Гарем для проклятой

Глава 1. Три трупа на моей совести

Кабинет слепой бабки находился в подвале бывшего гастронома. Мира осторожно спустилась по скользким истоптанным годами и миллионами подошв ступеням, загасила окурок о торчащий из-под штукатурки угол кирпича и три раза нажала замызганный звонок, после чего нашарила в сумочке антисептик и обильно смазала им руки. Обитую дерматином дверь открыла сама хозяйка — маленькая, с бельмом на левом глазу, в шерстяном платке даже в июле. Платок подрагивал из стороны в сторону, как это бывает у старух. Другой глаз смотрел сквозь Миры, но не видел, а щупал, как крот.

— Проходи, чёрная вдова, — сказала она, жуя беззубыми губами, и отвернулась, углубляясь в полумрак коридора. — Садись, не топчи порог.

Мира неуверенно прокралась за ней, стараясь не запнуться в темноте, и села на жесткую табуретку, выплывшую в свете старомодного напольного торшера, когда они добрались до комнаты с низким потолком. Коленки дрожали, но Мира накрыла их ладонями, чтобы не выдавать волнения, хотя и знала, что бабка этого не увидит. Пахло плесенью, старыми газетами и сушёной мятой, которую она вешала на батарею.

— Значит, слушай, — начала Мира, не выдержав повисшего молчания. — Первый мой мужик был Серега. Я тогда ещё в шараге училась, а он в автосервисе работал, весь в масле, ручищи огромные. Мы расписались через месяц, как мне восемнадцать стукнуло. Потом он пить начал, пошёл в гастроном на углу Советской, там с каким-то хмырём не поделил не знаю что, и его ножом в живот пырнули. Я пришла в морг, а он холодный и как неродной: нос острый, губы синие, щеки впалые. Думала, не мой. Но на нем крестик нашли, который я ему на день рождения подарила, серебряный с чернью, там сзади было: «Сереге и дата».

Бабка молчала, перебирала бусы кривыми от подагры пальцами: жёлтыми, с распухшими суставами, будто кто-то засунул в перчатки орехи.

— Второй — Вадик, — продолжила Мира, комкая в руках ручки своей сумки. — Он с бандюганами связался, поначалу вроде ничего, машину мне купил, шестерку, квартиру снял. А потом кореша заложили его какому-то авторитету, что он бабки мутит. Его нашли в лесу с простреленной головой. Я ходила на опознание, и у меня глаза опухли от слёз, а мент еще тогда сказал: «Повезло тебе, что жива осталась».

Бабка хмыкнула, и ее платок дёрнулся резче обычного.

— Третий — Колян, — голос Миры сорвался, но она прокашлялась и продолжила. — Он зону топтал, я ждала его четыре года. Писал мне письма оттуда, в конвертах золотинки от сигарет, сложенные сердечком, присылал, дурак. Вышел, устроился на стройку, всё вроде наладилось. А через месяц его нашли там с проломленной башкой под каской — старые враги дождались. Хотя по официальной версии, – Мира презрительно скривилась. – Сам упал. Я на похоронах стояла как деревянная, не плакала даже. Потому что внутри всё высохло, понимаешь?

Мира уставилась на бабку, и та медленно повернула к ней незрячее лицо. Хотя Мире показалось, что ее пустой глаз уставился прямиком ей в грудь.

— Ты не виновата, — сказала бабка без тени утешения. — Просто ты — сосуд. В тебе живёт жадность к жизни, и она выпивает тех, кто рядом.

– Окак! – Мира вскочила, табуретка грохнулась об пол. – Да что ты несёшь? Я их любила! Я за них душу бы отдала!

— Ты и отдала, — спокойно продолжила бабка. — Трижды. Но они не приняли. Потому что твоя любовь — как огонь: греет, пока не подойдёшь слишком близко. А потом сжигает.

Мира плюхнулась обратно и понурила голову. В горле стоял ком, она глотала слюну, но он не проходил.

— Что мне делать? Я больше не могу. Каждый раз, когда я кого-то нахожу — я жду, что он умрёт. Даже специально стала шлюхой, чтобы не привязываться. Но если я не привязываюсь, то и жить не хочется. А хочется — забиться в угол и выть.

Бабка пододвинула ко Мире гранёный стакан с мутной жидкостью.

– На, попей.

– Это еще че за бормотуха? – Мире показалось, что в стакан кто-то хорошенько высморкался, и ком в горле сразу расширился.

— Есть ритуал, — сказала бабка, постукивая пальцем по стакану. — Древний, как этот мир. Тебе нужны четверо мужчин, но не простых. Каждый из них — носитель раны, которая откликнется на твою пустоту. Первый — хищник, который не способен любить. Второй — тот, кто питается унижением. Третий — агнец, но боится себя. Четвёртый — наблюдатель. Если ты соберёшь их и проведёшь ритуал Пяти Врат — проклятие спадёт.

— А если не соберу? – Мира вцепилась в край стола.

— Тогда через три месяца ты превратишься в демона, который будет сосать мужские жизни, пока кто-нибудь не заколет тебя осиновым колом.

– Че еще за сказки про вампиров?

– Никакие не сказки! – Взвизгнула бабка. – Слушай сюда: ты просто умрёшь от того, что твоя собственная плоть сожрёт себя изнутри. А потом будешь искать поживы среди людей. Похоронят тебя по нашему обычаю, да только отпевание тебе не поможет. Так-то.

На улице завыла сирена. В подвале загудела труба, и откуда-то сверху посыпалась штукатурка. Волосы на голове у Миры зашевелились, по спине побежал морозец. Что-то ей настойчиво твердило, что бабка не врет. Все так и будет.

— Как мне их найти? — перешла к делу Мира, хотя голос ее прозвучал тише комариного писка.

— Ищи в приложениях для знакомств, — усмехнулась бабка. — Там все хищники, все инкубы, все неудачники. Только не перепутай. Начинай с первого — дракона. Он сам тебя найдёт, если ты правильно надушишься.

Она вынула из комода маленький пузырёк с маслянистой жидкостью. Мира взяла, но пальцы у нее дрожали так, что пузырек чуть не выпал.

— Намажь за ушами и иди в бар «Красный дракон». Там он тебя ждёт. Но сначала бормотуху выпей. А то не поможет.

— А если я не хочу искать? Если я просто хочу, чтобы всё это кончилось? – Мира сунула пузырёк в сумочку и встала.

— Тогда оно кончится. Но ты ведь не хочешь умирать, правда? – Бабка сидела в темноте, и только бельмо на её глазу светилось тусклым перламутром.

Мира ничего не ответила. Она резко опрокинула в себя мутную жидкость и выскочила на свет дня, надеясь, что не блевнет прямо под ноги бабке. Хлопнула дверью, поднялась по лестнице, и наверху ее ослепило солнце. Весь мир был залит светом, а она стояла на пороге захудалого подвала и думала: «Четыре мужика. Три месяца. Или смерть». Несмотря на отвратный вид, жидкость внутри разлилась приятным теплом, придала сил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мира вытащила телефон, открыла Тиндер и написала в профиле: «Ищу хищника. Жестоко. Без нежностей. Приходи в Красный дракон».

Через минуту пришёл лайк. На аватарке — чёрный силуэт на фоне огня. Имя: Кейн.

Глава 2. Красный дракон

Мира пробивалась сквозь толпу на танцполе, локтями расталкивая мокрые спины. В клубе воняло потом, дешёвым парфюмом и перегаром, басы били в грудь так, что зубы звенели. Она искала его глазами, хотя знала только силуэт из Тиндера – чёрный на фоне огня. Но когда она вошла, сразу поняла: он здесь. Запах грозы и серы, сухой жар, который чувствовался издалека, хотя вокруг было полно разгорячённых тел.

Музыка сменилась на тягучую, с медленным битом, будто весь клуб вдруг задышал в одном ритме. Толпа качнулась, слилась в одно тёмное животное, и в этот момент кто-то положил руки ей на талию. Горячие ладони сквозь платье обожгли кожу не метафорически, а по-настоящему, как приложенная к телу грелка. Мира замерла на секунду, а потом подняла руки вверх, в танце, запрокинула голову и закрыла глаза, отдаваясь чужому ритму, будто он давно был ей знаком.

Она не видела его лица, только чувствовала за спиной, огромного, неподвижного, как скала, вокруг которой она вилась. Он не двигался вслед за музыкой так, как двигаются люди, скорее позволял её телу двигаться вокруг себя, направляя едва заметными касаниями. Его пальцы скользнули по её рукам от самых запястий, по внутренней стороне предплечий, где кожа тоньше и пульс бьётся ближе к поверхности, и там, где он проводил пальцами, оставалось лёгкое покалывание, будто под кожей включили ток. Сердце колотилось так громко, что Мире казалось, вот-вот перекроет басы.

Большие ладони доползли до подмышек, задержались на мгновение. Мира вздрогнула от неожиданной влажной щекотки, коротко выдохнула сквозь зубы. Его руки пошли вниз, по рёбрам, по изгибу талии, сжали бёдра так, что ткань платья натянулась. Жар от его пальцев будто проникал под кожу и растекался по животу, вниз, тёплой волной, от которой подгибались колени. Он притянул её к себе спиной к своей груди, и только тогда она в полной мере ощутила разницу в росте: макушкой она едва доставала ему до ключицы. От него пахло не просто серой, а ещё чем-то тёплым и сладким – жжёной карамелью, как будто где-то рядом плавили сахар на открытом огне.

Мира подалась назад, вжимаясь спиной в его грудь, и почувствовала, как под рубашкой ходят мышцы. Танец превратился в нечто среднее между игрой и испытанием: она двигалась медленно, почти лениво, проверяя, насколько крепко он держит, а он держал так, будто заранее знал каждый её следующий шаг.

– Иди в сортир, – прошептал он ей в ухо, так тихо, что она расслышала только вибрацию голоса, не сами слова. – Жди меня.

Его пальцы на мгновение сжали её бёдра сильнее и разжались. Мира развернулась, посмотрела в его жёлтые глаза, светящиеся в полумраке, как две горящие спичечные головки, и внутри поднялась щекотка предвкушения. Она ничего не ответила, просто пошла сквозь толпу к коридору туалетов, всё ещё чувствуя на коже отпечатки его ладоней, горячие, будто клеймо.

Внутри пахло хлоркой и алкоголем. Единственная лампа над зеркалом мигала, выхватывая из темноты кафель в рыжих разводах, мокрый пол и фигуру в чёрном, застывшую у раковины.

Кейн стоял, прислонившись бедром к бортику, и курил – неторопливо, глубоко затягиваясь, будто у него в запасе была вся ночь. Рубашка закатана до локтей, обнажая предплечья – жилистые, с проступающими венами, покрытые редкими старыми шрамами, каждый из которых явно пережил не один десяток лет. Он был огромным. Не просто высоким, а массивным, с той тяжёлой основательностью, которая появляется не от спортзала, а от десятилетий, проведённых в постоянном физическом усилии. Лицо резкое, обветренное, с глубокими морщинами у глаз, которые появляются не от смеха, а от прищура на солнце. На висках, коротко стриженных, серебрилась седина. Мужчина, для которого возраст был не недостатком, а ещё одним слоем брони. Жёлтые глаза смотрели на неё в упор, не моргая, как смотрит зверь, а не человек, и от этого взгляда по спине побежали мурашки. От него шёл жар, как от открытой печной дверцы. Чувствовался на расстоянии, ещё до того, как она подошла ближе.

– Ты пришла, – пророкотал его низкий голос, будто он только что проснулся – или будто говорить для него вообще было непривычным усилием.

– Ты лайкнул, – Мира прикрыла за собой дверь. Щелчок замка прозвучал неприлично громко в тишине, которую нарушала только музыка из-за стены – бух-бух-бух, как чужое сердцебиение, вплетённое в её собственное.

Кейн погасил сигарету о край раковины и швырнул окурок в ведро. Мира мельком удивилась, почему не сработала пожарная сигнализация, – и тут же забыла об этом, потому что он шагнул к ней, и весь остальной клуб, вся музыка, весь мир схлопнулись.

Мира шагнула назад, когда он уперся обеими ручищами в стену рядом с ее головой. От него пахло серой и грозой, сухим жаром, который обжигал ноздри, как в сауне. Почему-то она чувствовала себя радом с ним маленькой птичкой, не больше колибри.

– Слушай сюда. – Мира старалась, чтобы голос не дрожал. Она сняла с плеча ридикюль и кинула на край раковины. – Никаких обязательств, никакого «дай номер». Не пытайся меня выследить. Усёк?

Кейн усмехнулся, и она увидела его зубы – чуть длиннее человеческих, с заострёнными клыками. Интересно, Кейн – это производная от Николая или Иннокентия?

– Всё, как дама пожелает. – Его пальцы скользнули по ее шее, большим пальцем приподняли подбородок.

Мира упёрлась спиной в холодную плитку, чувствуя, как кафель впивается в лопатки через тонкую ткань платья. Кейн навис над ней, заслонив мигающую лампу, и его тень накрыла её с головой. Она сглотнула, но не отвела взгляд.

– Но я задаю вопросы, – его голос прокатился по кафелю, как гром в горах. – Ты отвечаешь. Если врёшь – я почувствую.

Он достал из кармана предмет. Длинный, матово-чёрный, с мелкими рунами, которые тускло мерцали, когда он провёл по ним большим пальцем. Цилиндр. Но когда Кейн сжал его, тот начал менять форму – вытянулся, стал чуть тоньше, на концах появились мягкие округлые насадки.

– Артефакт, – пояснил он, глядя в неё расширившиеся от удивления глаза. – Реагирует на эмоции. Будет подстраиваться под твою температуру.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он нажал кнопку на торце, и вибратор загудел – низко, почти неслышно, но Мира ощутила, как дрожь пробегает по кафельному полу, поднимается по босоножкам, по щиколоткам, до самого позвоночника. Она вцепилась пальцами в край раковины.

– Повернись, – сказал он. – И не двигайся.

Она послушалась. Уперлась ладонями в холодный кафель, наклонилась, чувствуя, как платье задирается выше, открывая влажную от пота кожу. Сзади он шагнул ближе, и жар от его тела обжёг ей спину, лопатки, поясницу. Его пальцы, сухие и твёрдые, с мозолями на подушечках, скользнули под трусы, и Мира вздрогнула.

– Кто ты? – его дыхание опалило ухо.

Он не ждал ответа. Вибратор коснулся клитора мягко, едва ощутимо, и Мира выдохнула, расслабляясь. Но он тут же добавил давления, и она зашипела сквозь зубы.

– Мира. Меня зовут Мира.

– Зачем ты здесь?

Музыка за стеной грохотала, басы отдавались в груди. Мира слышала за спиной дыхание короткое и рваное.

Он водил вибратором по кругу, медленно, методично, не давая ей привыкнуть. Сначала по клитору, потом к входу, потом обратно. Она сжимала зубы, чувствуя, как внутри начинает нарастать тугая волна.

– Мне нужен ритуал. Чтобы снять проклятие.

Он не спешил – не тот человек, который разрывает подарочную упаковку одним движением, из любопытства, что внутри.

– Какое проклятие?

Он вставил вибратор на пару сантиметров, и Мира выгнулась, упёршись затылком в его плечо. Вибрация разлилась по бёдрам, по животу, ударила в грудь.

– Все, кого я люблю, умирают.

Кейн вытащил вибратор и снова прижал к клитору, добавив мощности. Мира застонала – глухо, сквозь зубы.

Кейн не отвечал. Он просто водил вибратором, доводя её до края и каждый раз отводя, когда она уже начинала кончать. Внутри всё горело, пульсировало, требовало разрядки. Ноги подкашивались.

– Расскажи, как ты получила проклятие, – он вел допрос так спокойно, будто не касался её, не чувствовал, как она дрожит.

– Я не могу остановиться. Я хочу секса всегда. Это единственное, что заглушает боль. – Мира зажмурилась.

Кейн нажал сильнее, и Мира почувствовала, как оргазм подкатывает волной, мощной, неудержимой. Она кончила с криком, и в тот же миг почувствовала, как её глаза затягивает чёрная пелена, как зрачки расширяются, заполняя всю радужку. Она видела это в зеркале – своё лицо, искажённое удовольствием, с чёрными, бездонными глазами.

Кейн резко убрал вибратор, выключил его. Мира повисла на его руке, дрожа, чувствуя, как пульсация медленно затихает. Он развернул её к себе и схватил за подбородок, заставляя смотреть в его жёлтые глаза.

– Рассказывай, – сказал он, и в его голосе не было ни капли возбуждения – только холодная сосредоточенность.

– Ты дракон. Всё, как бабка говорила. Вы не способны на любовь. Ты не умрёшь от моего проклятия, потому что не сможешь меня полюбить.

– И ты думаешь, я соглашусь быть твоим инструментом? – Кейн усмехнулся, и Мира увидела его клыки. – Драконы не любят. Это правда. – Он отпустил её подбородок и отступил на шаг. – Но я не делаю одолжений. Ты дашь мне то, что я хочу, а я помогу тебе.

Он расстегнул ширинку, и Мира увидела его член – тёмный, покрытый мелкими чешуйками, с горячей влагой, выступающей на головке. Он подошёл ближе, взял её за талию и развернул обратно к раковине.

Он прижался к ней сзади, и она почувствовала его плоть у входа. Чешуйки были мелкими, почти незаметными, но Мира закусила губу.

– Погоди, – выдохнула она. – Осторожнее. У тебя... там чешуя.

Кейн замер. Его пальцы скользнули по её спине, под юбку, нашли сочащиеся влагой складки. Он двигал пальцами медленно, растягивая, пока она не расслабилась, не начала подаваться назад.

– Так лучше? – спросил он, и в его голосе промелькнула едва заметная забота.

– Да, – выдохнула она. – Давай.

Он вошёл медленно, сантиметр за сантиметром. Чешуйки царапали, но смазка смягчала, и боль смешивалась с жаром, распространяясь по всему телу. Мира уткнулась лбом в зеркало, как от её дыхания запотевало стекло. Он двигался ритмично, не спеша, и она слышала, как его дыхание становится глубже. Из ноздрей вырывался тонкий дымок, пахнущий серой.

Кейн ускорился, и Мира почувствовала, как внутри всё сжимается, как оргазм накрывает её снова. Кейн зажал ей рот огромной ручищей и кончил с низким рыком в потолок. Из его ноздрей вырвались струйки огня, лизнувшие лампу дневного света. Он замер, прижавшись к ней, и Мира чувствовала, как внутри горячо пульсирует.

Мира стояла, дрожа, уткнувшись взглядом в зеркало. Размазанная тушь, влажные волосы, прилипшие к вискам, и маленький красный ожог на шее, там, где Кейн коснулся её губами.

– Теперь ты моя, – сказал он, и его голос был ровным, как будто ничего не произошло. – Метка будет гореть, если ты попытаешься сбежать. Или если будешь врать мне.

Мира провела пальцами по ожогу – кожа была горячей, пульсировала.

– Ты не способен любить, – прошептала она.

Он вышел из туалета, оставив дверь открытой. Мира стояла одна, опершись о раковину, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует, как её тело требует продолжения, а на шее горит метка. Она криво, зло улыбнулась и бессильно сползла на пол, прямо в лужу, натекшую из нее, на кафель.

Мимо прошла какая-то девица в платье с пайетками, мельком глянула на Миру, цыкнула зубом, но ничего не сказала. Мира достала из ридикюля телефон, открыла приложение. За это время ее лайкнул парень с именем «Ашер». Стройный, с тёмными кругами под глазами, в обтягивающей майке. Похож на голодного студента. В описании: «Обуздай меня. Я умею принимать боль».

Мира хмыкнула: лучше б честно сказал: «Покорми меня». Но тело не давало времени выбирать: неукротимый зуд внутри требовал прожигать всю ночь до утра, кутить до последнего стона, до полного изнеможения, чтобы ресницы было тяжело поднять. Она написала ему: «Привет. Я та, кто будет тебя пороть. Где встретимся?»

Через минуту он ответил: «В любое время. Называй цену».

Мира убрала телефон, поправила подол и вышла из сортира. В клубе всё так же громко играла музыка, люди танцевали, смеялись, целовались. Она прошла сквозь них одна, вся мокрая, и думала только об одном: три месяца. Всего три месяца, чтобы не превратиться в ту потустороннюю тварь, которая убивает любовью.

Глава 3. Номер люкс

– Мира подняла лицо, оглядывая здание многоэтажного отеля. Почти каждое окно светилось зеленоватым абсентовым светом. Щеки обдувал прохладой легкий ночной ветерок. Она затянулась напоследок, заглушая сомнения: и зачем она только согласилась на все это? Где видано, чтобы она – женщина платила за секс. Но времени оставалось мало, Мира кожей ощущала, как утекают драгоценные секунды ее жизни. Она затушила сигарету о бортик урны и вошла в вестибюль, игриво покачивая бедрами.

Вот только оценить ее красоту было некому: за стойкой лобби стояла юная работница с осоловелыми глазами. Она слабо улыбнулась, повторяя заученные фразы и выдала Мире электронный ключ. Двенадцатый этаж.

Хоть на ночной город полюбуюсь – хмыкнула Мира, заходя в кабину лифта. Но ключ не понадобился. Дверь номера была приоткрыта, будто он ждал её с самого вечера. Мира толкнула её плечом и вошла в полумрак, где горел только торшер у кровати. Пахло чем-то сладковато-гнилым, как от перезревших фруктов. А ну как тут помер кто – мелькнуло у Миры в голове. Но тень в глубине комнаты пришла в движение, и Мира выдохнула с облегчением. Она захлопнула дверь, щёлкнул замок.

Ашер стоял у окна, спиной к ней, в чёрных облегающих брюках и белой майке. Светлые, как лён, волосы падали на плечи, и даже в тусклом свете было видно, как бледна его кожа на упертых в бедра руках, почти прозрачная, с синими прожилками. Когда он обернулся, Мира увидела глаза – серые, с красным ободком вокруг зрачка, как у альбиноса. Узкое лицо, острый подбородок, губы бледные. Ничего, говорят, у худосочных член длинный и стойкий.

– Что прикажете, госпожа? – спросил он, поспешно опускаясь на колени.

Мира прошла мимо него к мини-бару, колени задели его плечо, и он не шевельнулся. Открыла дверцу, вытащила маленькую бутылку виски, содрала крышку. Горло обожгло, она сделала второй глоток, чувствуя, как тепло разливается по груди. Плюхнулась в кожаное кресло у стола, закинула ногу на ногу. Ашер так и стоял на коленях, лицом к ней, руки на бёдрах, пальцы слегка подрагивали.

– Значит так, – Мира поставила бутылку на стол и наклонилась вперёд, поджигая новую сигарету. – Я предлагаю сделку. Сначала я даю тебе то, что ты хочешь. Потом ты жаришь меня до утра. Без нежностей, без вопросов. Усёк?

– Как скажете. – Ашер кивнул, и на его губах мелькнула тень улыбки.

Мира обошла кресло и встала за спиной Ашера. Его майка открывала лопатки – острые и бледные, как мраморная плита.

– Раздевайся, – сказала она, и он стянул майку через голову, не поднимаясь с колен. Спина оказалась худая, с чётко проступающими позвонками, все ребра можно пересчитать. Мира провела пальцем по одному из них – кожа прохладная, но под ней бился пульс и бока расширялись и опадали в такт дыханию. Мира поймала себя на мысли, что уже с порога начала оценивать беднягу как какого-нибудь пса на выставке. Он и вел себя как пес, чуть не хвостом вилял на четвереньках.

– А где твои игрушки? – Мира выпустила дым, оглядываясь в потемках.

– На кровати, – проскулил Ашер в длинноворсовый ковер.

На покрывале, и правда, были разложены всякие атрибуты, в названиях которых Мира не разбиралась: где тут плетка, а где хлыст – фиг разберешь. Рядом с ними по-простецки растянулась змейка кожаного ремня. Мира ощупала металлическую пряжку. Вот это – другое дело. Папка порол ее как поросенка, уж это она повторить сможет.

Мира замахнулась и хлестнула ремнём по спине, спрятав пряжку в кулак. Кожа ремня рассекла воздух и обожгла его лопатки. Ашер вздрогнул, но не закричал, только выдохнул сквозь зубы. На его спине проступила красная полоса, и через секунду она стала набухать, розоветь.

– Сильнее, – прошептал он, и в голосе послышалась мольба.

Мира ударила снова – на этот раз по пояснице, ниже, и он качнулся вперёд, упёрся ладонями в пол. Его бледная кожа покрылась испариной, волосы упали на лицо.

– Ты хочешь этого? – спросила она, занося руку для третьего удара.

– Да, – выдохнул он. – Пожалуйста.

Она ударила ещё раз, потом ещё, и каждый раз он вздрагивал и тихо стонал, пока его спина не покрылась красными полосами. Хорошенько она разогнала кровь в этом худосочном! Мира опустила ремень с чувством удовлетворения от хорошо проделанной работы. Свет торшера будто пульсировал в такт их дыханию. Ашер дышал тяжело, его волосы намокли от пота. Плечи подрагивали.

Мира опустилась на колени рядом с ним, провела рукой по щеке, откинув слипшиеся пряди. Она смотрела на его спину: красные полосы уже начали бледнеть, превращаясь в розовые линии, и среди них заметила старые шрамы. Белёсые, гладкие, они шли по всей спине, пересекая позвоночник. Мира провела по ним кончиками пальцев, чувствуя, что кожа под пальцами влажная и гладкая.

– Кто это сделал? – спросила она, и голос её прозвучал тише, чем она хотела.

Ашер поднял голову, и его глаза были мокрыми, но не от слёз – от пота. Его губы дрожали.

– Мать, – слово вырвалось из него, как воздух из проколотого шара. – Говорила, что я слишком слабый. Что я не умею брать то, что мне положено природой.

– И что же? – не удержалась Мира от сарказма.

– Кровь, – едва слышно выдохнул Ашер.

– Кровь? – Переспросила Мира и внимательнее посмотрела на его бледное лицо, на мокрые ресницы, на приоткрытые губы, и внутри неё что-то сжалось. – У тебя заболевание крови? Тебе донорскую переливают?

Ашер едва заметно хмыкнул:

– Можно и так сказать.

– Сядь, – сказала она, садясь на пол рядом с ним, прислонившись спиной к ножке кровати. Ашер послушно сел, поджал колени к груди, обхватил их руками, и его светлые волосы упали на лицо, скрывая глаза.

Мира провела рукой по его голове, по мягким, почти прозрачным волосам, и он вздрогнул, но не отстранился.

– Ты не слабый, – сказала она, и голос её был ровным, без насмешки. – Ты просто не научился быть собой без боли. Я тоже так жила.

Ашер поднял на неё глаза – красный ободок вокруг зрачка стал ярче. Мире показалось, что он сдерживает слезы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мира встала, подошла к мини-бару, налила ещё виски и залпом выпила. Горло обожгло, но она чувствовала, как внутри разливается тепло, заглушающее холод. Она поднесла горлышко к его губам.

Ашер встал и принял угощение, подошёл к ней сзади, и его прохладные пальцы скользнули по её шее, по ключицам, по плечам. Мира не обернулась – она смотрела в своё отражение в тёмном стекле окна, где горели огни мегаполиса.

– Я хочу, чтобы ты делал это до утра. – В ее голосе прорезалась дерзость. –До тех пор, пока я не скажу «стоп».

Ашер прижался к ней сзади, и его дыхание обожгло ухо.

– Как скажете, госпожа.

Он развернул её к себе, и Мира увидела, как его глаза стали почти чёрными, а на губах заиграла улыбка – не та, что была в начале, а другая, хищная, как у зверя, почуявшего добычу. Он подхватил её на руки и отнёс к кровати, и Мира чувствовала, как его тело дрожит – от желания, от предвкушения, от того, что он снова может быть собой.

Ашер потянулся к ней, его светлые волосы и прерывистое дыхание щекотали ей лицо. Мира закрыла глаза и прислушалась к звукам дыхания и стуку сердца.

Он притянул её ладонь к своим губам и поцеловал – не в губы, а в запястье, туда, где пульс бился под тонкой кожей. Язык скользнул по вене, влажный и прохладный, и от этого прикосновения по руке побежали мурашки до самого плеча.

– Что ты делаешь? – спросила Мира, но голос сел, выдохнулся, как воздух из проколотого мяча.

– Я хочу попробовать тебя, – сказал он, поднимая на неё глаза. – Не так, как ты думаешь. Ты дала мне боль. Теперь позволь мне дать тебе что-то другое.

Она не успела ответить, потому что он уже потянул её вниз, на пол, и она оказалась сидящей между его колен, спиной к его груди. Его руки обхватили её талию, скользнули по рёбрам, поднялись к груди. Пальцы были холодными, и сквозь тонкую ткань платья этот холод проникал к коже, заставляя соски сжиматься в твёрдые бусины. Он расстегнул молнию, и платье упало, открывая её грудь.

Ашер наклонился, и его дыхание коснулось соска – прохладное, с легкой мятной свежестью, как будто он только что жевал леденец. Он взял сосок в рот, и Мира почувствовала, как его язык обводит его, влажный, скользкий, – и она выдохнула, запрокинув голову ему на плечо. Он сосал медленно, лениво, и от этого её низ живота наливался теплом, тягучим, как патока. Второй рукой он скользнул под трусы, и его ледяные пальцы нашли клитор – Мира дёрнулась, но он прижал её к себе крепче, не давая уйти.

– Тише, – шепнул он ей в ухо, и его голос был низким, обволакивающим. – Я знаю, что делаю.

Он водил пальцем по кругу, медленно, с легким нажимом, и Мира закусила губу, чтобы не застонать, но стон вырвался сам – тихий и сдавленный. Её тело выгибалось навстречу его пальцам, и она чувствовала, как влага течет вниз, как пальцы становятся скользкими, и это только подстёгивало её.

А потом он сжал зубы на её соске. Остро, резко, как укус зверя, и Мира вскрикнула от боли. Она впилась ногтями в его руку, но он не отпустил. Он сжал сильнее, и она почувствовала, как его клыки – острые, как иглы, – прокололи кожу. Кровь потекла по груди тёплой струйкой, и Мира замерла, не понимая, что происходит. Но через мгновение боль утихла, сменилась жжением, а потом – странным, горячим удовольствием, которое разливалось по всему телу. Он слизывал кровь языком, проводя им по ранке, и от каждого движения по спине пробегала дрожь.

– Чёрт, – выдохнула Мира, и голос её дрожал. – Ты вампир, что ли?

Он снова лизнул, и Мира почувствовала, как его палец проникает внутрь – один, потом второй, холодный, скользкий от её же влаги. Он двигал ими медленно, растягивая, и она уже не сдерживала стоны – они вырывались сами, глухие, гортанные, пока она билась в его руках, выгибаясь навстречу каждому движению, нетерпеливо насаживалась на них, стараясь ускорить ритм. Третий палец вошёл, и Мира ахнула, когда он коснулся того места внутри, от которого всё тело сводило судорогой.

Ашер наклонился к её груди, к соску, из которого всё ещё сочилась кровь, и слизал её языком, нежно, почти благоговейно. Мира чувствовала, как его пальцы внутри набирают темп, как он нажимает на нужную точку, и в ушах загудело.

– Сейчас, – сказал он, и его голос был ровным, как будто он делал это сотни раз. – Кончай для меня.

Она кончила с криком, судорожно, выгнувшись дугой, чувствуя, как влага хлынула на его пальцы, как её тело содрогалось от каждого спазма. Он продолжал двигать пальцами, пока она не обмякла, повиснув в его руках, тяжело дыша.

Ашер убрал руку, облизал пальцы, глядя на неё сверху вниз.

– Ты сладкая, – сказал он.

Мира лежала на ковре, глядя в потолок, чувствуя, как пульсирует внутри. Её грудь ныла от укуса, а внутри всё ещё горело, требовало продолжения.

– Ты не перестанешь удивлять, – выдохнула она.

– Это только начало, госпожа, – сказал он, и в его голосе послышалась та же хищная нота, что и раньше. – Ты ведь хотела до утра? У нас ещё есть время.

Глава 4. Неоновый свет

Мира лежала на полу, чувствуя, как грудь пульсирует от укуса, а внутри всё ещё горит, требуя продолжения. Ашер стоял на коленях рядом, его бледное лицо было спокойным, но глаза – серые с красным ободком – смотрели на неё с любопытством.

– Ты не снял штаны, – заметила она.

– Я ждал, когда ты заметишь, – его губы дрогнули в тени улыбки.

Её пальцы скользнули по брюкам, расстёгивая пуговицу, опуская молнию. Ткань упала, открывая бледные бёдра. Из белоснежных трусов исходило странное фосфоресцирующее свечение.

– Ой! – Вскрикнула Мира, одернув руку, но Ашер перехватил ее запястье и прижал ладонь к трусам.

Там было твердо, и свет исходил от него мягким фиолетовым свечением, пульсирующим в такт дыханию.

– От чего он светится? – Мира стянула ткань трусов и удивленно рассматривала. Кожа на нём была почти прозрачной, а свет струился из вен, как лава в стеклянной трубке.

– От эмоций, – ответил Ашер, и его голос стал глубже. – Я впитываю то, что ты чувствуешь. Чем сильнее эмоция – тем ярче свет. Возбуждение даёт фиолетовый. Боль – красный. Страх – синий. Нежность – розовый.

Мира провела пальцем по его члену – свет стал ярче, фиолетовый перешёл в розовый.

– А если я буду кончать на нём? – спросила она, игриво поднимая глаза. – Он станет белым?

Ашер сглотнул, и на его шее дёрнулась жилка.

– Проверим.

Мира оттолкнула его от себя, перекатилась на бок и встала на четвереньки прямо на ковёр. Ворс под коленями мягко щекотал кожу. Она упёрлась ладонями в пол, прогнула спину, опустила голову, чувствуя, как тяжёлые пряди падают на лицо, закрывая глаза. В нос ударил запах пыли и старого ковра – сухой, затхлый, смешанный с её собственным потом и его прохладным, мятным дыханием.

– Так лучше, – выдохнула она, не оборачиваясь. – Давай. Я хочу чувствовать тебя глубоко.

Ашер подобрался сзади, и его пальцы холодные, как лёд, скользнули по её бёдрам, сжали ягодицы. Его прохладный член коснулся входа, и в тусклом свете его свечение отбрасывало тени на ковёр, на её пальцы, вцепившиеся в ворс. Он вошёл медленно, и Мира выгнулась, выдыхая воздух сквозь стиснутые зубы. Она так и знала, что размер не подкачает.

Он начал двигаться плавно, глубоко, и каждый толчок отдавался в её в коленях, в ладонях и глубоко внутри. Ашер теребил укушенный сосок, будто хотел выдоить еще крови, но боль смешивалась с удовольствием, и Мира не могла понять, где кончается одно и начинается другое. Она застонала, уткнувшись лицом в сгиб локтя, и стон вышел глухим, приглушённым, как у зверя, который не хочет, чтобы его слышали.

– Громче, – прошелестел его голос у самого уха. – Я хочу слышать, как тебе хорошо.

Он ускорился, и Мира застонала, не сдерживаясь. Её голос разбился о стены номера, смешался с шумом города за окном. Оргазм накрыл её волной, и она почувствовала, как мышцы сжимаются вокруг него, как она кончает, кончает, не в силах остановиться. Но он не остановился – он продолжал двигаться, и её тело отвечало на каждое движение, выгибаясь, подчиняясь.

– Ещё, – прошептала она, и голос её был хриплым, почти беззвучным. – Не останавливайся.

Он наклонился, и его прохладные пальцы скользнули по её спине, по позвонкам, сжали её затылок, прижимая голову к полу. Она оказалась прижатой к ковру щекой, чувствуя, как ворс набивается в ноздри, как его член входит и выходит, как свет пульсирует внутри, становясь всё ярче. Она кончила снова, и в этот раз из неё вырвался глухой, сорванный стон, который она пыталась задавить, но не смогла.

Её колени начали подкашиваться, она чувствовала, как тело становится тяжёлым, как в голове шумит, как перед глазами плывут чёрные круги. Ашер сжал её бёдра сильнее, и его дыхание стало прерывистым, а свет внутри неё стал почти ослепительным, белым, как прожектор. Он кончил с тихим, сдавленным стоном, и в тот же миг Мира провалилась в темноту.

Она очнулась на ковре, лёжа на боку. Внутри всё ещё пульсировало, грудь горела, а в голове звенело.

– Ты жива? – Ашер сидел рядом, его пальцы гладили её по волосам.

– Спрашиваешь, – Мира повернула голову, с трудом фокусируя взгляд. – Я ещё не кончила.

Она попыталась встать на четвереньки, но ноги не слушались, и она рухнула обратно на ковёр.

– Подожди, –он сел и притянул её к себе. – Дай мне отдышаться.

Она прижалась щекой к его груди, чувствуя, как его прохладная кожа касается её горячей щеки. Свет погас, и в комнате осталась только темнота, нарушаемая огнями города за окном. Она закрыла глаза, чувствуя, как дыхание выравнивается, как сердце начинает биться ровнее.

– У нас есть ещё время до утра, – прошептала она. – Я хочу ещё.

– Как скажете, госпожа.

– Но сначала расскажи о себе. Ты правда, вампир? Будешь лизать меня во время месячных?

Ашер усмехнулся, и его пальцы скользнули по её спине. Он поднял голову, и его серые глаза с красным ободком встретились с её взглядом. Он молчал несколько секунд, будто решал, стоит ли говорить правду.

– Я студент, – сказал он наконец. – Мединститут. Третий курс. Я хочу лечить людей. А ещё я вампир. Ну, наполовину. Моя мать – вампирша, отец – человек. Я унаследовал жажду крови, но я не охочусь на жертв.

Мира приподнялась на локте, чувствуя, как ворс ковра непривычно впивается в кожу.

– Не охотишься? – переспросила она. – А как же твоя жажда?

– Я впитываю то, что люди чувствуют ко мне, – ответил он, и его пальцы сжались на коленях. –Презрение. Страх. Отвращение. Это моя самая сладкая пища. Мои собратья презирают меня за это. Говорят, что я слабый, что я позорю их род. Они убивают, чтобы насытиться. А я не могу. Но иногда приходится подкрепляться. Чаще всего донорскими пакетами. Если не найдется таких сладких и добрых как ты.

– И ты скрываешь, что питаешься их презрением? – спросила она.

