперёд, чтобы сократить расстояние, но уже на своих условиях, смотря ему прямо в глаза:

— Я благодарна, что ты пришёл. Правда. Но не нужно относиться ко мне как к маленькой напуганной Лин-Лин, которую ты запомнил перед отъездом. Я умею за себя стоять. И если Кай решит сунуться снова — поверь, он пожалеет об этом не меньше.

Ноа пару секунд молча разглядывал моё лицо. Напряжение в его плечах постепенно сменилось изумлением, а затем — уважительной, едва заметной ухмылкой.

— Ладно, — тихо выдохнул он, качнув головой. — Убедила. Камера действительно тяжелая.

— Вот именно, — улыбнулась я, чувствуя, как между нами окончательно растаял остаток страха. — Пойдём на кухню. Я всё-таки налью нам чай.

Пока на плите закипал чайник, я поднялась на второй этаж, чтобы взять из спальни чистый эластичный бинт и свой свободный худи для Ноа — его олимпийка всё ещё оставалась на мне.

Спустившись по лестнице, я не обнаружила Ноа на кухне. В доме стояла полная тишина. Я прошла в гостиную и замерла в дверном проёме.

Ноа стоял у моего рабочего стола. В его руках была открытая чёрная папка-портфолио, которую я собирала последние два года и обычно хранила на нижней полке стеллажа.

Он не шевелился, не перелистывая страницу. Его взгляд застыл на серии снимков, сделанных позапрошлой зимой.

На кадрах не было людей. Только пустынный пирс у озера, занесённая снегом скамейка в парке, где мы когда-то сидели после уроков, и одинокий силуэт старой водонапорной башни на фоне сумеречного неба. Все снимки были пропитаны звенящим, почти ощутимым одиночеством.

— Я не искал специально, — тихо сказал Ноа, не поворачивая головы, когда под моими ногами чуть скрипнула половица. — Она просто лежала сверху.

Я остановилась в нескольких шагах от него, прижимая к груди свёрнутый бинт. Внутри всё сжалось от внезапной уязвимости. Показывать кому-то свои личные кадры всегда было для меня чем-то вроде раздевания догола.

— Это... просто старые серии, — стараясь придавать голосу безразличие, произнесла я. — Я училась работать со светом и длинной экспозицией.

— Это не просто серия, Лин, — Ноа медленно перевернул страницу. На следующей карточке была запечатлена школьная трибуна — пустая, под проливным осенним дождём, с размытыми каплями на объективе. — Это ты. То, как ты видела всё вокруг, пока меня не было.

Он наконец поднял на меня глаза. В них больше не было ни капли той жёсткости, что час назад размётывала стеллажи в фотостудии. Только усталая, затаённая печаль и искреннее восхищение.

— Ты стала невероятным фотографом. У тебя потрясающий глаз, Лин-Лин. Кадры цепляют за самое живое.

— Это просто хобби, Ноа, — я подошла ближе и забрала папку, хотя щеки всё равно слегка обдало жаром от его похвалы. — Я снимаю для себя и изредка для школьного буклета. Никто, кроме тебя и родителей, этих серий толком не видел.

Ноа чуть сузил глаза, в его взгляде вспыхнула знакомая, упрямая искра — та самая, с которой он всегда выходил на футбольное поле.

— «Просто хобби»? — переспросил он, приподняв бровь. — Ты шутишь? У тебя невероятный талант, а ты прячешь такие вещи в чёрную папку на нижней полке?

— И что ты предлагаешь? Вывесить их в школьном коридоре рядом с расписанием звонков? — усмехнулась я, убирая портфолио на стол.

Ноа ничего не ответил сразу. Он просто молча наблюдал за мной, а в его голове явно проворачивался какой-то план.

— Не в коридоре, — тихо, но с железной уверенностью произнёс он, делая шаг ко мне. — Мы сделаем нормальную выставку. Настоящую. В галерее у старой пристани или в холле городского культурного центра.

Я замерла, уставившись на него как на сумасшедшего:

— Ноа, ты с ума сошёл? Кто мне даст галерею? Это стоит денег, связей, времени...

— Оставь это мне, — перебил он, мягко улыбнувшись и накрыв мою руку своей. — Ты будешь снимать и отбирать кадры. А организацию, площадку и свет я беру на себя. Считай это моим официальным извинением за три года простоя.

Я хотела возразить, но встретила его взгляд — твёрдый, горящий и бескомпромиссный. Спорить с Ноа Синклером, когда он что-то вбил себе в голову, было бесполезно.

На следующее утро в школе всё было странно тихо.

Кай и Чэд в классе так и не появились. По школе ходили глухие слухи, что в старой фотостудии в северном крыле просто «заклинило и сорвало старую дверь», но администрация не придала этому огромного значения, списав всё на ветхость помещения. Кай, как и предсказывал Ноа, предпочёл спустить всё на тормозах, чтобы не вскрылись его собственные действия.

Весь день Ноа действительно не отходил от меня ни на шаг. На перемене он стоял у моего шкафчика, опираясь плечом о металлическую дверцу и переписываясь с кем-то в телефоне.

— С кем ты там переписываешься? — спросила я, доставая учебник по литературе.

— Нашёл администратора старого арт-пространства у набережной, — невозмутимо ответил он, даже не поднимая головы от экрана. — Мой дядя знает владельца здания. В следующую субботу у них свободен малый зал.

Я чуть не выронила учебник из рук.

— Ты сейчас серьёзно? Ноа, до следующей субботы полторы недели! Я даже кадры не успею отпечатать!

Ноа спрятал телефон в карман куртки, подошёл ближе и с лёгкой ухмылкой забрал из моих рук тяжёлую стопку книг.

— Успеешь. Я помогу с кадрированием и печатью. Начнём сегодня после уроков.

После уроков мы поехали прямо ко мне. Спорить с Ноа оказалось бесполезно: его упрямство и организоторский азарт включались на полную мощность, когда он загорался какой-то идеей.

Мы расположились в гостиной прямо на полу. Я достала все свои боксы с напечатанными снимками за последние три года, цифровые накопители и ноутбук. Ковёр быстро превратился в хаотичный коллаж из фотографий: заснеженные улицы, контрастные портреты случайных прохожих, игра света на мокром асфальте, геометричные линии архитектуры.

Ноа сидел напротив, скрестив ноги, и с неожиданной для него въедливостью разглядывал каждый снимок. Он не просто отбирал кадры — он пытался понять логику моих серий.

— Смотри, вот эти три снимка с пристани нужно объединить в один блок, — сказал он, раскладывая перед собой три черно-белые карточки. — На первой — только холодный туман и пустые доски. На второй появляется силуэт. На третьей — снова тишина. Это же сюжет.

Я сидела, поджав колени к груди, и внимательно наблюдала за ним. От его перебинтованной правой руки до сосредоточенного взгляда — во всём его облике читалась глубокая, искренняя вовлечённость. Он действительно отдавал этому проекту всего себя.

— Ты разбираешься в этом лучше, чем пытаешься показать, Синклер, — тихо заметила я, опираясь подбородком на колени.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Ноа на секунду замер, держа в руках карточку с изображением старой крыши под дождём. Его губы тронула лёгкая, едва заметная ухмылка.

— Я просто три года смотрел на мир и думал о том, как бы ты это сняла, — негромко произнёс он, не поднимая глаз от фотографии.

Слова зависли в воздухе, плотные и весомые. Моё сердце пропустило удар. Это не было громким признанием, но в этой тихой фразе крылось больше правды, чем во всех его попытках вести себя как ни в чём не бывало.

Я не успела ничего ответить. На ноутбуке, лежавшем рядом на диване, раздался резкий сигнал оповещения.

Я тянулась к тачпаду, чтобы отключить звук, но экран высветил входящее сообщение в школьном мессенджере с неизвестного номера. Без текста. Только один прикреплённый файл — сканированное изображение или фото старого, слегка пожелтевшего листа бумаги, исписанного знакомым, ровным почерком Ноа.

Первая строчка бросилась в глаза мгновенно, до того как я успела осмыслить происходящее:

«Лин, если ты читаешь это, значит, я уже уехал...»

Экран погас через секунду — отправленное сообщение тут же удалили для обоих участников чата. Но этих пяти секунд хватило, чтобы земля ушла у меня из-под ног.

Я замерла, сжимая пальцами край диванной подушки. Воздух в лёгких словно превратился в лёд.

— Лин? — Ноа моментально заметил, как я изменилась в лице. Он отложил фотографии и подался вперёд. — Что произошло?

Я медленно подняла на него взгляд. В ушах шумела кровь, а перед глазами всё еще стоял этот почерк и дата в углу листа — трёхлетней давности.

— Что это было за письмо, Ноа? — мой голос прозвучал сухо и отстранённо, совсем не так, как я хотела. — Письмо, которое ты написал перед отъездом?

Ноа застыл. Рука, тянувшаяся к ноутбуку, так и осталась в воздухе. Вся его уверенность, вся эта деловая собранность, с которой он только что раскладывал снимки на ковре, испарилась за доли секунды.

Цвет сошёл с его лица. Он уставился на тёмный экран ноутбука, будто тот превратился в гремучую змею.

— Откуда... — голос Ноа сорвался на глухой шепот. Он тяжело сглотнул, переведя взгляд на меня. В его глазах вспыхнула дикая, сбивающая с ног паника. — Лин, откуда у тебя это? Что тебе прислали?

— Картинку, Ноа, — я медленно поднялась с пола, ощущая, как невидимая тяжесть давит на грудь. — Фотографию листа бумаги. С твоим почерком. И с датой того самого дня, когда ты уехал.

Я стояла перед ним, а в голове упрямо складывались пазлы. Странное поведение Кая, его животная ненависть к Ноа, то, как Кай уверенно провоцировал нас оба этих дня...

— Это Кай, верно? — осмысление обжгло изнутри холодом. — Он прислал это с анонимного номера. И сразу удалил.

Ноа медленно поднялся вслед за мной. Вся его твёрдость рушилась прямо на глазах, уступая место звенящей беспомощности.

— Я... я написал его перед тем, как отцовская машина увезла меня из города, — тихо, почти беззвучно произнёс он, делая осторожный шаг ко мне. — Я не мог с тобой попрощаться лично, Лин. Отец буквально вытащил меня из дома, заставил сесть в машину... Я успел только вырвать лист из тетради, написать всё и заскочить к Каю. Он был моим лучшим другом. Я умолял его передать это письмо тебе лично в руки. В тот же вечер.

Он остановился, не смея протянуть руку, и в его голосе проступила такая жгучая боль, какой я не слышала от него никогда:

— Я три года думал, что ты прочитала его и не ответила. Думал, что ты просто выбрала вычеркнуть меня из жизни, потому что я причинил тебе слишком много боли своим отъездом. А когда вернулся и понял, что ты вообще ничего не знаешь... Я искал способ сказать тебе всё сам. Без этой чёртовой бумаги.

— Что там было написано, Ноа? — я заставила себя встретить его взгляд, хотя губы прерывисто дрожали. — Что именно Кай скрывал от меня три года?

Ноа смотрел на меня, и в тишине комнаты казалось, будто слышно, как бьются наши сердца. Он сделал последний шаг, сократив расстояние между нами, но не коснулся — только тихо, без защитных масок и школьной дерзости, выдохнул:

— Там было написано, что я люблю тебя, Лин-Лин. С самого первого дня, как мы познакомились. И что уезжать без тебя — это самое худшее, что со мной происходило.

Слова Ноа зависли в тишине комнаты, выбивая из моих лёгких остатки воздуха.

Я замерла, забыв как дышать. Земля словно ушла у меня из-под ног, а сердце заколотилось в рёбра с такой силой, что этот звук, казалось, отдавался в ушах.

Любил. С самого первого дня.

Все эти три года я была уверена, что являюсь для него лишь младшей девчонкой из соседнего дома. Удобной тенью, привычным компаньоном, которого он легко выбросил из головы, едва отцовская машина выехала за пределы нашего квартала. Я выжигала в себе эту глупую боль, училась прятаться за холодным безразличием, выстраивала стены... и всё ради того, чтобы узнать, что каждый день моего одиночества был построен на чужой, отвратительной лжи.

— Ноа... — выдохнула я, но голос прервался.

Я смотрела на него и видела, как тяжело ему даётся каждый вздох. В его тёмных глазах больше не было ни следа от того закрытого, самоуверенного парня, каким он вернулся в школу. Он стоял передо мной — обнажённый перед своей правдой, без масок и защитных барьеров, сжимая в кулаки перебинтованные пальцы в ожидании моего приговора.

— Лин-Лин, пожалуйста, скажи хоть что-нибудь, — тихо, почти моляще попросил он. Его голос дрогнул. — Я знаю, что был идиотом. Я должен был перевернуть весь город, должен был приехать, найти тебя лично... Но я был слишком упрямым трусом. Я поверил Каю, когда он сказал, что ты прочитала письмо и просила его передать, чтобы я никогда больше не появлялся в твоей жизни.

У меня перехватило горло. Кай не просто спрятал письмо — он сыграл на нашей гордости и нашей боли. Он убедил Ноа, что я его ненавижу, а мне дал поверить, что Ноа на меня плевать.