– Да, – сказал он, и в его голосе послышалась горечь. – Если они узнают, что их презрение даёт мне силу, они перестанут меня презирать. И я останусь голодным.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мира смотрела на его светлые волосы, на бледную кожу, на шрамы на спине, и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёплое, что-то, что она не позволяла себе чувствовать уже давно.

Свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, и в этом тусклом свете член Ашера всё ещё слабо мерцал, как догорающая неоновая трубка.

– А если я скажу, что хочу, чтобы он светился ярче, –Мира кивнула на его пах, – ты можешь это контролировать? Или это как эрекция – само собой?

Ашер усмехнулся, но в усмешке не было насмешки – скорее удивление от того, что она спросила об этом так прямо.

– Могу, если сосредоточусь на ощущении, – ответил он, и его пальцы скользнули по собственному члену, сжали его у основания. Свет стал чуть ярче, переходя из тускло-фиолетового в малиновый.

– Удобная штука, – Мира хмыкнула, перекатываясь на спину и глядя в потолок. – Можно использовать как ночник. Или как фонарик, если в отеле вырубят свет.

– Можно, – хмыкнул он. – Но я знаю другие способы его использовать.

Мира приподняла голову и посмотрела на него с интересом.

– А что ты любишь? – спросила она. – Я имею в виду, в сексе. Кроме того, чтобы тебя били.

Ашер задумался. Его пальцы сжались на ковре, и свет на его члене погас почти полностью.

– Я люблю, когда женщина сверху, – сказал он наконец, и голос его звучал ровно, но Мира заметила, как он прикусил губу. – Когда я могу смотреть на неё. Когда она берёт меня, а не я её.

– А нежность? – спросила Мира, и в голосе её не было насмешки. – Ты любишь, когда тебя гладят?

– Никто никогда не гладил меня, – Ашер поднял на неё глаза, и в них мелькнуло что-то, похожее на страх.

Мира села, чувствуя, как затекли ноги. Она смотрела на его руки – бледные, с синими прожилками, пальцы дрожали, когда он сжимал их в кулак.

– А я люблю, чтобы меня трахали, – сказала она, и голос её был ровным, без стеснения. – И не просто трахали. А так, чтобы я не могла ходить на следующий день. Чтобы мои ноги подкашивались, когда я встаю с кровати. Чтобы внутри пульсировало, даже когда я сижу за столом.

Она замолчала, чувствуя, как слова выходят наружу, будто она снимает слой за слоем.

– Я всегда хочу больше, – продолжила она, глядя в окно, на огни мегаполиса. – Я могу кончить десять раз за ночь, но на утро я всё равно буду голодной. Это не удовольствие. Это жажда.

– Ты говоришь, что у тебя жажда крови, – Она повернулась к нему, и их взгляды встретились. – А у меня жажда секса. Мы оба вечно голодные. И ты, и я.

Ашер смотрел на неё, и в его глазах больше не было страха – только узнавание, как будто он видел в ней отражение себя самого.

– Я никогда не думал об этом так, – сказал он тихо. – Я всегда считал, что я один такой.

– Теперь нет, – ответила Мира. – Теперь нас двое.

Она подползла к нему, взяла его холодную руку и прижала к своей груди, туда, где сердце билось ровно и спокойно.

– Ты мне нужен не как игрушка, – сказала она, и голос её прозвучал тихо, почти шёпотом. – Ты нужен мне как мужчина.

Ашер замер. Его пальцы дрогнули на её груди, и он перевёл дыхание, будто слова застряли у него в горле.

Мира легла на ковёр и притянула его к себе. Он опустился рядом, уткнувшись лицом в её плечо, и она чувствовала, как его дыхание – прохладное, мятное – щекочет кожу, как его тело постепенно расслабляется, перестаёт дрожать.

– Ты – часть моего гарема. Мы вместе, пока я не сниму проклятие. Или пока мы не умрём.

Она легла на ковёр, притянула его к себе, и он опустился рядом, уткнувшись лицом в её плечо.

– Разве ты не боишься меня? – прошептал он, и в его голосе слышалась уязвимость.

– Я уже трижды хоронила мужчин, – ответила Мира, гладя его по светлым волосам. – Я боюсь только одного – остаться одной. А ты не уйдёшь.

Он не ответил. Только глубже прижался к ней, и Мира чувствовала, как его дыхание становится ровным, как его тело расслабляется, как он засыпает – впервые, возможно, за долгие годы, без страха и без боли.

Она смотрела в потолок, на отражения уличных огней, и думала: это только второй. Но в груди, где раньше была пустота, начинало теплеть – как будто свет от его члена остался внутри, напоминая, что она всё ещё жива.

Глава 5. Клещ

Ушастик не притронулся к еде второй день подряд.

Мира сидела на полу кухни, поджав под себя ноги, и смотрела, как рыжий шпиц лежит в своей лежанке – не свернувшись клубком, как обычно, а вытянувшись боком. Миска с кормом стояла нетронутой у стены. Он даже не поднял голову, когда она позвала его по имени.

– Эй, – она подползла ближе на четвереньках, провела рукой по его загривку. Шерсть свалялась там, где обычно была пушистой. – Ты чего?

Пёс глухо вздохнул. Не заскулил, а именно вздохнул, по-человечески устало и прикрыл глаза. Мира почувствовала, как внутри всё сжимается в узкий холодный комок паники. Она раздвинула шерсть на загривке пальцами, вглядываясь в розовую кожу, и там, у самого основания уха, увидела серую бусину размером с горошину, вцепившуюся намертво.

Клещ.

– Твою мать, – прошептала она, и голос предательски дрогнул.

Через двадцать минут она уже сидела в машине с переноской на соседнем сиденье, ведя одной рукой, а другой – придерживая переноску на поворотах, будто это могло что-то изменить.

Небольшая ветклиника с выцветшей вывеской была зажата между цветочным магазином и прачечной. Звонок над дверью брякнул неожиданно жизнерадостно для того состояния, в котором была Мира. В приёмной пахло хлоркой поверх собачьей шерсти – запах, который она теперь навсегда будет связывать с этим утром. За стойкой никого не было.

– Здравствуйте! – крикнула она в глубину коридора, стараясь, чтобы голос не звучал так истерично, как ей казалось изнутри.

– Секунду! – донеслось откуда-то сбоку, и через мгновение из смотровой вышел он.

Молодой, светловолосый, с непослушными кудрями, падающими на лоб. Он тут же машинально отвёл их рукой в сторону. На нём был мятый белый халат, слишком короткий в рукавах, будто достался от кого-то пониже ростом, и на груди болтался бейджик – «Матвей». Он улыбнулся ей легко и открыто, без той профессиональной вежливости, которая обычно надевается вместе с халатом, и Мира на секунду забыла, зачем вообще сюда приехала.

– Что у нас? – спросил он, уже наклоняясь к переноске.

– Клещ. Он два дня не ест, лежит пластом, я думаю... я не знаю, что я думаю, – она услышала, как быстро говорит, и заставила себя замолчать.

– Так, спокойно, – он присел на корточки прямо у переноски, и голос у него стал мягче, будто он умел успокаивать не только собак. – Как его зовут?

– Ушастик.

– Отличное имя, – он посмотрел на неё снизу вверх, и на мгновение в его по-оленьи больших карих глазах мелькнуло что-то весёлое, несмотря на всю серьёзность момента. – Пойдёмте посмотрим на Ушастика.

Мира понесла переноску следом за ним в смотровую, и где-то между приёмной и дверью в кабинет она поймала себя на том, что рассматривает его спину, разворот плеч под мятым халатом, то, как непринуждённо он двигается в этом тесном помещении, будто оно ему на самом деле впору.

«Соберись, – сказала она себе. – У тебя собака при смерти, а ты пялишься на ветеринара».

Матвей уложил Ушастика на смотровой стол, ловко зафиксировал его одной рукой, а второй раздвинул шерсть на загривке так же, как утром делала она сама, только гораздо увереннее.

– Вижу, – сказал он. – Не переживайте, укус свежий, не больше двух-трёх дней. Сейчас снимем его аккуратно, возьмём кровь на пироплазмоз – это то, чего вы, скорее всего, боитесь. Если подтвердится, начнём лечение сегодня же.

– А если это оно? – голос снова дрогнул, и Мире стало стыдно за то, как легко это происходит при нём.

– Тогда будем лечить, – он посмотрел на неё прямо, без снисходительности, с которой обычно разговаривают с истеричными хозяевами. – Собаки справляются. Особенно такие боевые ушастые ребята, как этот.

Он погладил пса по голове, и Ушастик, к удивлению Миры, слабо вильнул хвостом впервые за два дня.

Пока Матвей доставал инструменты, Мира разглядывала его исподтишка: тонкие пальцы, аккуратно подстриженные ногти, родинка у левого виска, полускрытая кудрями. В нём всё было спокойным и надёжным С настоящей уверенностью, что появляется у людей, которые привыкли иметь дело с чужим страхом каждый день.

Он снял клеща быстрым, точным движением, капнул на ватку антисептик, и всё это время что-то в груди у Миры натягивалось, как струна – не от тревоги за собаку, а от того, до чего было неловко и радостно наблюдать за ним, пока он работал.

«Нет, – одёрнула она себя. – Только не сейчас. И вообще – не надо».

Она вспомнила, что происходило в прошлый раз, когда позволила себе почувствовать вот такое – лёгкое, глупое, головокружительное. Вспомнила, чем это закончилось. Внутри тут же похолодело, будто кто-то плеснул ледяной воды туда, где секунду назад было тепло.

– У вас руки трясутся, – заметил Матвей, не поднимая головы от пробирки с кровью. – Присядьте, тут стул есть.

– Я в порядке.

– Ага, – в его взгляде была ирония пополам с сочувствием. – Все так говорят, пока не падают в обморок мне на стол.

Мира невольно фыркнула, почти рассмеялась, хотя минуту назад была на грани слёз.

– Давно вы здесь работаете? – спросила она, пока он подписывал пробирку. Вопрос вышел слишком резким, слишком в лоб, но отступать было поздно.

– Второй год. Я тут вообще один из немногих, кто задержался дольше полугода, – он усмехнулся каким-то своим воспоминаниям. – Место специфическое.

– В смысле специфическое?

– В смысле хозяйка клиники – человек с характером, – уклончиво ответил он, и Мира почувствовала, что за этой лёгкостью прячется что-то, о чём он не хочет говорить с малознакомой женщиной. – А вы сами не местная? Не видел вас раньше.

– Недавно переехала.

Пришлось перебраться в город побольше. Невыносимо стало, что все перешептываются за спиной и тут же отводят взгляд при ее появлении. После смерти ее третьего мужа.

– Понятно, – он кивнул, будто это многое объясняло, хотя вслух ничего не добавил.

Он унёс пробирку куда-то в глубину клиники, и, пока его не было, Мира разглядывала кабинет. Плакаты для проверки зрения кошек и собак с изображением их любимых игрушек – наверняка шуточный, банку с леденцами на подоконнике, чью-то детскую фотографию, приклеенную скотчем к краю шкафа. Ей хотелось знать о нём больше, чем полагалось знать о ветеринаре, к которому попала случайно, – и от этого желания ей самой становилось не по себе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Когда он вернулся, она уже придумала следующий вопрос, как будто невзначай.

– А вы сами тоже с питомцами живёте? Или это исключительно рабочая любовь?

Матвей на мгновение замер, будто вопрос застал его врасплох.

– Живу, – сказал он после паузы.

Он не стал уточнять, а Мира не решилась спросить ещё раз, только отметила про себя эту странную заминку и спрятала её, как прячут находку, которую собираются рассмотреть повнимательнее позже, в одиночестве.

«Не влюбляйся, – приказала она себе, глядя, как он снова наклоняется к Ушастику, осторожно ощупывая ему живот. – Просто не надо. Ты же знаешь, чем это кончается».

Но пальцы у неё уже сами тянулись поправить прядь волос, а сердце колотилось совсем не так, как колотится сердце человека, который просто волнуется за собаку. Мира машинально поправила волосы: убрала прядь за ухо, открывая шею. И тут же заметила, как взгляд Матвея на секунду замер, зацепившись за что-то чуть ниже её уха.

– У вас тут... – он не договорил и нахмурился.

Она провела пальцами по коже и наткнулась на болезненную выпуклость – тонкий, вытянутый след ожога, будто кто-то на мгновение прижал к её шее что-то раскалённое и тут же отпустил. Она совсем забыла о нём. За суетой с клещом, за бессонной ночью, за паникой – печать Кейна стёрлась из памяти, хотя кожа, судя по всему, помнила лучше, чем голова.

Сам Кейн, впрочем, тоже не спешил напоминать о себе. В Тиндере он молчал уже третий день подряд, как умеют молчать мужчины, которые заранее решили ничего не обещать: не потому, что забыл, а потому, что не считал нужным отчитываться.

– Что «тут»? – спросила Мира, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Похоже на ожог, – сказал Матвей. – Свежий. Больно?

– Немного, – соврала она. Было больно, когда воротник тёрся о кожу.

– Давайте обработаю. У меня тут целая аптечка, не одними собаками едиными, – он уже потянулся к шкафчику с медикаментами, но она отступила на шаг.

– Не надо, само пройдёт.

– Мира, – он произнёс её имя впервые за весь разговор, и оно прозвучало неожиданно весомо, – оно точно не пройдёт само, если вы будете тереть его воротником ещё неделю.

Она молчала, разрываясь между желанием сбежать и странным нежеланием отказываться от того, чтобы он снова оказался так близко. В итоге она просто кивнула – коротко, будто сдавалась не ему, а собственной усталости.

Матвей подошёл, осторожно отвёл её волосы в сторону, и она замерла, ощущая тепло его пальцев рядом со свежим ожогом, там, где кожа была особенно чувствительной. Прикосновение вышло аккуратным, почти невесомым, ватка с пантенолом слегка захолодила, и Мира зашипела сквозь зубы.

– Терпите, – сказал он тихо. – Осталось немного.

Она стояла неподвижно, глядя в стену перед собой, и почему-то думала не о боли, а о том, какими разными могут быть чужие руки на её шее. Одни оставляют ожоги, а другие их лечат.

– Кто это сделал? – спросил Матвей, не отрываясь от своего занятия. Голос звучал буднично, но она уловила в нём напряжение, спрятанное за профессиональной невозмутимостью.

– Никто, – быстро ответила она. – Случайно вышло. Я своеобразно держу утюг.

– Мира, если кто-то поднимает на вас руку или что похуже, – это не то, что нужно терпеть. Обратитесь в полицию. – Он посмотрел на неё с таким прямым, спокойным недоверием, что оправдание засохло у неё на языке. – Правда. Я не лезу не в своё дело, но я такие следы уже видел, и они никогда не бывают от утюга.

– Я ничего не терплю, – она вскинула подбородок, чувствуя, как в груди поднимается что-то среднее между обидой и раздражением. – Я живу одна. С Ушастиком. Дома больше никого нет и не было очень давно.

Это было правдой. Почти всей правдой, если не считать той её части, что не умещалась в разговоре с малознакомым ветеринаром. Матвей помолчал, разглядывая её так, будто пытался решить, верить или нет, а потом покачал головой.

– Ладно, – сказал он. – Тогда просто возьмите вот это.

Он вытащил из кармана халата телефон, быстро что-то набрал, и через секунду её телефон в сумке коротко пискнул.

– Мой номер, – пояснил он. – Звоните по любому поводу – хоть если Ушастику снова станет плохо, хоть если... – он сделал паузу, будто подбирая формулировку помягче, – хоть если снова окажетесь рядом с раскалённым утюгом.

Мира не смогла сдержать глупую, слишком широкую для ситуации улыбку, хотя она вообще-то полчаса назад рыдала над больной собакой.

– Спасибо, – она сняла переноску со стола.

– Рекомендую пока оставить Ушастика на стационар хотя бы на сутки, я прокапаю его от обезвоживания и понаблюдаю, чтобы все было хорошо. Берегите себя, – он придержал для неё дверь, и когда она проходила мимо, то снова уловила странный, едва заметный холодок, прошедший по коже, как сквозняк из приоткрытой двери в подвал.

В машине, прежде чем завести двигатель, она достала телефон и уставилась на новый контакт: «Матвей, ветклиника». Полное, глупое, детское счастье пузырилось внутри: она раздобыла номер симпатичного мужчины, и не пришлось даже как следует напрягаться.

А потом, всё ещё улыбаясь, она открыла поисковик. Нельзяграм у него был немногословный: фотографии с работы, щенки после операций, довольные хозяева, пара групповых снимков с коллегами из клиники. Ни одного селфи дома. Ни одной фотографии с друзьями вне рабочего контекста, ни одной – с семьёй, ни одной пометки геолокации, кроме адреса клиники. Вконтакте – то же самое, только фотографий ещё меньше и все старые.

Мира листала ленту вверх-вниз, хмурясь всё сильнее. Странно. Не то чтобы у людей не могло отсутствовать личной жизни в соцсетях. Половина её знакомых вела себя так же. Но что-то в этой стерильности казалось не просто скромностью, а тщательно выстроенной пустотой, будто кто-то специально вычистил всё, что могло бы рассказать о нём хоть что-то за пределами белого халата.

«А если хозяйка клиники – не просто требовательная», – подумала Мира, вспоминая его заминку в разговоре. – «Место специфическое». Специфическое в смысле – какое?

Мира решила: сегодня вечером, после его смены, она просто немного за ним проедет. Не выслеживать, а просто посмотреть, куда он идёт после работы. Что в этом такого. Она ведь просто беспокоится. Ну, почти. А вдруг он маньяк.

Телефон в её руках завибрировал. Мира чуть не выронила его от неожиданности. На экране высветилось имя, от которого у неё внутри моментально всё перевернулось.

Кейн.

«Соскучилась? – гласило сообщение. – Давай сегодня. Ты знаешь где».

Она смотрела на экран, чувствуя, как ожог на шее вдруг снова начал ныть, напоминая, кому на самом деле принадлежит.

Глава 6. Фавн

Матвей вышел из клиники в начале девятого. Мира узнала его силуэт сразу, хотя вместо мятого халата на нём была обычная толстовка: прямая спина, широкие плечи, как у пловца. А кудри он зачем-то стянул резинкой на затылке, оставив пару непослушных прядей у висков.

Она сидела в машине через дорогу, откинувшись на сиденье так, чтобы её не было видно из окна клиники, и чувствовала себя одновременно глупо и странно взбудораженно, будто снова превратилась в подростка, караулящего объект симпатии у подъезда. Он сел в потрёпанную «Тойоту», явно не новую, с вмятиной на заднем бампере, и уехал. Мира, досчитав до пяти, тронулась следом, стараясь держаться на безопасном расстоянии, как показывают в фильмах.

Ехать пришлось минут двадцать, через центр, потом дальше, в спальные кварталы, где дома становились всё выше и всё однообразнее, все по типовому проекту на все районы города разом. Матвей припарковался у обшарпанной девятиэтажки, зашёл не в подъезд сразу, а в «Пятёрочку» на первом этаже с тем характерным усталым видом человека, который просто хочет купить хлеб и дойти до дома.

Мира припарковалась чуть поодаль и наблюдала за освещёнными витринами, где среди полок с консервами мелькала зеленым пятном его толстовка. Он вышел через десять минут с пакетом, из которого торчал длинный батон и что-то, завёрнутое в развесной пакет, похожее на овощи. Толкнул дверь подъезда и скрылся внутри.

Всё.

Мира откинулась на подголовник и почувствовала укол разочарования, смешанного с облегчением. Никакой тайны. Никакой секретной второй жизни. Просто уставший молодой врач едет домой в панельную девятиэтажку и покупает хлеб к ужину – так же, как делают тысячи людей по всему городу каждый вечер.

«Ну и дура же ты», – подумала она про себя без особой злости, скорее с усталой нежностью, с которой обычно ругают себя за то, что придумали проблему на пустом месте. Она достала телефон и, прежде чем успела передумать, написала Кейну: «Ладно. Сегодня. Но не в сортире». Ответ пришёл почти мгновенно коротким, самодовольным смайликом.

* * *

В клубе музыка била в грудь так же, как в прошлый раз, но сегодня Мира прошла мимо танцпола сразу к барной стойке, где Кейн сидел вполоборота к залу, огромный даже на табуретке, с бокалом чего-то тёмного в руке. Жёлтые глаза нашли её раньше, чем она успела подойти.

– Опять в туалет не пойду, – сказала она вместо приветствия, останавливаясь рядом. – Даже не начинай.

– А куда бы вы предпочли, госпожа привереда? – Кейн одним глотком осушил стакан, попахивающий колой. За рулем, значит.

– Куда-нибудь, где не пахнет хлоркой и куревом. Есть варианты поприличнее?

Он поставил бокал на стойку неторопливым движением, будто решение было принято ещё до того, как она договорила.

– Есть.

Отель оказался из тех, где швейцар открывает дверь машины, даже не спрашивая, ждут ли тебя, а в лобби пахнет не парфюмом, а легким ароматом свежих цветов. Ресторан располагался на восьмом этаже. Когда они поднимались в лифте, Мира ловила своё отражение в зеркальных панелях: растрёпанную после целого дня приключений, но почему-то не выглядящую здесь неуместно.

Их усадили у окна, откуда весь город лежал внизу рассыпанной пригоршней огней, и на мгновение Мира забыла, зачем вообще сюда приехала.

– Чем выше этаж – тем дороже стол, – заметил Кейн, разворачивая салфетку на коленях с той небрежной точностью, с которой делают вещи, повторённые тысячи раз. – Забавная логика, если вдуматься. На первом этаже – бургерная, на третьем – суши по акции, а здесь, – он обвёл рукой панораму за стеклом, – здесь уже как бы полагается быть счастливым просто за факт нахождения тут.

– А пентхаус? – спросила она, отпивая вино, которое он заказал, даже не заглянув в карту.

– Пентхаус я бы снял только для жены, – сказал он буднично, будто речь шла о марке автомобиля, а не о чём-то большем. – Всё остальное – так, аренда впечатления на вечер.

Мира на секунду замерла с бокалом у губ. В голове мелькнула мысль – быстрая, циничная, почти пугающая своей прагматичностью: а что, если выйти за него? Обеспечить себе пентхаус, а потом и всё, что к нему прилагается – деньги, недвижимость, тот особый статус вдовы состоятельного и, вероятно, не совсем человека. Мысль была отвратительно расчётливой, и Мира устыдилась её почти сразу, а потом вспомнила, сколько времени вообще-то у неё в запасе. И мысль показалась ей уже не отвратительной, а просто бессмысленной. Времени не было. Ни на расчёт, ни на свадьбу, ни на вдовство.

– Где ты пропадала сегодня? – спросил Кейн, и вопрос прозвучал легко, но глаза его смотрели пристально, без тени светской вежливости. – И о ком думала, пока меня не было?

Мира могла бы соврать. Могла бы отшутиться. Но что-то в его прямом взгляде, в этом жёлтом, немигающем внимании, заставляло её говорить правду чаще, чем ей самой хотелось.

– О ветеринаре, – сказала она, крутя бокал за ножку. – Я возила Ушастика к нему. Ветеринар... – она подбирала слово, – цепляет меня. Не знаю, как объяснить. Сердце будто тянется к нему само, без разрешения.

– И? – Кейн подпёр подбородок кулаком, слушая с тем вниманием, которого она никак не ожидала при подобном признании.

– Я думала, может, он – тот самый из четвёрки, – она произнесла это тише, будто боялась, что кто-то за соседним столиком услышит. – Но, кажется, я ошиблась. Я сегодня проследила за ним после работы. Он просто поехал домой, зашёл в «Пятёрочку» за хлебом. Обычная многоэтажка, обычная жизнь. Ничего такого.

Кейн молчал несколько секунд, разглядывая её с расчётливым выражением, будто он уже прикидывал варианты, о которых она пока не догадывалась.

– Как его зовут? – спросил он наконец.

– Матвей.

– Без понятия.

Кейн достал телефон – неожиданно обычный жест для существа, которое пахло серой и жжёной карамелью, – и через минуту молча развернул экран к ней.

На фотографии, которую он открыл, Матвей стоял в лесу, без рубашки, среди деревьев, и что-то в развороте его ног, в лёгкости, с которой он опирался на что-то за кадром, казалось неправильным – будто фотография была сделана под странным углом, искажающим пропорции. А в уго пышных кудрях красовались изящные рожки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вилка звякнула о тарелку, выпав у Миры из рук. А она сама с трудом закрыла отвисшую челюсть.

– Он фавн, – сказал Кейн буднично, будто сообщал прогноз погоды. – Не человек. И, судя по всему, скрывается очень тщательно, раз твой обычный поиск в соцсетях ничего не выдал, а мой – выдал сразу.

– Как такое возможно! – Мира уставилась на экран, чувствуя, как кресло под ней начинает мягко, но неотвратимо крениться набок.

– Как понравившийся тебе парень мог оказаться фавном? Да легко! У них дар очаровывать женщин мягким голосом и добрыми глазами. – Хмыкнул Кейн, разглядывая ее удивленное лицо с явным наслаждением.

– Нет, как ты так быстро его вычислил? – Мира поспешно отпила, чтобы смочить пересохшее горло, даже не заботясь, как это выглядит со стороны.

– Ха! Я тебя предупреждал, я все вижу, – Кейн выставил указательный палец в ее сторону. – К тому же, круг нечеловеческих существ не так уж широк в нашем городишке.

Мира задумалась, известно ли Кейну об Ашере и бурной ночи, проведенной с ним в отеле. Дракон как прочитал ее мысли.

– Второго ты уже нашла, так ведь?

Мира допила вино одним глотком, чувствуя, как сухое тепло разливается по горлу, и поставила бокал на стол с таким стуком, что соседний столик на мгновение обернулся.

– А если и нашла? – сказала она, и в голосе её прорезалась та дерзкая нотка, которая появлялась всякий раз, когда кто-то пытался зажать её в угол. – Это моя охота. Я сама решаю, кого и когда.

Кейн усмехнулся – коротко, одними уголками губ, и в этой усмешке не было ни злости, ни ревности. Только спокойная уверенность человека, который знает, что всё равно получит своё.

– Я не спрашиваю разрешения, – сказал он, и его голос стал тише, гуще. – Я просто констатирую факт. Ты нашла второго. Отлично. Значит, осталось двое. А пока ты ищешь остальных, – он подался вперёд, и его жёлтые глаза оказались так близко, что Мира видела в них отражение огней города, – ты принадлежишь мне.

Она хотела огрызнуться, сказать что-то колкое, но слова застряли в горле, когда он накрыл её ладонь своей – горячей, тяжёлой, как раскалённый камень. Его пальцы сжали её пальцы, и она почувствовала, как жар поднимается по руке, растекается по плечу, спускается в грудь.

– Я заплатил за номер, – сказал он, поднимаясь, и его тень накрыла её целиком. – Наверху.

Она не стала спорить. Просто встала, чувствуя, как колени дрожат, и пошла к лифту, не оглядываясь. Стеклянные двери бесшумно сомкнулись за ней. Мира стояла рядом с Кейном, чувствуя, как от него исходит сухой жар, который она впервые заметила ещё в клубе, – только здесь, в тесном зеркальном пространстве кабины, он казался почти осязаемым, будто воздух между ними сгустился во что-то плотное. Она смотрела на их отражение в полированных стенах – маленькая рядом с ним, растрёпанная после клуба, всё ещё немного растерянная после разговора про Матвея, – и думала, что, наверное, стоило бы чувствовать себя странно из-за того, с какой лёгкостью она только что рассказала одному мужчине о своих чувствах к другому.

Но Кейн, судя по всему, странности в этом не находил вовсе.

– Ты дрожишь, – заметил он, не глядя на неё, разглядывая цифры этажей над дверью.

– От кондиционера.

– Ты всегда так неубедительно врёшь? – в его голосе не было насмешки, скорее что-то похожее на удовлетворение, будто её неспособность скрыть волнение доставляла ему отдельное, тихое удовольствие.

Их взгляды встретились в зеркале, и в животе у Миры защекотало от предвкушения.

Мира толкнула дверь первой и вошла в полумрак, где горел только торшер у кровати. Номер оказался просторным, но не пентхаусом – обычный люкс, дорогой, но не запредельный, ровно тот уровень, который, по словам самого Кейна, покупался не для жены, а на вечер. Мира отметила это про себя с лёгким, почти незаметным уколом не обиды даже, а какого-то трезвого понимания собственного места в его иерархии желаний, но укол этот быстро растворился, стоило Кейну закрыть за собой дверь. Огромная кровать, белые простыни, окно от пола до потолка, за которым плыли огни автомобилей под ожерельями фонарей. Она скинула туфли, чувствуя, как ковёр холодит босые ступни.

Мира не обернулась – услышала его дыхание, тяжёлое и ровное, почувствовала жар, который всегда исходил от него, даже когда он стоял неподвижно.

– Ты следила за ним весь день, – голос Кейна прозвучал прямо у её уха. – А думала обо мне?

Мира почувствовала, как его пальцы скользят по её плечам, спускаются по рукам, сжимают запястья. Он развернул её к себе, и она увидела его глаза – жёлтые, с вертикальными зрачками, которые в темноте казались двумя горящими углями. Кейн взял её за подбородок, приподнял лицо, и его дыхание обожгло губы.

– Думала, – выдохнула Мира, чувствуя, как внутри разливается жар. – Думала о том, как ты смотришь на меня. Как будто я уже твоя.

– Ты и есть моя, – сказал он, и его губы коснулись её губ – горячие, сухие, с привкусом виски и серы. – А про фавна забудь, они существа чуткие и подозрительные. Ты его не уломаешь на ритуал. Лучше доверься мне, я подыщу подходящего.

Кейн не набросился, что удивило её больше, чем если бы он это сделал. Вместо этого он просто стоял, разглядывая её в приглушённом свете единственной лампы у окна, будто она была чем-то, что нужно было сначала рассмотреть целиком, прежде чем прикасаться, – редким экземпляром, найденным после долгих поисков.

– Что? – спросила Мира, чувствуя, как под этим взглядом кожа покрывается мурашками.

– Пытаюсь решить, с чего начать, – сказал он серьёзно, будто речь шла о сложной задаче, а не о продолжении вечера. – Обычно я не трачу на это столько времени.

– А со мной тратишь?

– С тобой, – Кейн прижал Миру еще ближе, – приходится быть внимательным. Ты не просто вечер. Ты то, что я не хочу испортить спешкой.

Мира не нашлась, что ответить, – слова застряли где-то на пути от мыслей к губам, – и вместо ответа просто подняла лицо, безмолвно позволяя ему решить самому, с чего начать.

Он начал с её волос: убрал прядь за ухо тем же жестом, каким это делала она сама тысячу раз, только под его пальцами жест этот превратился во что-то совершенно иное, медленное, почти ритуальное. Затем – вдоль скулы, к подбородку, приподнимая её лицо чуть выше, будто оценивал произведение искусства под правильным углом света.

– Ты знаешь, что я хочу тебя не на один вечер, – сказал он тихо, почти у самых её губ, не касаясь их ещё. – Драконы не берут взаймы. Мы либо не трогаем вовсе, либо забираем насовсем.

– Это звучит пугающе, – прошептала Мира, хотя страха в её голосе было ощутимо меньше, чем следовало бы.

– Это звучит честно, – поправил он и наконец поцеловал её – не так, как в клубе, торопливо и жадно под грохот басов, а медленно, обстоятельно, будто у него в запасе была вечность и он намеревался потратить на неё каждую секунду. Он целовал её жёстко, с нажимом, и она отвечала, вцепляясь в его плечи, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы и жар его кожи.

Дальше время потеряло привычную последовательность.

Мира помнила жар его рук на своей коже, собственное дыхание, сбившееся где-то на середине попытки произнести его имя; помнила момент, когда все мысли о Матвее, о проклятии, о завтрашнем дне вдруг схлопнулись до единственной точки настоящего, в которой не существовало ничего, кроме этой комнаты и этого мужчины, обращающегося с ней одновременно бережно и абсолютно собственнически, как находят и присваивают редкий камень, случайно замеченный в породе.

Кейн подхватил её на руки, отнёс к кровати и бросил на простыни. Она откинулась на спину, глядя, как он стоит над ней, расстёгивая рубашку. В темноте его тело казалось вырезанным из камня – широкие плечи, плоский живот с четко очерченным прессом, тёмная дорожка волос, уходящая за ремень.

– Раздевайся, – пробасил его голос. – Я хочу видеть тебя.

Мира стянула платье, не отводя от него взгляда, и осталась в одних трусах, чувствуя, как его глаза скользят по её телу, как он рассматривает её, будто оценивая добычу. Кейн сел на край кровати, провёл ладонью по её животу – горячей, шершавой, и она выгнулась навстречу его руке.

– Ты уже мокрая, – сказал он, и в голосе его послышалась усмешка. – Я чувствую.

Он скользнул пальцами под ткань трусов, нашёл клитор, и Мира протяжно выдохнула, когда он нажал на него – нежно, но уверенно. Он водил пальцем по кругу, медленно, и она чувствовала, как внутри нарастает пульсация. Дыхание становилось прерывистым.

– Ты не будешь кончать, пока я не разрешу, –приказал Кейн. – Ты будешь ждать, пока я не скажу.

Она закусила губу, чувствуя, как оргазм подкатывает волной, но он убрал руку, оставив её дрожащей и пустой.

Он стянул с неё трусы – одним рывком, и ткань порвалась где-то у бедра, но Мире было плевать. Она чувствовала, как влага стекает по внутренней стороне бёдер, как её тело горит в ожидании. Кейн раздвинул её колени шире, упёрся ладонями в простыни по обе стороны от её головы, и она увидела его член – тёмный, покрытый мелкими чешуйками, пульсирующий. Головка блестела от смазки, и на ней выступила прозрачная капля, которая повисла на мгновение и упала ей на живот. Горячая, как расплавленный воск.

– Ты вся течёшь, – прохрипел Кейн. – Я ещё даже не вошёл, а ты уже готова.

Он провёл головкой по её клитору медленно, с нажимом, и Мира выгнулась, вцепившись в его плечи. Её пальцы скользили по его коже, горячей, влажной, с шершавыми чешуйками на спине. Они царапали ладони, когда она сжимала их сильнее.

– Войди уже, – выдохнула она.

– Сначала скажи, что ты хочешь, чтобы я тебя трахнул, – сказал он, и его член скользнул по её складкам, дразня, не проникая. – Скажи это громко.

– Трахни меня, – сказала она, и голос её был хриплым, почти злым. – Трахни меня так, чтобы я не могла ходить завтра. Сделай это.

Он вошёл – одним движением, до упора, и Мира закричала, впиваясь ногтями в его спину. Он был горячим, твёрдым, и она чувствовала, как его чешуйки царапают её стенки, как он заполняет её целиком, как его смазка смешивается с её влагой, создавая влажный, сочный звук при каждом движении.

– Смотри на меня, – сказал он, и она подняла глаза, встретив его жёлтый взгляд. – Не закрывай глаза. Я хочу видеть, как ты кончаешь.

Он двигался медленно, глубоко, и каждый толчок отдавался в её позвоночнике, в груди, в голове. Она чувствовала, как его член пульсирует внутри, как он входит и выходит, оставляя влажный блеск на её бёдрах. Её дыхание стало прерывистым, она слышала, как воздух свистит в горле, как её собственные стоны смешиваются с его тяжёлым дыханием. Из его ноздрей вырывались тонкие струйки дыма. Их окутал кокон из запаха жжёной карамели. Он наклонился и поцеловал её в шею – жёстко, с прикусом, и Мира почувствовала, как его клыки царапают кожу. Она вцепилась в его волосы, потянула на себя, открывая шею шире, и он зарычал, вбиваясь в неё глубже.

Кейн одним движением перевернул Миру и усадил сверху.

– Ты такая мокрая, – сказал он, и его голос был низким, почти рычащим. – Я чувствую, как ты течёшь по моим яйцам.

Он сам начал подбрасывать Миру, задавая ритм.

Её пальцы вцепились в простыни, и она слышала, как влага хлюпает при каждом его толчке, как её собственные бёдра шлёпаются о его бёдра с мокрым, ритмичным звуком.

– Громче, – сказал он, и его дыхание опалило ухо. – Я хочу слышать, как ты кончаешь.

Он шлёпнул её по ягодице – звонко, и Мира вскрикнула от неожиданности, чувствуя, как жар разливается по коже. Он шлёпнул снова, и она застонала, подаваясь назад, насаживаясь на него глубже.

– Ещё, – прошептала она, и голос её был хриплым, почти беззвучным. – Ещё.

Он ускорился, и каждый толчок выбивал из неё новый стон, пока она не почувствовала, как оргазм накатывает волной, поднимается от низа живота к груди, к горлу. Она кончила с криком, чувствуя, как её тело сжимается вокруг него, как она кончает, кончает, не в силах остановиться, и влага хлынула из неё, стекая по бёдрам на простыни.

Но он не остановился. Он перевернул её на спину, поднял её ноги на свои плечи, и снова вошёл, глубже, чем раньше. Мира чувствовала, как его член касается чего-то внутри, что заставляло её глаза закатываться, как её тело дрожит от перенапряжения.

– Ты моя, – сказал он, и его голос был твёрдым, как приказ. – Ты будешь кончать до тех пор, пока я не скажу.

Он взял её за запястья и прижал их над головой, не давая двигаться.

Мира чувствовала, как его член входит и выходит, как её тело отвечает на каждое движение, как внутри всё пульсирует, горит. Она смотрела на его лицо, на его напряжённые челюсти, на капли пота, стекающие по его груди, и её тело начало дрожать мелкой, неконтролируемой дрожью.

– Сейчас, – прошептала она, и голос её сорвался.

В этот раз из неё вырвался не крик, а глухой, сорванный стон, который она пыталась задавить, но не смогла. Её тело выгнулось дугой, и она чувствовала, как мышцы сжимаются вокруг него, как он кончает вместе с ней, как из его ноздрей вырывается струя огня, оставляя тёмный след на потолке.

Она лежала неподвижно, чувствуя, как её тело пульсирует, как грудь тяжело вздымается. Кейн лег рядом. Она расчесывала пальцами его темные колечки волос на животе. Один проход пятерней от себя, и вокруг его пупка свиваются пружинистые кудри. Один проход ладонью к себе, и кожу щекотит их удивительная шелковистость.