Я сделала один неуверенный шаг вперёд, сокращая расстояние между нами. Внутри всё дрожало от дикого микса из вспыхнувших с новой силой чувств и запоздалого осознания, насколько близко мы были всё это время.

— Ты... ты правда любил меня? — сбившимся шёпотом спросила я, снизу вверх всматриваясь в его лицо.

— Настолько, что все эти три года здесь, — Ноа ткнул пальцем себе в грудь, и в его глазах блеснула отчаянная, звенящая искренность, — была грёбаная пустота. Никто не смог тебя заменить, Лин. Никто и никогда.

У меня перехватило дыхание. Каждое его слово попадало точно в цель, пробивая давние защиты, которые я строила годами. На глаза против воли навернулись горячие слёзы, но я не стала их прятать.

— Ноа... — я сделала последний шаг и прижалась лбом к его груди, прямо напротив бьющегося сердца.

Оно колотилось так же бешено, как и моё.

Ноа замер на секунду, словно боясь поверить в происходящее, а затем осторожно, почти боязливо обнял меня. Его крепкие руки обвили мои плечи, и он уткнулся лицом в мои волосы, сжав пальцами ткань своей же олимпийки на моей спине. Я почувствовала, как прерывисто он выдохнул, будто только сейчас, спустя три года, смог наконец сделать полноценный вдох.

— Из-за него... Мы потеряли целых три года из-за него, — прошептала я в его худи, ощущая знакомый, родной запах дождя и хвои, который не смогли вытравить ни время, ни чужие города.

— Я знаю, Лин-Лин, — его голос звучал глухо и вибрацией отдавался в моей груди. Ноа чуть отстранился, чтобы снова посмотреть мне в глаза, хотя его руки всё ещё оставались на моих талии и плечах. — Я никогда себе этого не прощу. Но я здесь. И больше никакой Кай, никакое расстояние и никакие его игры нас не разделят.

Я вытерла тыльной стороной ладони слезу и снизу вверх посмотрела на него. В его взгляде больше не было той темной, разрушительной тоски, с которой он вернулся в наш город. В нем горело что-то живое, защищающее и теплое.

— Он хотел сломать нас этим сообщением, — тихо сказала я, накрывая ладонью его перебинтованную руку на моей талии. — Думал, что мы начнем выяснять отношения и снова разорвем всё.

— Кай переоценил свои силы, — в глазах Ноа мелькнула опасная, но спокойная ухмылка. — Он думал, что держит всё под контролем. Но теперь мы знаем правду.

Он на секунду запнулся, всматриваясь в мои губы, и его дыхание снова стало неровным. Ноа осторожно поднес руку и кончиком большого пальца смахнул остаток слезы с моей щеки. Касание был настолько нежным и невесомым, что вдоль позвоночника пробежала дрожь.

— И что мы будем делать дальше? — едва слышно спросила я, замирая от близости его лица.

— Во-первых, — Ноа чуть наклонился, его губы оказались в полусантиметре от моих, — мы закончим отбор твоих снимков и сделаем эту чертову выставку лучшей в городе. А во-вторых... если Кай хочет войны, он её получит. Но играть мы будем уже по нашим правилам.

Расстояние между нами сократилось до предела. Я ощущала горячее дыхание Ноа на своих губах, слышала, как бешено колотится его сердце. Вся эта трёхлетняя боль, обида, страх и сотни несказанных слов будто испарились, уступив место единственному правильному чувству — мы снова были рядом.

Ноа чуть замешкался, давая мне секунду на отступление, но я лишь сильнее сжала ткань его худи на груди.

И он не выдержал.

Ноа накрыл мои губы своими — сперва осторожно, трепетно, будто всё ещё боясь, что я исчезну или оттолкну его. Но ощутив мой ответный порыв, он притянул меня ближе за талию. Поцелуй стал глубже, горячее, пропитанный накопленной за годы тоской и нерастраченной нежностью. В нём было всё: и горечь потерянного времени, и обещание больше никогда не отпускать друг друга.

Когда мы наконец отстранились, чтобы глотнуть воздуха, Ноа уткнулся лбом в мой лоб, прерывисто дыша. На его губах застыла мягкая, невероятно счастливая улыбка — первая настоящая улыбка за все эти дни.

— Я ждал этого три года, Лин-Лин, — тихо прошептал он, не выпуская меня из объятий.

— Мы слишком долго позволяли Каю решать всё за нас, — сбившимся голосом ответила я, обнимая его за шею. — Больше этого не будет.

Мы просидели на полу среди сотни снимков ещё долго, пока за окном окончательно не стемнело. Мы заново учились быть вместе — без тайн, без страха и без оглядки на прошлое.

На следующий день в школе всё изменилось.

Кай появился только к третьему уроку. Он шёл по коридору со своим обычным самодовольным видом, привычно ожидая увидеть меня разбитой, а Ноа — мрачным и отстранённым. Кай был уверен, что его вчерашняя атака со сканом письма окончательно добила наши отношения.

Но когда он сровнялся с моим шкафчиком, Ноа спокойно сделал шаг вперёд, перегораживая ему путь. Я встала рядом, скрестив руки на груди, и посмотрела Каю прямо в глаза.

— Что, Синклер, опять решил возомнить себя защитником? — с ядовитой ухмылкой процедил Кай, опираясь на стену. — Или Лин уже рассказала тебе о моём маленьком привете?

Ноа даже не вздрогнул. Он просто подошёл вплотную, возвышаясь над Каем, и в его глазах вспыхнула холодная, абсолютная уверенность.

— Спасибо за письмо, Кай, — ровным, отчётливым голосом произнёс Ноа, так чтобы это слышали стоящие неподалёку ученики. — Благодаря тебе мы наконец обсудили всё, что ты пытался спрятать три года назад. Твой трюк не сработал.

Ухмылка моментально сползла с лица Кая. В его глазах впервые промелькнул настоящий страх. Он перевёл взгляд на меня, пытаясь найти привычные следы сомнения или боли, но встретил лишь абсолютное безразличие.

— Ты проиграл, Кай, — тихо, но твёрдо добавила я. — И больше ты не имеешь к нашей жизни никакого отношения.

Кай замер, сжав челюсти от злости. Несколько старшеклассников у соседних шкафчиков затихли, переводя взгляды с нас на него. В коридоре нависла звенящая, неловкая тишина. Кай привык манипулировать в тени, дёргать за ниточки из засады, но когда его вытащили на свет и лишили главного рычага давления, от его прежнего лоска не осталось и следа.

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки, прожёг нас ненавидящим взглядом, но ничего не ответил. Лишь круто развернулся и быстро пошёл прочь по коридору, задев плечом проходящего мимо ученика.

Я выдохнула — долгим, глубоким выдохом, будто всё это время держала воздух в груди.

— Ты как? — Ноа чуть наклонился ко мне, и его рука незаметно, под прикрытием открытой дверцы шкафчика, накрыла мои пальцы. Это мягкое прикосновение мгновенно отозвалось теплом во всём теле.

— Намного лучше, чем ожидала, — честно ответила я, сжимая его ладонь в ответ. — Кажется, с меня только что упал панцирь, который я таскала три года.

Ноа мягко улыбнулся, и в его глазах снова пробился тот самый свет, который я так искала всё это время.

— Отлично. Потому что у нас куча дел, — он взглянул на часы. — После уроков едем в галерею. Куратор обещал показать зал и согласовать финальную раскладку света. А потом — забираем первую партию широкоформатных принтов из типографии.

Оставшиеся уроки пролетели как в тумане. Впервые за долгое время я не ловила на себе косые взгляды Кая и его компании — они просто избегали нас, будто мы стали для них ядовиты.

Когда прозвенел последний звонок, мы с Ноа вышли на школьную парковку. Осенний воздух был свежим и прохладным, а над городом растянулось чистое, высокое небо.

Мы сели в его машину. Ноа завёл двигатель, но не спешил трогаться с места. Он повернулся ко мне, опираясь рукой на руль, и внимательно всмотрелся в моё лицо.

— Лин?

— А?

— До субботы всего четыре дня, — тихо сказал он, и его губы тронула лёгкая, слегка лукавая ухмылка. — Ты готова к тому, что через несколько дней весь город увидит твои снимки и поймёт, насколько ты чертовски талантлива?

Я посмотрела на свои руки, лежащие на коленях, а затем подняла взгляд на него. Страх никуда не исчез полностью — выставить свои самые личные кадры на публичное обозрение всё ещё казалось шагом в пропасть. Но теперь рядом был Ноа. И эта пропасть больше не казалась смертельной.

— Только если ты будешь стоять рядом, Синклер, — ответила я.

Ноа улыбнулся — уже безо всякой защиты, искренне и тепло, — протянул руку и взъерошил мои волосы.

— Я никуда не уйду, Лин-Лин. Больше никогда.

Машина мягко тронулась с места, выезжая с школьной парковки на оживлённые улицы города.

В салоне приятно пахло кожей и ненавязчивым автопарфюмом. Ноа одной рукой уверенно держал руль, а вторую опустил на подлокотник между нами. Я накрыла его ладонь своей, чувствуя пальцами тёплые подушечки и шероховатые бинты. Больше не нужно было прятаться, строить из себя гордых незнакомцев или гадать, что думает другой. Это чувство лёгкости опьяняло сильнее любого вина.

Галерея располагалась в старом арт-квартале — в отреставрированном здании бывшего кирпичного склада с высокими потолками и большими арочными окнами.

Когда мы вошли внутрь, нас встретил куратор — подтянутый мужчина в строгих очках по имени Артур Холт.

— Ноа, добрый день. И Лин, рад личному знакомству, — мистер Холт сдержанно пожал руку Ноа и кивнул мне. — Отличный тайминг. Зал освободили час назад. Пойдёмте, покажу пространство.

Он провёл нас в просторный, залитый мягким светом зал. Кирпичные стены идеального тёмно-серого оттенка прекрасно подходили для моих чёрно-белых снимков и контрастных городских кадров.

— Смотри, Лин, — мистер Холт указал на центральную стену, подсвеченную направленными софитами. — Сюда отлично встанет ключевая серия. Туманный пирс и размытые силуэты. По эскизам Ноа акцент сделан правильно. Свет отрегулируем: сделаем мягче или добавим драматизма, когда развесим работы.

Я медленно прошла вдоль стены, касаясь пальцами прохладной поверхности. В голове мгновенно вспыхнули картинки того, как здесь будут смотреться готовые кадры. Месяцы, которые я провела с камерой в руках, прячась от собственного одиночества, теперь приобретали совершенно другой смысл.

— Это... идеально, — тихо выдохнула я, поворачиваясь к Ноа.

Он стоял чуть позади, опираясь плечом о колонну, и с нескрываемой гордостью смотрел на меня.

— Я же говорил, — тихо произнёс Ноа, когда куратор отошёл к пульту управления светом, чтобы продемонстрировать варианты подсветки. — Твои работы заслуживают именно этого масштаба.

— Ты всё это организовал за пару дней, — я подошла ближе, снизу вверх всматриваясь в его глаза. — Ноа, это же безумие. Как ты вообще договорился с галереей такого уровня?

— Скажем так, у меня были убедительные аргументы, — уголок его губ слегка пополз вверх, но затем его взгляд стал серьёзным. — И я хотел вернуть тебе то, что ты чуть не потеряла из-за меня и Кая. Твой голос. Твой взгляд на мир.

Мы провели в галерее около часа, размечая расположение каждого кадра и обсуждая подписи к работам. А затем отправились в типографию на другом конце города.

Когда хозяин печатной мастерской вынес первые три широкоформатных рулона и развернул их на большом столе, у меня перехватило дыхание. На плотной матовой бумаге с глубоким графитовым оттенком мои снимки выглядели так живо, словно я снова стояла на том холодном берегу.

— Чёрт, Лин... — тихо прошептал Ноа, разглядывая огромный печатный лист. — Это невероятно.

— Скажи спасибо её оборудованию и правильно выставленному свету, — улыбнулся мастер. — Качество исходников идеальное. Завтра к вечеру напечатаем остальное и заправим всё в рамки.

Мы забрали первые принты, аккуратно упакованные в тубусы, и вышли на улицу. Заходящее солнце окрасило крыши зданий в тёплый янтарный цвет.

— Ресторан или пицца в машине? — спросил Ноа, открывая для меня багажник, чтобы убрать тубусы.

— Пицца у реки, — не задумываясь, ответила я. — Как раньше.

Ноа замер на секунду, а потом его лицо озарила та самая родная улыбка, которую я не видела целых три года:

— Замётано, Лин-Лин. В наше секретное место.

Мы забрали горячую коробку из нашей любимой пиццерии на углу и поехали к реке. Город за окном погружался в тёплые сентябрьские сумерки: зажигались первые фонари, в воде отражались неоновые вывески, а набережная постепенно пустела.

Ноа припарковался на самом краю старой бетонной пристани — там, где мы любили сидеть три года назад. Мы забрались на капот его машины, поджав ноги и укрывшись одним большим пледом, который Ноа достал из багажника.

Пар от пиццы пах расплавленным сыром, базиликом и чесночным соусом. Мы ели прямо руками, обжигаясь и смеясь, совсем как в прошлые времена. Но теперь между нами не было той звенящей недосказанности, которая разрушала всё изнутри.