Мира задумалась, стоит ли рассказывать о себе или спрашивать что-то о жизни Кейна? Любопытно, конечно, но что она может рассказать взамен? Что она обычный менеджер по продажам, который вместо отпуска на море решает в городе свои проблемы? Таких миллионы. Ничего нового. В конце концов, у них пока что один общий интерес, для которого разговоры не нужны.

Опершись на локоть, Мира лизнула неопадающий член Кейна. Вот в чем драконья сила – он даст ей столько, сколько она попросит, без устали, без вопросов. По языку прокатились бугорки чешуек, пока не сошли на нет, когда кончик языка коснулся бархатистой головки. Во рту появился мускусно-соленый привкус, и Мира подняла взгляд на немигающие глаза Кейна. В них плескалось желание.

Глава 7. Чай в подсобке

Пироплазмоз подтвердился.

Мира поняла это ещё до того, как Матвей произнёс диагноз вслух – по тому, как он вышел в приёмную не с обычной лёгкой улыбкой, а с той особой, отрепетированной серьёзностью, с которой врачи готовятся сообщать плохие новости.

– Анализ пришёл, – сказал он, останавливаясь напротив неё. – Подтвердилось. Начнём лечение сегодня же, но придётся оставить его у нас – минимум на несколько дней, под капельницей и наблюдением. Дома с таким не совладать, нужен постоянный контроль.

– На несколько дней, – эхом повторила Мира.

– Мира, это стандартная практика, он в надёжных руках, я лично буду...

Договорить он не успел – у неё вдруг предательски задрожал подбородок, и слёзы полились сами, без предупреждения, будто где-то внутри прорвало трубу. Она никогда, вообще никогда за все три года не расставалась с Ушастиком дольше, чем на рабочий день. Он спал у неё в ногах. Он встречал её у двери, приплясывая на задних лапах. Мысль о пустой квартире, о лежанке без него, показалась вдруг настолько невыносимой, что Мира просто закрыла лицо руками и разрыдалась прямо в приёмной, у банки с леденцами под плакатом про глистов.

– Так, – Матвей быстро огляделся, оценивая ситуацию. – Так, пойдёмте, у нас тут есть комната для персонала, чай есть...

Он мягко взял её под локоть и повёл через коридор в маленькую комнатку с холодильником, продавленным диваном и электрочайником, у которого шнур был обмотан синей изолентой в трёх местах.

– Садитесь, – он усадил её на диван, а сам защёлкал чайником, доставая откуда-то две разномастные кружки: одна стеклянная с маками, вторая с надписью «Лучшему ветеринару» и котом-Батоном.

Мира шмыгнула носом, взяла салфетку, которую он молча протянул, и попыталась взять себя в руки.

– Простите, – выдавила она. – Я, наверное, выгляжу истеричкой.

– Вы выглядите человеком, у которого есть сердце, – сказал Матвей, не оборачиваясь от чайника. – Это редкость среди моих клиентов, если честно. Обычно ко мне приходят люди, которые уже прикинули, сколько будет стоить эвтаназия, прежде чем спросить, можно ли вообще спасти животное.

– Это ужасно.

– Это жизнь, – Матвей передернул плечами, разливая кипяток по кружкам. Он протянул ей кружку.

– Скажите, – начал он, явно меняя тему нарочито резко, – а вы знали, что во Франции «Макдоналдс» называют «Макдо»?

Мира моргнула, застигнутая врасплох.

– Что?

– «Макдо». Не «Макдак», не «Мак», а «Макдо». Мне подруга рассказывала, она полгода жила в Лионе. Говорит, там ещё в меню пиво есть. Представляете – сидите вы, едите наггетсы, а рядом парень заказывает биг-тейсти и бокал пива, и все на это смотрят абсолютно нормально.

Мира невольно фыркнула сквозь остатки слёз и посмотрела на него поверх кружки – не с удивлением даже, а с каким-то новым, тёплым узнаванием.

– Ладно, – сказала она. – А правда, что в Японии в «Макдоналдсе» есть бургер с крабом?

– Понятия не имею. Но звучит правдоподобно, – он отхлебнул чай и поморщился – видимо, слишком горячий. – У меня был клиент однажды, привёз хорька с ожирением. Хорёк весил в два раза больше нормы. Хозяин клялся, что кормит его исключительно правильно, а потом выяснилось, что хорёк воровал чипсы из пакета на кухне, пока хозяин спал.

– Хорёк-воришка.

– Три с половиной кило чистого коварства.

Мира впервые за весь визит рассмеялась – коротко, немного судорожно, будто смех тоже прорывался через ту же трубу, что и слёзы минуту назад.

– Вы всегда так с расстроенными клиентками? Байки про хорьков-воров?

– Только с теми, у кого хватает вкуса плакать над плакатом про глистов, – Матвей улыбнулся, глядя на неё поверх кружки. – Это редкий типаж. Я его ценю.

Мира почувствовала, как краска приливает к щекам, и уткнулась в чай, чтобы скрыть это.

– Значит, несколько дней, – сказала она, возвращаясь к тому, с чего всё началось, но уже спокойнее.

– Несколько дней, – подтвердил Матвей. – Я лично прослежу за ним. Можете звонить хоть каждый час, спрашивать про самочувствие – я не обижусь, честно. Хуже, когда не звонят.

– А навещать можно?

– Нужно, – сказал он твёрдо. – Собаки выздоравливают быстрее, когда видят хозяина. Это не байка, это реально в исследованиях есть.

Мира кивнула, глядя на него, на эти непослушные кудри, на родинку у виска, на то, как серьёзно он говорил о собачьей психологии, будто это было важнее всего на свете в данный конкретный момент, – и вдруг услышала собственный голос:

– Сходите со мной на свидание?

Она не сразу поняла, что сказала это вслух, а не подумала – поняла только по тому, как Матвей замер с кружкой на полпути ко рту, и по звенящей тишине, повисшей в комнате. Было слышно, как гудит старый холодильник в углу и как где-то за стеной скулит другой пациент, дожидающийся своей очереди.

– Простите, – тут же спохватилась она, чувствуя, как лицо заливает жаром уже не от чая. – Забудьте, я не должна была, вы просто были так добры, а я...

– Я не сказал «нет», – тихо перебил её Матвей.

– Вообще-то, – сказал он вместо этого, – я как раз собирался в выходные съездить в приют. Хочу подобрать компанию своему – он у меня один дома целыми днями сидит, пока я тут с чужими собаками вожусь, и мне иногда стыдно. Пойдёте со мной?

– В приют? – Мира удивленно моргнула.

– В приют, – подтвердил он серьёзно. – Выбирать собаку.

Что-то в этом предложении задело её сильнее, чем ожидаемое приглашение в ресторан или кино, – будто он сразу предложил завести с ним ребёнка, минуя все промежуточные этапы. Внутри одновременно шевельнулось что-то тёплое и пугающее.

– Да, – выпалила она прежде, чем успела всё как следует обдумать. – Да, давайте.

Мира погладила грустного Ушастика, лежащего под капельницей на пеленочке в клетке, потрепала его медвежьи ушки, непривычно горячие и как будто сухие. Сглотнула слезы и пообещала ему прийти завтра.

* * *

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Матвей заехал за ней на своей потрёпанной «Тойоте», и с заднего сиденья на Миру уставилась лохматая рыжая дворняга с ушами торчком.

– Это Батон, – представил его Матвей, помогая Мире забраться на переднее сиденье. – Назвал в честь того, что он спас меня от голодной смерти в первый месяц работы здесь – притащил домой батон. Наверное, повадился воровать при жизни на улице. Мира улыбнулась, полагая, что Матвей снова шутит.

Батон в ответ на своё имя завилял хвостом, но, стоило Мире обернуться и улыбнуться ему, пёс вдруг прижал уши, попятился на сиденье и практически вжался в дверь.

– Я его чем-то напугала? – Мира растерянно моргнула.

– Не обращайте внимания, – быстро сказал Матвей, глядя строго вперёд, на дорогу, с тем деланым спокойствием, которое выдавало, что он заметил ровно то же самое, что и она. – Он у меня со странностями. То машины боится, то пылесоса. Жизнь брошенной собаки – не сахар, никогда не знаешь, какие травмы ей пришлось пережить и когда они напомнят о себе. Может, он учуял запах, который у него ассоциируется с чем-то плохим.

Мира отвернулась к окну, но чувствовала, как внутри поселилась заноза сомнения – маленькая, неприятная, из тех, что потом не дают покоя ночью. Может, сменить духи?

* * *

Женщина на входе в приют, немолодая, с обветренным лицом человека, который слишком долго работает с чужой болью, узнала Матвея сразу и махнула рукой в сторону дальних вольеров.

– Твои любимчики сегодня спокойные, – сказала она вместо приветствия. – Иди смотри.

Они шли вдоль клеток, и десятки глаз: карих, мутных, слезящихся – провожали их с той особой смесью надежды и обречённости, которую Мира прежде видела только в фильмах, а теперь ощутила всей кожей. Батон жался к ногам Матвея. В одном из последних вольеров сидела маленькая беспородная сучка – грязно-белая, с чёрным пятном на боку.

– Она, – тихо сказал Матвей, присаживаясь на корточки у решётки. Собака подошла, робко обнюхала его пальцы через прутья и лизнула – коротко, доверчиво. – Здравствуй.

Мира присела рядом, глядя на то, как собака жмётся к решётке, стараясь получить ещё немного тепла от чужих рук, и вдруг глаза защипало, а горло сжалось так резко, что она не успела подготовиться. Слёзы полились сами, беззвучно, и она даже не пыталась их вытереть.

– Эй, – Матвей выпрямился, тронул её за плечо. – Знаю, в первый раз приют часто кажется тюрьмой для собак – все эти решётки, весь этот лай. Но здесь правда лучше, чем на улице, с голодным желудком и без лечения. Я поэтому и прихожу – помогаю здесь найдёнышей выхаживать, когда есть возможность. Тут не так страшно, как все выглядит.

– Это не из-за этого, – выговорила Мира, и голос предательски сорвался. – Не из-за приюта. Я уже была в одной передержке раньше, искала собаку там. Но мне сказали, что без опыта я вряд ли справлюсь, я ж работаю пятидневку, а собаке из приюта нужно особое внимание.

Матвей нахмурился, вглядываясь в её лицо с той внимательностью, с которой обычно выслушивают жалобы на непонятные симптомы.

– Тогда из-за чего? Вам кто-то угрожает? – он скользнул взглядом по ее шее, где был ожог.

Мира покачала головой.

Матвей молчал немного, перебирая варианты, а потом спросил тише, осторожнее:

– Вы чем-то больны?

– Можно и так сказать, – Мира отвела взгляд, уставившись на собаку за решёткой, которая, не понимая человеческих драм, деловито обнюхивала его ботинки.

Матвей не стал давить – просто выпрямился, дал ей пространство, хотя по его лицу было видно, что вопросы никуда не делись, просто временно отступили.

– Не хочу на вас давить, – сказал он ровно. – Если не хотите рассказывать – не рассказывайте. Правда, всё в порядке.

– Хочу, – быстро сказала Мира, будто испугавшись, что момент уйдет и больше не повторится. – Просто не знаю, как рассказать так, чтобы вы восприняли это всерьёз, а не решили, что я сумасшедшая или пьяная, или пытаюсь произвести впечатление какой-то трагичной загадочностью.

– Я слушаю вас очень серьёзно, – сказал Матвей, и в его голосе не было ни капли той иронии, которую она невольно ждала. – Серьёзнее, чем вы, возможно, думаете.

Мира взглянула на него – на эти огромные карие глаза, на непослушные кудри, на терпеливое ожидание в его позе – и почувствовала, что здесь, среди решёток и запаха хлорки, среди чужих собак, ждущих своей очереди на любовь, она не сможет произнести это вслух.

– Не здесь, – попросила она. – Давайте выйдем. Парк тут рядом есть, кажется.

– Мы прогуляемся с Люсией, – Матвей помахал работнице приюта, и она подошла освободить узницу. – Скоро вернемся.

До парка было минут пять пешком, но Мире они показались бесконечными. Она шла рядом с Матвеем, глядя себе под ноги, на трещины в асфальте, разбегающиеся, как вены на руке, и мысленно перебирала слова – то одни, то другие, пытаясь найти формулировку, после которой он не развернётся и не уйдёт, оставив её одну с разбитым сердцем.

«Может, соврать про болезнь попроще, – подумала она. – Диабет. Астма. Что-нибудь, что не звучит как реплика из фильма ужасов».

Но она тут же одёрнула себя. Врать ему – после чая в подсобке, после хорька-воришки, – казалось хуже, чем сказать правду и потерять его.

«А если он решит, что я сумасшедшая? – продолжала она сомневаться. – Люди в это не верят. Люди в это не должны верить, у нормальных людей нет проклятий, у них ипотека и кариес».

Она покосилась на него – Матвей шёл рядом, придерживая обоих псов на поводках, о чём-то тихо разговаривая с новой собакой, – и подумала, что «нормальный» к нему, судя по всему, тоже применимо весьма условно, учитывая его не совсем человеческую природу, если верить Кейну. Может, поэтому он и выслушает. А может, именно поэтому и не сможет остаться – потому что у него, в отличие от неё, есть время, есть впереди десятилетия обычной, не проклятой жизни. И зачем ему вешать на себя обречённый роман? Мысль царапнула так резко, что Мира едва не остановилась посреди дорожки.

Матвей отпустил обеих собак с поводков на огороженной площадке для выгула, и Батон с новой подругой тут же затеяли возню, кувыркаясь и поднимая пыль. Сели на скамейку неподалёку. Мира упёрлась локтями в колени, разглядывая собак, чтобы не смотреть на Матвея, – так было проще начать.

– Только не перебивайте, а то я собью мысль и больше не соберусь с духом.

– Молчу, – он сложил руки на груди, весь обратившись во внимание, но без той нарочитой серьёзности, которая обычно только пугает.

– На меня наложено проклятие, – начала Мира, и, произнеся это вслух, почувствовала странное облегчение – будто камень, который она носила годами, наконец ушёл из её груди. – Каждый мужчина, которого я по-настоящему полюблю – не просто увлекусь, а полюблю по-настоящему, – умирает. Не сразу. Но неизбежно, и довольно скоро. Уже три трупа на моей совести.

Она сделала паузу, ожидая вопросов, недоверия, смеха, но Матвей просто молчал, глядя на неё внимательно, и она продолжила, торопясь, пока решимость не иссякла:

– Я их, конечно, не убивала своими руками. Но три смерти подряд – это уже закономерность. Я узнала способ снять проклятие. Старый, странный, из тех рецептов, которые больше похожи на сказку. Нужны четверо мужчин, которые полюбят меня одновременно, по-настоящему, каждый своей любовью, и примут друг друга, а не будут соперничать. Только тогда проклятие рассеется.

Она замолчала.

Матвей тоже молчал – дольше, чем ей хотелось бы, – глядя не на неё, а куда-то в сторону, на возящихся в траве собак, будто там, среди пыли и радостного визга, можно было найти ответ на то, что она только что сказала.

Мира ждала. Она сознательно не произнесла ничего вроде «а вы могли бы стать третьим» – не потому, что не думала об этом весь путь до парка, а потому что нужно было, чтобы он сам захотел это сказать, если захочет вообще. Навязанное спасение – не спасение, а ещё одна форма проклятия, только уже наложенного её собственными руками.

– Сколько сейчас? – спросил наконец Матвей.

– Что «сколько»?

– Ножек табурета, так сказать.

– Две, – тихо ответила она. – Пока что.

Он кивнул, будто эта арифметика подтвердила что-то, что он уже прикидывал в уме, и снова замолчал – на этот раз надолго, разглядывая свои руки, сцепленные между коленей. Мира чувствовала, как секунды растягиваются, как в груди снова начинает скручиваться тот же холодный узел, что и в клинике, – только на этот раз она сама была причиной боли, добровольно вскрывшей себя перед человеком, которого знала меньше недели. А ну как он подумает, что она шалава какая? Двух уже нашла, теперь третьего ей подавай.

– Мне нужно подумать, – сказал наконец Матвей, и в его голосе не было ни отвращения, ни жалости, ни того наигранного сочувствия, которого она боялась больше всего, – только серьёзная, взвешенная пауза человека, который не хочет бросать слова на ветер именно потому, что понимает их вес. – Просто это... большое решение. Оно должно быть настоящим, а не сказанным потому, что вы плакали у вольера, а я не смог устоять.

– Я понимаю, – быстро сказала она, хотя внутри что-то мелко, разочарованно осыпалось, как штукатурка со старой стены.

– Давайте отведём собак по домам, – Матвей поднялся, протягивая ей руку, чтобы помочь встать со скамейки, и в этом жесте было столько обычной, будничной заботы, что у Миры на мгновение защипало глаза уже по совсем другой причине. – А потом сходим поужинать. Я, честно, соображаю лучше на сытый желудок.

– Хорошо, – она позволила поднять себя со скамейки, чувствуя, как ладонь его тёплая и сухая, совсем не похожая на обжигающие пальцы Кейна. – Во сколько?

– В восемь? Я заеду.

Она кивнула, свистнула Батону, который неохотно отвлёкся от новой подруги, и пошла собирать поводки, стараясь не показать, до чего разочаровало её это отложенное «нужно подумать» – хотя разумом она прекрасно понимала, что не могла требовать от него мгновенного согласия отдать часть себя незнакомке с проклятием и мёртвыми любовниками в анамнезе.

Но где-то внутри, вопреки всякому разуму, теплилась глупая, упрямая надежда, что за ужином, при свечах, с вином, он всё-таки скажет то, что она так и не решилась произнести первой.

Глава 8. Оленьи уши

Дома Матвей первым делом занялся собаками: голова требовала, чтобы руки были заняты хоть чем-нибудь, лишь бы не давать мыслям разгуляться.

Батон покорно залез в ванну, безропотно перенося мытьё, а Люсия испуганно жалась в угол, пока он аккуратно, по сантиметру, приучал её к тёплой воде и своим рукам. Матвей намыливал ей загривок медленными, размеренными движениями, разговаривая тихим голосом ни о чём: про то, какая она хорошая, что теперь она в безопасности, – и сам не заметил, как разговор этот стал больше похож на то, что он говорил сам себе, чем собаке.

«Полюбят меня одновременно, по-настоящему, каждый своей любовью».

Фраза Миры крутилась в голове, как заевшая пластинка, и он снова и снова прокручивал её, пытаясь понять, что чувствует на самом деле. Он не боялся умереть. Это было странно осознавать, но факт оставался фактом: мысль о том, что любовь Миры теоретически могла его убить, тревожила его на удивление мало, где-то на периферии, абстрактно, как читаешь о землетрясении в далёкой стране. Гораздо больше пугало другое, куда более приземлённое и куда более знакомое.

Он вспомнил Алину.

Не специально. Просто открыл кран посильнее, чтобы смыть пену с шерсти Люсии. Вода, стекающая по кафелю, почему-то вытащила из памяти именно тот вечер, два года назад, когда Алина сидела на краю их общей кровати, уже с собранной сумкой у двери, и говорила до отвращения спокойным голосом, что больше так не может.

– Ты хороший парень, – сказала она тогда, и Матвей сразу почувствовал неладное. – Ты просто... скучный, Матвей. Пресный. Со мной случилось что-то похожее на то, как есть овсянку на воде – вроде и не жалуешься, а хочется чего-то большего.

Он тогда спросил, что она имеет в виду, и Алина, уже держась за ручку двери, обернулась и добавила то, что застряло в нём глубже всего остального:

– У тебя нет хребта. Ты слишком мягкий, слишком заботливый, ты подстраиваешься подо всё, что я говорю, и от этого невозможно понять, где заканчиваешься ты и начинаюсь я.

Люсия тявкнула, отряхиваясь прямо на него, и Матвей прикрыл лицо сгибом локтя, возвращаясь в настоящее: в травяной запах шампуня и сырой шерсти, в тесную ванную комнату собственной квартиры.

Он вытер лицо рукавом и подумал: а что, если с Мирой будет то же самое? Что если он снова растворится в чужих нуждах, снова станет тем удобным, безопасным, пресным вариантом, от которого хочется сбежать при первой же возможности? Только на этот раз ставки будут выше, потому что речь пойдёт не просто о расставании, а о жизни и смерти, о ней и о каких-то других мужчинах, один из которых, судя по всему, вообще не человек.

Он не был уверен, что выдержит быть третьим и при этом остаться собой, а не просто удобной функцией в чужом спасении. Была, впрочем, и другая правда – та, которую Матвей не рассказывал никому, даже Алине. Он любил заботиться. Слишком сильно.

Не в том невинном смысле, в котором люди обычно произносят эту фразу, а в том, что забота была для него формой контроля, тихой, почти невидимой снаружи, но безжалостной изнутри. Он помнил, как с Алиной это начиналось: сперва невинные звонки «ты поела?», потом уже проверка, во сколько она пришла домой, потом список продуктов, который он составлял, потом мягкие, вкрадчивые «а тебе точно нужно туда идти одной, давай я тебя провожу», пока Алина, кажется, не начала задыхаться под слоями его любви, как под мокрым одеялом. Он до сих пор не знал, была ли она права, называя его бесхребетным, или просто не заметила, как туго он её обвил собственной заботой, пока она пыталась дышать.

Люсия деловито отряхивалась на полу ванной, и он смотрел на неё, чувствуя знакомое, тёплое желание причесать поаккуратнее, проверить уши, накормить чем-то особенным, и впервые за долгое время это желание не казалось ему невинным. Оно показалось первым симптомом.

Закончив с собаками, он подошёл к зеркалу в прихожей – единственному в квартире, перед которым он позволял себе стоять без шапки, без кепки, без всего того реквизита, которым привык маскироваться на людях.

Из зеркала на него смотрело обычное лицо: усталое, с непослушными кудрями, всё ещё влажными после возни с собаками, из них торчали два маленьких, оленьи рожка и уши: подвижные, дёргающиеся при каждом резком звуке за окном. Дома он их никогда не прятал. Батон давно привык, соседи не заглядывали, а зеркало хранило секреты не хуже него самого.

Матвей провёл пальцем по одному уху, ощущая знакомую, чуть щекотную мягкость шерсти, и подумал о Мире, о том, как она рассказывала про проклятие, глядя куда-то мимо него, боясь взглянуть прямо, будто ждала, что он рассмеётся или испугается.

Он не рассмеялся и не испугался. Он подумал совсем о другом: о том, что, может быть, они с ней куда более похожи, чем кажется на первый взгляд. «А может, я тоже проклят, – подумал он, разглядывая в зеркале свои чужеродные уши, вздрагивающие от малейшего шороха. – Просто на вечное одиночество. Без драмы, без смертей, без сказочного рецепта на троих. Просто тихо, один, с собаками, до самого конца».

Он выключил свет в прихожей и пошёл готовиться к ужину: гладить рубашку, доставать из шкафа то немногое, что годилось для ресторана, а не для смотрового кабинета, и старался не думать о том, что если он всё-таки скажет Мире «да», то первым, кого ему придётся сдерживать, будет не она.

А он сам.

* * *

Ужин прошёл лучше, чем Мира смела надеяться. Матвей заказал вино, которое сам не пил, сказал, что за рулём, но подливал ей с той внимательностью, с которой раньше разливал чай в подсобке, и весь вечер они говорили обо всём подряд, кроме проклятия. Матвей рассказал, как Батон однажды сгрыз резиновую утку. К десерту Мира почти забыла, зачем вообще они здесь встретились, просто смеялась и чувствовала тепло вина внутри и тепло его взгляда напротив.

Он не сказал «да». Но и не сказал «нет». У выхода из ресторана, под неоновой вывеской, разбрасывающей розовые блики по мокрому асфальту, он остановился, повернулся к ней, и Мира, не успев ничего толком обдумать, поднялась на цыпочки и поцеловала его первой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Матвей замер на секунду, а потом ответил, осторожно положив руку ей на поясницу, будто боялся сделать больно чем-то настолько простым, как объятие. Поцелуй вышел на удивление бережным и нежным.

Именно в этот момент рядом с тротуаром взвизгнули тормоза.

Мира отпрянула, всё ещё не до конца понимая, что происходит, и увидела, как из остановившейся машины выходит Кейн: неторопливо, слишком неторопливо для человека, который только что резко затормозил у обочины, будто сама эта нарочитая медлительность была угрозой сама по себе.

– Кейн, – выдохнула она. – Что ты...

– Я, кажется, предупреждал, – сказал он, не глядя на неё, – глаза его, жёлтые, немигающие, вперились в Матвея вертикальным зрачком, – держаться от неё подальше.

– Ты знаешь его? – растерянно спросила Мира, переводя взгляд с одного на другого.

– Заезжал, – коротко бросил Матвей, не отступая ни на шаг, хотя рядом с массивной фигурой Кейна выглядел почти хрупким. – Посоветовал не лезть.

– И что, не послушал совета, – Кейн подошёл ближе, возвышаясь над ним на добрую голову.

– Может, просто решил сам разобраться, – отрезал Матвей. Мира видела, как напряглись его плечи под курткой, как он сгруппировался, готовясь отражать атаку.

– Ты хоть понимаешь, во что лезешь? – Кейн понизил голос, и от этого его слова прозвучали ещё тяжелее. – Ты фавн, который лечит собачек за сорок тысяч в месяц. Ты сломаешься на первом же испытании и сбежишь, как все, кроме тех, кто просто умер раньше, чем успел сбежать.

– Хватит, – Мира шагнула между ними, но Кейн легко отодвинул её в сторону тыльной стороной ладони.

Этого хватило.

Матвей ударил первым – коротко, без замаха, прямо в челюсть, с той резкостью, которую от него никто не ожидал, судя по тому, как искренне удивился Кейн на долю секунды, прежде чем среагировать. Ответный удар отбросил Матвея на капот припаркованной рядом машины. Сигнализация взвыла. Матвей тут же оттолкнулся и снова кинулся вперёд, вцепившись Кейну в воротник.

Они сцепились там же, у обочины, под нелепый вой сигнализации и испуганные вскрики случайных прохожих. Мелькали сбитые в кровь костяшки, чья-то оторванная пуговица, звонко откатилась под колесо.

– Прекратите! – закричала Мира, но её никто не слушал – оба были слишком поглощены друг другом.

Она вспомнила единственное, что могло сработать быстрее, чем крик: свистнула, резко, пронзительно, тем самым свистом, которым подзывала Ушастика на площадке для выгула. И как ни странно, оба замерли, тяжело дыша, глядя на неё с одинаковым, почти детским удивлением.

– Вы что, совсем сдурели? – выдохнула она, чувствуя, как внутри дрожь мешается с яростью. – Деретесь как школьники, за право решать, кто из вас более достоин рискнуть собой?

Кейн отпустил ворот Матвея первым, отступил на шаг, отряхивая рукав с преувеличенным достоинством, будто драки не было вовсе.

– Я не за право дрался, – сказал он, всё ещё тяжело дыша. – Я хотел понять, есть ли в нём хоть что-то, кроме мягкости. Проверить, сломается ли он от первого же удара.

– И как, выяснил? – с вызовом спросил Матвей, утирая кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони.

Кейн посмотрел на него дольше, чем нужно было для простого ответа, и в его жёлтых глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на уважение, спрятанное за привычной насмешливостью.

– Удержался, – признал он нехотя. – Не ожидал.

– Тогда, может, объяснишь толком, – Матвей выпрямился, морщась от боли, – почему ты вообще решил, что я непременно сломаюсь и сбегу?

Кейн помолчал, глядя куда-то в сторону, на мокрую от недавнего дождя улицу.

– Потому что я видел таких, как ты, – в его голосе впервые за весь вечер не было ни капли привычной насмешки. – Слишком добрых, слишком нежных для того, что придётся тащить годами. Они начинают красиво: с цветов, с заботы, с обещаний быть рядом что бы ни случилось. А потом реальность оказывается тяжелее, чем они себе представляли, и они уходят, красиво объясняя себе, что так будет лучше для всех.

Матвей молчал, обдумывая услышанное, а Мира, стоя между ними, чувствовала, как к горлу подкатывает что-то среднее между злостью и слезами благодарности одновременно. Злостью на то, что её обсуждают, как обузу, и благодарностью за то, что кто-то вообще всерьёз думает о её ноше.

– Я не собираюсь ломаться, – сказал наконец Матвей, и в его голосе прозвучало то, чего Алина когда-то требовала от него и не дождалась: твёрдость, выросшая, кажется, прямо здесь, как пробившийся из трещины в асфальте цветок. – Я буду третьим.

Мира замерла.

– Матвей, тебе не нужно ничего доказывать...

– Я не доказываю, – перебил он, поворачиваясь к ней, и в глазах его, тёмных в свете неоновой вывески, не было ни капли той нерешительности, что мучила его перед ужином.

Кейн хмыкнул, но в этом звуке было больше одобрения, чем сарказма. Поправляя воротник рубашки, он пробормотал себе под нос что-то вроде «ну хотя бы не совсем бесхребетный», чего, судя по вздрогнувшим плечам Матвея, тот тоже прекрасно расслышал.

Глава 9. Рога и копыта

Возвращаться каждому в свою квартиру казалось почти невозможным, будто вечер ещё не закончился и не имел права закончиться вот так, порознь. Квартира Матвея оказалась маленькой, тесно заставленной книгами. На полу всё усеяно собачьими игрушками. Пахло чем-то домашним: деревом, шерстью, чуть подгоревшим кофе, – обычной, нормальной жизнью. Батон, встретивший их у двери, недоверчиво покосился на Миру, но на этот раз не шарахнулся, а просто отошёл к своей миске, опустив хвост, будто устал бояться того, чего не понимал.

– Извини за беспорядок, – Матвей включил свет на кухне. – Я не готовился принимать гостей сегодня.

– Дай лёд, – сказала Мира вместо ответа, кивая на его распухшую губу. – Или что там у тебя есть холодного.

Он послушно достал из морозилки пакет замороженного горошка, завернул в полотенце и протянул ей, а она, мягко, придерживая его подбородок ладонью, разглядывала ссадину так внимательно, будто от этого зависело что-то важное.

– Больно?

– Уже не очень, – соврал он, судя по тому, как дёрнулась его щека под холодным компрессом.

Они стояли так близко, что Мира чувствовала тепло его дыхания, видела, как в свете кухонной лампы блестят влажные после вечернего дождя завитки волос у виска, – и вдруг, без всякого предупреждения, потянулась выше, погладить непослушные кудри.

Матвей замер, перехватив её запястье прежде, чем пальцы успели коснуться.

– Не надо, – сказал он тихо, и в голосе прозвучало что-то похожее на панику. – Это... это не самое приятное зрелище.

– Мне казалось, я уже видела всё самое странное, что может со мной случиться на этой неделе, – мягко возразила Мира, не убирая руки, но и не настаивая, ожидая его решения.

Он смотрел на неё долго, будто взвешивая собственную готовность оказаться настолько раскрытым перед кем-то, кто ещё вчера была просто клиенткой с больной собакой. Потом медленно отпустил её запястье.

Мира подняла руку снова – на этот раз без спешки – и коснулась одного уха кончиками пальцев, ожидая, что он отдёрнется. Вместо этого Матвей выдохнул так резко, будто она коснулась не уха, а обнажённого нерва, и его глаза на мгновение закрылись сами собой.

– Ого, – тихо сказала она, заметив это.

– Прости, – он смущённо отвернулся, но ухо под её пальцами обросло короткой бархатистой шерсткой и дёрнулось снова, непроизвольно, выдавая его с головой. – Это... чувствительное место. Очень.

– Насколько чувствительное?

Вместо ответа он просто посмотрел на неё, и в этом взгляде было столько беззащитной, почти детской откровенности, что у Миры сжалось сердце сильнее, чем от любого признания словами.

Она провела пальцами вдоль основания уха медленнее, наблюдая, как по его телу прокатывается едва заметная дрожь, как дыхание сбивается, теряя привычный ровный ритм, и поняла вдруг, что держит в руках нечто вроде ключа, который он больше никому не позволял поворачивать при свете, только в темноте собственной квартиры, только наедине с собой.

– Ты первая, кому я вообще позволил их увидеть, – признался Матвей так же тихо, накрывая её ладонь своей, прижимая её пальцы плотнее к тёплой бархатистой коже. – Не считая мамы. И то она видела их только потому, что они у меня с рождения.

Матвей притянул её ближе, осторожно, будто боялся, что резкое движение спугнёт момент, и коснулся губами ее шеи. Не так, как целуют, когда уверены в своём праве, а так – когда до последнего боятся получить отказ. Мира почувствовала, как его руки на её талии дрожат едва заметно, не от желания даже, а от того особого, почти болезненного внимания, с которым он, казалось, подходил ко всему на свете, – к больным собакам, к плачущим клиенткам, теперь вот к ней самой.

– Матвей, – прошептала она между поцелуями, – можно я потрогаю ещё раз?

Он рассмеялся – коротко, немного судорожно, уткнувшись лбом в её плечо.

– Если продолжишь, я за себя не отвечаю.

– Это угроза или обещание?

– И то, и другое, – признался он, поднимая голову, и в его глазах, тёмных в приглушённом свете кухни, читалась та же смесь нежности и с трудом сдерживаемого желания, которая, кажется, была самой сутью того, кем он был.

Дальше они не разговаривали – по крайней мере, не словами. Мира вела его за руку в сторону спальни, чувствуя, как его пальцы сжимают её ладонь чуть крепче с каждым шагом, будто он всё ещё не до конца верил, что имеет право на то, что происходит, а он шёл следом с той осторожной, почти благоговейной решимостью человека, который наконец перестал бояться быть собой полностью, при свете, без шапки, без прядей, зачёсанных для маскировки.

Матвей опустился на кровать рядом с ней, и Мира почувствовала, как его тёплое дыхание, с лёгким лесным ароматом касается её кожи. Он провёл пальцами по её плечу, по ключице, по груди, и его прикосновения были лёгкими, почти невесомыми. Его губы коснулись её губ мягко, робко, как первый поцелуй. Его длинные ресницы щекотали Мире щёки, а пальцы подрагивали, когда он гладит её по волосам. Она позволила ему быть медленным, не подгоняла, хотя внутри всё горело от нетерпения.

Матвей скользнул губами по её шее, по ключицам, опускаясь всё ниже, отгибая вырез ее платья, забираясь под бюстгальтер. Его язык коснулся её соска, и Мира поняла, что это не обычный язык. Он был длинным, гибким, как лоза, и он обвил её сосок, сжал, погладил, прежде чем отпустить. Она ахнула, вцепившись в его плечи.

– Что это было? – выдохнула она, чувствуя, как по телу пробегает дрожь.

– Мы умеем делать вещи, которые людям не под силу.

Матвей расстегнул платье и спустил его ниже. Его язык скользнул по её животу, по изгибу бёдер, оставляя за собой влажные дорожки, холодившие кожу.

– Ты такая мокрая, – сказал он, и в его голосе послышалось удивление, смешанное с восхищением. – Я ещё даже не начал.

– Тогда начинай, – выдохнула она, и голос её сорвался.

Он двигался медленно, с каким-то благоговейным вниманием, будто изучал каждую складочку, каждую родинку, каждое место, где её тело было особенно чувствительным. Она застонала, вцепившись в его плечи, и почувствовала, как его пальцы раздвигают её колени шире, как его дыхание касается её влажных складок. На мгновение он замер, разглядывая её в тусклом свете, и Мира почувствовала, как краска стыда заливает щёки. Она не привыкла, чтобы её разглядывали так пристально, с таким вниманием к каждой мелочи, и это смущение смешивалось с желанием, делая его острее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Не смотри так, – сказала она, прикрывая глаза рукой, но он мягко отвёл её ладонь.

– Я хочу видеть всё. Ты красивая.

Он опустился ниже, и Мира почувствовала, как его язык коснулся её клитора – нежно, почти робко, будто он пробовал её на вкус в первый раз. А потом он обвил клитор полностью, как виноградная лоза, и сжал, и потянул, и Мира вскрикнула, выгибаясь дугой. Он двигался медленно, с нажимом, обводя клитор по кругу, проникая внутрь, лаская стенки так, как не мог сделать ни один человеческий язык, и она чувствовала, как влага хлынула из неё, стекая по промежности на простыни.

– Господи, – прошептала она, и голос её сорвался, когда он проник глубже, языком вылизывая её изнутри, касаясь того места, о существовании которого она и не подозревала. – Откуда ьы знаешь, как мне понравится?

Он поднял голову на мгновение, и его губы блестели от её влаги. В глазах его мелькнула тень улыбки.

– Фавны умеют слушать тело, – сказал он. – Твоё тело говорит мне, что ему нужно.

Матвей снова опустился, и его язык начал двигаться быстрее, ритмичнее, и Мира чувствовала, как внутри неё нарастает волна, как её пальцы вцепляются в его волосы, как она кончает с судорожным криком, чувствуя, как её влага хлынула на его язык, как он слизывал её жадно, не останавливаясь. Она лежала, тяжело дыша, чувствуя, как её тело всё ещё пульсирует, как внутри всё горит.

– Ты такая сладкая, – сказал он, поднимаясь, и она почувствовала его дыхание на своих губах, смешанное с её собственным вкусом. – Я мог бы делать это вечность.

Мира чувствовала себя на вкус, влажную, солоноватую, когда Матвей, поднявшись, поцеловал ее снова. И это было так интимно, так грязно, что у неё снова перехватило дыхание. Она потянулась к его штанам, расстегнула пуговицу, опустила молнию, и её пальцы нащупали его член – горячий, твёрдый, гладкий. Она провела по нему, чувствуя, как он пульсирует у неё под пальцами, как он набухает, когда она сжимает его сильнее.

– Можно я? – спросила она, и её голос был хриплым, почти умоляющим.

Он кивнул, и она опустилась ниже, чувствуя, как его пальцы гладят её по волосам. Она взяла его в рот, и он застонал, запрокинув голову, его пальцы сжались на её плечах. Она двигалась медленно, чувствуя, как его член пульсирует у неё во рту, как он становится горячее, как его дыхание сбивается, а его тело начинает дрожать.

Матвей перевернул её на живот, мягко, но настойчиво, и его ладони скользнули по её бёдрам, раздвигая их. Его член коснулся её входа. Горячий и влажный от слюны. Мира выдохнула, когда он вошёл медленно, глубоко, до упора.

– Ты такая тёплая, – прошептал он. – Я чувствую, как ты сжимаешься вокруг меня.