— Помнишь, как ты впервые привела меня сюда? — спросил Ноа, глядя на тёмную гладь реки, по которой скользили блики от фонарей.

— Помню, — я улыбнулась, отпивая глоток газировки из банки. — Ты тогда ужасно злился, потому что я заставила тебя два часа позировать мне на весеннем ветру, а потом ещё и забрала последнюю корочку от пиццы.

— Я злился только для вида, — тихо усмехнулся Ноа, поворачиваясь ко мне. В сумерках его глаза казались совсем тёмными, но в них светилась такая нежность, что у меня перехватило дыхание. — На самом деле я был готов простоять там хоть весь день. Лишь бы ты продолжала на меня смотреть через свой объектив.

Я положила голову ему на плечо. Ноа тут же обнял меня за спину, притягивая ближе, и уткнулся подбородком в мои волосы. Его тепло укутывало лучше любого пледа.

— Ты веришь, что Кай действительно отступит? — тихо спросила я, разглядывая далёкий противоположный берег. — После того, что произошло у шкафчиков... он выглядел так, будто готов на всё, лишь бы не признавать поражение.

Ноа на мгновение замер. Его пальцы мягко поглаживали моё плечо.

— Кай привык побеждать, манипулируя чужим страхом и одиночеством, — спокойно ответил Ноа. — В коридоре он увидел, что больше не может нас задеть. Мы не одни, Лин. И он это знает. Даже если он попытается устроить какую-то пакость перед выставкой, у него ничего не выйдет. Мы ему не позволим.

Я подняла голову и посмотрела на его профиль — чёткий, сильный, с небольшой горбинкой на носу. В нём больше не осталось того надломленного мальчика, который уехал три года назад, ничего не объяснив. Передо мной стоял человек, на которого я могла опереться всем своим весом.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— До субботы еще четыре дня, — шепнула я, касаясь пальцами его подбородка и заставляя повернуть голову. — А у меня такое чувство, будто нужно успеть спасти весь мир.

— Не весь мир, — Ноа улыбнулся, и его взгляд скользнул по моим губам. — Только показать ему, какая ты невероятная. Четыре дня пролетят незаметно, Лин-Лин. Главное, что мы проходим через это вместе.

Ноа наклонился и накрыл мои губы мягким, неспешным поцелуем. На этот раз в нём не было никакой спешки или отчаяния — только абсолютная уверенность друг в друге, тихая радость и обещание, что завтрашний день мы снова встретим вместе.

***

Следующие три дня пролетели в оглушительном, но приятном хаосе. Мы с Ноа крутились как заведённые, отдавая выставке все силы.

В среду вечером мы забрали из типографии всю оставшуюся партию напечатанных снимков. Хозяин мастерской постарался на славу: кадры, упакованные в строгие тёмные рамки, выглядели как настоящие произведения искусства.

В четверг мы допоздна проторчали в галерее вместе с мистером Холтом. Мы вымеряли каждый сантиметр стены, развешивая фотографии, регулировали свет и спорили о подписях к кадрам. Кай больше не появлялся в нашем поле зрения: в школе он старательно делал вид, что нас не существует, а его компания резко поубавила спесь. Но мы с Ноа всё равно оставались начеку, не оставляя ключи от галереи и готовые работы без присмотра.

И вот наступила пятница — вечер перед самым важным днём в моей жизни.

Зал был полностью готов. На стенах висели десятки моих черно-белых и цветных фотографий. Прожекторы мягко подсвечивали каждый кадр, создавая невероятную, почти магическую атмосферу.

Я стояла в центре пустого, тихого зала и смотрела на центральную стену, где висела моя главная серия — туманный пирс и силуэт Ноа, сделанный три года назад, прямо перед его отъездом.

— Не верится, что завтра здесь будут сотни людей, — тихо сказала я, ощущая, как внутри всё сжимается от волнения.

Шаги Ноа за спиной отдавались гулким эхом по деревянному полу галереи. Он подошёл вплотную, обнял меня сзади за талию и уткнулся подбородком в моё плечо. От него пахло прохладным осенним воздухом и дорогим парфюмом.

— Поверь, Лин-Лин, — его голос звучал мягко и низко, вибрируя прямо у моего уха. — Они будут в полном восторге.

— А если никто не придёт? Или если критики разнесут всё в пух и прах? — я повернула голову, встречаясь с его тёмным, тёплым взглядом.

— Если никто не придёт, значит, эта галерея останется только для нас двоих, — улыбнулся Ноа и легко коснулся губами моего носа. — Но поверь мне, мистер Холт разослал приглашения всем арт-критикам города и прессе. Завтра здесь будет яблоку негде упасть.

Я развернулась в его руках и обняла его за шею, прижимаясь всем телом.

— Спасибо тебе, Ноа. За всё. Без тебя я бы никогда не решилась.

— Мы сделали это вместе, — он крепче сжал меня в объятиях, зарываясь пальцами в мои волосы. — А теперь пойдём. Тебе нужно выспаться перед завтрашним днём. Завтра твой триумф.

***

Суббота началась необычно легко и светло. Солнечные лучи пробивались сквозь шторы, заставляя утренний воздух искриться. Напряжение прошлых дней куда-то улетучилось, уступив место чистому предвкушению.

Пока Ноа пропадал на утренней тренировке по футболу — его команда готовилась к важной игре следующей недели, — я решила провести эти пару часов наедине с собой. Взяв камеру, я отправилась бродить по школьному двору и парку неподалёку. Фотографировать утренний город, когда золотистая листва только начинала покрываться инеем, всегда было моим лучшим способом успокоить нервы.

Я как раз наводила фокус на паутинку, застрявшую в ветвях клёна, когда за спиной раздались быстрые, цокающие шаги.

— Вот ты где! Я излазила всю парковку! — раздался громкий, запыхавшийся голос Оливии.

Я опустила камеру и повернулась к подруге. Оливия стояла, уперев руки в бока, с пылающими щеками и абсолютной решимостью в глазах.

— Привет, Оли, — улыбнулась я, убирая выбившуюся прядь за ухо. — Ты чего так шумишь с самого утра?

— Ты ещё спрашиваешь?! — она всплеснула руками, подбегая ближе. — Линнея, ты готова к сегодняшнему вечеру?!

Я на секунду застыла, хлопая ресницами:

— В смысле?..

— В прямом смысле! — Оливия критически осмотрела меня с ног до головы: мои потертые кеды, свободные джинсы и растянутую огромную толстовку. — Красивое платье?! Наряд?! Или ты собираешься идти на открытие своей собственной персональной выставки в футболке и штанах?!