Он двигался плавно, не торопясь, гладя её спину, пальцами вплетаясь в её волосы. Он прижался к ней, не оставляя между ними ни миллиметра пространства. Мира уткнулась лицом в подушку, чувствуя, как его дыхание касается её шеи, как его губы целуют её затылок, как его член скользит внутри неё.

– Матвей, – простонала она, и голос её сорвался, когда он ускорился. – Ещё.

Он вошёл глубже, и Мира почувствовала, как его пальцы сжали её бёдра сильнее, как он вбивается в неё с каждым толчком, как влага хлюпает при каждом движении.

И в этой полутьме, на границе сна и яви, перед ней возник образ: не человек, а фавн. Копыта, ноги, покрытые тёмной, жёсткой шерстью. Матвей стоял на четвереньках, и его копыта оставляли следы на паркете, а изо рта вырывалось горячее, тяжёлое дыхание, и пахло от него диким лесом, мокрой землёй и мхом, потом и чем-то звериным, первобытным.

Мира распахнула глаза, чувствуя, как её тело откликается на это видение: жар разливается по животу, влага собирается между ног, и она понимает, что это не просто фантазия. Это желание. Дикое, постыдное, почти животное. Она прикусила губу, чтобы не застонать, и её рука сама заскользила по его бедрам, покрытым короткой шерстью, которую она раньше не замечала. Она представила, как он выглядит полностью с рогами, с копытами, с хвостом, который бьёт по бёдрам в такт дыханию, и от этой картины у неё перехватило дыхание.

И в тот же миг Мира почувствовала, как его руки скользят вперёд, накрывают её грудь, сжимают соски, надавливают, массируют, вращают, и она выгнулась, подаваясь навстречу. От каждого его прикосновения пробегала судорога, и она застонала громче.

– Да, – выдохнула она, и голос её сорвался на визг. – Сильнее, царапай меня!

Матвей вбился глубже, и его пальцы сжали её соски так сильно, что она почувствовала, как ногти впиваются в кожу, оставляя красные полумесяцы. Боль смешалась с удовольствием, и она закричала, чувствуя, как оргазм накатывает волной.

Но он не остановился. Его пальцы скользнули вниз, нашли её клитор, и она почувствовала, как он начал массировать его: быстро, ритмично, с нажимом, в то же время продолжая двигаться в ней. и это Мира чувствовала, как он трёт её клитор кончиками пальцев, как он надавливает, как он сжимает его между пальцами, как он вращает его, и от каждого движения по телу пробегала новая судорога.

– Кончай, – простонал он хрипло. – Я хочу чувствовать, как ты кончаешь вокруг меня.

Она кончила. И в этот раз из неё вырвался не крик, а что-то большее – визг, сорванный, высокий, почти животный, который разорвал тишину комнаты и, кажется, заставил стены дрожать. Влага хлынула из неё, заливая его руку, его член, простыни, она кончала снова и снова, не в силах остановиться, и он не останавливался, продолжая двигаться в ней, пока она не обмякла, повиснув в его руках, тяжело дыша.

Он кончил следом, с тихим, протяжным стоном, и она чувствовала, как его тело содрогается за её спиной, как он прижимается к ней, не разрывая контакта, и его руки обнимают её, притягивая к себе. Она лежала неподвижно, а внутри всё ещё пульсировало, а влага стекала по бёдрам. Матвей целовал её шею, плечи, затылок, и его дыхание щекотало кожу.

Мира потянулась к его рубашке. Он позволил ее снять, и Мира увидела его грудь: бледную, с тёмными сосками, покрытую короткой, мягкой шерстью, которая спускалась вниз по животу, к паху. Она провела ладонью по его груди, чувствуя, как шерсть щекочет пальцы, как под ней быстро бьётся сердце.

– Ты красивый, – сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом.

Матвей покраснел, и Мира видела, как краска заливает его щёки, его шею, его грудь.

Она перевернулась на бок, прижалась к его груди, чувствуя, как его руки обнимают её, и закрыла глаза.

– Матвей? – спросила она, и голос её был хриплым, сонным, но в нём слышалась улыбка.

– М-м? – он уже почти спал, его дыхание становилось ровным.

– Завтра я буду хотеть ещё. И послезавтра. И послепослезавтра. Ты готов к этому?

Он усмехнулся, не открывая глаз, и прижал её к себе крепче.

Позже, уже в темноте, Мира лежала рядом с ним, обводя пальцем контур одного оленьего уха, чувствуя, как он вздрагивает от каждого прикосновения даже сквозь сон, и думала о том, насколько по-разному двое мужчин могут хотеть одного и того же человека: один как редкую находку, которую нужно присвоить и удержать, другой как хрупкую возможность наконец быть увиденным полностью и не отвергнутым за это.

Глава 10. Военный совет

Квартира Миры никогда не видела столько мужчин одновременно, и сама она, разливая чай по разномастным кружкам, чувствовала себя одновременно нелепо и странно счастливо.

Она оглянулась на свою гостиную, и на мгновение ей показалось, что она видит её впервые. Старый диван, купленный с рук у студентов, которые съезжали из общаги. Плед с выцветшими индейскими узорами, который она накинула на спинку, чтобы скрыть протёртую обивку. На столике стоят кружки, одна с надколотым краем, и пачка сигарет, которую она не помнила, когда покупала. Книги, сложенные стопкой на полу: детектив, который она начала читать три месяца назад и так и не дочитала, справочник по дизайну интерьеров, который она пролистывала, когда хотела убежать из собственной жизни. И среди всего этого – трое мужчин, каждый из которых мог бы быть главой отдельного романа, а они сидят в её квартире, пьют чай из её кружек и обсуждают, как спасти её от проклятия.

Ашер расположился в кресле так, будто оно принадлежало ему по праву рождения. Закинув ногу на ногу, разглядывая гостиную с той же ленивой оценивающей внимательностью, с которой разглядывал бы номер отеля перед тем, как решить, стоит ли клиент потраченного вечера. Бледная кожа, тёмные, зачёсанные назад волосы, дорогой, но подчёркнуто неброский костюм – весь его вид выдавал профессию человека, который умеет становиться идеальным зеркалом чужих желаний, не выдавая при этом ни грамма собственных.

– Итак, – начал он, складывая пальцы домиком, – насколько я понимаю, слабое звено к нам присоединилось.

– Слабое звено сидит рядом с тобой и слышит каждое слово, – сухо заметил Матвей, устроившийся на диване чуть поодаль, с синяком на скуле после вчерашнего. Мира заметила, как его пальцы сжимают край пледа.

– Не слабое, – поправил Кейн, стоявший у окна и явно чувствовавший себя в квартире Миры так же по-хозяйски, как Ашер в кресле. – Проверенное. Разница есть.

Ашер поглядел на Матвея с той внимательностью, которая, как Мира уже успела заметить, была у него не просто человеческой любознательностью.

– Не трудись, – быстро сказал Матвей, поймав его взгляд. – Я знаю, кто ты. Читать мысли можно и без разрешения, но толку с этого будет немного – я довольно скучно думаю. В основном о собаках.

Мира вспомнила, как он разговаривал с Батоном, когда тот впервые её увидел и зарычал: «Тише, дурачок, она своя. Я же сказал – своя». И Батон, как ни странно, успокоился. Наверное, он чувствовал то же, что и она: что от этого человека исходит что-то тёплое и надёжное, как от печки в старом доме.

– Собаки – это по крайней мере честно, – Ашер усмехнулся, откидываясь на спинку кресла. – Ты удивишься, сколько людей думают о вещах, за которые им должно быть стыдно, пока улыбаются мне через столик в ресторане.

Мира смотрела, как Ашер разглядывает её книги на полке. Она заметила, как его взгляд задержался на «Трёх товарищах» – потрёпанном экземпляре, который она купила в фикспрайсе после похорон первого мужа. Она тогда прочитала половину и бросила – слишком больно было читать про любовь, которая не спасает. Ашер, кажется, понял что-то по обложке. Он перевёл взгляд на неё, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание. Она отвела глаза первой. Мира прочистила горло, устраиваясь на подлокотнике дивана рядом с Матвеем, отчасти для того, чтобы обозначить некое территориальное распределение сил в комнате, отчасти чтобы просто быть ближе к нему. Плед под её рукой был мягким, вытертым, и она машинально провела пальцами по вышитому узору. Часто ей казалось, что плед – это единственное, что может её согреть по ночам, когда она просыпалась от кошмаров. Сейчас, глядя на троих мужчин в своей гостиной, она подумала, что, возможно, это был самый удачный её выбор.

– Мы здесь не для того, чтобы меряться, как в песочнице, – сказала она твёрдо. – Мы здесь, чтобы понять, что вообще нужно сделать. Давайте использовать время, пока кто-нибудь не передумал.

– Я не передумаю, – быстро сказал Матвей, и в этом было что-то почти щенячье в своей искренности, отчего Ашер за креслом чуть заметно улыбнулся себе под нос.

– Хорошо, – Кейн наконец отошёл от окна и сел напротив, вытянув длинные ноги через всю комнату. – Тогда рассказывай, ветеринар, что тебе известно про такие ритуалы. У фавнов должна быть какая-то родовая память на этот счёт.

– Немного, – признался Матвей. – Бабушка рассказывала обрывками, больше как сказку на ночь. Нужно место силы – не любое, желательно там, где стихии сходятся: вода, земля, открытое небо. Полнолуние помогает, но не обязательно. А ещё нужна кровь: символически, несколько капель, смешанных с её кровью.

– Кровь я умею доставать без драмы, – вставил Ашер с намёком на самодовольство. – В отличие от некоторых, у меня есть подходящий инструмент прямо во рту.

– Очаровательно, – сухо откликнулся Матвей.

Мира подумала, а не ревнует ли Ашер? Ашер говорил легко, почти игриво, но она знала, что за этой лёгкостью стоит целая жизнь, в которой его тело было единственным товаром. Она вспомнила его светящийся член в темноте отеля, его холодные пальцы, его голос, когда он сказал: «Я умею только принимать боль». Она хотела бы сказать что-то. Может быть, защитить его от этого самодовольного тона, в который он кутался, как в доспехи, но передумала.

– Сколько крови и от скольких? – уточнил Кейн, прищурившись.

Бабка говорила про табурет на трёх ножках, но само число участников… она называла другое. Четверо.

– Четверо, – медленно повторил Ашер, и в его голосе впервые за вечер не было привычной лёгкости. – Занятно. Значит, нас здесь пока трое.

Мира почувствовала, как внутри неё что-то кольнуло – не страх, а странная, почти болезненная острота, когда Ашер сказал «пока». Она не хотела думать о том, что их время ограничено. Она хотела просто сидеть здесь, в своей квартире, с этими тремя, и чувствовать, как они дышат в одном пространстве. Но она знала, что четвёртый – не просто ещё один игрок, а необходимость. Словно пазл, в котором не хватает одной детали, и без неё картинка никогда не сложится.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Значит, ищем ещё одного, – подытожил Кейн, и в том, как ровно это прозвучало, не было ни малейшего разочарования – скорее азарт человека, для которого любая новая переменная в уравнении была не проблемой, а поводом просчитать следующий ход. Он стоял у окна, опершись плечом о косяк, и смотрел на город, а Мира думала, что он, наверное, видит квартиру не как её убежище, а как временный пункт – место, где можно задержаться, но не остаться. Она заметила, как он перевёл взгляд с Ашера на Матвея и обратно быстро, профессионально, как разведчик, оценивающий позиции. Дракон. Для него это не встреча – это сбор ресурсов.

Мира взглянула на то, как спокойно он воспринял новость, как ни один мускул на его лице не дрогнул при мысли о том, что придётся делить её ещё с кем-то, и подумала, что, возможно, всё это время неправильно читала его мотивы. Ей казалось, что он хочет постоянства, дом, что-то тёплое и оседлое, спрятанное за его резкостью. Но, глядя на него сейчас, она вдруг ясно осознала: Кейн не искал уюта. Он собирал. Как коллекционируют редкие вещи, которых больше ни у кого не может быть. Каждая такая вещь добавляла что-то к тому, что было для него важнее любого тепла. К власти. Пентхаус, снятый на всю жизнь, был для него обладанием тем, что нельзя арендовать на вечер и вернуть портье наутро.

«Дракон», – подумала она, вспомнив то немногое, что успела узнать о его природе. – «Ну конечно. Драконы не строят дома. Они собирают сокровища и защищают гнездо».

– Так, – Мира тряхнула головой, отгоняя эту мысль на потом – сейчас были дела поважнее. – Кого мы вообще ищем? Какие критерии?

– Кого-то, кто выдержит компанию, – заметил Матвей, косясь на Ашера и Кейна с плохо скрываемой иронией. – Учитывая, что уже здесь собравшиеся периодически норовят друг другу вцепиться в глотку.

– Кого-то без ревности, – неожиданно сказал Ашер, открывая эту мысль с той же лёгкостью, с какой обычно открывал чужие секреты. – Подумайте здраво: нас будет четверо мужчин при одной женщине. Рано или поздно кто-нибудь из нас начнёт считать себя главным, единственным, самым важным – это в человеческой природе, даже если сам человек не совсем человек. Нужен кто-то, кому это органически чуждо. Кто-то, кто не просто терпит, что делит её с другими, а получает от этого что-то своё, настоящее.

– Куколд, – сказал Кейн буднично, будто произносил не более странное слово, чем «сантехник» или «бухгалтер».

– Простите, кто? – Матвей поперхнулся чаем.

– Оборотень, скорее всего, – задумчиво продолжил Ашер, будто не услышав Матвея. – У них с этим особые отношения: стая, иерархия, разделённое партнёрство внутри группы иногда воспринимается не как унижение, а как высшая форма доверия. Я встречал таких. Не часто, но встречал. Тот, кому подобная динамика приносит настоящее, не наигранное удовольствие, – редкая находка, но не мифическая.

– То есть вы предлагаете мне искать мужчину, которому нравится делить меня с тремя другими? – Мира почувствовала, как щёки заливает жаром – не от смущения даже, а от абсурдности самого разговора, обсуждаемого настолько буднично, будто речь шла о поиске четвёртого игрока для покера.

– Я предлагаю искать мужчину, для которого это не будет медленной пыткой, – поправил Ашер терпеливо. – Разница существенная. Иначе у нас в группе окажется человек, тихо ненавидящий всех остальных, и это не спасёт тебя от проклятия, а добавит ещё одно.

– У меня есть выходы на несколько стай в окрестностях, – Кейн кивнул, соглашаясь. – Могу узнать, есть ли среди них подходящий кандидат. Осторожно, не спугнув.

– А я послушаю, о чём люди думают в определённых заведениях, – добавил Ашер с намёком на улыбку. – У меня внушительная клиентская база и ещё более внушительная сеть сплетен.

Мира посмотрела на них обоих, потом на Матвея – тот сидел притихший, всё ещё явно переваривая мысль о том, что список пополнится ещё одним человеком, – и почувствовала странную смесь усталости и надежды, которая, кажется, теперь будет сопровождать её на протяжении всего этого предприятия.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Ищем оборотня, которому нравится наблюдать. Звучит как строчка из объявления, которое я никогда не думала, что буду писать.

Мира усмехнулась. Трое мужчин обсуждают, как найти четвёртого ей в гарем, а она разливает чай из заварочного чайника, который ей подарила мама на новоселье, и на дне кружки скапливается густая заварка, как на дне её собственной жизни, где все планы смешались в одну тёмную жижу. Она подумала, что, если бы кто-то сказал ей год назад, что она будет сидеть на подлокотнике дивана между ветеринаром и вампиром, а у окна будет стоять дракон, она бы рассмеялась ему в лицо. Но сейчас, чёрт возьми, ей это почти нравилось.

– Могу составить текст, если хочешь, – невозмутимо предложил Ашер. – У меня богатый опыт формулировок, которые звучат прилично, но означают ровно то, что нужно.

– Обойдусь, – отрезала Мира, впрочем, не сумев сдержать улыбку, – но начинайте искать оба. Времени, подозреваю, у меня меньше, чем у вас у всех, вместе взятых.

Глава 11. Голод другого рода

Медицинский институт по утрам пах хлоркой, кофе из автомата на первом этаже и той особой смесью тревоги и надежды, которая витает в коридорах, где людям каждый день сообщают, будут ли они жить.

Ашер стоял у окна кафедры, глядя на внутренний двор, где санитары катили каталку в сторону приёмного отделения, и думал не о лекции, которую предстояло слушать через двадцать минут, а о просьбе Миры.

Оборотень. Куколд. Где, скажите на милость, искать такого человека – не через объявление же в интернете, в самом деле, хотя мысль об этом объявлении забавляла его весь вчерашний вечер.

Он вытащил телефон, пролистал список контактов: десятки имён, накопленных за годы работы эскортом, клиентов и знакомых клиентов, тех, кто иногда делился слухами в благодарность за вечер безусловного внимания, – и понял, что список сузится быстро, если искать именно то, что нужно: не просто оборотня, а того редкого зверя, для которого разделённая близость была не унижением, а формой правды о себе.

Аудитория постепенно заполнялась ординаторами: усталыми, невыспавшимися, с картонными стаканчиками кофе в руках, – и Ашер отложил телефон, привычно перестраиваясь на рабочий лад. Но где-то на периферии сознания, пока он слушал про защитные механизмы психики, часть его продолжала прощупывать эмоциональный фон комнаты. Не специально, а просто потому, что не делать этого было для него так же противоестественно, как для человека не дышать.

Тревога у Наташки в третьем ряду – экзамен на носу. Скука у Игрёхи у окна. И где-то в глубине аудитории – острая, свежая горечь, почти болезненная на вкус, у Светки, которая, судя по всему, только вчера потеряла первого пациента.

Ашер мягко, почти незаметно потянул эту горечь на себя. Тонкой нитью, не более глотка, ровно столько, чтобы утолить фоновый голод, не оставляющий его в покое годами. Он почувствовал, как боль немного отпускает Светку, будто он снял часть тяжести, которую она несла, себе на плечи, растворив в собственной, куда более старой пустоте. Она подняла на него взгляд, слегка удивлённая, будто не понимая, откуда вдруг взялось это странное облегчение, и Ашер отвернулся к доске, ничем не выдав себя.

После пар Ашер позволил себе то, чего избегал при других студентах, – воспоминание, которое приходило само, без спроса, стоило только на секунду ослабить бдительность.

Ашер родился не человеком и не был обращён. Он был рождён в старом роду, где кровь передавалась по наследству, как титул, а первое убийство считалось не грехом, а обрядом взросления, таким же обязательным, как для человеческих детей – первые шаги. Ему было десять, когда мать привела его в подвал их дома, где связанным дрожал пойманный для этой цели человек – бродяга, которого никто не хватится, как объяснила она сыну буднично, будто речь шла о выборе щенка для охоты, а не о жизни.

– Это твой, – сказала мать, вкладывая ему в руку холодный, слишком тяжёлый для детских пальцев нож – не для убийства, а для того, чтобы вскрыть вену там, где клыки ребёнка ещё не окрепли для этого сами. – Не думай, просто делай. Голод сделает остальное, если ты ему позволишь.

Ашер помнил глаза того человека, смотрящие на десятилетнего мальчика с ножом с той обречённой ясностью, с которой смотрят на неизбежное.

Он не смог.

Рука дрожала, нож так и не коснулся кожи, а голод внутри вдруг показался ему не силой, требующей подчинения, а чем-то постыдным, что-то, что не должно было решать за него, кем ему становиться.

Мать забрала нож из его онемевших пальцев сама, резко, без раздражения, и сделала всё за него, глядя на сына не с гневом, а с той разновидностью тихого, окончательного разочарования, которое въедается в детскую память куда глубже любого наказания.

– Слабый, – сказала она после, вытирая руки платком, не глядя на него. – Как твой отец. Я надеялась, хоть с тебой будет иначе.

Она больше никогда не упоминала тот вечер вслух, но Ашер годами чувствовал его между ними: в том, как она чуть иначе смотрела на его старшую сестру, легко, без колебаний прошедшую тот же обряд в свои девять; в том, как редко его саму брали на охоту после этого случая, будто боялись доверить ему нож снова; в той вежливой, ледяной дистанции, которая заменила собой всё, что могло бы быть материнской любовью, если бы он тогда не дрогнул.

Он выживал первые десятилетия на объедках чужой доброты: крал кровь у тех, кто уже умирал сам, у бездомных стариков в ночлежках, чья смерть была делом ближайших дней в любом случае. Питался ровно настолько, чтобы не умереть, но никогда не позволяя себе почувствовать в этом ничего похожего на то торжество, которое, по словам матери, должно было сопровождать настоящую охоту.

Лишь много позже он случайно обнаружил, почти по ошибке, что чужое горе, чужой страх, чужая радость, поглощённые тонкой, почти незаметной нитью, тоже утоляют этот голод. Не так полно, как кровь, но без того, что делало кровь невыносимой: без необходимости выбирать, кто достаточно ничтожен, чтобы стать пищей.

Он учился этому годами: как забирать не жизнь, а только избыток чувства, оставляя человека невредимым, иногда даже более лёгким, чем до встречи с ним. Научился делать это в толпе, в транспорте, в постели с клиентами, которые платили ему не только деньгами, но сами того не зная, щедрой порцией эмоций, которые он забирал деликатно.

Ашер очнулся от воспоминания резким вдохом: привычка, оставшаяся от тех времён, когда он ещё пытался дышать, как человек, – и обнаружил, что стоит у окна в коридоре, вцепившись пальцами в подоконник так, что побелели костяшки.

«Хватит», – приказал он себе, отпуская подоконник.

Мысль о поиске четвёртого вернулась, и он поймал себя на странной, почти сентиментальной надежде: может быть, тот, кого они ищут, тоже когда-то не смог сделать то, чего от него ждали, и научился превращать это неумение – то, что его сородичи назвали бы слабостью, – в нечто, что не разрушает, а насыщает без вреда, как когда-то пришлось научиться ему самому. Такие, как он, редко рождаются готовыми к тому, чтобы делить, не забирая. Обычно этому учит только одна вещь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Детская неспособность сделать то, чего от тебя требовала кровь, и медленная, растянутая на десятилетия попытка доказать себе, что эта неспособность была не изъяном, а чем-то, что стоило сберечь.

Он достал телефон, нашёл нужный контакт: старого знакомого, державшего один из немногих клубов, где собирались не совсем люди, – и написал короткое сообщение: нужен оборотень с определённым складом души, ищу осторожно, без огласки, вопрос личный.

Ответ пришёл почти сразу: «Есть один. Странный тип. Может подойти».

Ашер посмотрел на эти слова дольше, чем требовалось для их понимания, и позволил себе впервые за долгое время тонкую, почти незаметную вспышку того, что могло бы сойти за надежду, если бы у существ вроде него оставалось на неё право.

* * *

Ашер пришёл к Мире сам без предупреждения, без того привычного делового тона, которым обычно назначал встречи с клиентами, просто написал: «Свободна сегодня вечером?» – и что-то в этой формулировке, лишённой его обычной отточенной элегантности, заставило Миру ответить «да» раньше, чем она успела подумать зачем.

Он появился на пороге в обычной одежде, в простом тёмном свитере, отчего выглядел моложе и как-то неожиданно уязвимее, будто снял часть той брони, которую носил профессионально, годами.

– Не спрашивай зачем, – сказал он вместо приветствия, проходя мимо неё в квартиру с несвойственной ему поспешностью.

– Хочешь чаю? – спросила Мира, вспомнив вдруг Матвея с его кружкой в подсобке, и почти улыбнулась абсурдности того, что этот жест, кажется, стал её универсальным ответом на любую мужскую растерянность в её жизни.

– Хочу, – согласился Ашер, опускаясь на её диван с той же ленивой грацией, что и в кресле у неё дома в день военного совета, но было в этой грации сегодня что-то натянутое, отрепетированное чуть хуже обычного.

Они сидели какое-то время в тишине, потягивая чай, и Мира, разглядывая его исподтишка, вдруг заметила то, чего не замечала раньше: усталость, спрятанную за привычной ленцой так глубоко, что требовалось приглядеться, чтобы её увидеть. Ашер набил рот печеньками, и они забавно перекатывались за его щеками, как у хомяка.

– Что случилось? – спросила она наконец.

– Ничего, – Ашер помолчал, затем всё же признался, глядя не на неё, а в чашку. – Всё. Я весь день читал чужие эмоции. На лекции, потом на встрече с клиенткой, которая платит достаточно, чтобы я улыбался ей три часа подряд, изображая интерес к её брачным проблемам, – и в какой-то момент понял, что не помню, когда в последний раз чувствовал что-то своё, а не позаимствованное у кого-то другого.

– И поэтому ты здесь? – Мира отставила чашку, звякнувшую о блюдце чуть громче, чем она рассчитывала.

– Наверное, – Ашер усмехнулся, но усмешка вышла не такой уверенной, как обычно. – Ты единственная, у кого я ничего не забираю. Мне не нужно ничего у тебя красть, ты и так рассказываешь мне всё сама. Рядом с тобой я, кажется, впервые за долгое время просто сижу, а не питаюсь.

Мира пересела на подлокотник и взяла его за руку – не с тем расчётом, с которым касалась Кейна, не с той нежной осторожностью, с которой касалась Матвея, а просто, инстинктивно, как касаются человека, которому явно нужно, чтобы его коснулись без всякой скрытой цели.

Ашер вздрогнул от этого прикосновения, будто простое, бескорыстное тепло её ладони застало его врасплох сильнее, чем застал бы самый изощрённый флирт.

– Ты боишься этого, – тихо сказала Мира, не спрашивая, а констатируя.

– Я привык, что близость – это работа, – признался он, всё ещё не глядя на неё. – Даже когда она приятна, даже когда клиентка мне нравится, – где-то на периферии я всегда считаю: сколько эмоции я могу забрать, не оставив следа, как долго нужно изображать увлечённость, чтобы это выглядело правдоподобно. Я не помню, каково это – быть с кем-то без счётчика в голове.

– А сейчас? – Мира подняла его ладонь к своей щеке, прижалась к ней, чувствуя прохладу его кожи. – Считаешь?

Он долго молчал, будто действительно проверял себя, прежде чем ответить.

– Нет, – сказал он наконец, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление, будто сам факт этого открытия пугал его больше, чем любая опасность, с которой он сталкивался. – Не считаю. И это, честно говоря, больше ужасает меня, чем звучит романтично.

– Почему?

– Потому что я не знаю, как быть уязвимым не по расчёту, – прошептал он. – Меня давно этому не учили. Меня учили выживать, брать по чуть-чуть, никогда не показывать голод целиком. А рядом с тобой мне хочется... – он замолчал, будто сама мысль пугала его высказанной вслух, – показать его. Весь. Без гонорара, без сценария, без того, чтобы потом уйти домой и записать это в разряд удачно отработанного вечера.

Мира притянула его ближе, и на этот раз он не отстранился, не спрятался за привычной иронией, просто позволил себе прижаться лбом к её плечу, замерев на несколько долгих секунд в этой почти детской, беззащитной позе человека, который сотни лет не разрешал себе просто быть рядом с кем-то без расчёта выгоды.

– Ты не обязан ничего показывать сразу, – прошептала она, гладя его по волосам. – Можно понемногу.

– Я не умею понемногу, – признался Ашер с надрывным смешком. – Либо ничего, либо всё. Профессиональная деформация.

– Тогда покажи всё, – сказала Мира просто, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. – Я никуда не тороплюсь. И, в отличие от твоих клиентов, я ничего не заплатила за этот вечер – значит, тебе не нужно его отрабатывать.

Что-то в его лице дрогнуло, будто она случайно нашла именно ту фразу, которая снимала с него привычку измерять себя ценой.

– Ты слишком долго сидел в этом кресле, – голос её охрип. – Пора тебя оттуда вытащить.

Она взялась за край его свитера, потянула вверх, и он поднял руки, позволяя стянуть его через голову. Свитер упал на пол, и Мира увидела, какой Ашер бледный, стройный, без единого волоска на груди, только гладкая, матовая кожа, под которой просвечивали голубые вены на ключицах и тонких запястьях. Свет лампы падал на его плечи, выхватывая рельеф мышц – не накачанных, а тех, что созданы природой для плавных, ловких движений. Мира провела по одному из его бледно-розовых сосков кончиком пальца, чувствуя, как он мгновенно сжимается, как по телу Ашера пробегает едва заметная дрожь.

Мира наклонилась, целуя его шею, проводя губами по ключицам, по впадине между ними, спускаясь ниже, к груди. Её язык коснулся его соска, и она почувствовала, как он прикусил губу, сдерживая стон. Она обводила каждый сантиметр его бледной кожи, оставляя влажные дорожки, и он под её губами становился горячее, его дыхание сбивалось, а грудь поднималась чаще. Она целовала его впалый живот, чувствуя, как под её губами напрягаются мышцы, как он втягивает воздух, когда её пальцы скользят по его бокам, касаясь рёбер, обтянутых кожей.

– Ты невероятный, – почти мурлыкала она. – Худой, бледный, как призрак. Я хочу тебя целиком.

Она опустилась ниже, к его брюкам, и провела рукой по ширинке, чувствуя, как под тканью пульсирует его член. И в тот же миг она увидела, как ткань начинает светиться мягким фиолетовым свечением, разгоравшимся с каждым её прикосновением, с каждым вздохом, с каждым ударом её сердца.

– Он светится от того, что я хочу тебя, – сказала она, и в её голосе было удивление, смешанное с удовольствием. – Я ещё даже не раздела тебя, а ты уже готов.

Ашер не выдержал. Он резко поднялся, опрокинул её на диван, и Мира оказалась на спине, глядя на него снизу вверх. Он ловко расстегнул пуговицы её блузки, стянул джинсы, и она осталась в одних трусах, чувствуя, как его взгляд скользит по её телу, как он рассматривает её так же жадно, как она только что рассматривала его.

– Теперь моя очередь, – в его голосе не было прежней лёгкости – только хриплое, сдавленное желание.

Он опустился на колени перед диваном, провёл языком по её животу, по рёбрам, по ключицам. На этот раз Ашер не кусал ее грудь, а ласкал, обводя языком соски, пока они не стали твёрдыми. Его пальцы скользнули вниз, приподняли её бёдра, и она почувствовала, как его дыхание касается её влажных трусов.

Тонкие, кружевные трусы облегали её бёдра, и Мира видела, как на них проступает тёмное влажное пятно от её возбуждения. Ашер задержал на нём взгляд, и его губы дрогнули в усмешке.

– Ты уже течёшь, – сказал он хрипло. – Я ещё даже не притронулся.

Ашео раздвинул её колени шире, и Мира почувствовала, как его горячее дыхание касается внутренней стороны её бедра. Он не спешил. Его прохладные пальцы легли на край трусов, но не стянули их, только погладили ткань, надавили на влажное пятно, и она вздрогнула, чувствуя, как его палец продавливает ткань внутрь, касаясь клитора через мокрый кружевной барьер. Она закусила губу, когда он нажал сильнее, и по её телу пробежала дрожь.

– Сними их, – выдохнула она.

Он наклонился, и в тусклом свете торшера Мира увидела его улыбку. Нет, не улыбку, а оскал. Два длинных, тонких клыка блеснули, как иглы, когда он приоткрыл рот. Они были острее человеческих, почти прозрачные на кончиках, и в свете лампы отбрасывали крошечные тени на его нижнюю губу. Он наклонился к её бедру, и она почувствовала, как его влажное, горячее дыхание касается её кожи.

Он взял край трусов зубами. Аккуратно, почти невесомо. Его клыки скользнули по её коже, царапая её, оставляя за собой тонкие белые полосы, которые через секунду начали краснеть. Она замерла, чувствуя, как он тянет ткань вниз, медленно, сантиметр за сантиметром, обнажая её влажные складки, пока трусы не скользнули по бёдрам, по коленям, не упали на пол, оставляя её полностью открытой перед ним.

Она смотрела, как он поднимает голову, и его губы блестят в свете лампы, влажные от её возбуждения, от её влаги. Её дыхание сбилось, когда он провёл языком по губам, слизывая её, и его серые, с красным ободком глаза смотрели на неё с голодом.

– Ты такая мокрая, – его голос провибрировал где-то внутри неё. – Я чувствую твой запах. Сладкий, как вишня.

Он опустился ниже, и Мира почувствовала, как его язык коснулся её клитора короткими, быстрыми движениями, с нажимом, от которых у неё перехватывало дыхание. Его пальцы скользнули внутрь, и она выгнулась, чувствуя, как он ласкает её изнутри, как его язык обводит её клитор по кругу, как его клыки касаются её кожи, оставляя крошечные царапины, которые жгли и возбуждали одновременно.

– Ещё, – шептала она.

Ашер вошёл в неё языком, и она почувствовала, как он касается её стенок, как он вылизывает её изнутри, как его пальцы находят клитор и массируют его, пока она кончает с судорожным криком, чувствуя, как влага хлынула ему на язык, как он жадно слизывает её, не останавливаясь. Он ускорился, и Мира начала мелко дрожать. Она вцепилась в его волосы, выгибаясь ему навстречу. Такие гладкие, он мягко щекотали ее между пальцами.

Ашер жадно слизывал её влагу, не останавливаясь, пока её тело перестало содрогаться. Она лежала, тяжело дыша, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует, как её грудь поднимается и опускается. Он поднялся, стянул свои брюки, и Мира увидела его член – длинный, стройный, светящийся ярко-фиолетовым, пульсирующий в такт её дыханию. Ашер навис над ней, его глаза потемнели. Мира почувствовала, как головка его члена касается её входа – прохладная, гладкая, пульсирующая фиолетовым светом.

– Ты чувствуешь это? – сказал он хриплым, почти звериным тембром. – Ты чувствуешь, как я горю изнутри?

Мира кивнула, не в силах говорить.

Он замер на мгновение, глядя на неё сверху вниз, и в его серых глазах с красным ободком промелькнуло что-то первобытное и голодное.

Он вошёл медленно на полшишечки, потом ещё, и Мира чувствовала, как его член раздвигает её стенки, как он заполняет её, сантиметр за сантиметром, оставляя за собой влажный след. Она застонала, выгибаясь навстречу, чувствуя, как его прохладная плоть касается самого глубокого места, как он замирает на мгновение, давая ей привыкнуть к его размеру.

– Ты такая тесная, – прошептал он, и его голос дрожал. – Я чувствую, как ты сжимаешься вокруг меня. Как будто не хочешь отпускать.

Он вышел почти полностью, оставив внутри только головку, и Мира вцепилась в его плечи, чувствуя, как пустота внутри становится невыносимой.

– Не останавливайся, – выдохнула она.

Ашер вошёл снова – резче, глубже, и она вскрикнула. Он начал двигаться плавно, ритмично, с каждым толчком проникая всё глубже, и она слышала, как влага хлюпает при каждом движении, как её собственное дыхание сбивается, переходя в стоны. Он взял её за ноги, поднял их, закинув себе на плечи, и Мира почувствовала, как он вошёл ещё глубже. Её ноги, задранные почти к голове, открывали её полностью, и она видела, как его член входит и выходит, блестящий от её влаги, как её тело принимает его, сжимается вокруг него, не желая отпускать. Он ускорился, и каждое движение отдавалось в её позвоночнике, в груди, в голове, выбивая из неё новые стоны, громче, откровеннее.

– Посмотри, как ты течёшь, – сказал он, и его голос был хриплым, почти умоляющим. – Ты вся мокрая.

Мира опустила глаза и увидела, как свет от его члена пульсирует в такт его движениям, делая каждое проникновение ослепительным. Она чувствовала, как он заполняет её, как её стенки сжимаются вокруг него, как она кончает снова и снова, не в силах остановиться, с каждым его толчком чувствуя, как внутри разливается жар. Ашер зарычал, вбиваясь в неё глубже, с каждым толчком. Он кончил с низким, протяжным стоном, прижимаясь к ней всем телом.

Он упал рядом, тяжело дыша, и его рука легла на её живот, влажная от пота. Внутри всё ещё пульсировало, но пульсация эта была не успокоением, а требованием – продолжения. Она повернула голову и посмотрела на него – он лежал рядом на спине, тяжело дыша, его бледная грудь поднималась и опускалась, а член, всё ещё светящийся тусклым фиолетовым, медленно опадал, касаясь её бедра.

– Это всё? – в голосе Миры послышалась та дерзкая, почти провокационная нотка, которую Ашер уже начал узнавать. – Ты говорил, что у тебя есть время до утра. А прошло всего двадцать минут.

Ашер открыл один глаз и усмехнулся – в этой усмешке было одновременно изумление и восхищение.

– Ты серьёзно? – спросил он, приподнимаясь на локте. – Я только что из тебя все соки выжал, а ты уже просишь добавки?

– Я всегда прошу добавки, – ответила Мира, и она провела рукой по его груди, чувствуя, как его кожа под пальцами становится горячее, как его дыхание снова сбивается. – Я никогда не насыщаюсь. Это моя проблема. Или моя суперсила.

Она наклонилась и поцеловала его в ключицу, провела языком по впадине между ключицами, спускаясь ниже, к его груди, к соску, который мгновенно сжался под её языком. Она чувствовала, как его тело начинает реагировать: его член снова начал наливаться, пульсировать, светиться ярче. Она обвела языком его сосок, прикусила его дразняще, и Ашер застонал, запрокинув голову.

– Ты сведёшь меня с ума, – прошептал он.

– Тогда не останавливайся, – ответила она, перекидывая ногу через него и садясь сверху. Она чувствовала, как его член упирается ей в живот, горячий, твёрдый, светящийся уже ярко-синим. Она приподнялась, направила его рукой, и опустилась медленно, чувствуя, как он заполняет её снова, как свет разливается внутри, делая всё тело тёплым и пульсирующим.

Она начала двигаться медленно, круговыми движениями, чувствуя, как его член касается каждой её точки, как он пульсирует внутри неё, как его пальцы сжимают её бёдра, помогая ей. Она смотрела на него сверху вниз, на его лицо с тонкими аристократичными чертами, на его прикушенную губу, на его рассыпавшиеся золотом волосы, На длинные тени от опущенных ресниц, на то, как его кожа покрывается испариной.

– Смотри на меня, – сказала она, и он открыл глаза, встретив её взгляд. – Я хочу, чтобы ты видел, как я кончаю на тебе.

Она ускорилась, чувствуя, как внутри нарастает волна, как её тело начинает дрожать, как она кончает с криком, чувствуя, как влага хлынула на его член, как он кончает следом, прижимаясь к ней, не разрывая контакта.