— Ну... я думала надеть те чёрные джинсы и свежую рубашку... — неуверенно пробормотала я.

— Даже не думай! — Оливия драматично схватилась за сердце, а в следующее мгновение её рука мёртвой хваткой вцепилась в моё запястье. — Никаких джинсов! Ноа Синклер сегодня будет в костюме, а ты — главная героиня этого дня! Идём, мы отправляемся делать из тебя королеву вечера твоей выставки!

Не успела я даже пикнуть или аккуратно убрать камеру в чехол, как Оливия уже решительно потащила меня к выходу из парка, не оставляя мне ни единого шанса на побег.

Оливия действовала с грацией и напором урагана. Через двадцать минут мы уже стояли в центре шумного торгового центра, а ещё через полчаса я оказалась в примерной небольшого шоурума, заваленная вешалками с платьями всех возможных фасонов.

— Оли, это слишком! — крикнула я из-за шторки, пытаясь распутаться в бесконечных слоях ткани. — Я фотограф, а не модель на красной дорожке! Мне должно быть хотя бы удобно!

— Ты художник, Линнея! — отчеканила Оливия по ту сторону кабинки, скрестив руки на груди. — А сегодня — твой триумф. Ноа и так смотрит на тебя как на восьмое чудо света, но сегодня у него вообще должна отвалиться челюсть. Выходи давай!

Я вздохнула и осторожно отдёрнула шторку.

На мне было лаконичное платье из тёмно-изумрудного шёлка на тонких бретелях, мягко спадающее чуть ниже колен. Никаких пышных юбок или лишних деталей — только идеальный крой, который подчёркивал тонкую талию и изгиб шеи. Цвет глубокой лесной зелени невероятно подходил к моим светлым глазам и золотистым волосам.

Оливия замерла, и её рот медленно приоткрылся.

— Вау... — тихо выдохнула она, выпрямляя спину. — Забудь всё, что я говорила про королеву. Ты выглядишь просто невероятно. Берём. Без обсуждений!

После платья последовал стремительный набег на салон красоты, где Оливия лично контролировала каждый шаг мастера. Мои пышные светлые волосы уложили мягкими, естественными волнами, а макияж сделали минималистичным, лишь слегка подчеркнув глаза и добавив губам естественный тёплый оттенок.

Когда к четырём часам дня я наконец вернулась домой, чтобы переодеться и собраться, телефон на столе завибрировал от сообщений.

Ноа:

«Тренировка окончена. Я уже дома, собираюсь. Ты как, Лин-Лин? Сильно нервничаешь?»

Ноа:

«Мистер Холт звонил, у галереи уже собираются первые гости. Выйду к тебе в пять.»

Я улыбнулась, быстро набрав ответ:

«Не нервничаю. Почти. Жду тебя»

В пять вечера в дверь постучали — коротко и знакомо. Я сделала глубокий вдох, бросила последний взгляд в зеркало — на девушку с подкрученными светлыми локонами и аккуратным колечком в губе, которая больше не боялась показывать миру себя, — и вышла на крыльцо.

На дорожке между нашими домами стоял Ноа. В тёмно-синем строгом костюме и белоснежной рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей он выглядел настолько чертовски хорошо, что у меня на секунду перехватило дыхание.

Он ждал меня, но когда я спустилась по ступеням, Ноа замер. Настоящий, сильный, уверенный в себе Синклер просто потерял дар речи. Его взгляд медленно скользнул от моих туфель до открытых плеч и замер на лице.

— Лин... — тихо прошептал он, и его голос заметно сорвался. — Чёрт... ты просто... у меня нет слов.

Я слегка смутилась, чувствуя, как к щекам приливает тепло, и подошла ближе.

— Оливия взяла меня в заложники с самого утра, — с лёгкой улыбкой призналась я. — Сказала, что джинсы сегодня не пройдут.

Ноа сделал шаг навстречу, бережно взяв мою ладонь в свою. Его пальцы слегка дрожали, а в глазах горел такой дикий, восхищённый восторг, что сердце у меня в груди сделало настоящий кульбит.

— Оливии нужно поставить памятник, — тихо произнёс он, наклоняясь и касаясь губами моих пальцев. — Ты невероятно красивая, Лин-Лин.

— Ты тоже выглядишь неплохо, Синклер, — подмигнула я, хотя дыхание всё ещё перехватывало. — Ну что, идём к машине? Время пришло.

Ноа улыбнулся, крепче сжимая мою ладонь, и мы пошли к его припаркованному неподалёку автомобилю. Он открыл для меня дверцу, а затем уселся за руль. Переплетя свои пальцы с моими перед тем, как завести двигатель, он тихо добавил:

— Поехали. Весь этот вечер — твой.

У старого арт-квартала кипела жизнь. Вечерний воздух был прохладным, но площадка перед галереей казалась почти горячей от вспышек фотокамер, шума голосов и снующей прессы. У входа уже собралась внушительная толпа: известные арт-критики, местные блогеры, ценители искусства и наши школьные знакомые.

Ноа припарковался чуть отдалённо, чтобы не привлекать лишнего внимания раньше времени. Он выключил двигатель, но не спешил открывать дверь. Повернувшись ко мне, он мягко взял мою ладонь в свои и слегка сжал.

— Готова, Лин-Лин? — спросил он тихо. В его тёмных глазах отражались огни вывески галереи.

— Ужасно нервничаю, — честно призналась я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. — Кажется, у меня сейчас камера из рук выпадет... если бы она была со мной.

— Тебе сегодня не нужно снимать. Сегодня смотрят на

твой

мир, — Ноа наклонился и легко коснулся губами моей щеки, заставив меня глубоко вздохнуть. — Я рядом. Что бы ни произошло, я буду с тобой.

Мы вышли из машины и направились к массивным стеклянным дверям галереи. Я буквально кожей ощущала, как по толпе у входа пробежала волна шепотков. Гости оборачивались, с любопытством разглядывая нас. Я лишь крепче сжала ладонь Ноа: строгий тёмный костюм на его плечах, моё шёлковое платье и колечко у меня в губе смотрелись дерзко и необычно. Но, вопреки всему, впервые в жизни повышенное внимание меня совсем не пугало.

Мистер Холт встречал гостей у входа. Увидев нас, он заметно облегчённо вздохнул и подошёл ближе.

— Наконец-то! Линнея, Ноа, рад видеть. Зал забит уже на две трети. Сюжет о твоём дебюте планирует снять местный телеканал, а главный критик «Арт-Экспресс» только что прошёл к центральной экспозиции.

Я кивнула, глотая подступающий к горлу комок. Мы переступили порог.