Она медленно слезла с него и легла рядом, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует, как из неё вытекает его семя, смешанное с её влагой, оставляя на простыне мокрое пятно. Он повернулся к ней, и его рука скользнула по её животу, по влажной коже.

– Тебе нужно больше? – спросил он, и в голосе его было удивление, смешанное с чем-то похожим на страх перед её ненасытностью.

– А ты можешь? – Мира усмехнулась, чувствуя, как внутри снова начинает закипать желание, как её тело требует продолжения.

Он посмотрел на неё, потом на свой член, который уже снова начинал светиться, пульсировать в такт её дыханию. Он усмехнулся и притянул её к себе, переворачивая на живот.

– Я могу, – сказал он, и в голосе его послышалась та же хищная нота, что и раньше. – Моя выносливость зависит не от меня. Она зависит от тебя. Чем больше ты хочешь, тем дольше я могу.

Он вошёл в неё сзади, и Мира застонала, чувствуя, как он заполняет её снова, как свет внутри становится ярче, сильнее, как она кончает, кончает, кончает – и он не останавливается, двигаясь в ней снова и снова, пока она не теряет счёт времени, пока её тело не превращается в один сплошной пульсирующий нерв, пока она не падает, обессиленная, на простыни, а он всё ещё внутри неё, тяжело дыша и улыбаясь ей в затылок.

Позже, лёжа рядом с ней в темноте, он произнёс тихо, почти сонно, будто сам не до конца веря собственным словам:

– Кажется, я забыл забрать хоть немного эмоций сегодня. Впервые за очень долгое время лёг спать голодным.

– И как ощущения?

Он помолчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя, а потом улыбнулся – не той отработанной, профессиональной улыбкой, которую Мира видела у него десятки раз, а какой-то новой, неровной, почти незнакомой самому её обладателю.

– Совсем, забыл – признался он. – Я, кажется, нашел кандидата для ритуала.

Глава 12. Чистая миска

Ушастика выписали через пять дней похудевшего, но бодрого, требовательно повизгивающего у порога клиники, будто хотел лично убедиться, что дом никуда не делся, пока его не было. Матвей настоял на том, чтобы лично отвезти их обоих домой.

– Так спокойнее, – он забрал переноску у неё из рук с той решительностью, которая не оставляла особого пространства для возражений.

Мира не стала спорить. Она устала за эти дни, вымоталась переживаниями и первые сутки дома действительно была благодарна за то, с какой методичной заботой Матвей взялся за восстановление Ушастика: расписал график лекарств по часам, прислал ей три статьи про уход, дважды за вечер спросил, не изменился ли цвет мочи у собаки.

На второй день сообщений пришло уже пять.

На третий – Матвей заехал без предупреждения. Мира открыла дверь в старых растянутых трениках и футболке, которую носила уже лет пять. На ней давно выцвел принт со смешной пандой. Волосы были стянуты в небрежный пучок на макушке, а на лице – голубая глина, которую она намазала, чтобы хоть как-то отдохнуть после недели больничных переживаний и бессонных ночей. Она выглядела как пугало, и знала это. Матвей смотрел на неё с порога, и эти глаза были такими огромными, такими влажными и тёплыми, что у неё на мгновение перехватило дыхание. Карие, как корa старого дуба после дождя. Он моргнул, и его ресницы дрогнули, как крылья бабочки, и Мира поймала себя на том, что засмотрелась на них, забыв про свою глиняную маску.

– Ты выглядишь... – начал Матвей, и его глаза расширились.

– Как болотная кикимора, знаю, – перебила Мира, открывая дверь шире. – Заходи, не стесняйся. Ушастик привык к моему лицу.

Он зашёл, осторожно поставил пакет на пол, и только тогда позволил себе улыбнуться – сначала робко, потом шире.

– Я думал, у тебя тут экстренный случай, а у тебя спа-салон, – попытался он пошутить.

– Экстренный случай – это когда глина засохнет, и я не смогу улыбаться до утра, – парировала Мира, направляясь в ванную. – Сейчас смою это безобразие и буду человеком.

Она пошла в ванную, но спиной чувствовала его взгляд – тёплый, чуть удивлённый, но не осуждающий. И этот взгляд согревал её сильнее, чем любой комплимент.

Через пару минут Мира вернулась из ванны и пока стояла в дверях кухни, вытирая лицо полотенцем, и смотрела, как Матвей разбирает пакеты на её столе. Его пальцы, длинные и аккуратные, перебирали коробки и баночки с той же тщательностью, с какой он осматривал пациентов. Она заметила, как его рука время от времени поднималась к голове, как он теребил свои кудри – не просто поправлял, а накручивал прядь на палец, потом отпускал, потом снова накручивал. Это было почти незаметно, но она уже знала этот жест – она видела его в клинике, когда он ждал результаты анализов.

Она подошла ближе, взяла его за запястье и мягко отвела руку от его головы. Мира заглянула в его глаза. Вблизи они оказались ещё более необычными: тёплый шоколад, в котором плавали золотистые крапинки, как солнечные зайчики на лесной поляне. Зрачки были большими, чуть расширенными, и в них отражался свет кухонной лампы, делая взгляд Матвея почти прозрачным, беззащитным.

– Я привез веткорм, он полезнее того, что Ушастик ест обычно.

Пока Мира удивлённо благодарила его, Матвей переключился на лекарства и уже деловито перепроверял дозировку таблеток на столе, будто не доверял, что она справится сама с тем, что он же сам ей и назначил.

– Матвей, – мягко сказала она, наблюдая, как он второй раз за вечер моет миску Ушастика, хотя та была абсолютно чистой. – Я справлюсь.

Она взяла у него из рук тарелку, и его пальцы на мгновение задержались на её пальцах. Она заметила, как его взгляд скользнул по её лицу – по свежей, без глины, коже, по влажным волосам, которые она ещё не успела высушить. Она чувствовала себя уязвимой, но не той уязвимостью, от которой хочется спрятаться, а той, при которой можно быть настоящей.

– Ты красивая, – сказал он вдруг, и это прозвучало так искренне, что у Миры сжалось горло. – Даже без глины.

– А с глиной я была ещё красивее? – спросила она.

Он замер над раковиной, и Мира увидела, как его плечи напряглись, будто она случайно наступила на что-то скрытое под тонким слоем повседневности. Она подошла к нему со спины, положила ладонь между его лопаток, и почувствовала, как он выдохнул – не ровно, а с лёгким, едва заметным всхлипом.

– Прости, – сказал он после паузы, ставя миску сушиться. – Я, наверное, слишком... навязчив.

Что-то в том, как он это произнёс заранее извиняющимся тоном, будто уже готовился услышать в ответ что-то неприятное, заставило Миру остановиться и всмотреться в него внимательнее, чем она обычно позволяла себе всматриваться в чужую тревогу. Он замолчал, и Мира увидела, как его пальцы снова потянулись к волосам, но он остановил себя сам, сжав их в кулак и опустив на колени. Этот жест – попытка контролировать себя, когда внутри всё дрожит, – задел её сильнее, чем любые слова.

– Иди сюда, – сказала она, садясь на диван и похлопывая по месту рядом с собой.

Он послушно сел, но напряжение никуда не делось, оно просто переместилось из плеч в челюсть, в то, как он сжимал и разжимал пальцы на коленях, ожидая приговора.

– Ты боишься, что я тебя сейчас брошу, – сказала Мира негромко, не спрашивая.

Матвей вздрогнул, будто она озвучила мысль прямо у него из головы.

– Не знаю, – начал он, но встретившись с её прямым, не отступающим взглядом, признался честнее. – Да. Наверное. Я всегда так: забочусь чуть больше, чем нужно, проверяю чуть чаще, чем хотят, а потом рано или поздно человеку становится тесно, и он уходит, говоря, что я скучный или что у меня нет хребта, и я до сих пор не понимаю, где проходит та грань, за которой забота превращается в навязчивость.

В его зрачках отражался свет лампы, делая их похожими на две капли янтаря. Он не моргал, боясь пропустить что-то важное, и Мира видела, как его ресницы дрожат, как на них блестят крошечные капельки влаги. Он теребил край своей футболки, разглаживая несуществующую складку, и Мира поймала себя на мысли, что он похож на человека, который привык извиняться за само своё существование. Она слушала, не перебивая, чувствуя, как в груди что-то сжимается от того, с какой лёгкостью он произносит это вслух. Как диагноз, который сам себе поставил давно и смирился с ним, точно с неизлечимой болезнью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Знаешь, что я сейчас чувствую? – спросила она, когда он замолчал. – Не тесноту. Меня раздражает то, что ты второй раз моешь чистую миску, потому что тебе тревожно, а не потому, что миска грязная. Это разные вещи, Матвей. Одна – забота обо мне. Другая – способ справиться с собственной тревогой, который ты почему-то называешь заботой обо мне.

Он открыл рот, явно готовясь извиниться снова, но Мира продолжила прежде, чем он успел.

– И вот что важно: я говорю тебе это не для того, чтобы ты сжался и решил, что теперь всё кончено. Я говорю это, потому что хочу, чтобы в следующий раз, когда тебе захочется написать мне в пятый раз за вечер, ты вместо этого просто сказал: «Мне тревожно, мне нужно, чтобы ты мне написала». Прямо, без вуали из заботы про собаку. Тревога – это нормально. Скрывать её под гиперопекой – вот что мешает.

Матвей молчал долго, обдумывая услышанное так тщательно, будто пытался разобрать сложный механизм на составные части, чтобы понять, где именно он ломается.

– Мне никогда этого не объясняли, – сказал он наконец, тихо, почти удивлённо.

– Я не собираюсь молча копить раздражение, пока оно не выльется в громкое «с меня хватит». – Мира взяла его за руку, переплетая пальцы с его пальцами. – Если мне что-то мешает, я скажу прямо, как сказала сейчас про миску. Но это не значит, что я ухожу. Это значит, что я хочу, чтобы тебе было куда расти рядом со мной, а не только куда бояться.

Он посмотрел на неё так, будто она только что перевела ему инструкцию к собственной жизни на понятный язык впервые за много лет, и в этом взгляде было столько благодарности пополам с недоверием, что у Миры защипало глаза.

– А если я снова начну? – спросил он тихо. – Ну это… тревожиться.

– Тогда я скажу тебе то же самое, что сказала сейчас, – просто ответила она. – Столько раз, сколько понадобится. Это не приговор, Матвей. Это просто разговор, который можно вести снова и снова, пока не привыкнешь, что можно говорить прямо, а не заглушать тревогу делами.

И тогда он моргнул – медленно, тяжело, и его ресницы опустились, а когда открылись, в них больше не было слёз, только усталое, тёплое спокойствие. Он посмотрел на неё так, как смотрит олень на человека, который перестал быть охотником: с доверием, которое нужно заслужить, но которое, однажды подаренное, остаётся навсегда. Матвей выдохнул, медленно, будто впервые за вечер по-настоящему расслабил челюсть, и, не выпуская её руки, откинулся на спинку дивана, глядя в потолок.

– Мне тревожно, – сказал он вдруг, неуверенно пробуя эту фразу на вкус, будто говорил на чужом языке впервые. – Прямо сейчас. Не из-за Ушастика. Из-за того, что я, кажется, только что показал тебе худшую часть себя, а ты не ушла.

– И не уйду, – сказала Мира твёрдо. – Не за это.

Он повернул голову, посмотрел на неё, и она увидела, как что-то в его лице медленно меняется, будто годами затянутый узел ослаб не до конца, но хотя бы на один оборот, ровно настолько, чтобы он смог вздохнуть немного глубже, чем позволял себе обычно. Матвей уткнулся лицом в её плечо, и она почувствовала, как его тело расслабляется, как напряжение, которое он носил в себе весь вечер, медленно уходит, оставляя его таким, какой он был на самом деле: уставшим, пахнущим осенней листвой и доверчивым, как оленёнок. Она гладила его по волосам, чувствуя, как они мягко пружинят под пальцами, и в этот момент ей показалось, что она слышит, как бьётся его сердце: спокойно, как лесной ручей.

Ушастик, не понимая ничего в человеческих делах, вскарабкался на диван между ними и требовательно улёгся Матвею на колени, всем своим видом давая понять, что хватит разговоров и пора уже кого-нибудь погладить. Матвей опустил руку на собачью шерсть, и Мира увидела, как его пальцы начали автоматически теребить пушистый загривок Ушастика – и она улыбнулась, потому что это был тот же жест, которым он теребил свои собственные волосы, только теперь он делал это не от тревоги, а от привычки.

Они сидели так втроём – она, он и собака, – и Мира чувствовала, как внутри неё разливается то тихое тепло, которое она почти забыла за эти годы. И она подумала, что исцеление, наверное, начинается не с великих жестов, а с таких вот вечеров, когда кто-то просто остаётся рядом, даже когда ему страшно.

Глава 13. Попытка или пытка

Мира вдохнула клубный воздух – смесь дорогого парфюма, чужого пота и озона от световых шоу. Бас бил в грудь так, что зубы звенели, а через вибрацию пола она чувствовала, как колонки отбивают ритм прямо в позвоночник. Она не любила такие места – слишком много людей, слишком много взглядов, слишком много всего, что пыталось притвориться чем-то большим, чем было на самом деле. Но Ашер сказал, что этот Тео – ключ, и она заставила себя надеть платье, которое не надевала уже год, и накрасить губы красным, который, как она знала, идёт ей, но который она стеснялась носить.

Контакт Ашера оказался не оборотнем из стаи, как ожидала Мира, а завсегдатаем модной тусовки – тем типом людей, что знают всех и каждого в определённых кругах, но сами толком нигде не задерживаются надолго.

– Тео, – представил его Ашер, когда они вчетвером встретились в VIP-зоне клуба, отгороженной от основного зала перегородкой, за которой глухо пульсировал бас. Их усадили за овальный стол из толстого дымного стекла, окруженный диванами. – Знает буквально всех интересных существ в городе. Если кто и слышал про подходящего кандидата, то он.

Мира украдкой разглядывала Тео, пока Ашер их знакомил. Тео оказался красивым той отработанной, слегка искусственной красотой, которая появляется у людей, привыкших постоянно быть в кадре. Уложенные в идеальный небрежный беспорядок светлые волосы, загорелая кожа, тонкие черты лица, которые он явно поддерживал регулярными походами к косметологу. Он был похож на людей с обложек глянца – не живых, а собранных по кусочкам из лучших образцов. И от него пахло дорогим, но слишком сладким парфюмом, который начинал давить на слизистую, если стоять рядом слишком долго. Мира незаметно отодвинулась на полпопы, делая вид, что поправляет бретельку платья. Им принесли заказанные напитки.

– О, оборотень-куколд для полиаморной группы с драконом и вампиром, это же… – он щёлкнул пальцами, подбирая слово, – это же золото. Абсолютное золото контента. У меня есть парень на примете, но если вам нужен кто-то харизматичный для... – он окинул Миру оценивающим, но не грубым, скорее профессиональным взглядом, – для истории, которую можно красиво рассказать, я бы предложил себя.

– Тебя? – уточнила Мира, не до конца понимая, шутит он или серьёзен.

Мира моргнула, чувствуя, как внутри неё всё на мгновение замирает. Она смотрела на Тео, на его самоуверенную улыбку, на его телефон, который он держал в руке, как продолжение своей личности, и не могла понять, он издевается или действительно считает это хорошей идеей. В животе кольнуло предчувствие опасности. Она провела пальцами по краю своего бокала, чувствуя, как конденсат холодит подушечки пальцев. Мира перевела взгляд на Матвея, который сидел рядом с ней на диване. Его лицо в свете мерцающих ламп казалось бледнее обычного, а глаза – огромные, тёмные, настороженные – впились в Тео, как в хищника, который слишком близко подошёл к его стае. Она видела, как его пальцы сжали край дивана, побелели костяшки, и она поняла, что внутри у него всё закипает – не от ревности, а от того, что этот незнакомец говорил о них, о ней, как о развлечении. Она мягко положила ладонь на его руку, и его пальцы чуть расслабились, но не до конца.

– А почему нет? – Тео пожал плечами с той лёгкостью, за которой Мира уже научилась подозревать нечто менее невинное. – Я, конечно, не оборотень, тут вы правы, придётся поискать отдельно зверя именно с шерстью, но смотреть, как более удачливые получают то, чего хочу я, – это буквально моя вторая натура. К тому же, – он снова оживился, – представьте, какой контент можно из этого сделать. Конечно, лица размыты, но сама концепция – женщина с проклятием и четыре сверхъестественных партнёра, один из которых просто смотрит, – это же вирусится моментально. Я такое годами по крупицам собираю у себя в аккаунте, но это… – это уровень совсем другой.

Матвей рядом с Мирой напрягся всем телом. Мира откинулась на спинку дивана, вжавшись в мягкую обивку, и почувствовала, как её тело начинает покрываться мурашками от того, как легко Тео говорил о её жизни, о её проклятии, о её самых уязвимых местах, как о сценарии для очередного ролика. Она видела, как Кейн, до этого молчавший, чуть прищурился, и в этом прищуре было что-то опасное, звериное. Она видела, как его пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались, и она знала, что если Тео скажет ещё одно не то слово, Кейн может просто вышвырнуть его из клуба, невзирая на VIP-зону.

– Подождите, – сказал он медленно, – вы предлагаете рассказывать о нас публично?

– Не в лоб, конечно, – Тео замахал руками, будто удивлённый самой мыслью, что кто-то мог его неправильно понять. – Всё анонимно, стилизованно, подано как красивая история, не документальное порно же. Но да, идея в том, чтобы это видели. Иначе какой смысл? Прожитое без свидетелей – считай, не прожито наполовину.

Ашер, до этого молчавший с растущим напряжением на лице, наконец не выдержал:

– Тео, вся суть в том, что об этом никто не должен знать. Ни в каком виде. Ни анонимно, ни стилизованно.

– Серьёзно? – Тео искренне, кажется, расстроился, как расстраивается человек, которому только что запретили любимое хобби. – Совсем никак? Даже сторис на двадцать четыре часа?

– Совсем никак, – твёрдо повторила Мира, чувствуя, как разочарование смешивается с лёгкой, почти истерической усмешкой над абсурдностью происходящего. – Мы ищем человека, для которого делить меня с остальными – часть его собственной природы, а не материал для блога.

Тео пожал плечами, и Мира заметила, как его глаза – светло-голубые, почти прозрачные – на мгновение стали холодными, как у человека, который не привык слышать отказы. Она видела, как он убрал телефон в карман, и в этом жесте было что-то почти обиженное, как у ребёнка, которому не купили игрушку. Но он быстро взял себя в руки, и его лицо снова стало беззаботным, почти лёгким.

Мира медленно выдохнула, чтобы никто не заметил. Она ожидала, что это будет тяжело, но она не ожидала, что так странно. Она ожидала найти кого-то, кто поможет, а вместо этого ей предложили стать героиней чужого шоу. Внутри разлилась усталость, смешанная с облегчением оттого, что отказ дался легко, без последствий. По крайней мере, на первый взгляд.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Жаль, – Тео снова уткнулся в телефон. – Ну ладно, если передумаете – вы знаете, где меня искать. А насчёт оборотня – спрошу у знакомых, если что-то стоящее всплывёт, скину контакт.

Тео растворился в толпе, и Мира увидела, как его светлая голова мелькнула у барной стойки, как он подозвал бармена и заказал что-то в высоком бокале, даже не глядя на меню. Она смотрела на него, чувствуя, как внутри неё разливается странное, почти ностальгическое чувство, будто она только что встретила человека, который мог бы стать её зеркалом, если бы она выбрала другой путь. Но она не выбрала.

– Это было даже хуже, чем я боялся, – признался Ашер, потирая переносицу. – Прости. Я думал, раз он всех знает, то и полезен будет именно поэтому. Не подумал, что его определение полезности настолько расходится с нашим представлением о конфиденциальности.

Мира покачала головой, чувствуя, как внутри неё поднимается волна усталости, смешанной с благодарностью. Она смотрела в виноватые глаза Ашера и думала, что он, наверное, тоже хотел помочь, но его методы были слишком привычными: искать решения там, где он сам всегда искал клиентов и контакты. Она не злилась на него. Она просто хотела, чтобы этот вечер закончился.

Она перевела взгляд на Кейна: он сидел с каменным лицом, глядя куда-то в сторону, но она знала, что он уже взял Тео на заметку. Она видела это по тому, как он сидел: чуть напряжённо, с готовностью встать в любой момент. И она знала, что если Тео решит нарушить их молчаливое соглашение, Кейн не станет ждать второго раза.

– Он хотя бы не пытался нас шантажировать, – заметила Мира, стараясь найти в произошедшем хоть какой-то положительный оттенок.

– Пока не пытался, – мрачно вставил Кейн, до этого молчавший, но явно взявший Тео на заметку с той же холодной методичностью, с которой брал на заметку всё, что могло представлять угрозу для его собственности. – Будем надеяться, что желание быть в тренде не пересилит инстинкт самосохранения, если он вдруг решит, что анонимный пост всё же стоит риска.

– Значит, продолжаем искать, – подытожила Мира, поднимаясь из-за стола с усталым вздохом. – И, кажется, вечеринки и модные тусовки – не то место, где стоит искать дальше.

– В следующий раз буду тщательнее выбирать источники, – Ашер виновато кивнул, пряча телефон в карман. – Хотя, боюсь, следующая попытка может оказаться не менее странной, чем эта.

Мира нова откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. Бас всё ещё пульсировал где-то за стеной, но здесь, в отгороженном пространстве, он казался далёким, как шум прибоя. Она чувствовала, как Матвей рядом с ней чуть наклонился, его плечо коснулось её плеча, и это прикосновение было тёплым, реальным, напоминающим, что это не сон. Она открыла глаза и посмотрела на Ашера: он сидел с виноватым видом, теребя край рукава, и Мира увидела, как его бледные пальцы дрожат: от разочарования или от стыда, она не могла понять.

Внутри разливалось усталое принятие того, что поиски будут долгими. Она посмотрела на троих мужчин, собравшихся здесь ради неё, и подумала, что, возможно, это и есть самое важное: не четвёртый, который ещё не найден, а те, кто уже здесь. Она взяла Матвея за руку, сжала его пальцы, и он ответил на это сжатие коротко, но крепко.

– Идёмте отсюда, – сказала она, поднимаясь. – Мне надоел этот клуб.

Она не оглядывалась, когда они выходили через толпу. Она просто шла вперёд, чувствуя, как воздух становится свежее с каждым шагом. Они уже выходили из VIP-зоны, когда у Кейна завибрировал телефон. Он достал его, глянул на экран, и Мира увидела, как его лицо, обычно непроницаемое, как скала, на мгновение изменилось. Брови чуть приподнялись, уголок рта дрогнул в едва заметной усмешке. Он прочитал сообщение, потом перечитал его снова, и в этом жесте было что-то хищное.

– Что там? – спросила Мира, остановившись у выхода из клуба.

Кейн поднял на неё жёлтые, с вертикальными зрачками глаза, которые в темноте ночного города казались двумя углями.

– Мне скинули контакт, – в его голосе чувствовалась та сдержанная, почти пугающая энергия, которая появлялась у него, когда он чувствовал приближение чего-то важного. – Пока не знаю, кто это. Сказали, что парень – оборотень, что он ищет именно такую динамику, и что он уже знает, что мы есть. И что он ждёт, когда ему позвонят.

Мира замерла. Внутри неё кольнуло предчувствие. Она посмотрела на Матвея: тот стоял рядом, настороженно сжав челюсть, и его глаза – огромные, тёмные, влажные – впились в экран телефона Кейна, будто он пытался прочитать сообщение с расстояния. Ашер прикусил губу, и в его глазах мелькнула смесь вины и надежды.

– Ты знаешь, кто он? – спросила Мира. Сердце забилось чаще.

Кейн покачал головой, но в его усмешке было что-то такое, от чего у неё по спине побежали мурашки.

– Но я знаю, где его найти. – Он убрал телефон в карман и взглянул на неё с той же почти хищной уверенностью, с которой вёл её в сортир в первую ночь их знакомства. – Если хочешь, я могу позвонить ему завтра. Или сейчас.

– Звони.

Кейн кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Они вышли на улицу, и холодный ночной воздух обжёг лицо, смешиваясь с запахом мокрого асфальта и дальних огней. Мира посмотрела на город, на бесконечные огни, которые мерцали где-то внизу, и подумала, что, возможно, этот вечер не был напрасным.

Они вернулись в клуб, и вскоре к ним подошел и тут же плюхнулся на диван новый кандидат. Он ворвался в их пространство, как таран, не спросив разрешения, не извинившись за то, что влез в чужой разговор. Диван под его весом просел, и Мира почувствовала, как вибрация пробежала по обивке. Гриша оказался массивным: широкие плечи, бычья шея, руки, которыми он мог бы сломать человека, не напрягаясь. Он был одет в чёрную футболку, обтягивающую грудь, и джинсы, которые сидели на нём так, будто он знал, что на него будут смотреть. От него пахло крепким табаком и дешёвым одеколоном, и Мира почувствовала, как этот запах врезается в нос, смешиваясь с клубным воздухом, делая его тяжелее.

– Гриша, – протянул он руку сначала Кейну, тут же смекнув, что старший здесь решает.

Его рукопожатие было слишком крепким – намеренно, демонстративно. Он сжал ладонь Кейна так, будто хотел проверить, сломается ли тот. Кейн не сломался. Он просто смотрел на Гришу с той холодной, оценивающей вежливостью, которая всегда появлялась у него перед тем, как он решал, стоит ли тратить на человека время. Мира видела это по тому, как его пальцы остались расслабленными, как он не ответил на давление, просто принял его и дал понять, что ему всё равно.

– Значит, вам нужен четвёртый, – сказал он, откидываясь на спинку стула и оглядывая Миру с той неприкрытой оценивающей жадностью, от которой у неё внутри сразу похолодело. – Наслышан о таких компаниях. Обычно это работает так: вы приводите меня, я показываю, кто тут реально альфа, а остальные подстраиваются. У меня с этим никогда проблем не было.

Он откинулся на спинку дивана, раздвинув ноги так широко, что они почти касались её колена. Мира отодвинулась на пару сантиметров, чувствуя, как её тело покрывается мурашками. Его руки лежали на спинке дивана, как у хозяина. Его глаза скользнули по её фигуре медленно, нагло, останавливаясь на груди и губах. Внутри неё начала закипать холодная злость, смешанная с отвращением. Она видела таких мужчин раньше: они смотрели на женщин, как на вещь, которую можно купить, завоевать, взять силой. Она сжала край своего платья, чувствуя, как ткань холодит пальцы, и перевела взгляд на Матвея, который сидел рядом с ней и явно тоже заметил этот взгляд, судя по тому, как его челюсть сжалась, а глаза потемнели.

– Ты, видимо, не в курсе, кого мы ищем, – начала Мира.

– Да брось, – Гриша усмехнулся, наклоняясь ближе к столу. – Все так говорят сначала, а потом всё равно выясняется, кто главный. Стаи так устроены, детка. Кто-то должен возглавлять, иначе хаос.

Кейн, до этого молчавший, медленно поставил стакан на стол – тихо, но с той неотвратимой тяжестью, что заставила даже уверенного в себе Гришу на мгновение сбиться с мысли.

– Мы не ищем альфу, – сказал Кейн ровным, почти скучающим тоном, за которым Мира уже научилась различать сталь. – Мы ищем того, кому нравится смотреть, а не занимать чужое место.

– Значит, вам нужен не оборотень, а дрессированная собачка, – фыркнул Гриша, поднимаясь из-за стола с видом оскорблённого достоинства. – Не моё. Удачи искать того, кто согласится быть у вас на побегушках.

Он поднялся из-за стола с той же тяжеловесной уверенностью, с которой и сел. Воздух в зале как будто становился легче, когда он отошёл от их стола. Она выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание. Всё её тело было напряжено, и она только теперь поняла, как сильно его присутствие давило на неё, как её плечи опустились, когда он исчез в толпе.

– Это было ужасно, – тихо сказала она.

– Второй блин, – философски заметил Ашер, хотя по его тону было ясно, что он тоже нервничал больше, чем показывал.

Мира посмотрела на Ашера и увидела, что его лицо, обычно расслабленное, сейчас было напряжено. Он теребил край своего рукава, и она знала этот жест – он нервничал. Она хотела сказать что-то ободряющее, но слова застряли в горле. Вместо этого она просто положила руку на его ладонь и сжала – коротко, чтобы он понял, что она не злится на него.

* * *

Новый кандидат, найденный уже через связи Ашера, – некий Геннадий, работавший, по слухам, в охранном бизнесе, – оказался куда опаснее в самом буквальном смысле слова.

Он сразу назначил встречу на его территории – небольшой офис на окраине, что само по себе должно было насторожить, но Ашер настоял, что его сеть сплетен ручается за адекватность этого контакта, и Мира, уставшая от бесплодных поисков, согласилась рискнуть.

– Забыл сказать, – осторожно начал Ашер. – Наш новый кандидат – оборотень-голубь.

– Голубь Геннадий? – Мира с усилием сдержалась, чтобы не прыснуть. Смеяться над оборотнями было бы непредусмотрительно, находясь в компании троих.

Офис Геннадия находился на первом этаже старого здания. Пахло сыростью и машинным маслом, из открытой форточки доносился шум проезжающих машин. Стены были голыми, только на одной висела карта города с булавками, как в детективных сериалах. А на столе красовалась огромная клетка с белыми голубями. Мира чувствовала себя неловко в этом пространстве, будто она зашла в чужую квартиру без приглашения. Она оглянулась на Матвея – тот стоял в дверях, чуть позади, и его глаза были настороженными, как у оленя, почуявшего запах хищника.

Геннадий оказался невысоким, жилистым, с колючим, цепким взглядом человека, привыкшего оценивать чужую уязвимость профессионально. Его глаза были тёмными, почти чёрными, и они смотрели на Миру с таким пристальным вниманием, будто он видел её насквозь. Её руки слегка вспотели, и она спрятала их в карман платья, делая вид, что просто поправляет ткань. От него пахло кофе и чем-то резким, как от бензина или химикатов.

– Значит, вы и правда ищете такого, как я, – сказал он, разглядывая всех четверых по очереди с тем расчётливым интересом, который Мира сначала приняла за обычную настороженность нового знакомства. – Занятно. У меня, кстати, неплохие связи. Знаете, сколько платят за информацию о нечеловеческих группах с сомнительными ритуалами? Особенно если в группе дракон с недвижимостью в трёх странах.

В комнате мгновенно похолодело – не метафорически, а буквально: Кейн среагировал раньше, чем кто-либо успел произнести хоть слово, и температура вокруг него упала настолько резко, что на стекле офисного окна проступил иней. Кейна стоял во весь рост, и его глаза, жёлтые, с вертикальными зрачками, ярко пылали. Он был похож на статую, вырезанную из льда, и в его неподвижности было больше угрозы, чем в любом движении. Она видела, как его пальцы слегка сжались, и знала, что если Геннадий сделает ещё одно неверное движение, Кейн просто сломает его.

– Это была ошибка, – тихо, с ледяной вежливостью произнёс Кейн. – Причём твоя.

Геннадий попятился, явно недооценив, с кем связался, но попытался сохранить лицо:

– Расслабьтесь, я просто заметил очевидное...

– Ты заметил то, что тебе не принадлежит, и попытался этим торговать при нас же, вслух, – перебил его Ашер, и голос его, обычно ленивый и мягкий, прозвучал неожиданно жёстко. – Это было очень, очень неразумно с твоей стороны.

Геннадий отступил на шаг, и Мира увидела, как его лицо изменилось. Он понял, что переступил черту, но было уже поздно. Она чувствовала, как Матвей рядом с ней сжимает её руку, как его пальцы дрожат, и она понимала, что он боится не за себя, а за неё. Она сжала его руку в ответ, пытаясь передать ему спокойствие, хотя внутри всё дрожало.

– Мы уходим, – твёрдо сказала Мира, хватая свою сумку. – Немедленно.

Они вышли на улицу, и Мира вдохнула холодный воздух. Она оглянулась на здание: серое, безликое, похожее на сотни других, – облегчение смешалось с тошнотой. Она думала о том, как близко они были к опасности, как легко всё могло пойти не так, и её руки всё ещё дрожали, когда она села в машину. Уже в салоне, когда напряжение начало понемногу спадать, Ашер выдохнул с явным облегчением.

– Прости, – сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Моя сеть подвела. Больше не буду доверять слухам без личной проверки.

– Он правда мог нас сдать? – тихо спросила Мира, всё ещё чувствуя, как колотится сердце.

– Мог попытаться, – мрачно ответил Кейн, не отрывая взгляда от дороги. – Больше не попытается. Я об этом позабочусь отдельно, тихо, без вас.

Мира не стала уточнять, что именно это означает, – некоторые вещи, поняла она, лучше было оставлять его компетенции, не разбирая на составляющие из соображений собственного спокойствия.

Они ехали молча. Мира чувствовала, как в машине витает напряжение от общей усталости от того, что каждое новое знакомство оказывалось провалом. Она смотрела в окно на проносящиеся огни и думала о том, что, наверное, именно так чувствуют себя люди, которые слишком долго искали что-то и всё ещё не нашли. Внутри неё копилось разочарование, смешанное с упрямством – она не могла сдаться, но ей было тяжело.

– Может быть, – тихо предложил Матвей позже вечером, когда они сидели все вместе, вымотанные и подавленные столькими провалами подряд, – может быть, мы ищем не в тех местах. Оба раза – через связи, через слухи, через людей, которые сами оценивают ситуацию с точки зрения выгоды или власти. А нам нужен кто-то, кто сам, по собственному опыту, знает, каково это – быть непонятым за то, что ты не такой, как все.

Ашер, слушавший внимательно, вдруг замер, будто мысль зацепилась за что-то в глубине памяти.

– У меня есть один контакт, – сказал он медленно. – Держит один из клубов, где собираются не совсем люди. Странный тип, по слухам. Не альфа, не боец, не тот, кто ищет власть, – скорее наоборот, тот, о ком в стаях обычно неловко молчат. Я раньше не думал о нём всерьёз, потому что решил, что он слишком… не такой, как нужно.

Мира смотрела на Ашера и видела, как его лицо расслабляется. Он переставал винить себя, и это было хорошо. Она знала, что он будет искать до конца, что он не сдастся, пока не найдёт.

– Может, именно поэтому он и нужен, – тихо сказала Мира, чувствуя, как в груди робко, осторожно шевелится надежда после разочарований. – Напиши ему.

Ашер кивнул и достал телефон.

Мира смотрела, как он набирает сообщение, как его пальцы быстро касаются экрана, как он нажимает «отправить». И в этот момент внутри неё что-то дрогнуло, как когда в детстве отправляла письмо Деду Морозу, не зная, дойдёт ли оно.

Мира оглядела троих мужчин в своей квартире. Возможно, четвёртый всё-таки появится. Но даже если нет, у неё уже было то, что она не могла потерять. Она сама не знала, когда это случилось, но эти трое стали её семьёй.

Глава 14. Пепел

Ветер на крыше был холодным и колючим, как иглы. Кейн стоял у края, опершись ладонями на ограждение, и чувствовал, как бетон холодит пальцы даже через перчатки. Город внизу дышал. Огни мерцали, машины ползли по магистралям, где-то вдалеке мигала красная точка самолёта, и всё это было таким далёким, чужим, будто он смотрел на него сквозь стекло. Он не любил высоту, но в такие ночи, когда в груди разрасталось что-то тёплое и тревожное, ему нужно было стоять здесь, на краю, чтобы чувствовать, что мир всё ещё большой, а его проблемы — всего лишь крошечные точки на этой карте.

Кейн владел семью зданиями в этом городе, не считая тех, что были записаны на подставных лиц в трёх других странах, и раз в месяц, обычно ночью, когда меньше всего вероятности, что кто-то заметит нечто странное в его привычках, он объезжал их все по очереди.

Не ради денег. Деньги давно перестали быть для него чем-то большим, чем удобный инструмент учёта. Он объезжал их, потому что где-то очень глубоко, в той части себя, которую он предпочитал не называть вслух, ему нужно было убедиться, что всё на месте. Что то, принадлежащее ему, по-прежнему принадлежит ему.

В ту ночь, стоя на крыше одного из своих зданий и глядя на город, рассыпанный внизу огнями, Кейн думал не о зданиях.

Он думал о Мире, спящей сейчас в своей квартире, и о том незнакомом, неудобном ощущении, разраставшемся в груди последние недели, которое он никак не мог обозначить привычным для себя способом. Обычно он умел точно назвать, чего хочет: власть, территорию, редкую вещь для коллекции. Но то, что он чувствовал к Мире, не помещалось ни в одну из этих категорий, и незнакомость этого чувства тревожила его сильнее, чем он готов был признать даже себе самому.

Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как кожа горячая, как под пальцами пульсирует вена на виске. Жар — его вечный спутник, который он научился контролировать, но который всегда вырывался, когда мысли становились слишком липкими, слишком человеческими. Он сжал пальцы в кулак, ощущая, как ногти впиваются в ладонь, и этот короткий всплеск боли помог ему сфокусироваться.

«Я забочусь о ней», – подумал он с той же интонацией, с которой констатировал бы обнаруженную трещину в фундаменте одного из своих зданий: как о факте, требующем оценки ущерба.

Это не укладывалось в то, кем он себя считал уже больше двух столетий. Драконом он был всегда, но драконом, каким он стал сейчас, каким его знали Мира и остальные, он стал не сразу.

В юности он любил так же безоглядно, как любят все молодые драконы: не собирал сокровища расчётливо, а горел ради одного-единственного, вкладывая в него всё, что имел, без остатка, без резерва на случай потери.

Тем сокровищем была не золото и не территория.

Её звали Ирис – человеческая женщина удивительной, почти невозможной для смертной твёрдости духа, которая не боялась его истинного облика, не боялась жара, исходящего от его кожи, не боялась того, что любить дракона означает быть готовой делить его с целым миром вещей, которые он собирал вокруг неё, как гнездо: украшения, земли, целые торговые пути, выстроенные ради одной цели – чтобы она никогда, ни при каких обстоятельствах ни в чём не нуждалась.

Он видел её чётко, как вчера: её волосы, рыжие, как пламя, которые он так любил перебирать, пока она спала. Её голос, когда она смеялась, запрокидывая голову. Её пальцы, тонкие, с изящными ногтями, которые она всегда ломала, когда работала в саду, и он ругал её за это, а она смеялась. Он помнил запах её кожи — смесь лаванды и пота, когда она возвращалась с прогулки.

Он строил вокруг неё империю в буквальном смысле слова не ради власти самой по себе, а как форму любви, единственную, которую умел выражать: обеспечить, защитить, окружить таким количеством богатства и силы, чтобы ничто в мире не могло её коснуться.

Он не рассчитал одного: пока он был занят строительством крепости вокруг неё, объезжая владения, укрепляя границы, копя силу для защиты, саму Ирис успела скосить обычная человеческая лихорадка, за одну неделю, пока он в очередной раз был в отъезде, добывая для неё очередное сокровище, которое, как ему казалось, было жизненно необходимо для её безопасности. Он вернулся к остывающему телу и к дому, набитому золотом, которое не спасло её ни на секунду.

Кейн не помнил в подробностях, что было после. Только то, что несколько лет провёл в буквальном, физическом выгорании: драконье пламя внутри него, обычно ровное, управляемое, вышло из-под контроля, спалив дотла три деревни в его владениях, прежде чем он научился заново держать его в узде. Люди тогда говорили о проклятом драконе, о звере, потерявшем рассудок от горя, и, возможно, впервые в жизни люди оказались правы насчёт того, кем он был на самом деле.

Он помнил запах пепла. Три деревни, которые он спалил, не осознавая, что делает, просто шёл сквозь них, и пламя вырывалось из него, как дыхание, как крик, который не мог выйти через горло. Он помнил, как стоял посреди углей, и его ноги утопали в золе, а люди смотрели на него с ужасом, как на зверя. Он тогда не смотрел в их глаза. Он смотрел на небо, искал в нём её лицо, но находил только дым.

Когда пламя наконец улеглось, Кейн уже не был тем драконом, что любил Ирис. Он вынес из той потери единственный урок, который с тех пор определял каждое его решение: любовь, вложенная целиком, без резерва, убивает. Вся сила, потраченная на строительство крепостей и завоевание территорий, всегда опаздывает туда, где нужна на самом деле.

С тех пор он собирал. Не любил, а именно собирал: осторожно, расчётливо, никогда не вкладывая больше, чем готов был позволить себе потерять без нового выгорания. Коллекция не требовала того же риска, что любовь. Вещь, потерянная из коллекции, ранила, но не сжигала дотла. Он давно уверил себя, что это разумнее. Безопаснее. Для всех, кого он мог бы полюбить, если бы позволил себе.

Он провёл ладонью по ограждению, чувствуя, как металл холодит пальцы, и подумал о том, сколько раз он повторял себе эту мантру. «Собирай, но не люби. Владей, но не привязывайся». И она работала целых два столетия. Она работала, пока он не встретил Миру, которая не вписывалась ни в одну категорию, которая не умещалась ни в одну коробку. Она была как трещина в фундаменте — маленькая, почти незаметная, но она росла, и он чувствовал, как его стены начинают дрожать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Стоя сейчас на крыше, глядя на спящий город, Кейн вдруг с неприятной ясностью осознал, что уже несколько недель ловит себя на желаниях, которые не укладываются в логику коллекционера.

Ему хотелось не просто владеть Мирой – хотелось, чтобы она была жива и счастлива вне зависимости от того, останется ли она в итоге в его коллекции или уйдёт к кому-то из остальных троих. Хотелось, чтобы проклятие снялось не потому, что тогда она наконец полностью станет его, а потому что тогда она перестанет бояться. Это пугало его больше, чем он готов был признать.

«Если я снова начну строить крепость, – подумал он, вспоминая остывающее тело Ирис в доме, полном бесполезного золота, – кто будет рядом, чтобы напомнить мне вернуться вовремя?»

Он закрыл глаза, чувствуя, как ветер касается его лица, как в ноздри забивается запах города: бензина, гари, чужой жизни. Он подумал о том, как Мира улыбалась по утрам.

Ответ пришёл сам собой, неожиданный в своей простоте: теперь их было четверо. Не один дракон, отчаянно пытающийся заслонить собой весь мир, а четверо мужчин, разделяющих между собой то, что раньше одному приходилось нести целиком. И возможно, впервые за два столетия Кейну не нужно было быть единственной стеной между Мирой и опасностью. Он мог позволить себе быть просто рядом. Не крепостью. Просто одним из тех, кто держит.

Мысль была новой, неудобной, совершенно чуждой всему, чему он научил себя после смерти Ирис, и Кейн, глядя на светлеющее над городом небо, впервые за долгое время не стал сразу отбрасывать её как опасную слабость.

«Может быть, – подумал он, спускаясь с крыши, – может быть, коллекционировать было не единственным способом выжить после огня». Просто единственным, который он знал.

* * *

– Мне нужно съездить на кладбище, – сказала Мира, когда утром Кейн зашел к ней на чашку кофе. Она размешивала сахар в чашке с той нарочитой сосредоточенностью, с которой обычно произносят вещи, дающиеся нелегко. – К бабушке. Я не была там с похорон Дэна.

Кейн, сидевший напротив с телефоном в руке, машинально просматривавший сводки по одному из своих зданий, поднял взгляд.

– Когда?

– Сегодня. Одна поеду.

Первым порывом, тем, что он узнавал в себе мгновенно, безошибочно, как узнают старую, въевшуюся привычку, – было немедленно начать организовывать: узнать точный адрес кладбища, проверить, насколько оно безопасно в это время года, возможно, послать кого-то из своих людей проверить дорогу заранее, предложить ехать вместе, на своей машине, с водителем, которому доверял.

Он открыл было рот, чтобы озвучить первый пункт этого списка: «я закажу машину» – и вдруг остановился, поймав себя на этом движении собственной мысли так же ясно, как ловил когда-то за руку слугу, тянущегося к чужому золоту.

Крепость. Он снова начинал строить крепость : по кирпичику, из логистики и контроля, вместо того чтобы просто спросить, что ей нужно.

– Хочешь, чтобы я поехал с тобой? – спросил он вместо этого, и вопрос дался ему на удивление тяжело, будто произносить его вслух, оставляя решение целиком за ней, требовало усилия, которого не требовало ни одно завоевание территории.

Мира удивлённо взглянула на него, видимо, ожидая чего-то более настойчивого, судя по тому, как приподнялись её брови.

– Нет, – сказала она наконец, мягко. – Мне нужно побыть там одной. Просто... поговорить с ней. Рассказать, что всё изменилось.

Кейн кивнул, и ему пришлось сознательно, физическим усилием подавить второй порыв – предложить хотя бы отправить кого-то охранять периметр незаметно, на всякий случай. Он отчётливо понимал: если сделать это сейчас, тайно, за её спиной, это будет тем же самым импульсом, только замаскированным под заботу, а не выраженным прямо.

– Хорошо, – сказал он вместо этого. – Тогда просто напиши мне, когда доедешь. И когда будешь возвращаться.

– И всё?

– Ты знаешь меня слишком хорошо, – сухо признал он, и в этом признании было больше самоиронии, чем он обычно позволял себе демонстрировать. – Да. Всё. Просто напиши.

Мира отставила чашку, подошла к нему, села рядом на подлокотник кресла, разглядывая его с тем внимательным, изучающим выражением, которое он уже научился узнавать как предвестник вопроса, на который у него не было готового расчётливого ответа.

– Тебе трудно это даётся, – сказала она не спрашивая. – Отпускать контроль.

– Трудно, – признал он, откладывая телефон, будто сама вещь в руке была продолжением того самого импульса контролировать, от которого он пытался сейчас отучиться. – Есть история, почему. Длинная. Не самая приятная.

– Расскажешь когда-нибудь?

– Может быть. Пока скажу только одно: раньше, если бы кто-то из тех, кого я... собирал, сказал мне, что хочет побыть один в потенциально уязвимом месте, я бы не спросил разрешения. Я бы просто сделал так, как считал нужным, а потом объяснил бы, что это было ради безопасности.

– А сейчас?

– А сейчас, – Кейн выдохнул, и в этом выдохе было что-то похожее на облегчение, смешанное с остаточной тревогой, – сейчас я сижу здесь, ничего не организовываю, хотя каждая клетка во мне против этого протестует, и пытаюсь поверить, что ты способна о себе позаботиться без моей крепости вокруг тебя. Это, – он невесело усмехнулся, – оказывается, куда тяжелее, чем разрушить дюжину вражеских замков.

Мира наклонилась, поцеловала его коротко, без той страсти, которая обычно вспыхивала между ними, а с чем-то более простым и тихим – благодарностью.

– Спасибо, – сказала она. – Тогда я напишу тебе через час просто так, – предложила Мира. – Чтобы тебе не пришлось воевать с собой в одиночку весь день.

– Это, – он посмотрел на неё долго. – звучит как забота, которую я, кажется, никогда прежде не получал в готовом виде. Обычно я строю её сам, для других.

– Тогда привыкай, – Мира поднялась, забирая ключи от машины. – Табурет на четырёх ножках держит вес не только твой. Он и тебя тоже держит, дракон.

Кейн почувствовал, как его горло сжалось. Он смотрел на неё, стоящую в дверях с ключами в руке, и видел, как свет лампы падает на её волосы, вплетая в них золотистые искры. Слова застряли в горле. Он просто кивнул, сжимая край стола, а под пальцами уже начинало нагреваться дерево. На столе осталась её чашка с недопитым кофе, и он смотрел на неё, на тонкий след от её губ на краю.

Она ушла, а Кейн уехал в свой офис. Он заперся и долго глядел на дверь, чувствуя странную, незнакомую смесь тревоги и чего-то похожего на покой – тревоги оттого, что впервые за два столетия он позволил кому-то уйти в потенциальную уязвимость без своей защиты вокруг, и покоя оттого, что мир, вопреки всем его инстинктам, не рухнул от одного этого решения. Он думал о том, что, возможно, это и есть то самое, что он искал всё это время: не владеть, не строить крепости, не защищать каждый шаг. Просто сидеть рядом и знать, что она вернётся, потому что она выбрала вернуться, а не потому что он не оставил ей другого выбора.

Телефон на столе молчал ровно сорок семь минут – Кейн знал точное время, потому что считал каждую минуту. Его пальцы лежали на столе, неподвижные, как камень. Он не позволял себе касаться телефона — проверять, не пропустил ли уведомление, не звонить ей, не отправлять контрольное «всё хорошо?». Он смотрел на экран, но не брал его в руки, и каждый раз, когда он ловил себя на этом желании, он сжимал пальцы в кулак и заставлял себя ждать. Он слышал, как тикают часы, как его собственное сердце бьётся ровно, как он начинает считать вдохи, чтобы не считать секунды.

Когда наконец пришло ее сообщение, он прочитал его трижды: сначала быстро, чтобы убедиться, что оно существует, потом медленно, чтобы впитать каждое слово. «Доехала. Сижу с ней, разговариваю. Всё хорошо». Он не ответил. Прежде чем он позволил себе выдохнуть по-настоящему, и подумал, что, может быть, это и есть та самая, другая форма коллекционирования, которую он никогда прежде не пробовал, – собирать не вещи и не людей, а моменты доверия, оставленные добровольно, без принуждения, потому что кто-то решил, что он заслуживает знать правду о своём дне, а не потому что он вырвал это знание силой.

Это оказалось на удивление похоже на то немногое, что он помнил о настоящем тепле.

Глава 15. Кай

Лофт Кая занимал весь последний этаж бывшей типографии – кирпичные стены, оставленные без штукатурки нарочно, огромные окна без штор, вертушки и колонки, занимающие едва ли не треть пространства, будто вся остальная жизнь в этой квартире была лишь приложением к музыке.

Приехали Матвей, Мира и Ашер. Кейн отказался переносить встречу с крупным партнером по бизнесу и доверился чутью Матвея, хоть и не сказал об этом вслух. Ашер предупредил, что его знакомый не захочет принимать дома сразу целую толпу, а сначала встретится с «жемчужиной» предприятия. Матвей хмыкнул, но вида не подал. Он довёз всех до места и остался внизу, в машине.

– На всякий случай, хотя, подозреваю, случая не потребуется, – сказал он, опуская окно своей Тойоты. Мира поднялась одна, чувствуя себя странно, будто явилась на собеседование, для которого не существовало ни резюме, ни внятного описания вакансии. Как будто не она проводит собеседование, а собеседуют ее. Чтобы не выдать волнения, она прибегла к своей привычной защите – нажала на кнопку звонка резко и требовательно, а то подумает еще, что она трусит.

Кай открыл дверь так быстро, будто уже давно ждал ее на пороге. Мира украдкой окинула его оценивающим взглядом: высокий, поджарый, с растрёпанными темными волосами, со снятыми большущими наушниками на шее и той расслабленной, немного отстранённой манерой держаться, которая, видимо, вырабатывается годами работы за пультом, где нужно управлять залом, оставаясь при этом снаружи любой толпы.

– Мира, – он не столько спросил, сколько констатировал, отступая, чтобы пропустить её внутрь. – Ашер предупредил, что ты серьёзная. Не соврал.

– А ты, значит, тот самый странный тип, – сказала она, оглядывая лофт и полки с виниловыми пластинками, тянущиеся вдоль всей стены. Она прошла, скинув туфли у порога, и не стала дожидаться приглашения сесть на потрёпанный кожаный диван посреди комнаты. Паркет холодит босые ступни. Она прошла мимо стеллажей с винилом и заметила, как Кай движется следом за ней. Бесшумно, с мягкой, текучей походкой, которая напоминала ей лесного зверя. Его глаза, тёмно-карие с золотистыми искрами, смотрели на неё настороженно.

Лофт пах пылью и воском. Старый паркет, натертый до блеска, поскрипывал под босыми ногами. Кое-где доски расходились швами, как будто здание дышало. На стенах висели афиши концертов, некоторые – постеры на английском, другие – на языках, которые Мира не узнала. На столе, заваленном дисками и проводами, стояла наполовину выпитая кружка, в которой остывал чёрный кофе, и Мира заметила, что от кофе поднимается пар.

– Есть такое, – Кай прошёл к подоконнику, и в том, как он опёрся на него одной рукой, с лёгким наклоном головы, было что-то от его звериной природы. Мира заметила, как его пальцы, длинные и тонкие, едва заметно дрожат, хотя голос оставался ровным. Она подумала, что он тоже нервничает, просто прячет это лучше, чем кто-либо из тех, кого она встречала за последние недели.

Он помолчал, разглядывая её с той же внимательностью, с которой, наверное, разглядывал танцпол перед тем, как решить, какой трек поставить следующим, а потом сказал напрямую, без предисловий, которых Мира уже привыкла ждать от новых знакомств за последние дни:

– Ты должна кое-что понять сразу, иначе не будет смысла продолжать разговор. Я не могу входить. Физически могу, наверное, но что-то во мне не срабатывает, когда доходит до этого, – я просто исчезаю из собственного тела в такие моменты, будто смотрю на всё со стороны, через мутное стекло. Зато я прекрасно смотрю. И от того, что вижу, я кончаю быстрее и сильнее, чем когда пытался быть как все остальные.

– Ты говоришь это всем на первом свидании? – Мира не отвела взгляда, хотя щёки предательски потеплели.

Она провела пальцами по дивану. Потрёпанная кожа была еще тёплой от его тела, которое только что сидело здесь. Мира подумала о том, сколько раз он, наверное, повторял эту фразу разным женщинам, сколько раз слышал в ответ «это ничего» или «мы справимся», зная, что они не справятся.

– Это не свидание, – Кай слабо улыбнулся, впервые за разговор в его лице мелькнуло что-то похожее на неуверенность. – И нет, не всем. С большинством я просто исчезаю после первой попытки, прежде чем они успевают спросить, что не так. Мне надоело объяснять людям, что со мной ничего не сломано, просто устроено иначе. Ашер сказал, что у вас там, – он повёл рукой в неопределённом жесте, – довольно необычная компания. Подумал, может, хоть раз не придётся оправдываться.

Мира заметила, как его пальцы, до этого сжимавшие подоконник, чуть расслабились. Она видела, как он перевёл дыхание, и подумала о том, что он, наверное, боится её отказа так же сильно.

– Не придётся, – тихо подтвердила Мира. – Мне, если честно, нужно ровно противоположное – кто-то, кто будет получать своё, глядя на то, как это делают остальные. И кто будет управлять процессом.

– То есть ты не просишь меня притворяться, что я такой же, как остальные трое? – Кай выпрямился, и что-то в его позе изменилось – напряжение, которое Мира приняла было за настороженность, оказалось, судя по всему, скорее удивлением.

– Я прошу ровно наоборот, – Мира подалась вперёд, чувствуя, как разговор наконец нащупывает форму, которую она пыталась объяснить самой себе с того самого военного совета в её квартире. – Мне нужен режиссёр. Человек, который будет не одним из партнёров в очереди, а тем, кто держит всю сцену целиком – направляет, командует, получает удовольствие от того, что видит, а не от того, что делает сам. Кто-то, для кого моя близость с другими – не измена и не унижение, а именно то зрелище, которое ему нужно, чтобы быть собой до конца, без стекла между ним и происходящим.

Она произнесла это, и слова вышли твёрже, чем она ожидала. Она видела, как Кай прикрыл глаза на мгновение, будто пробовал её слова на вкус, проверял, насколько они настоящие. Он моргнул, и в его глазах мелькнула та же жёлтая искра, что и раньше. Кай долго молчал, глядя в окно на огни города внизу, и Мира видела, как в нём происходит какая-то внутренняя работа – не сомнение даже, а скорее непривычка к тому, что кто-то вслух, без стеснения, называет вещи, которые он сам стеснялся называть годами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Ты первая, кто попросил меня об этом прямо, – сказал он наконец, тихо. – Обычно люди либо пугаются, либо делают вид, что им норм, а потом всё равно требуют, чтобы я «постарался». Ты просишь меня остаться собой. Это... непривычно приятно, если честно.

Мира заметила, как его глаза на мгновение вспыхнули жёлтым. Не ярким, а глубинным, как свет, который пробивается сквозь воду. В комнате стало чуть теплее, и Мира почувствовала, как воздух становится гуще, как вибрация от музыки проникает под кожу. Она смотрела, как Кай перевёл взгляд с неё на окно.

– А я не люблю топтаться вокруг темы. Я вообще девушка прямая. –– Мира поправила прядь волос, гадая, расшифрует ли Кай ее волнение. – Значит, да?

– Значит, да, – Кай наконец отошёл от подоконника, сел напротив неё, и в этом жесте было что-то похожее на официальное согласие, скреплённое не рукопожатием, а самой позой. – С одним условием. Ты рассказываешь мне всё. В деталях. – Он невесело усмехнулся, – мне нужны слова так же, как остальным нужны прикосновения. Расскажи мне – и это будет настоящим. Промолчишь из вежливости, и я снова окажусь за тем самым мутным стеклом, снаружи собственной жизни.

Мира кивнула, чувствуя, как в груди одновременно шевелится облегчение и лёгкая, непривычная неловкость: насколько буднично, без тени осуждения он это формулировал, будто речь шла не о постели, а о профессиональной договорённости между равными.

Она почувствовала, как её собственное дыхание становится ровнее, как её плечи опускаются, как она перестаёт держать спину так прямо, будто идёт на экзамен. Она смотрела на него, на его спокойное лицо, на его руки, которые теперь лежали на подоконнике неподвижно, и думала о том, как странно – найти кого-то, кто понимает без объяснений. Как будто она говорила вслух то, что он уже знал, и знал так же хорошо, как она.

– Тогда слушай, – сказала она, устраиваясь поудобнее на диване, чувствуя, как решимость постепенно вытесняет смущение. – Расскажу про Кейна. Про то, что было в отеле.

Кай сел рядом и прикрыл глаза, не отворачиваясь, а будто настраиваясь, как настраивают инструмент перед выступлением. В этом жесте было столько сосредоточенного, честного предвкушения, что Мира вдруг поняла: здесь, в этом лофте, пропахшем пылью и кофе, она наконец нашла четвёртую ножку своего табурета, и эта ножка держала вес иначе, чем остальные три, но держала его ничуть не менее надёжно.

Глава 16. Проба

Мира провела ладонью по подоконнику, чувствуя, как пыль оседает на пальцах. Ну вот, прибраться как следует, она не успела. День клонился к вечеру, и в комнате стало темнеть так, что она не стала зажигать свет – пусть они сами решат, как им удобнее. Запах кофе, который она сварила за час до их прихода, уже почти выветрился, но в воздухе всё ещё витал его горьковатый след. Она мысленно пересчитала количество стульев, кружек и пепельниц – ровно столько, сколько нужно, чтобы никто не чувствовал себя лишним.

Идея принадлежала самому Каю.

– Прежде чем соглашаться на роль всерьёз, – сказал он после их разговора в лофте, – нам всем стоит попробовать. Не полноценно, ничего такого, что потребует раздеваться до конца. Просто – чтобы я понял, работает ли это, а вы все – чтобы понять, не мешаю ли я вам своим наблюдением.

Идея прозвучала так просто, будто Кай предлагал не репетицию групповой близости, а совместный просмотр фильма. Мира поймала себя на том, что смотрит на его лицо – спокойное, без тени смущения или вызова, – и в груди шевельнулось что-то вроде уважения. Он не пытался казаться увереннее, чем был, и не отступал перед неловкостью, которую неизбежно вызовет любая попытка собрать их всех вместе. Мира предложила свою квартиру – место, которое уже видело военный совет четырёх мужчин, а значит, могло выдержать и репетицию.

Мира открыла дверь за час до назначенного времени – не потому, что волновалась, а потому, что не могла сидеть на месте. Она переставила вазу с засохшими цветами, потом поставила её обратно, проверила, есть ли у неё в холодильнике пиво и, поняв, что заняться больше нечем, села на диван и уставилась в стену.

Ушастик, до этого дремавший на своём лежаке в углу, поднял голову, когда Мира начала переставлять вазу. Он принюхался, чихнул и снова уронил морду на лапы, не проявляя особого интереса к её суете. Пёс знал этот дом лучше неё – знал, когда приходят свои, а когда чужие, и пока в воздухе не появилось новых запахов, он не видел причин беспокоиться.

Первым пришёл Кейн. Мира узнала его шаги ещё до звонка – тяжёлые, ровные, как у человека, который привык, чтобы его ждали. Он вошёл, снял пальто, повесил на крючок у входа, и его глаза сразу нашли кресло в углу. Он сел в него, вытянув ноги – привычка занимать пространство, которое ему по праву принадлежит.

Ашер и Матвей пришли вместе. Мира слышала, как они разговаривали на лестнице. Голос Ашера, лёгкий и насмешливый, и тихий, спокойный голос Матвея, который отвечал ему с той же лёгкостью, с какой, наверное, разговаривал бы с больным псом. Они вошли, и Мира заметила, как Матвей остановился в дверях, оглядывая комнату, будто проверяя, есть ли здесь место для него. Он выбрал край дивана, рядом с Мирой, и сел так, чтобы видеть всех, но не быть в центре. При появлении Ашера Ушастик коротко, предупредительно залаял – раз, другой, – но быстро успокоился, когда понял, что тот не обращает на него внимания. А вот Матвея он встретил с явным интересом: подошёл, понюхал его штанину, вильнул хвостом и даже позволил себя погладить. Матвей, как любой ветеринар, умел найти подход к любой собаке, и Ушастик, кажется, это оценил.

Последним пришёл Кай. Он не звонил в дверь – просто стоял в проёме, опираясь плечом о косяк, и смотрел на них всех, как дирижёр на оркестр перед первым аккордом. В руке он держал маленькую чёрную папку. Мира не сразу поняла, что это просто блокнот, в котором он, наверное, записывал свои мысли, готовясь к этой встрече.

Ушастик, учуяв шаги Кейна ещё до звонка, вдруг насторожился – его уши встали торчком, и он вскочил с лежака, подбежал к двери и замер, принюхиваясь к щели. Когда Кейн вошёл, пёс не залаял, только настороженно покосился на него, обошёл его по широкой дуге и, убедившись, что тот не представляет угрозы, вернулся на своё место, демонстративно отвернувшись.

Когда они собрались впятером, считая её саму, и в воздухе повисло то особое, неловкое напряжение, которое бывает перед чем-то важным, для чего ещё не придумано правильных слов.

Кай устроился в кресле чуть в стороне от дивана, в котором обычно сидел Ашер на военных советах, специально выбрав позицию, откуда было видно всё сразу, но откуда сам он оставался как бы вне круга. В комнате воцарилась тишина, и в этой тишине Ушастик, до этого притихший на своём лежаке, вдруг громко и требовательно зевнул, привлекая внимание к себе, будто хотел напомнить всем собравшимся, что он тоже часть этой странной компании. Мира усмехнулась и, не оборачиваясь, тихо сказала:

– Ушастик одобряет. Он никогда не зевает при чужих, только когда чувствует себя в безопасности.

Кай взглянул на собаку с лёгкой, едва заметной улыбкой, и Мира поняла, что это, возможно, был самый важный знак из всех, что она могла получить в этот вечер.

– Начинайте, когда будете готовы, – сказал он тихо. – Я просто буду говорить вслух, что чувствую. Если станет странно – я замолчу, только скажите.

Кейн едва заметно повёл плечом. Мира узнала этот жест: он означал, что ему не нравится, что кто-то другой командует. Но он промолчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Ашер, напротив, смотрел на Кая с открытым любопытством, с той же смесью интереса и вызова, с какой он разглядывал Миру в первую их встречу. Матвей сидел неподвижно, как статуя, но Мира заметила, как его пальцы сжимают край дивана. Он ещё не привык к этому новому человеку в их круге. В комнате повисла тишина, которую нарушал только звук старого холодильника на кухне. Мира чувствовала, как её собственное сердце начинает биться быстрее, но она не позволяла себе отвести взгляд.

Кай заметил всё это. Мира видела, как его взгляд скользит по каждому из них, как он отмечает их позы, их жесты, их молчание. Он не торопился, давая им привыкнуть к своему присутствию. Кейн сел рядом с Мирой первым само собой разумеющимся образом, будто место по праву принадлежало ему. Диван под его весом слегка прогнулся, и Мира почувствовала, как его бедро коснулось её бедра через ткань платья. Жар от его тела проник сквозь ткань, разливаясь по коже, и она на мгновение задержала дыхание, привыкая к этому ощущению, которое уже стало для неё родным, но каждый раз удивляло своей силой. Он осторожно, без спешки, убрал прядь волос с её лица тем же жестом, каким делал это в номере отеля, и его пальцы, твёрдые, сухие, на мгновение задержались на её виске. Его дыхание, горячее, с лёгким запахом серы и жжёной карамели, касается её щеки, и от этого простого прикосновения по её шее побежали мурашки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Начни ты, – сказал он ей тихо, и его голос, низкий, с хрипотцой, прозвучал так близко, что Мира почувствовала вибрацию в груди. – Скажи, чего хочешь.

Она повернулась к нему, чувствуя, как её дыхание становится глубже, как внутри неё разливается знакомое тепло, которое она уже научилась узнавать как его присутствие.

– Просто будь рядом, – прошептала Мира, и в этом шёпоте не было сомнения.

Он коснулся её щеки тыльной стороной пальцев, медленно, почти благоговейно, будто прикосновение само по себе было ценностью, а не прелюдией к чему-то большему. Кожа его пальцев была тёплой, чуть шершавой, и Мира чувствовала, как это простое движение от виска к скуле, от скулы к подбородку заставляет её кожу покрываться мурашками. Она закрыла глаза на мгновение, позволяя этому ощущению заполнить её целиком, и почувствовала, как жар от его пальцев начинает разливаться по всему телу, от щеки вниз, к шее, к груди, к животу.

С другой стороны на диван опустился Матвей, чуть неуверенно, всё ещё привыкая к мысли, что здесь не нужно ревновать пространство у Кейна. Он сел так, чтобы его колено касалось её колена, и она почувствовала, как его пальцы, шершавые от постоянной работы с животными, накрывают её ладонь. Он поднёс её руку к своим губам, и Мира почувствовала его дыхание, тёплое, с лёгким запахом трав и мёда, прежде чем его губы коснулись костяшек её пальцев. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но она чувствовала, как его губы чуть задерживаются на коже, как он вдыхает её запах, и от этого жеста у неё сжалось горло. Тёплый взгляд его карих, с длинными ресницами, глаз был наполнен нежностью.

Ашер остался стоять чуть позади, положил руки ей на плечи, начал медленно, бережно разминать напряжение у основания шеи. Его пальцы были прохладными, почти ледяными, и контраст с жаром Кейна и теплом Матвея был таким резким, что Мира вздрогнула. Но он не убрал руки, он продолжал массировать её плечи, скользя пальцами по мышцам, и она почувствовала, как напряжение, которое она носила в себе весь день, начинает медленно отпускать. Она слышала, как он дышит: ровно, спокойно, – и чувствовала, как его прохладные пальцы касаются её шеи, её ключиц, оставляя за собой дорожки, которые холодили кожу, но не вызывали желания отстраниться.

Мира, оказавшись между тремя парами рук одновременно, почувствовала, как внутри неё разворачивается что-то похожее на тепло от растопленного камина: не жадное, не требовательное, а обволакивающее целиком. Она чувствовала, как пальцы Кейна всё ещё касаются её лица, как дыхание Матвея щекочет её руку, как прохладные руки Ашера разминают её плечи. И это тройное прикосновение создавало на её коже странную, почти электрическую симфонию, от которой у неё перехватывало дыхание. Она закрыла глаза, позволяя себе просто быть, просто чувствовать, просто находиться здесь, между ними, не думая о том, что будет дальше. И в этом моменте, когда три пары рук касались её одновременно, она поняла, что впервые за долгое время не хочет никуда бежать.

– Как ощущения? – тихо спросила она, не открывая глаз, обращаясь то ли ко всем сразу, то ли к Каю персонально.

Из кресла раздался его неровный, чуть хриплый голос, лишённый той отстранённости, с которой Кай обычно держался.

– Тепло, – сказал он. – Не такое, знаете, дежурное «мне хорошо», а настоящее, глубокое, будто я сижу у огня, разведённого не для меня, но который всё равно греет. Я вижу, как Кейн держит тебя – властно, но осторожно, будто боится сломать что-то, чем сам дорожит больше жизни. Вижу, как у Матвея дрожат руки, когда он тебя целует, не от неуверенности, а от того, что ему до сих пор не верится, что можно вот так, открыто. Ашер... – он помолчал секунду, – Ашер сейчас не забирает ничего. Просто отдаёт.

Мира почувствовала, как от этих слов внутри что-то тёплое и уязвимое разворачивается ещё шире, будто Кай своим рассказом делал происходящее реальнее, чем оно было бы без него, превращая обычную близость в нечто, засвидетельствованное и от этого более настоящее.

– Тебе не мешает, что мы тебя не касаемся? – спросил вдруг Матвей, отрываясь от её руки, глядя на Кая с искренним любопытством, лишённым всякой насмешки.

– Ни капли, – Кай качнул головой, и в полумраке комнаты Мира заметила, как порозовели его скулы, как участилось дыхание, никак не связанное с физическим напряжением, а только с тем, что происходило перед ним. – Мне нужно ровно это. Быть тем, кто видит вас всех целиком, кто держит картину, а не одним из её фрагментов. Знаете, – он невесело усмехнулся, – я всю жизнь думал, что со мной что-то не так, раз я не могу хотеть того же, чего хотят остальные. А сейчас, впервые, чувствую не поломку, а просто другую форму того же самого голода.

Кейн повернул голову, взглянул на Кая через комнату долгим, оценивающим взглядом, каким разглядывают редкую находку, и то, что произошло в этом взгляде, было куда ближе к узнаванию, чем к снисхождению.

– Хорошая проба, диджей, – сказал он с непривычной мягкостью. – Ты в деле.

Ашер, не прекращая массировать плечи Миры, тихо рассмеялся.

– Он был в деле с той секунды, как начал говорить, а не молчать, – заметил он. – Молчаливые наблюдатели пугают. Честные – притягивают.

Мира открыла глаза, посмотрела на всех четверых по очереди: на Кейна с его собственнической нежностью, на Матвея с его всё ещё робкой решимостью, на Ашера, впервые за долгое время дающего вместо того, чтобы забирать, и на Кая, чьё лицо светилось тем узнаванием себя, которого он, судя по всему, ждал десятилетиями, – и подумала, что вот теперь, кажется, у её табурета действительно есть все четыре опоры, и каждая держит вес совершенно иначе, чем остальные, но вместе они наконец не грозят обрушиться под тяжестью того, что она несла слишком долго одна.

Мира перевела взгляд с Ушастика на Кая – и замерла. Его лицо, секунду назад спокойное и сосредоточенное, вдруг изменилось. Его скулы стали острее, глаза уже не карие, а янтарные. Он смотрел не на неё, не на остальных мужчин, а куда-то сквозь них, и его зрачки расширились, почти закрыв радужку.

– Ты что-то чувствуешь? – голос его стал напряжённым.

Ноздри Кая дрогнули, расширились, втягивая воздух, как у зверя, взявшего след. Его пальцы, до этого лежавшие на блокноте неподвижно, сжались в кулак, и Мира заметила, как на тыльной стороне его ладоней проступили тёмные, жёсткие волоски – короткие, почти незаметные.

В комнате разлилась тишина. По позвоночнику пробежал холод, хотя воздух оставался тёплым. Мира посмотрела на Кейна – тот сидел неподвижно, но его пальцы, лежавшие на коленях, чуть сжались. Ашер перестал улыбаться, а Матвей подался вперёд, готовый к движению.

– Что? – голос Миры дрогнул.

– В воздухе, – Кай втянул носом воздух, медленно, с той же осторожностью, с какой Ушастик обнюхивал его ноги минуту назад. – Пахнет... не так. Словно всё вокруг нас дышит иначе. Словно мы не одни.

Он посмотрел на Миру, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего она не видела раньше, даже в его лофте: узнавание. Не её – того, что было внутри неё. Того, что она носила в себе, как тихую бомбу.

– Твоё проклятие, – сказал он почти буднично, но от этого по коже побежали мурашки. – Оно реагирует на всех нас, собранных вместе. Оно... ждёт. Как будто знает, что мы собираемся сделать. И хочет знать, что будет дальше.

Его губы приоткрылись, и Мира увидела клыки – длиннее, чем у людей, острее, блестящие в свете лампы. Он не рычал, но она слышала низкую, вибрирующую ноту в его горле, которая напоминала звук, который издаёт волк, когда его стая в опасности.

Ушастик, сидевший до этого на лежаке, вдруг вскочил. Он не залаял, не зарычал, он просто прижал уши и медленно, крадучись, попятился к стене. Пёс знал, кто перед ним. И он знал, что Кай – не просто гость. Он был хищником. И в этот момент, когда воздух сгустился от проклятия, этот хищник пробудился.

Кейн поднялся с кресла медленно, без резких движений, но Мира видела, как его плечи расправились, как он занял позицию между Мирой и Каем, будто готовясь к защите. Ашер побледнел ещё сильнее, его глаза расширились, и он вжался в спинку дивана. А Матвей, сидящий рядом с Мирой, схватил её за руку в инстинктивном желании защитить.

Но Кай не шевельнулся. Он просто стоял, глядя на неё, и его дыхание, глубокое и ровное, согревало воздух между ними.

– Я чувствую это, – сказал он. – Оно хочет, чтобы мы начали. Оно ждёт. И оно боится. Потому что знает, что если мы сделаем это правильно, оно потеряет власть над тобой.

– Тогда, – сказала Мира медленно, чувствуя, как её собственный голос становится твёрже, – давай узнаем, что оно решит.

Глава 17. Танцпол

– После сегодняшнего, – объявил Кай, – нам всем срочно нужно нормально развлечься. Без разговоров о проклятиях. Просто потанцевать. У меня сегодня смена в «Свалке», приходите все, я вас проведу через служебный вход, никаких очередей.

Мира сомневалась ровно до того момента, пока не увидела, как Матвей, услышав предложение Кая, впервые за вечер позволил себе улыбнуться без тени тревоги. Она посмотрела на Кейна – тот, обычно сдержанный, чуть заметно кивнул, и в этом кивке было больше согласия, чем в любых словах. Она перевела взгляд на Ашера, который уже набирал такси, и поняла, что отказаться от этого вечера было бы преступлением против них всех. И против себя тоже.

«Свалка» гудела басами ещё на подходе. Здание бывшего завода, перестроенное под клуб, с обшарпанным кирпичным фасадом снаружи и ослепительным лабиринтом света и звука внутри. Кай, кивнув охраннику на служебном входе, провёл их через узкий коридор прямо к танцполу, а сам скрылся за пультом в стеклянной будке, возвышавшейся над залом.

– Постарайтесь не разнести танцпол, – крикнул он им вслед с широкой, азартной улыбкой, совершенно непохожей на ту нервную настороженность, с которой он держался в первые часы знакомства. – Я слежу за вами сверху!

Зал плавился в разноцветных вспышках: синий сменялся фиолетовым, фиолетовый – обжигающе-алым, а бас бил в грудь с той физической ощутимостью, которая заставляет забыть о словах и думать только телом.

Мира закрыла глаза на мгновение, позволяя басу войти в неё. Он бил не в уши, а бил в грудь, в живот, в бёдра, заставляя тело двигаться в такт раньше, чем разум успевал принять решение. Она чувствовала, как вибрация поднимается от пола через ступни, проникает в позвоночник, разливается по рукам, и на мгновение ей показалось, что она растворилась в этом звуке, перестала быть отдельной, стала частью общего ритма, который диктовал клуб. Запах пота, духов и озона от световых шоу смешивался в воздухе, и она вдохнула его глубоко, чувствуя, как он заполняет лёгкие, как он становится частью её.

Кейн повёл Миру на танцпол первым – уверенно, без вопроса, чувствуя музыку так, как чувствуют её существа, привыкшие ощущать вибрации земли под лапами задолго до человеческого слуха. Его руки легли ей на талию, притягивая ближе. Кейн двигался иначе, чем люди вокруг. Его тело не дёргалось в такт – оно жило в ритме, как будто музыка была не звуком, а продолжением его самого. Его бёдра двигались плавно, с той же текучей грацией, с какой, наверное, двигался бы хищник, крадущийся за добычей. Мира чувствовала, как его руки, лежащие на её талии, не просто держат её, а ведут, направляют, подчиняют её движения своему ритму. Жар от его ладоней проникал сквозь ткань платья, и она ощутила, как её кожа под его пальцами начинает гореть, как внутри неё разливается то тёплое, тягучее возбуждение, которое она уже научилась узнавать как его присутствие. Она прижалась к нему спиной, его дыхание касалось её затылка, и в этом движении не было прежней тяжести, только уверенная, почти игривая сила, освобождённая от груза, который он носил в себе так долго.