Внутри галерея выглядела совершенно иначе, чем пару дней назад. Мягкий свет софитов выхватывал из полумрака мои работы, оформленные в строгие рамки. Чёрно-белые снимки городских улиц, портреты, игра тени и света... Люди останавливались у каждого кадра, тихо перешептывались, указывали пальцами на детали.

Нас мгновенно окружила группа гостей. Артур Холт представил меня паре известных коллекционеров. Сначала слова давались мне с трудом, но как только речь заходила о самих снимках — о том, как запечатлеть уходящий момент или поймать нужный блик света, — страх уступал место страсти. Я говорила легко, открыто, и люди слушали меня с нескрываемым интересом.

Ноа всё это время оставался на расстоянии шага. Он не перетягивал внимание на себя, но его присутствие создавало вокруг меня невидимый защитный купол. Каждый раз, когда я оборачивалась, я встречала его гордый, бесконечно тёплый взгляд.

Оливия пробралась к нам сквозь толпу с двумя бокалами и с искрящейся улыбкой шепнула мне на ухо:

— Ты видишь их лица?! Они в шоке! Ты просто разорвала этот вечер, Лин!

Но в какой-то момент динамика в зале изменилась. Шум голосов у входа ненадолго стих, а затем сменился неловкой тишиной.

Я повернула голову к дверям и замерла.

Среди прибывших гостей стоял Кай. За ним мялись пара ребят из его постоянной компании. Кай был не в костюме — он нарочито надел свою привычную кожаную куртку, всем своим видом демонстрируя пренебрежение. Его взгляд медленно скользил по стенам с фотографиями, пока наконец не остановился на мне и Ноа.

В его глазах застыла смесь злобы, упрямства и затаённой досады. Он пришёл сюда, чтобы найти изъян, чтобы увидеть мой провал... но вместо этого попал на мой триумф.

Гости и критики постепенно расходились. К полуночи зал практически опустел. В воздухе всё ещё витал аромат дорогих духов, свежих цветов и игристого, но шум сменился звенящей, почти молитвенной тишиной. Мистер Холт вместе с Оливией ушли на улицу, чтобы проводить последних журналистов и вызвать такси.

В зале остались только мы с Ноа.

Я устало оперлась о колонну, сбросив туфли на высоком каблуке, и с улыбкой смотрела на тёмно-синий костюм Ноа, который уже успел избавиться от пиджака и ослабить галстук. Он стоял у главной стены, разглядывая тот самый центральный снимок — наш пирс в тумане.

— Ты была невероятной сегодня, — тихо сказал Ноа, разворачиваясь ко мне. — Я видел, как критик из «Арт-Экспресс» вытирал слезу у третьей экспозиции.

— Не преувеличивай, — хмыкнула я, но сердце замирало от счастья. — Хотя... ладно, это действительно был лучший вечер в моей жизни.

Внезапно тяжёлая деревянная дверь галереи тихо скрипнула. Из полумрака служебного коридора, куда только что отлучался мистер Холт, медленно вышел Кай. Похоже, он вообще не уходил — просто выждал момент, когда мы останемося одни.

Но на этот раз он был не один. Из тени за его спиной шагнули двое его дружков, которые караулили снаружи.

— Мероприятие окончено, Кай, — голос Ноа мгновенно стал ледяным. Он безошибочно шагнул вперёд, перекрывая собой дорогу к нам, заслоняя меня всей спиной. — Убирайся отсюда.

— Убираться? — Кай нервно усмехнулся, его глаза горели нездоровым, исступлённым огнем. Перегар и ярость смешались в его дыхании. — Вы думали, что победили? Думаете, нарядились в дорогие шмотки, сыграли в любовь и в успешных художников, и всё? Забыли, кто вы такие на самом деле?

Прежде чем Ноа успел ответить, дружки Кая ринулись вперёд. Один попытался сбить Ноа, а второй резко метнулся в мою сторону, грубо хватая меня за запястье. Ноа мгновенно оттолкнул первого нападавшего, развернулся и ударом в челюсть вырубил второго, но на секунду потерял концентрацию.

В этот момент ожил Кай. Воспользовавшись тем, что Ноа отвлекся на защиту, он с диким, невменяемым оскалом оттолкнул одного из своих дружков, подскочил к центральной стене и выхватил из кармана тяжёлый строительный резак с широким лезвием.

— Вы думали, что победили меня?! — сорванным, безумным голосом закричал он, вкладывая всю накопившуюся желчь в каждый удар.

Прежде чем кто-либо успел моргнуть, Кай с бешеной силой полоснул по центральной экспозиции. Лезвие со страшным, режущим звуком пороло плотную бумагу, превращая годы моей работы, мои самые уязвимые, выстраданные кадры в изрезанные лохмотья.

Инстинкт сработал быстрее, чем страх. Я не могла позволить ему уничтожить всё окончательно и бросилась вперёд, пытаясь оттолкнуть его от стены, перехватить руку, остановить этот безумный кошмар.

— Оставь их! — крикнула я, вцепляясь в его запястье.

Кай резко дёргнулся, разворачиваясь ко мне. Его взгляд был абсолютно пустым и диким. Вслепую пытаясь оттолкнуть меня, он взмахнул резаком обратно.

Боль полоснула мгновенно — резкая, жгучая, горячая. Широкое лезвие соскользнуло по ткани платья и глубоко резало кожу на моей руке чуть выше запястья.

— Лин! — сорвался на крик Ноа.

В ту же секунду мир вокруг будто оглох. Ноа отшвырнул противника так, что тот с грохотом влетел в витрину, и в два прыжка преодолел разделяющее нас расстояние. Одним сокрушительным, яростным ударом он впечатал Кая лицом в стену. Тяжёлый резак с металлическим звоном вылетел из окровавленных пальцев Кая, а сам он мешком осел на пол, теряя сознание от сильнейшего нокаута.

Его дружки, осознав, что запахло реальной кровью и тюрьмой, в ужасе переглянулись, подхватили бесчувственное тело Кая под руки и бросились к выходу, захлопнув за собой дверь.

В зале повисла звенящая, тяжёлая тишина.

Я стояла, прижимая левую руку к груди. По запястью быстро бежала тёмная кровь, пачкая изумрудный шёлк платья. В глазах слегка потемнело от резкой боли и адреналина.

Ноа мгновенно оказался передо мной. Его лицо побледнело до синевы, а руки страшно дрожали, когда он осторожно перехватил моё запястье, зажимая рану чистым носовым платком.

— Чёрт... Лин, чёрт, смотри на меня, — его голос срывался на панику. — Холт! Вызывайте скорую! Быстро!

В дверях уже появились бледные Оливия и мистер Холт, застывшие в ужасе от увиденного.