– Ты сегодня другой, – выдохнула она в самое ухо Кейна, перекрикивая музыку, пока их бёдра двигались в одном, общем с толпой ритме.

– Выходной, – ответил он с редкой для себя лёгкой усмешкой, закружив её резким, уверенным движением, от которого у Миры перехватило дыхание.

Её платье взметнулось, обнажая колени, и она почувствовала, как прохладный воздух касается разгорячённой кожи, а потом снова жар от его рук возвращает её обратно. Она видела, как Матвей, стоящий чуть в стороне, смотрит на неё с той же смесью нежности и желания, которая всегда появлялась в его глазах, когда он наблюдал за ней. Она видела, как Ашер, танцующий рядом с Матвеем, улыбается ей, и в этой улыбке не было прежней лёгкой насмешки – только тепло, которое она не привыкла видеть на его лице. И в этот момент, когда Кейн прижимал её к себе, а двое других смотрели на неё с такой же жадностью, она почувствовала себя не разделённой, а собранной – целой из этих трёх взглядов, трёх прикосновений, трёх разных видов любви.

Матвей стоял чуть в стороне, неуверенно покачиваясь в такт музыке, явно чувствуя себя менее естественно среди мигающих огней и плотной толпы, чем в собственной клинике или на тихой прогулке в парке. Ашер, заметив это, подошёл к нему, взял за руку и потянул ближе к центру.

– Танцевать не сложнее, чем ходить, – перекрикивал он бас. – Просто нужно перестать думать, что на тебя кто-то смотрит.

– Ты вообще-то читаешь мысли, откуда мне знать, смотришь ты или нет? – крикнул в ответ Матвей, но уже позволяя себе двигаться чуть свободнее, подстраиваясь под чужой, куда более уверенный ритм.

– Сегодня не читаю, – Ашер улыбнулся широко.

Мира заметила, как Матвей, обычно сдержанный и осторожный, начал расслабляться. Его плечи опустились, и в его движениях появилась та текучая, почти звериная грация, которую она видела только в его клинике, когда он разговаривал с животными. Он двигался не так, как люди вокруг. Он двигался так, как двигается лес, когда ветер касается ветвей. Его взгляд касался её лица, и в этом взгляде была молчаливая благодарность. Она подошла к нему, положила руки ему на плечи, и он, не сбиваясь с ритма, притянул её ближе, чувствуя, как её дыхание касается его шеи.

Все трое рассмеялись какой-то нелепой попытке одновременно поймать один и тот же ритм, путаясь и сбиваясь, пока наконец не подстроились друг под друга с той лёгкостью, которая приходит только после множества месяцев доверия.

Ашер смеялся, запрокинув голову, и в его смехе не было привычной лёгкой горечи, только чистая, незамутнённая радость. Мира видела, как он двигается: его тело, бледное в свете клубных огней, было пластичным, почти текучим, и она заметила, как он скользит взглядом по её фигуре, не скрывая того, что наблюдает. Его руки, когда он касался её, были прохладными, почти ледяными, и контраст с жаром Кейна и теплом Матвея создавал на её коже странный, электрический узор. Она чувствовала, как его пальцы скользят по её руке, от плеча к запястью, и оставляют за собой дорожки, которые холодили, но не вызывали желания отстраниться. Она поймала его взгляд и улыбнулась, чувствуя, как её тело отвечает на его прикосновения, как её дыхание становится глубже.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Свет над танцполом сменился на медленную, почти гипнотическую пульсацию, и Мира почувствовала, как её тело само начинает двигаться в такт этому ритму. Откуда-то сверху, из стеклянной будки, донёсся смутно узнаваемый бас нового трека: тягучий, обволакивающий, явно выбранный не случайно. Она подняла взгляд к будке диджея и увидела Кая, склонившегося над пультом. Он то и дело поглядывал вниз, на танцпол, и в его лице, освещённом снизу цветными огнями оборудования, читалось не привычное отстранённое наблюдение, а простая, незамутнённая радость человека, смотрящего на своих людей, наслаждающихся собой в месте, которое он сам создал для них своими руками.

Он поймал её взгляд, улыбнулся и одними губами, без звука, произнёс что-то похожее на «нравится?» – и Мира, вскинув руки вверх в танце, отогнула большие пальцы. Кай рассмеялся, обнажив ровные зубы, и склонился к пульту.

Кейн снова притянул её к себе, и Мира, прижавшись спиной к его груди, чувствовала одновременно жар его тела и прохладное покалывание от того, что где-то совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, танцевали Ашер и Матвей, всё увереннее двигаясь в общем ритме, то и дело поглядывая в её сторону с той же беззаботной улыбкой.

Он прижал её к себе, и Мира почувствовала, как его руки, лежащие на её талии, становятся мягче, как он замедляет её движения, подстраиваясь под новый ритм. Она чувствовала его дыхание на своей шее, его жар, его пальцы, которые слегка сжимали её бёдра, и её тело само откликалось на его движения, как будто они танцевали вместе много лет. Она закрыла глаза, позволяя себе просто быть здесь, в этом моменте, чувствуя, как её тело движется вместе с его телом, как их дыхание выравнивается, как они становятся одним ритмом, одним движением, одним целым.

– Знаешь, – прошептал Кейн ей на ухо, перекрывая своим низким голосом гул музыки, – раньше я бы ревновал. К тому, что ты сейчас с ними, а не только со мной.

– А сейчас? – она повернула голову, встречаясь с его жёлтыми глазами, светящимися в темноте клуба ярче обычного.

– А сейчас смотрю на тебя, счастливую между всеми нами сразу, – сказал он тихо, – и понимаю, что это куда лучше, чем всё, что я мог бы построить для тебя один.

Мира почувствовала, как в груди разливается тепло, куда более сильное, чем от одного танца, и притянула его за шею, целуя коротко, но крепко, прежде чем вновь раствориться в общем движении толпы.

Трек сменился на что-то более быстрое, ритмичное, и вся компания, не сговариваясь, снова сбилась в плотный, смеющийся круг: Мира в центре, мужчины вокруг, каждый двигался по-своему, но все вместе создающие единый, общий узор танца, который со стороны, наверное, выглядел бы странно для случайного наблюдателя, но для них самих ощущался единственно правильным способом существовать в эту ночь.

Когда сет Кая подошёл к концу, он спустился вниз, всё ещё разгорячённый работой за пультом, и Мира, не раздумывая, притянула его в общий круг, туда, где остальные трое уже смеялись над чем-то новым.

– Ну как? – спросил он, оглядывая их растрёпанный, счастливый вид.

– Лучший вечер за долгое время, – честно ответила Мира. – Спасибо, что позвал.

Кай улыбнулся той широкой, ничем не сдерживаемой улыбкой, которая, кажется, теперь появлялась у него на лице куда чаще, чем вначале знакомства, и, вместо того чтобы отступить на привычную наблюдательную дистанцию, просто остался стоять рядом со всеми, плечом к плечу, в самом центре смеющейся, тяжело дышащей после танца компании, впервые не наблюдая со стороны, а будучи частью общего, тёплого хаоса до конца.

А потом она увидела его. Тень в углу клуба, у дальней стены, там, где свет не доставал. Она стояла неподвижно, опершись плечом о колонну, и её лицо было скрыто капюшоном, но Мира чувствовала взгляд. Она чувствовала его на своей коже, как осязаемое прикосновение, и в этом взгляде не было ни любопытства, ни угрозы. Такое же пристальное, как у Кая в их первую встречу, но лишённое его тепла.

Она моргнула, и тень исчезла. Исчезла так же бесшумно, как появилась, оставив после себя только холодок, пробежавший по позвоночнику.

– Ты как? – спросил Кейн, наклоняясь к её уху. – Побледнела вдруг.

Мира сглотнула, чувствуя, как её сердце начинает биться быстрее, но не от танца.

– Всё хорошо, – сказала она, и голос её был ровным, хотя внутри всё дрожало. – Просто показалось.

Она ещё раз посмотрела в тот угол, но там уже никого не было. Только пустая стена и тени, которые отбрасывали танцующие.

Глава 18. Чужое отражение

Это случилось в ванной на следующее утро между чисткой зубов и попыткой вспомнить, куда она дела заколку. Ушастик вошёл в ванную следом за ней. Как всегда, увязался, потому что не выносил закрытых дверей. Он крутился под ногами, цокая когтями по кафелю, потом вдруг остановился. Мира не сразу заметила. Она выдавила пасту на щётку, включила воду, и только когда потянулась к крану, услышала за спиной низкое, гортанное рычание, такое, какого от своего пса не слышала никогда. Ушастик стоял у порога, прижав уши к голове, и смотрел не на неё, а на зеркало. Шерсть у него на загривке встала дыбом, а хвост поджался так, что почти касался живота.

— Ты чего? — спросила Мира, но он не отвёл взгляда от стекла. Существо в зеркале смотрело на неё её собственными глазами, но радужка была неправильного, слишком тёмного, почти чернильного оттенка, кожа — туго натянутая, будто высохшая изнутри, а на шее, там, где у неё самой не было и никогда не было ничего подобного, проступали тонкие, разветвлённые линии, похожие на трещины на пересохшей земле или на корни, вросшие под кожу.

Существо улыбнулось её собственным ртом, но с той хищной, голодной радостью, которой у Миры никогда не было, и в следующее мгновение зеркало снова показывало обычное, испуганное, бледное лицо Миры, вцепившейся в края раковины с такой силой, что побелели костяшки.

Ушастик заскулил. Тонко, почти неслышно, будто ему было больно. Он попятился, когти заскользили по кафелю, и он вылетел из ванной, зацепив на ходу дверной косяк. Мира стояла, вцепившись в раковину, и слушала, как в соседней комнате пёс забился под кровать. Она слышала, как он скребёт лапами по полу, устраиваясь в самом дальнем углу.

В ванной еще пахло мятной зубной пастой и чем-то металлическим, как будто из крана шла ржавая вода. Мира стояла, вцепившись в раковину, и чувствовала, как холодный кафель под её босыми ступнями впитывает тепло её тела, становясь тёплым. Она смотрела на своё отражение: обычное, бледное, с прилипшей к виску прядью, и не могла заставить себя отпустить край раковины. Пальцы онемели. В горле стоял ком, который она не могла ни проглотить, ни выплюнуть. Где-то за стеной сосед включил воду, и звук льющейся воды, глухой и далёкий, показался ей оглушительным.

Она стояла так несколько долгих секунд, боясь моргнуть, боясь снова увидеть то же самое, а потом медленно, на негнущихся ногах, отошла от зеркала и опустилась на край ванны.

Она сидела на бортике ванны, и холодный акрил под её бёдрами казался единственным, что удерживало её от падения. Мира провела ладонью по шее: гладкая, без трещин, без корней. Под пальцами бьётся пульс. Пока что.

Она не рассказала об этом никому сразу — слишком испугана была самой возможностью, что это правда, а не игра усталого воображения, но весь остаток дня чувствовала себя так, будто носит в себе тикающие часы, звук которых слышала только она одна.

Из-под кровати доносилось тихое, прерывистое сопение. Ушастик не выходил. Он лежал там, в темноте, и Мира слышала, как он дрожит. Мелкая, частая дрожь, от которой по полу постукивали когти. Она никогда не видела его таким. Даже когда в квартире появился Кейн, от которого пахло серой и жаром, пёс только насторожился. Даже когда приходил Кай, обнюхал его и успокоился. Но сейчас он не подошёл к ней. Не лизнул руку. Не ткнулся носом.

Вечером Мира поехала к Каю, просто потому что нуждалась в ком-то, кто умел слушать, ничего не требуя взамен немедленно. Она ехала к Каю на автобусе, хотя могла просто сесть в свою машину. Ей хотелось чувствовать себя вокруг людей. Обычных людей, которые не знали о проклятиях, о ритуалах, о существах в зеркалах. Она сидела между пожилой женщиной с сумкой на коленях и парнем в наушниках, и слушала объявления остановок. В салоне пахло резиной, потом и чьим-то одеколоном. Тикающие часы внутри неё вроде замедлили ход.

Кай открыл дверь почти сразу, будто ждал её. На нём была растянутая серая футболка и домашние штаны. В лофте пахло кофе и пылью, и ещё чем-то тёплым, звериным, как от шерсти, которую только что вычесали на солнце. Он не спросил, что случилось. Просто отступил, пропуская её внутрь, и она прошла мимо него, чувствуя, как его запах окутывает её, как одеяло. Кай усадил ее на тот же кожаный диван у окна, включил тихую, почти неслышную музыку. Что-то без слов, может быть, шум дождя, не требующей внимания, и сел напротив, ожидая, пока она сама решит, готова ли говорить.

Мира заметила, как его пальцы, длинные и тонкие, сжимают подлокотник. Не сильно, но достаточно, чтобы она поняла: он волнуется. Он смотрел на неё, не отводя глаз, и в его взгляде, тёмном, с золотистыми искрами, было столько внимания, что ей стало почти неловко. Музыка, которую он включил, была тихой, почти беззвучной, как дыхание леса.

— Я видела что-то в зеркале, — сказала она наконец дрогнувшим голосом. — Не себя. То, во что, кажется, я могу превратиться, если не успею с ритуалом.

Кай слушал внимательно, не перебивая, и, когда она закончила, произнёс не утешение, а нечто более честное:

— Страшно.

— Очень, — призналась Мира, чувствуя, как от этого простого подтверждения, не приукрашенного пустыми заверениями, что «всё будет хорошо», ей вдруг стало чуть легче — будто её страх был наконец увиден, а не замят.

Кай молчал какое-то время, разглядывая её с той внимательностью, с которой обычно разглядывал реакцию танцпола, пытаясь понять, какой трек нужен именно сейчас, а потом сказал то, чего Мира от него совсем не ожидала:

— Знаешь, я ведь тоже когда-то боялся зеркал. По другой причине, но боялся.

— Расскажешь?

Кай выдохнул, глядя в окно, и в этом жесте было столько узнаваемого предисловия к чему-то давно спрятанному, что Мира молча ждала, не торопя его.

— Мне было двадцать, — начал он наконец. — Первая серьёзная влюблённость. Её звали Лера, и я был уверен, что наконец нашёл человека, с которым можно не притворяться. Рассказал ей всё про то, что не могу входить, про то, что мне нужно видеть, а не делать самому. Думал, раз она меня любит, она поймёт.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не поняла?

— Она рассмеялась, — сказал он ровно, хотя Мира видела, как напряглась его челюсть при этом воспоминании. — Не зло, не с ихдевкой, скорее растерянно, неловко, но от этого стало еще больнее. Сказала, что это звучит как что-то, что нужно чинить у психотерапевта, прежде чем встречаться с кем-то всерьёз. А потом рассказала общим друзьям. Не в подробностях, но достаточно, чтобы на следующей вечеринке кто-то спросил меня при всех, правда ли, что я «смотрю, но не могу». Ржали не зло, но ржали.

— Мне жаль, — тихо сказала Мира.

— Я тогда стал избегать зеркал, — продолжил Кай, — потому что каждый раз, глядя в своё отражение, видел не себя, а то, как меня описала Лера при всех: какого-то недоделка, ошибку, которую надо стесняться. Годами я смотрел в зеркало и видел не лицо, а диагноз.

Мира почувствовала, как к горлу подкатывает что-то тёплое и горькое одновременно — узнавание, отражённое от его истории.

— А теперь? — спросила она. — Когда смотришь сейчас?

Кай задумался, будто действительно проверяя себя, прежде чем ответить.

— Теперь, кажется, реже вижу диагноз, — сказал он медленно. — С тех пор как ты попросила меня остаться собой, а не почувствовать себя ошибкой, которую нужно исправить. Мне понадобилось время, чтобы поверить, что кто-то вообще может попросить об этом всерьёз.

Кай поднялся с кресла, впервые за всё время их знакомства сокращая ту дистанцию, которую сам выстраивал так методично, и сел рядом с ней. Диван прогнулся под его весом, а его бедро коснулось её бедра. От него пахло лесом, чем-то терпким и горьковатым, как полынь. Его тепло проникало сквозь ткань её платья, согревая кожу. Он не торопился. Он просто сидел рядом, и в этом присутствии было что-то более интимное, чем в любых словах. Кай кусал нижнюю губу, блестящую от слюны, и Мире на мгновение захотелось попробовать ее на вкус, но она сдержалась.

— Можно? — спросил он тихо, протягивая руку к её плечу, и в этом вопросе было столько непривычной для него уязвимости, что Мира моргнула, не сразу поняв значение происходящего.

— Ты же обычно не...

— Не участвую, знаю, — он слабо улыбнулся. — Но обнять тебя — это не то, от чего я исчезаю из собственного тела. Это другое. Это я, кажется, всегда мог, просто никогда не пробовал первым.

Мира кивнула, и он притянул её в объятие, простое и крепкое. Его руки обхватили её плечи, и она почувствовала, как его ладони, тёплые и чуть шершавые, прижимаются к её лопаткам. Она уткнулась лицом в его плечо, и запах леса заполнил её лёгкие, вытесняя страх, вытесняя образ существа в зеркале. Она чувствовала, как его грудь поднимается и опускается под её щекой, как его сердце бьётся медленно, спокойно, как у зверя, который знает, что находится в безопасности. Она положила ладонь ему на колено, просто чтобы почувствовать что-то реальное, тёплое, живое, и он не отстранился. Она провела рукой по его бедру, вверх, к плечу. Его кожа покрылась мурашками от её прикосновения.

Она подняла руку и коснулась его наушников, которые он обычно носил на шее. Они были тёплыми от его тела. Она приподняла край наушников медленно и увидела под ними, у самой линии роста волос короткие, тёмные, бархатистые уши. Они подрагивали, прислушиваясь к звукам, которые она не слышала. Мира провела по одному из них кончиком пальца, и Кай вздрогнул, как от удара током. Его ухо дёрнулось, прижалось к голове, потом снова распрямилось, и она почувствовала, как его дыхание сбивается, как его пальцы на её плечах сжимаются сильнее.

— Не надо, — прошептал он, но в его голосе не было протеста — только смущение и что-то ещё, более тёмное и горячее. — Это... слишком.

— Слишком — это когда я перестану, — ответила Мира, и он тихо, почти беззвучно рассмеялся ей в макушку.

Позже, уже собираясь домой, она достала телефон, чтобы написать остальным троим о том, что видела в зеркале, потому что, как и обещала Матвею, больше не собиралась заглушать тревогу молчанием. Набирая сообщение, подумала, что тикающие часы внутри неё, кажется, стали ещё немного громче за этот вечер.

Значит, откладывать дальше нельзя.

Глава 19. Я выбираю

Все эти недели, если разобраться честно, Мира в основном принимала.

Принимала заботу Матвея, боясь спугнуть её словом поперёк. Принимала обладание Кейна, не решаясь спросить, во что превращается такая любовь без остатка. Принимала честность Ашера, не рассказывая взамен ничего, чего он не мог бы прочитать сам. Принимала внимание Кая, пряча собственный страх за вопросами о его травмах, а не о своих.

С бывшими мужьями она никогда не выбирала любить сознательно, а просто влюблялась, как падают, не успевая заметить края обрыва. Тогда у неё не было ни проклятия, названного вслух, ни цены, известной заранее. Она любила по-детски, безоглядно, потому что не знала, что можно любить иначе.

Теперь она знала цену до последней цифры. И впервые в жизни стояла перед выбором любить не вслепую, а с открытыми глазами, зная точно, чем это может закончиться, – и именно поэтому, поняла Мира, разглядывая своё отражение на следующее утро после визита к Каю, этот выбор стоило сделать вслух, а не позволить ему просто случиться с ней, как случалось раньше.

Отражение, к счастью, в это утро показывало только её саму. Но времени, судя по вчерашнему, оставалось меньше, чем ей хотелось бы.

Она позвала всех четверых к себе тем же вечером, но не для обсуждения логистики ритуала, а впервые без всякой практической повестки, просто потому что нужно было сказать то, что она откладывала слишком долго.

Они расселись в её маленькой гостиной: Кейн у окна, по привычке занимая позицию, откуда видно всё пространство сразу; Матвей на диване, чуть подавшись вперёд, будто уже готовился к чему-то серьёзному; Ашер в кресле, сложив пальцы домиком, с той внимательностью, которая давно перестала быть профессиональной привычкой считывать чужие эмоции и стала просто вниманием к людям, которых он полюбил; Кай чуть в стороне, на своём привычном наблюдательном месте, но подавшись ближе, чем обычно.

Встав перед ними, Мира почувствовала себя странно, будто вышла держать речь, для которой не готовила текста заранее, и заговорила, прежде чем успела передумать.

– Я хочу сказать кое-что, и мне нужно, чтобы вы просто выслушали, не перебивая, потому что если я собьюсь – то, боюсь, больше никогда не наберусь смелости сказать это вслух целиком.

Все четверо молча кивнули.

– Всё это время я вела себя так, будто позволяю себя любить, – начала она, чувствуя, как голос предательски дрожит на первых словах, но заставляя себя продолжать. – Будто вы все выбираете меня, а я просто… терплю это, боясь взять на себя ответственность за встречный выбор. Мне казалось, что если я сама не произнесу это вслух, то смерть, если она снова придёт, будет не совсем моей виной, как будто, если я не выберу любить, а просто позволю себя любить, я как-то останусь чуть менее ответственной за то, что случится дальше.

Она сделала паузу, оглядывая каждого по очереди: жёлтые глаза Кейна, тёмные, внимательные глаза Матвея, спокойный, впервые за долгое время нечитающийся взгляд Ашера, сосредоточенное, ждущее лицо Кая.

– Но вчера я увидела в зеркале, во что могу превратиться, если проклятие продержится во мне ещё немного. И поняла, что трусость – прятаться за пассивностью – не спасает меня от цены. Она просто делает меня менее честной перед тем, что происходит.

Мира глубоко вдохнула.

– Поэтому я хочу сказать это прямо, каждому из вас, глядя в глаза, а не позволяя вам догадываться по моим поступкам.

Она повернулась к Кейну первой.

– Я люблю тебя не потому, что ты сильный и умеешь защищать. Я люблю то, что ты учишься не строить крепость – учишься быть рядом, не поглощая. Это труднее, чем казаться сильным, и я вижу, чего тебе это стоит.

Кейн ничего не сказал, но его челюсть едва заметно дрогнула, будто он сдерживал что-то куда более сильное, чем позволял себе показать.

Она повернулась к Матвею.

– Я люблю твою нежность не как слабость, которую нужно терпеть, а как силу, которую большинство людей вообще не умеют показывать открыто. Ты не пресный. Ты просто настоящий, а настоящее иногда путают со скучным только те, кто сами боятся быть увиденными целиком.

Матвей опустил взгляд, но Мира увидела, как его губы дрогнули даже не в улыбке, а в чём-то более глубоком, похожем на облегчение, копившемся годами.

Она повернулась к Ашеру.

– Я люблю в тебе, что рядом со мной ты перестаёшь считать. Я знаю, чего тебе это стоило – научиться просто быть, не измеряя каждую секунду ценой. Спасибо, что рискнул этим ради меня.

На лице Ашера появилась не отработанная и профессиональная, а неровная, но искренняя улыбка. Он коротко кивнул, будто не доверял голосу настолько, чтобы ответить словами.

Наконец она посмотрела на Кая.

– Я люблю, как ты умеешь быть рядом иначе, чем все остальные, и что ты больше не прячешь свою инаковость за диагнозом, который тебе когда-то навязали. Ты не запасной вариант и не диковинка, а один из нас настолько же, насколько остальные.

Кай прижал ладонь к груди, и Мира увидела, как у него на мгновение заблестели глаза.

– Я выбираю всех вас, – сказала она наконец, обращаясь уже ко всем сразу, чувствуя, как груз, который она носила молча слишком долго, наконец отпускает. – Не потому, что мне нужно спасение от проклятия. А потому что впервые за очень долгое время я не боюсь любить полностью, зная цену, и выбираю, а не позволяю просто случиться.

В комнате повисла тишина, пока каждый из четверых переваривал услышанное.

Кейн поднялся первым, подошёл к ней, взял её лицо в ладони с бережностью, которую она видела у него всё чаще в последние недели, – и просто сказал:

– Тогда идём к мельнице в следующее полнолуние. Я не тороплю тебя из-за проклятия. Это я, кажется, впервые в жизни не хочу ждать, чтобы услышать сознательное «да».

Остальные трое поднялись следом, и в этом молчаливом, общем движении к ней Мира впервые почувствовала не тяжесть чужих ожиданий, а нечто прямо противоположное – лёгкость выбора, сделанного до конца, вслух, без остатка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 20. Новые условия

Прорицательница жила в самом отдаленном от Миры районе города, здесь даже фонари попадались реже, чем звёзды над головой. Ашер настоял поехать с ней «просто на всякий случай», мол, мало ли какие сюрпризы прячутся за дверями подвальных кабинетов, но остался ждать в машине, когда старуха, открывшая дверь, сказала одно-единственное слово: «Одна».

Внутри пахло сушёными травами и воском, а сама хозяйка, маленькая, сгорбленная, с мутными, совершенно белыми глазами, не видевшими, судя по всему, уже десятилетия, усадила Миру за стол, застеленный клеёнкой в вылинявший цветочек, и, не спрашивая ничего, сказала:

– Табурет собрала. Молодец. Теперь слушай, что дальше, а то без меня напортачишь.

Мира молча кивнула, забыв на мгновение, что слепая женщина не может видеть её кивок, но старуха, судя по всему, и не нуждалась в этом подтверждении, продолжая говорить размеренно, буднично, как читают давно выученный наизусть рецепт пирога.

– Полнолуние, место силы, кровь всех четырёх с твоей. Но есть нюансы, которые твой фавнёнок из родовой памяти не мог тебе передать, потому что мать его сама половину растеряла, пересказывая через одно поколение.

– Какие нюансы? – осторожно спросила Мира, чувствуя, как в животе поднимается знакомое, неприятное предчувствие.

– Кровь мешается не абы как, – старуха забарабанила скрюченными пальцами по клеёнке. – В круг встанете, все пятеро, и не просто рядом постоите для красоты. Мужчины твои должны держаться друг за друга, не только за тебя. Рука в руку, плечо к плечу, замкнутым кольцом, а ты в центре. Четверо готовы стоять плечом к плечу друг с другом ради тебя. Если они там передерутся локтями, кто ближе к тебе стоит, ничего не выйдет, хоть всю кровь сольете.

Мира представила эту картину, где Кейн вынужден держаться за руку с Матвеем, Ашер стоит плечом к плечу с Каем, и почувствовала, как внутри шевельнулось что-то среднее между нервным смехом и паникой.

– Дальше, – старуха, не давая ей времени осмыслить услышанное, продолжила невозмутимо. – Одежды на вас быть не должно. Ни на ком. Обряд древний, ещё с тех времён, когда не видал никто этих тряпок, да и магия таких вещей не понимает, ей нужна кожа, не ткань. Стесняться будете – сила утечёт мимо, впустую, в землю, и на второй раз у вас уже не будет ни полнолуния подходящего, ни, боюсь, желания второй раз пробовать.

– Все пятеро, – тихо повторила Мира, чувствуя, как щёки заливает жаром при одной мысли о том, как отреагирует на эту деталь, например, Матвей, который до сих пор краснел, если она случайно видела его без рубашки.

– Все пятеро, – подтвердила старуха невозмутимо. – И ещё одно, самое важное, слушай внимательно, потому что тут и проваливаются: каждый из мужчин должен произнести вслух, при всех остальных, самое страшное, что в себе прячет. Не тебе – им, друг другу. Обряд связывает не тайной, а её отсутствием. Пока хоть один бережёт для себя кусочек стыда, круг не замкнётся полностью, останется щель, а через щель уходит вся сила.

Мира почувствовала, как табурет под задницей будто слегка накренился.

– Вы хотите сказать, что Кейн должен рассказать остальным про свою бывшую, которую не уберёг. Матвей – про то, что боится задушить заботой. Ашер – про то, что не смог сделать ребёнком. Кай – про травму, которую нанесла бывшая, – она перечисляла, чувствуя, как голос дрожит сильнее с каждым именем. – При всех. Вслух. Раздетые. Держась за руки, как в детском хороводе, только без одежды и с чужой кровью на пальцах.

– Красиво звучит, когда сама произносишь, – старуха хмыкнула то ли одобрительно, то ли насмешливо. – Магия вообще редко бывает удобной, деточка. Она любит унижать перед тем, как одарить, – иначе слишком легко достанется, а лёгкое не держится долго.

Мира сидела, оглушённая, пытаясь уложить в голове услышанное, а старуха, будто закончив с самым важным, откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди с видом человека, выполнившего свою часть работы и не особо заботящегося о том, как клиент справится с остальным.

– Есть ещё вопросы?

– Да как я вообще это им скажу? – вырвалось у Миры прежде, чем она успела удержать вопрос при себе. – Кейн скорее спалит все дотла, чем встанет голым в кругу с оборотнем, держась за его руку, и расскажет про то, как не уберёг любимую женщину пятьсот лет назад.

Старуха пожала плечами с той безмятежностью, которая доступна только людям, давно пережившим все мыслимые формы человеческого смущения.

– Тогда сожжёт, а ты найдёшь другое место силы, – сказала она равнодушно. – Или не сожжёт, а удивит тебя. Люди, деточка, – она сделала паузу, – и не совсем люди – куда чаще способны на большее, чем сами о себе думают, если жизнь партнёрши буквально зависит от того, смогут ли они произнести вслух то, чего боятся. Проверено веками.

– А еще чего-нибудь выпить для храбрости не предложишь? – Съязвила Мира.

Старуха только губы поджала.

Мира вышла из дома на негнущихся ногах, чувствуя, как вечерний воздух холодит лицо, – и, увидев Ашера, ожидающего в машине с той же ленивой невозмутимостью, с которой ждал бы её из салона красоты, вдруг ощутила острый, почти истерический позыв рассмеяться.

– Ну как? – спросил он, распахивая перед ней дверь. – Судя по лицу, не просто «зажечь свечку и прочитать заклинание».

– Не просто, – призналась Мира, опускаясь на сиденье, и сжала руль дрожащими руками. – Ашер, мне нужно, чтобы ты сказал мне честно: как ты думаешь, Кейн согласится раздеться при остальных троих, взяться за руки с Каем и рассказать всем вслух, что он видел, как я умру, если снова построит крепость вокруг кого-то так же, как построил её вокруг женщины пятьсот лет назад?

Ашер замер, глядя на неё с тем выражением, которое она уже научилась узнавать как редкий, неподдельный шок, не связанный с чтением чужих эмоций.

– Раздеться? – переспросил он медленно. – Всем вместе? Держась за руки?

– И это ещё не самое сложное, – мрачно сказала Мира, откидываясь на подголовник и закрывая глаза. – Есть ещё часть про самое страшное признание вслух. При всех. Без утайки. Все, что вы даже психотерапевту не рассказывали.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ашер долго молчал, обдумывая услышанное, а потом произнёс то, что почему-то одновременно испугало и странным образом успокоило Миру больше всего за весь этот вечер:

– Что ж. По крайней мере, теперь я знаю, зачем нужен был четвёртый, а не только для равновесия чисел. Одному стыд вынести проще, чем вчетвером сразу.

– Думаешь, они согласятся?

– Не знаю, – честно признался он, пока Мира заводила машину. – Но, полагаю, мы сейчас же и выясним, потому что откладывать этот разговор, кажется, дальше некуда.

Мира смотрела, как проносятся мимо светофоры, фонари и тёмные дома, чувствуя, как паника внутри понемногу уступает место чему-то более трезвому и решительному, и думала, что, возможно, самой страшной частью всего этого приключения окажется вовсе не сам ритуал, а тот единственный разговор, который им предстоит провести до него, – там, где каждому из четверых придётся выбрать: остаться в своей защитной скорлупе или открыться ради неё до конца.

Глава 21. Пустые витрины

Торговый центр закрылся полгода назад – обанкротился, как объяснил Кейн, доставая связку ключей от служебного входа с той будничностью, с которой другие люди достают ключи от собственной квартиры. Формально здание готовили под снос, формально туда никто не имел права заходить, но у Кейна, судя по всему, формальности с недвижимостью работали в какую-то другую, более гибкую сторону.

Внутри было тихо той особой, неестественной тишиной, которая бывает только в местах, созданных для толпы и внезапно её лишённых. Эскалаторы стояли неподвижно, витрины опустевших магазинов зияли голыми манекенами без лиц, а редкие работающие лампы дневного света мигали через одну, отбрасывая на кафельный пол дрожащие, нервные тени.

– Жутковато, – заметил Кай, оглядываясь по сторонам с плохо скрываемой тревогой, эхом отражавшейся в пустом атриуме. – Мы точно не могли собраться где-нибудь в кафе?

– В кафе не поговоришь о том, что нам нужно обсудить, – сухо ответила Мира, ведя их к фонтану в центре атриума, давно пересохшему, заваленному мусором и пылью.

Они расселись прямо на бортике фонтана – все пятеро, – и Мира, чувствуя, как внутри снова поднимается та же паника, что охватила её после визита к старухе, заставила себя начать прямо, без предисловий, растягивающих неизбежное.

– У ритуала есть условия, о которых мы не знали, – сказала она. – Ашер уже слышал часть от меня, остальным расскажу сейчас полностью.

Она пересказала всё – круг, наготу, необходимость держаться друг за друга, признание самого страшного секрета вслух перед остальными, – стараясь говорить ровно, без драматизации, хотя голос всё равно предательски дрогнул на словах и «при всех».

Повисла тишина, густая, как пыль на витринах вокруг.

Кай отреагировал первым – вскочил с бортика фонтана, прошёлся туда-сюда несколько раз, взъерошивая волосы обеими руками.

– Стоп, стоп, подождите, – сказал он, и голос его звенел неприкрытой тревогой. – Голым? При всех? Мира, ты знаешь мою историю с этим. Стоять голым в кругу людей, которые будут меня разглядывать, – это буквально худший из возможных для меня сценариев, ты серьёзно хочешь, чтобы я...

– Никто не будет тебя разглядывать в том смысле, которого ты боишься, – попытался вставить Матвей, но Кай отмахнулся, не давая договорить.

– Ты не понимаешь, – Кай остановился, глядя на него с непривычной резкостью. – Тебе просто стесняться. Мне – обнажаться в буквальном смысле после того, как надо мной один раз уже посмеялись за то, что я «не такой». Это разные уровни ужаса, поверь мне на слово.

Матвей примолк, кивнув, и откинулся назад, наблюдая за разговором с той же тихой сосредоточенностью, с которой обычно слушал жалобы владельцев на симптомы у их питомцев: внимательно, без спешки формулировать собственное мнение раньше времени.

Кейн за всё это время не произнёс ни слова.

Мира взглянула на него. Он сидел неподвижно, глядя на пересохший фонтан перед собой, лицо совершенно спокойное, почти скучающее, – и только по тому, как его пальцы медленно, методично сжимались и разжимались на колене, она поняла, что спокойствие это стоит ему немалых усилий.

– Кейн, – позвала она осторожно. – Что думаешь?

– Логически это выполнимо, – сказал он ровным, деловым тоном, будто оценивал условия сделки по недвижимости, а не собственное грядущее унижение перед тремя другими мужчинами. – ТЦ «Мельница» безлюдна, никто не увидит, кроме нас пятерых. Время – среда следующей недели, полнолуние. Проблем не вижу.

– Ты вообще ничего не чувствуешь по этому поводу? – не выдержал Кай, всё ещё взвинченный собственной тревогой. – Тебе нормально стоять голым, держась за руку со мной, и рассказывать всем, что у тебя в жизни произошло?

Кейн повернул голову, посмотрел на него долгим, ровным взглядом, в котором на мгновение мелькнуло что-то куда менее спокойное, чем его голос, а потом произнёс тихо, почти без выражения:

– Нет. Мне не нормально. Мне ни разу за пятьсот лет не было настолько не нормально, насколько мне будет. Но я скажу это ровно один раз, ровно тем тоном, которым говорю сейчас, потому что паниковать вслух я не умею, а вот сделать то, что нужно, невзирая на панику, умею очень давно.

В атриуме снова стало тихо, только где-то далеко, в глубине заброшенного центра, что-то скрипнуло, будто здание вздохнуло само по себе.

Ашер, до этого молчавший, откашлялся, привлекая внимание.

– Раз уж мы все честно делимся тем, что чувствуем, – сказал он с лёгкой самоиронией, – я нервничаю не из-за наготы и не из-за признания. Меня беспокоит другое: что кто-то из вас, стоя в кругу, вдруг решит, что чужой секрет – это оружие, которое можно достать позже, в ссоре, в неудобный момент. Обряд просит нас разоружиться друг перед другом. Вопрос в том, готовы ли мы после ритуала действительно оставить это оружие сложенным, а не просто временно одолженным для галочки.

Мира почувствовала, как от этого замечания в груди стало холоднее, чем от всех предыдущих откровений вместе взятых, потому что Ашер, кажется, только что назвал вслух то самое сомнение, которое она сама боялась произнести.

Матвей, всё это время молчавший, вдруг заговорил тихо, но твёрдо, впервые с начала разговора обратив на себя общее внимание.

– Я готов, – сказал он просто. – Я уже пробовал говорить о своих страхах вслух Мире, и знаю: становится легче, а не хуже. Может быть, если мы все попробуем то же самое друг с другом, окажется не так страшно, как звучит сейчас, сидя в пустом торговом центре.

Кай остановился, глядя на него с удивлением, будто не ожидал услышать спокойствие именно от того, кого сам недавно перебил.

– Ты серьёзно так легко на это соглашаешься?

– Не легко, – поправил Матвей. – Просто у меня было больше практики, чем у тебя, за последние недели. Мира научила меня говорить прямо вместо того, чтобы прятаться за делами. Может, теперь моя очередь показать остальным, что это не убивает.

Мира почувствовала, как к глазам подступают слёзы от того, с какой тихой, уверенной щедростью Матвей предлагал свой собственный, с трудом добытый урок остальным, ничего не требуя взамен.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Значит, все согласны? – спросила она, оглядывая всех четверых по очереди.