Но я покачала головой, чувствуя, как по щеке скатывается первая слеза. Я перевела взгляд на его лицо — на его руки, которые бережно, до боли крепко держали меня, защищая от всего мира.

— Не нужно скорую, Ноа... — тихо выдохнула я, слабо улыбаясь сквозь жгучую боль в руке. — Живая. Я в порядке.

Он поднял на меня глаза, полные невыносимой тревоги и любви.

— Он ранил тебя... Кровь...

— Смотри на меня, а не на него, — перебила я его, прижимаясь здоровой рукой к его груди, чувствуя, как бешеный стук его сердца отзывается в моём собственном. — Всё кончено, Ноа. Слышишь? Он больше никогда до нас не дотянется.

Ноа тяжело выдохнул, закрывая глаза на секунду, а затем прижался губами к моему лбу, обнимая так бережно, будто я была хрупким стеклом.

Больше никто и ничто не могло нас разлучить. Мы прошли через это огненное кольцо и наконец-то остались вдвоём.

Прохладный ночной воздух встретил нас сразу за тяжёлой стеклянной дверью галереи. На улице уже почти никого не осталось — лишь редкие фонари освещали мокрый от вечерней сырости асфальт да мигал жёлтым проблесковым маячком патрульный автомобиль полиции, который Холт вызвал парой минут ранее.

Мы шли медленно. Ноа не отпускал мою руку ни на секунду, бережно придерживая за плечо, словно боялся, что я могу рассыпаться от любого резкого движения. На запястье под тугой повязкой из чистого платка ещё пульсировала тупая, жгучая боль, но адреналин в крови постепенно отступал, уступая место удивительной, ни с чем не сравнимой лёгкости.

— Ты уверена, что нам не нужно в больницу? — уже в сотый раз за последние десять минут тихо спросил Ноа, когда мы остановились у его машины. В его голосе всё ещё слышалось эхо недавней паники. — Лин, он задел глубоко.

Я повернулась к нему, слегка улыбнулась и покачала головой.

— Перестань, Синклер. Со мной всё будет хорошо, — я коснулась свободной рукой его щеки, чувствуя, как напряжены мышцы под его пальцами. — Главное, что мы здесь. И мы вдвоём.

Ноа прикрыл глаза, прижимаясь лицом к моей ладони, а затем шумно и глубоко выдохнул, выпуская наружу все три года страха, давления и борьбы. Он открыл дверь машины, аккуратно усадил меня на пассажирское сиденье, словно хрупкую фарфоровую статуэтку, и обошёл капот, чтобы сесть за руль.

Когда мотор тихо заурчал, а печка начала обдавать нас мягким теплом, Ноа не тронулся с места. Он просто повернулся ко мне, переплетая свои пальцы с моими — осторожно, стараясь не задеть раненую руку, — и долго смотрел в глаза. В тусклом свете приборной панели его взгляд казался бесконечно глубоким и нежным.

— Больше никто и никогда не посмеет к тебе приблизиться, — тихо и твёрдо произнёс он. Это была не просто клятва — это была абсолютная уверенность.

— Я знаю, — кивнула я, чувствуя, как внутри разливается долгожданное, абсолютное тепло.

Ноа тронулся с места, вывозя машину на пустой ночной проспект. Город за окнами проплывал мягкими огнями, растворяясь в темноте, а вместе с ним в прошлом оставались все страхи, тени прошлого и чужие попытки сломать нас.

Мы выстояли. И теперь впереди у нас было только наше будущее.

Эпилог

Прошло ровно два года.

Осенний воздух в городе снова пах сырой листвой, прохладой и тем самым неуловимым предвкушением перемен, которые всегда казались мне началом чего-то большего. Только теперь этот запах не вызывал во мне тревогу — он приносил лишь глубокое, спокойное умиротворение.

Маленький шрам на левом запястье давно превратился в едва заметную светлую полоску. Напоминание о той субботней ночи в галерее, когда рухнули последние стены чужой злобы и страха. Кая в нашей жизни больше не было: после того вечера полиция сработала быстро, а огласка и видеозаписи с камер сделали своё дело — его семья предпочла переехать в другой штат, забрав его с собой. Его мир рухнул сам, задохнувшись в собственной желчи, а наш — только расцветал.

Выставка в том старом арт-квартале стала поворотной точкой. Те снимки, которые чудом уцелели под лезвием, а также новые кадры, наполненные светом и воздухом, принесли мне победу в общенациональном конкурсе молодых фотографов. Теперь мои работы висели не только в той камерной галерее, но и отправлялись на выставки в другие города, а я сама училась на факультете визуальных искусств, каждый день занимаясь тем, от чего замирало сердце.

Ноа тоже нашёл своё призвание. После того как он окончательно вернулся в команду и отыграл блестящий сезон, спортивные скауты ведущих университетов начали борьбу за него. Но он выбрал колледж здесь, рядом со мной, доказав всем — и в первую очередь самому себе, — что его будущее принадлежит ему одному.

Мы снова стояли на той же самой старой бетонной пристани у реки.

Солнце медленно заходило за горизонт, окрашивая воду и крыши зданий в глубокие золотые и медовые оттенки. Ветер трепал мои волосы, но мне было совсем не холодно. Я сидела на капоте машины, прижавшись плечом к Ноа, и держала в руках старую плёночную камеру, в объектив которой только что поймала его профиль — спокойный, сильный, с той самой родной улыбкой в уголках глаз.

Ноа перехватил мою ладонь, переплетая свои пальцы с моими, и легко поцеловал костяшки.

— Ты снова снимаешь меня тайком? — тихо спросил он, не поворачивая головы, но улыбаясь так широко, что скрыть это было невозможно.

— Я просто сохраняю лучшие моменты, — ответила я, опуская камеру и прижимаясь щекой к его плечу.

— И как? Удачный кадр? — его рука обняла меня за талию, притягивая ближе, так близко, что между нами буквально не оставалось воздуха.

— Самый лучший во всём мире, — прошептала я, глядя на то, как последние лучи солнца растворяются в тёмной речной глади.

Ноа наклонился, накрывая мои губы долгим, тёплым и абсолютно счастливым поцелуем. Больше не нужно было ни от кого прятаться, ничего доказывать или бояться завтрашнего дня.

Мы наконец-то шли по этой дороге вместе. Рука об руку.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Конец

Оцените рассказ «Попробуй заставить меня, Синклер!»

📥 скачать как: txt fb2 epub или распечатать

Оставляйте комментарии - мы платим за них!

Комментариев пока нет - добавьте первый!

Добавить новый комментарий

Наш ИИ советует

Вам необходимо авторизоваться, чтобы наш ИИ начал советовать подходящие произведения, которые обязательно вам понравятся.