Кай выдохнул, всё ещё явно не до конца успокоившись, но медленно кивнул.

– Согласен. Кажется, впервые в жизни мне страшно вместе с кем-то, а не в одиночку под чужими взглядами.

Кейн просто коротко склонил голову – молчаливое, но окончательное согласие человека, для которого лишние слова были непозволительной роскошью в момент, когда и без того приходилось держать лицо ценой заметных усилий.

– Согласен, – Ашер улыбнулся неровно, но честно. – И буду очень стараться не читать чужие тревоги в процессе. Хотя бы попытаюсь.

Мира обвела взглядом всех четверых, сидящих вокруг пересохшего фонтана в этом призрачном, покинутом месте, и подумала, что, возможно, само по себе согласие собраться здесь, среди пустых витрин и погасших вывесок, и было первой, самой малой репетицией того, что им предстояло сделать: показать друг другу нечто настоящее там, где никто, кроме них самих, не будет свидетелем.

Глава 22. Привычка

После работы Мира с Матвеем выгуливали собак в парке неподалёку от клиники. Люсия настолько освоилась в новой семье, что теперь бежала впереди хозяина с уверенностью старожила, а не найдёныша.

Вечер выдался тёплым, безветренным, каким-то нарочито обычным для того, что должно было случиться через два дня, — полнолуние, торговый центр, круг, признания. Мира держала поводок Ушастика, наблюдая, как он с достоинством обнюхивает каждый куст, и старалась не думать о предстоящем слишком много, наслаждаясь просто этим — прогулкой, теплом, тем, что рядом идёт Матвей.

Матвей, впрочем, думал, кажется, ровно об этом и ни о чём другом.

— Ты уверена, что бабка дала полную инструкцию? — спросил он, уже в третий раз за вечер, хотя первые два раза Мира отвечала терпеливо, списывая повтор на естественную тревогу.

— Уверена, — сказала она снова, чуть мягче, чем в прошлый раз. — Матвей, ты спрашиваешь об этом с самого выхода из дома.

— Прости, — быстро отозвался он, и рука его, будто сама по себе, потянулась к её лицу, убирая прядь волос за ухо — жест, который когда-то, в самом начале их знакомства, казался ей нежным, а теперь, повторённый в очередной раз за последние десять минут, начинал ощущаться скорее нервным тиком, чем лаской.

Мира не отстранилась, но заметила, как он тут же снова потянулся к тому же месту, будто прядь могла выбиться заново за считаные секунды, и мягко перехватила его руку, удерживая её в своей.

— Матвей, — сказала она тихо. — Что происходит?

Он замер, глядя на их сомкнутые пальцы, и Мира увидела, как по его лицу пробежала тень узнавания, которое она уже видела у него однажды, над раковиной с чистой миской Ушастика.

— Я снова это делаю, да? — спросил он, и в голосе его прозвучала усталая, направленная на себя самоирония. — Прячу тревогу за какой-то мелочью, вместо того чтобы сказать прямо.

— Есть немного, — мягко подтвердила Мира.

Матвей выдохнул, остановившись посреди дорожки. Люсия и Ушастик, воспользовавшись паузой, тут же принялись обнюхивать друг друга с новым энтузиазмом, будто не виделись неделю.

— На собрании в торговом центре я говорил уверенно, — начал он, глядя не на Миру, а куда-то в сторону, на темнеющее небо между деревьями. — И я не врал тогда, я правда так чувствовал. Но с тех пор... не знаю. Чем ближе полнолуние, тем чаще я ловлю себя на мысли: а вдруг всплывёт что-то ещё. Какое-то новое условие, о котором мы не знаем. Какая-то деталь, которую бабка забыла упомянуть или сочла слишком очевидной, чтобы говорить вслух. А для нас она окажется тем самым единственным пунктом, который я не смогу принять. Тогда я либо подведу всех в последний момент, либо соглашусь на что-то, с чем на самом деле не смогу жить дальше, но не признаюсь в этом даже себе.

Мира слушала, не перебивая, чувствуя, как в груди разливается нежность к тому, с какой честностью он теперь умел её формулировать, вместо того чтобы просто мыть чистую миску снова и снова.

— Спасибо, что сказал прямо, — произнесла она, когда он замолчал. — А не спросил в четвёртый раз про инструкцию.

Матвей коротко, невесело усмехнулся.

— Учусь потихоньку.

Мира удлиннила поводок Ушастика, дав ему чуть больше свободы обнюхивать окрестности вместе с Люсией, а сама полезла в карман куртки, доставая сложенный вчетверо листок бумаги, потрёпанный уже на сгибах от того, что она то и дело доставала и убирала его за последние дни.

— Вот, — сказала она, разворачивая листок и протягивая ему. — Это всё. Слово в слово, как надиктовала старуха, пока я записывала. Я специально попросила её повторить дважды, чтобы не ошибиться. Больше никаких условий, никаких скрытых пунктов. Круг, кровь, признания, вот эти слова, которые нужно произнести всем вместе в конце. Всё.

Матвей взял листок осторожно, будто боялся его повредить, и вгляделся в неровный, торопливый почерк Миры при свете фонаря, читая раз, другой, явно ища между строк то, чего там не было.

— Это точно всё? — спросил он тихо, уже не столько сомневаясь в ней, сколько пытаясь убедиться в надёжности самого мира, который в последнее время слишком часто подкидывал им неприятные сюрпризы в последний момент.

— Это точно всё, — повторила Мира твёрдо. — Я тоже боюсь новых сюрпризов, Матвей. Мне не меньше твоего хочется, чтобы послезавтра прошло без единого «а ещё, кстати». Но у меня нет для тебя гарантий, кроме этого листка и того, что я сама уже дважды всё перепроверила. Дальше остаётся только довериться и пойти.

Он сложил листок обратно, аккуратно, по тем же сгибам, и вернул ей, задержав руку на мгновение дольше необходимого.

— Не злишься на меня?

— Я не злюсь, — Мира улыбнулась, забирая листок и пряча его обратно в карман. — Я просто рада, что ты в итоге сказал. Это разные вещи: тревожиться и молчать об этом, или тревожиться и говорить вслух. Ты выбрал второе. Это уже прогресс, даже если тревога никуда не делась.

Ушастик, не выдержав долгого перерыва во внимании к своей персоне, требовательно ткнулся носом Мире в ногу, а Люсия, взяв с него пример, проделала то же самое с Матвеем, заставив обоих рассмеяться и вернуться к прерванной прогулке.

Они пошли дальше по дорожке в тишине, изредка нарушаемой собачьим лаем откуда-то издалека, и Мира подумала, что, может быть, именно такие вечера, обычные и тихие, и были той самой репетицией смелости, которая понадобится им обоим через два дня: не громкой, не эффектной, а состоящей из маленьких, честно произнесённых вслух признаний, одно за другим, пока страх не станет чуть менее ощутимым.

* * *

Клиентку звали Марина — тридцатипятилетняя владелица сети салонов красоты, разведённая уже дважды, оплачивала вечера с Ашером не столько ради романтики, сколько ради возможности говорить с кем-то, кто умеет слушать так, будто ей действительно интересуются, а не терпят из вежливости.

Обычно такие вечера давались Ашеру легко, почти механически, отработанным годами движением: улыбнуться в нужный момент, задать наводящий вопрос, аккуратно, тонкой нитью забрать ровно столько тревоги или одиночества, сколько нужно было, чтобы утолить фоновый голод, не более. Тонкость была его профессиональной гордостью — способность прикоснуться к чужой боли, облегчить её и уйти, не оставив следа.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но сегодня, слушая, как Марина в третий раз пересказывает историю неудачного развода, Ашер поймал себя на том, что тянет из неё куда больше, чем требовалось для обычного, комфортного насыщения. Тянет жадно, без привычного контроля, будто внутри него открылась не тонкая нить, а широкий, неконтролируемый канал.

Полнолуние было послезавтра.

Он знал причину собственного голода — знал её с той же ясностью, с которой знал бы диагноз у пациента, — но знание не помогало остановиться. Тревога перед ритуалом сидела в нём глубже, чем он готов был признать. И, видимо, требовала выхода в единственной доступной ему форме: он глушил собственный страх чужими эмоциями, как иные глушат его алкоголем, без чувства меры, без того самоконтроля, которым он так гордился.

— А потом он сказал, что я слишком требовательная, представляете? — говорила Марина, не замечая ничего необычного, увлечённая собственной историей.

— Возмутительно, — механически отозвался Ашер, продолжая тянуть — её обиду, её застарелую горечь, её страх снова оказаться одной, — и с каждой забранной каплей чувствовал не привычное лёгкое удовлетворение, а что-то более тяжёлое, вязкое, оседающее внутри.

Он не заметил, в какой именно момент стало плохо по-настоящему.

Сначала лёгкий, отдалённый шум в ушах, будто кто-то включил статику на старом радио где-то на периферии слуха. Потом испарина, выступившая на лбу так быстро, что он не успел её скрыть салфеткой вовремя. Ашер моргнул, пытаясь сфокусироваться на лице Марины, но её черты вдруг поплыли, смазались, будто он смотрел на неё сквозь толщу воды.

— Ашер? — голос Марины донёсся будто издалека, приглушённый. — Ашер, ты как? Ты побледнел.

Он попытался ответить, но собственный голос показался ему чужим, доносящимся откуда-то сбоку, а не изнутри собственного горла.

— Всё хорошо, — выговорил он, хотя ладони под столом уже были липкими от холодного пота, а сердце колотилось с той нездоровой, рваной интенсивностью, которая обычно предшествовала полному разрыву с собственным телом. — Немного душно здесь.

— Ты весь белый, — Марина, отбросив светскую сдержанность, подалась вперёд, разглядывая его с неподдельной тревогой, куда более искренней, чем всё, что она демонстрировала за весь вечер до этого. — Хочешь воды? Может, вызвать кому-то? Врача?

— Не нужно, — Ашер вцепился пальцами в край стола, заставляя себя дышать медленно, размеренно, вспоминая технику, которую сам когда-то вывел методом проб и ошибок для подобных случаев: перестать тянуть немедленно, полностью, отрезать канал, даже если тело требует продолжения. — Прости. Дай мне минуту.

Он закрыл глаза, сосредоточившись на единственной задаче — остановить поток, — и постепенно, мучительно медленно, шум в ушах начал стихать, а окружающий мир — обретать прежнюю резкость очертаний.

Марина терпеливо ждала, всё ещё встревоженная, протягивая ему стакан воды, который он взял дрожащей рукой.

— Извини, — сказал он, наконец справившись с голосом настолько, чтобы он звучал похоже на его собственный. — Кажется, я сегодня не в лучшей форме.

— Ничего, — Марина, к его удивлению, произнесла это с настоящей теплотой, а не с раздражением избалованной клиентки, которой испортили вечер. — Забавно. Я плачу за то, чтобы ты слушал меня, а сегодня ты первый раз показался мне настоящим человеком, а не просто хорошим слушателем. Отдохни. Я норм, правда.

Ашер посмотрел на неё впервые за вечер по-настоящему, а не сквозь профессиональную дымку исполняемой роли, и почувствовал странный, незнакомый укол благодарности за то, что человек, которому он платил вниманием за деньги, оказался способен на бескорыстную заботу в ответ.

— Спасибо, — тихо сказал он.

Он вышел из ресторана раньше положенного времени, чувствуя, как ноги всё ещё подрагивают. Оказавшись на улице, прислонился спиной к прохладной кирпичной стене, позволяя вечернему воздуху постепенно привести его в чувство.

«Что я делаю, — подумал он, глядя на собственные руки, всё ещё липкие от пота. — Я учился этому годами. Брать по чуть-чуть. Никогда не позволять себе объедаться, что бы ни случилось. А сегодня объелся, потому что боюсь того, что будет послезавтра».

Мысль была неприятной.

Он не рассказал об этом Мире в тот вечер. Сначала нужно было разобраться в этом с самим собой. Но, доставая телефон уже у дверей собственной квартиры, всё же набрал короткое сообщение, адресованное не ей, а себе самому, в заметки, которые вёл годами, фиксируя то, что боялся забыть или простить себе слишком быстро:

«Голод от тревоги — не голод тела. Заедать чужими чувствами собственный страх — то же самое, чему меня учили в детстве, только наоборот. Разобраться до полнолуния. Нельзя приходить туда голодным настолько, чтобы забирать больше, чем дают».

* * *

Кай пришёл в «Свалку» на четыре часа раньше начала смены. Куда раньше, чем требовалось для обычной подготовки. Разложив на пульте ноутбук, он принялся пересобирать сетлист, который составил ещё неделю назад и которым тогда был вполне доволен.

Сейчас же ничего не звучало правильно.

Трек, который должен был идти вторым, вдруг показался слишком тяжёлым для того момента вечера; трек, который должен был закрывать сет, — недостаточно сильным для финала. Кай менял местами композиции, тасовал переходы, выстраивал заново последовательность, которая ещё вчера казалась ему безупречной, и с каждой правкой чувствовал не облегчение, а нарастающее, липкое беспокойство.

— Ты сегодня рано, — заметил бармен Стёпа, расставляя чистые стаканы за стойкой в пустеюшем ещё зале. — Что-то случилось?

— Нет, — быстро ответил Кай, не поднимая головы от ноутбука. — Просто хочу, чтобы сет сегодня был идеальным.

— Он у тебя всегда идеальный, — Стёпа пожал плечами, без всякого подозрения возвращаясь к своим стаканам, а Кай, воспользовавшись тем, что на него больше никто не смотрит, позволил себе на мгновение прикрыть глаза, прижимая пальцы к вискам.

Полнолуние было завтра.

Он не собирался говорить об этом никому: ни Мире, ни остальным, ни даже себе самому в той форме, в которой позволял себе тревожиться Матвей вслух или Ашер хотя бы в личных заметках. Кай слишком долго был тем, кто наблюдает за чужими эмоциями со стороны, кто держит дистанцию, управляет залом, оставаясь снаружи любой толпы, — и обращать этот навык на самого себя, разбирать собственную тревогу так же внимательно, как разбирал чужую радость или чужую скуку на танцполе, оказалось куда сложнее, чем он предполагал.

Поэтому он делал единственное, что умел делать хорошо в подобных обстоятельствах: заливал беспокойство работой, вычищая и без того безупречный сет до состояния, в котором уже невозможно было отличить улучшение от навязчивого перфекционизма.

К началу смены зал заполнился привычной толпой, басы ударили в грудь с той же силой, что и всегда, но Кай, обычно чувствовавший зал как продолжение собственного тела, сегодня ловил себя на рассинхроне, которого не случалось с ним годами: пальцы на миллисекунду опаздывали на переходах, слух выхватывал фальшь там, где её на самом деле не было, а внимание то и дело соскальзывало с танцпола на собственные мысли, крутящиеся по одному и тому же кругу.

А что, если он подведёт всех, застыв в самый ответственный момент, как замирал когда-то физически, пытаясь войти в чужое тело?

А что, если признание, которое он должен будет произнести вслух завтра, прозвучит не так, как он репетировал про себя: сбивчиво, жалко, недостаточно достойно того круга, в который его приняли?

А что, если, взглянув на него голого, дрожащего, произносящего свой самый постыдный секрет, кто-то из четверых — не вслух, не сразу, но где-то глубоко внутри — всё-таки почувствует то же самое отвращение, что почувствовала когда-то Лера, просто на этот раз слишком вежливо промолчит об этом?

Он смешал два трека настолько неудачно, что зал на несколько секунд ощутимо просел, потеряв единый ритм, — редкая, почти забытая им ошибка, за которую он тут же мысленно отругал себя жёстче, чем отругал бы любого начинающего диджея на его месте.

Никто из танцующих внизу, кажется, толком не заметил. Толпа быстро вернулась в общий ритм следующего трека, но сам Кай ощутил этот сбой как удар, отозвавшийся где-то глубоко в груди, будто крошечная техническая неполадка была на самом деле знаком куда большего масштаба.

Он доиграл сет профессионально, собранно, ничем внешне не выдавая внутреннего смятения, а когда зал опустел и последние гости разошлись, ещё долго сидел один в стеклянной будке, глядя на потухшие огни танцпола внизу, чувствуя себя таким же выключенным, как эти лампы.

Телефон в кармане пискнул: сообщение от Мира, что-то заботливое и обычное про завтрашний день. Кай, прочитав его, ощутил острый, почти болезненный укол вины за то, что не может ответить так же просто и открыто.

«Всё в порядке», — напечатал он в ответ, коротко, буднично, привычным для себя способом не привлекать лишнего внимания к собственному состоянию.

Отправив сообщение, он ещё долго сидел в темноте пустого клуба, слушая, как гудит остывающая аппаратура, и думал о том, что, возможно, единственный человек, чью тревогу он так и не научился толком слушать за все эти годы, — это он сам.

* * *

Кейн заметил за собой неладное только на третьем здании за день.

Он стоял на крыше очередного своего объекта и вдруг осознал, что это уже третий адрес за сегодня, хотя по договорённости с самим собой, установленной ещё в тот вечер с кладбищем, объезды сократились до одного раза в месяц, не чаще.

«Когда я успел вернуться к старому», — подумал он, глядя на телефон, где длинным списком тянулись сегодняшние перемещения: склад на окраине, офисное здание в центре, теперь вот это. Жилой комплекс, купленный три года назад ради выгодной перепланировки.

Полнолуние было завтра.

Он не признался себе в этом сразу, предпочитая списывать неожиданную бурю деловой активности на давно назревшую необходимость проверить отчётность. Но, стоя на холодном ветру крыши, вынужден был честно взглянуть в лицо очевидному: тревога гнала его обратно к тому единственному способу справляться с ней, который он знал в совершенстве задолго до знакомства с Мирой, — к контролю над вещами, которые можно контролировать, вместо того чтобы сидеть с тем, что контролировать было нельзя.

Он спустился с крыши, сел в машину и, вместо того чтобы ехать на четвёртый объект, а искушение, он это осознавал ясно, было велико, заставил себя развернуться в сторону города, к тому бару, куда изредка заглядывал в одиночестве, когда требовалось побыть просто существом среди существ, не решая ничьих проблем, включая собственные.

Бар оказался почти пустым в этот час. Несколько случайных посетителей, негромкая музыка, бармен, старательно натирающий стакан за стойкой с тем прилежанием, которое выдаёт скорее скуку, чем реальную необходимость.

Кейн заказал виски со льдом, устроился на высоком табурете у стойки и, дожидаясь заказ, рассеянно побарабанил пальцами по бокалу, поставленному перед ним. Он думал вовсе не о напитке, а о том, что где-то в глубине черепа снова и снова прокручивал завтрашний вечер, пытаясь предугадать все возможные способы, которыми что-то могло пойти не так.

Лёд в бокале тихо звякнул и осел, превращаясь в воду быстрее, чем должен был бы таять сам по себе даже в тёплом помещении.

Кейн моргнул, глядя на бокал, и почувствовал короткий, неприятный укол смущения. Обычно контроль над температурой собственного тела давался ему без малейшего усилия, автоматически, но сегодня, погружённый в тревожные мысли, он, кажется, забыл придержать этот автоматизм ровно настолько, чтобы не плавить лёд одним лишь рассеянным прикосновением к стеклу.

— Ещё лёд, если можно, — попросил он у бармена, стараясь звучать буднично.

Бармен, ничего не заподозрив, кинул новую порцию, и Кейн, на этот раз сознательно отодвинув бокал чуть дальше от пальцев, полез в карман за сигаретами. Редкий жест, который он позволял себе только в подобные, особенно скверные вечера.

Он мог, разумеется, просто прикурить от собственного дыхания — мелкая, безопасная демонстрация природы, которую он контролировал так же легко, как человек контролирует щелчок пальцами. Но сегодня, охваченный смутным, упрямым желанием хоть в чём-то быть обычным, не связанным с драконьей сущностью, он демонстративно поднял со стойки самую простую зажигалку — дешёвую, пластиковую — и щёлкнул колёсиком, поднося огонёк к сигарете с той нарочитой, почти вызывающей нормальностью, с которой закуривают миллионы обычных людей каждый день по всему миру.

Пламя, вырвавшееся из крошечной зажигалки, взметнулось до самого потолка.

На мгновение весь бар озарился неровным, слишком ярким светом, будто кто-то включил посреди зала небольшой прожектор, а Кейн, ошеломлённый не меньше окружающих, замер с зажигалкой в руке, наблюдая, как огненный столб лижет потолочную плитку, оставляя на ней подозрительную чёрную подпалину.

— Пожар! — заорал кто-то из дальнего угла бара.

Бармен среагировал раньше, чем Кейн успел хоть как-то овладеть ситуацией: метнулся из-за стойки с неожиданной для его комплекции резвостью, схватил огнетушитель со стены и, недолго думая, окатил Кейна с головы до ног густой белой пеной.

Пламя, естественно, немедленно погасло. Оно и без того уже готово было угаснуть само, повинуясь запоздалой, но всё же сработавшей команде хозяина, но Кейн, дракон, повелитель огня, коллекционер зданий в трёх странах, остался стоять посреди бара, с ног до головы облепленный пеной, с дымящимся окурком в одной руке и растерянно моргающим взглядом, устремлённым на бармена.

В баре повисла звенящая, изумлённая тишина.

— Вы как? В порядке? — спросил бармен, всё ещё сжимая огнетушитель наизготовку, явно готовый к повторному залпу при малейшем признаке новой опасности.

— В полном, — выдавил Кейн, стряхивая пену с плеча с той ледяной невозмутимостью, которую отчаянно пытался восстановить, хотя щёки его определённо потеплели куда сильнее, чем позволяла обычная драконья терморегуляция. — Дефектная зажигалка. Бывает.

— Дефектная зажигалка, — повторил бармен с явным недоверием, но, видимо, решив, что некоторые вещи лучше не выяснять. Просто кивнул и вернулся за стойку, откуда ещё долго поглядывал в сторону Кейна с опасливым выражением.

Кейн заплатил за напиток, и за, по всей видимости, необходимый ремонт потолочной плитки. Сумму, которую бармен назвал с некоторым удивлением, что клиент вообще предложил компенсацию. Кейн вышел на улицу всё ещё частично покрытый пеной, чувствуя себя нелепее, чем когда-либо.

Уже в машине, отряхивая остатки пены с рукава, он достал телефон и, вопреки собственной привычке не делиться подобными деталями, отправил Мире короткое сообщение с фотографией собственного, всё ещё слегка заляпанного пеной плеча.

Ответ пришёл почти мгновенно, судя по количеству эмодзи с плачущим от смеха лицом, а следом — короткое голосовое сообщение, в котором Мира, давясь смехом, пыталась выяснить подробности, но постоянно сбивалась на новый приступ хохота.

Кейн, слушая её смех, впервые за весь этот тревожный день почувствовал, как что-то внутри него ощутимо расслабляется. Нелепость собственного провала, разделённая вслух с кем-то, кто смеялся не над ним, а вместе с ним, оказалась куда более действенным лекарством, чем любой объезд зданий или контролируемая сдержанность.

«Может быть, — подумал он, заводя машину, — иногда стоит позволять себе быть смешным, а не только пугающим. Хотя бы иногда».

Глава 23. Подготовка

Мира смотрела в окно на проплывающие огни, на мокрый асфальт, на людей, которые шли по своим делам, не зная, что через час она, возможно, перестанет быть человеком. Или умрёт. Или спасётся.

Она провела ладонью по шее машинально, как делала это уже сотни раз за последние недели. Пальцы нащупали гладкую кожу, без бугорков, без шрама, без следа. Метка дракона. Она совсем про неё забыла. Ожог, который Кейн оставил в первую ночь, который должен был гореть при каждой попытке сбежать или соврать, исчез. Растворился, как будто его никогда и не было.

Мира нахмурилась, нажимая пальцами на то место, где раньше была метка. Ничего. Ни боли, ни тепла, ни даже намёка на рубец. То ли мазь Матвея, которую он втирал ей в шею после того, как она пожаловалась на странное жжение, залечила ожог до конца. То ли Кейн сам, незаметно для неё, снял метку, потому что перестал нуждаться в том, чтобы она принадлежала ему силой.

По пути молчали. Мира вела машину, и её руки лежали на руле ровно, привычно, как будто она ехала не на ритуал, а просто в магазин. Но костяшки пальцев побелели, и она чувствовала, как под тонкой кожей на запястьях бьётся пульс. Она смотрела на дорогу, но видела их – всех четверых – боковым зрением, через зеркала, через само ощущение пространства в салоне.

Кейн сидел сзади, у окна. Он занял почти всё сиденье, его колени упирались в спинку переднего кресла, и от него шёл жар, как от печки. В машине становилось душно, хотя кондиционер работал на полную. Запах серы и жжёной карамели заполнял салон, оседал на коже и волосах. В зеркале заднего вида она видела его лицо – неподвижное, как маска, с плотно сжатыми губами. Он смотрел в окно, но она знала, что он видит не улицу. Он видит то, что будет через час.

Матвей сидел рядом с ней, на пассажирском. Он не смотрел на неё, он смотрел на свои руки, лежавшие на коленях. Пальцы теребили край толстовки. Она чувствовала в его присутствии странное и что-то лесное, что не должно быть в машине. От него пахло травами и мёдом, и этот запах смешивался с запахом Кейна, создавая странный коктейль. Он молчал, но его молчание было громче слов. Оно давило на уши.

Ашер сидел сзади, рядом с Кейном. Мира видела его в зеркале – бледное лицо, тёмные круги под глазами, губы, сжатые в тонкую линию. Он прикрыл глаза, но не спал, он слушал. Он всегда слушал. Она чувствовала, как его прохладные пальцы касаются её эмоций через пространство. Он впитывал её страх, её возбуждение, её усталость, и от этого свечение его кожи становилось чуть ярче. Он не сказал ни слова, но она знала: он чувствует то же, что и она.

Кай сидел посередине. Он смотрел в окно и ловил каждое движение, каждый звук, каждый запах за пределами машины. Он нервничал. Она видела это по тому, как его пальцы сжимали край сиденья. Мира чувствовала его взгляд на своей шее и плечах. Он смотрел на неё, как зверь, который знает, что добыча не его, но не может отвести глаз.

Никто не разговаривал.

Только дыхание сливалось в четыре разных ритма, которые она слышала даже сквозь шум двигателя.

Мира припарковалась у заброшенного торгового центра, заглушила двигатель и посмотрела в зеркало заднего вида. Четыре пары глаз смотрели на неё в ответ. И в этом взгляде было всё: страх, надежда, доверие, любовь.

– Приехали.

Никто не двинулся с места. Никто не хотел выходить первым. Потому что выйти значило начать. А начать значило, что пути назад больше нет.

Мира открыла дверь первой.

Стеклянный купол над атриумом, спроектированный когда-то для того, чтобы дневной свет падал на витрины дорогих бутиков, оказался неожиданно идеальным для другой цели: сквозь него, не зная о смене владельца, беспрепятственно лился свет полной луны, заливая пересохший фонтан и мёртвые декоративные деревья в кадках ярким, почти театральным сиянием.

– Вода, земля, открытое небо, – тихо сказал Матвей, оглядывая атриум ещё раз, будто проверяя чек-лист. – Фонтан хоть и сухой, но был водой. Деревья хоть и мертвы, но росли в земле. А купол – небо.

– Значит, сработает? – с сомнением спросил Кай, до сих пор нервно переминаясь с ноги на ногу у края фонтана.

– Магия, – сказал Ашер, – редко придирается к декорациям. Ей важна суть, а не антураж.

Первым снял рубашку Кейн. Мира услышала, как ткань скользнула по его плечам. Он стоял в лунном свете, и его тело – широкое, массивное, с тёмными волосами на груди и животе – отливало серебристым светом. Но не это заставило её замереть. За его спиной, медленно, с сухим шелестом разворачивались крылья. Огромные, кожистые, с тёмными прожилками, как у летучей мыши. Они раскрывались постепенно, заполняя пространство за его спиной, и в лунном свете их тонкая перепонка светилась изнутри.

Его свинцовые мышцы перекатывались под кожей, и на груди, где у мужчин растут волосы, проступала тёмная, почти чёрная чешуя. Мелкая, плотная, как у ящерицы, она тянулась по животу вниз. Чешуя ловила лунный свет и отдавала его обратно, делая Кейна похожим на статую из обсидиана. Мира хотела коснуться этой чешуи. Провести пальцами вдоль позвоночника, почувствовать, как она нагревается под её ладонью. Она хотела прижаться к его спине, к этим крыльям, и почувствовать, как они складываются вокруг неё, отрезая от всего мира.

Кейн повёл плечами, и крылья чуть дрогнули, разворачиваясь шире. Из его ноздрей вырвалась тонкая струйка дыма – он волновался. Он не смотрел на неё. Он смотрел прямо перед собой, и в его жёлтых глазах с вертикальным зрачком появилось неизвестное ей выражение.

Мира не дышала. Она смотрела, как крылья Кейна расправляются во всю ширину, как он чуть поводит плечами, привыкая к их весу, как его лицо, обычно жёсткое и непроницаемое, на мгновение становится почти уязвимым. Он никогда не показывал ей эту часть себя. Ни разу. Она не знала, что они у него есть. И теперь, глядя на него обнажённого, с раскрытыми крыльями, с этим странным, почти детским выражением на лице, она поняла, что он только что сделал. Он отдал ей не кровь. Он отдал ей то, что прятал от всех.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Матвей снял одежду тоже. Он не смотрел на неё, когда расстёгивал рубашку, уставился в пол, и Мира видела, как его пальцы дрожат. Когда он выпрямился, она увидела его ноги. Не человеческие, а оленьи. Покрытые короткой, рыжеватой шерстью, с тонкими копытами, которые цокали по каменному полу, когда он переступил с ноги на ногу. Мира поймала себя на том, что хотела опуститься перед ним на колени. Провести ладонями по его ногам от копыт до бёдер и почувствовать, как шерсть щекочет пальцы.

Над его лбом, между непослушных кудрей, поднимались небольшие рога, изящные, ветвистые, как у молодого оленя. Уши, которые она гладила в его квартире стояли торчком, чуть подрагивая от каждого звука. Он был красив той странной, почти невозможной красотой, от которой у неё перехватывало дыхание. Он не человек. Он никогда не был человеком. И он стоял перед ней, не прячась больше. Он стоял неподвижно, но она видела, как его уши прижались к голове, когда он поймал её взгляд. Он стеснялся. И это делало его ещё более желанным.

Ашер снял рубашку неспеша. Фиолетовое свечение чресел разгоралось медленно, пульсируя в такт его дыханию, и в тёмном атриуме это было похоже на неоновую вывеску. Его кожа была бледной, почти прозрачной. Под ней просвечивали голубые вены, как реки на карте. На груди – ни волоска, только гладкая, прохладная на вид кожа, и Мира вспомнила, как касалась её в отеле, как целовала каждый миллиметр. Она хотела снова это сделать. Пройти губами по его ключицам, по впадине между ними, спуститься ниже, к соскам, которые уже затвердели от холода. Она хотела почувствовать, как его прохладная кожа нагревается под её языком. Он улыбнулся коротко, почти виновато, и Мира поняла, что он не может это контролировать. Что его тело реагирует на происходящее раньше, чем он сам.

Кай стоял последним. Он снял наушники, которые не снимал никогда, и все наконец увидели то, что он прятал под ними. Волчьи уши. Остроконечные, покрытые тёмной шерстью, с розовой кожей изнутри. Они двигались: прислушивались, поворачивались на звук. Он снял футболку, и по его спине, вдоль позвоночника, пробежала короткая, жёсткая шерсть. Его пальцы удлинились, на концах появились тёмные, блестящие, острые когти. А из-под резинки трусов, чуть подрагивая, выскользнул хвост. Пушистый, тёмный, с белым кончиком. Он обвился вокруг его ноги, как змея, и Мира поняла, что он тоже не может это контролировать. Его тело отвечает на её присутствие. На её взгляд. На её запах. Она видела, как его глаза, тёмные, с золотистыми искрами, смотрят на неё, как он принюхивается, как его ноздри расширяются. Он тоже хотел её. Она чувствовала это в том, как он стоял, как его мышцы напрягались под кожей.

Мира стояла в центре круга, обнажённая, и смотрела на них – на четырёх мужчин, каждый из которых только что снял перед ней последний слой своей маски. Крылья, копыта, рога, клыки, светящаяся кожа. Они не были людьми. И они не были монстрами. Они были собой. Мира встала в центр. Лунный свет, неровно ложащийся сквозь пыльное стекло купола, делал всё вокруг немного нереальным, будто сон, в который она вошла по собственной воле.

Она стояла в центре атриума, и лунный свет заливал её обнажённые плечи, её спину, её ноги. Прохладный воздух касался кожи. Она слышала, как мужчины дышат, каждый по-своему: Кейн – глубоко и ровно, Матвей – чуть чаще, чем нужно, Ашер – тихо, почти беззвучно, Кай – прерывисто, как зверь, который принюхивается к опасности. Она слышала, как шуршит ткань, падая на каменный пол, и не поднимала глаз. Не потому, что боялась. Потому что хотела продлить этот момент – момент, когда она ещё не знает, что будет дальше.

Четверо мужчин заняли места вокруг неё. К горлу подкатил ком: вот оно, свершилось. Кейн сжимает руку Кая крепче, чем требовалось. Матвей замкнул круг с другой стороны, соединив ладонь с Ашером. Все четверо, разные, чужие друг другу ещё месяц назад, стоят сейчас плечом к плечу вокруг неё, будто и вправду одно целое.

– Готовы? – прошептала Мира, доставая маленький ритуальный нож, который дал ей Ашер. Простой, без узоров, с тонким, острым лезвием.

Кейн вынул из деревянного ящичка, ехавшего с ним еще в машине, черную чашу и опустил ее на пол.

Чаша была вырезана из цельного куска чёрного обсидиана, гладкого, отполированного временем до зеркального блеска. По её краям вились узором тонкие, почти стёршиеся линии, которые складывались в фигуры: змея, олень, волк и дракон, сплетённые в один узел. На дне чаши угадывался вырезанный символ – круг, разделённый на четыре части, с точкой в центре.

Кейн наклонился и провёл пальцем по краю чаши. Его крылья за его спиной чуть дрогнули, складываясь плотнее.

– Я купил её на аукционе в Праге, – сказал он, и его голос в пустом атриуме звучал глухо. – Двадцать лет назад. Продавец сказал, что она принадлежала культу, который исчез из истории примерно тогда, когда я решил, что любовь – это слишком дорого. Я не знал, зачем она мне. Не знал, что с ней делать. Просто чувствовал, что она должна быть у меня. Как будто она ждала.

Каждый по очереди сделал неглубокий надрез на ладони. Кейн первым, не поморщившись. Матвей вторым, стиснув зубы. Ашер третьим, с почти отстранённым спокойствием человека, для которого вид крови давно перестал быть чем-то особенным. Кай последним, руки его дрожали, но надрез вышел точным.

Мира надрезала свою ладонь тоже, и четыре капли крови, смешавшись с её собственной, упали в маленькую чашу у её ног – тёмные на фоне лунного света, почти незаметные.

Мира смотрела на чашу, на её чёрные стенки и древние символы, и чувствовала, как тикающие часы внутри неё замирают. Как будто само время остановилось, ожидая, что будет дальше. Кровь на дне чаши пульсировала медленно, в такт её сердцу, и Мира поняла, что это не совпадение. Чаша ждала. Она ждала её. Возможно, все эти годы ждала именно её.

– Тогда начинаем, – сказала Мира, и её голос не дрогнул.

Глава 24. Последние слова

И тут Миру пронзила острая, как осколок стекла, мысль: Ушастик!

– Матвей! – Взвизгнула она. – Ты обещал, что возьмешь к себе Ушастика, если я умру.

Мира с трудом выговаривала слова. Губы кривились и дергались, как червяк на крючке. Её тело не слушалось. Колени подкосились, и она осела на холодный керамогранит, чувствуя, как плитка впитывает тепло её кожи. Руки дрожали, и она вцепилась в собственные плечи, обхватив себя, будто пыталась удержать что-то, что рвалось наружу. Голос выходил рваными кусками, как будто слова застревали в горле и вылетали только по одному. Она слышала, как её собственное дыхание свистит в носу. Слёзы капали на пол тёмными пятнами на светлом камне. Она не могла остановиться. Она не хотела останавливаться. Потому что если она остановится, то вспомнит, что через час может умереть, а её собака останется одна в квартире, и никто не откроет ей дверь.

– А если с тобой что-то случится, то кто заберет к себе всех? Батона, Ушастика… Люсю…

Последнюю кличку она прошептала между всхлипами.

Первым к ней кинулся Матвей, неуклюже цокая по керамограниту. Он обнял Миру, но слов не нашел. Говорить, что все будет хорошо – глупо и самонадеянно.

Ашер от общей тревоги полыхал огнями, как дискошар. Его кожа пульсировала: фиолетовый, синий, почти белый, — как будто его тело пыталось выплеснуть наружу то, что он не мог сказать словами. Он сжимал и разжимал пальцы, и каждый раз, когда его руки сжимались, свет становился ярче, заливая атриум неоновым сиянием. Он смотрел на Миру, и в его глазах было столько беспомощности, что она, даже сквозь слёзы, это заметила. Он хотел подойти, но не решался. Он не знал, что сказать.

Кай опустился на колени. Ноги не держали. Его волчьи уши прижались к голове так плотно, что почти исчезли в волосах, а хвост обвился вокруг ноги и дрожал. Из его горла вырывался тихий, тонкий скулёж – звук, который издаёт зверь, когда его стая в опасности, а он не может ничего сделать. Он смотрел на Миру, и в его глазах стояли слёзы. Он не вытирал их. Он просто сидел и скулил, и это было страшнее любых слов.

– Я мог бы взять их к себе, – тихо сказал он.

– Не годится, – отрезал Кейн. – Звони подруге и проси их забрать. Подруга хоть у тебя есть?

Его властный голос и четкие фразы немного отрезвили Миру. Она утерла слезы тыльной стороной ладони и икая ответила:

– Приятельница с работы только.

Кейн протянул ей сумочку.

– Бери телефон и звони. Мира послушалась. Она взяла телефон, но пальцы не гнулись, экран расплывался, буквы прыгали, и она трижды нажимала не ту цифру. Кейн стоял рядом, и она чувствовала его жар, сухой и обжигающий, но не отстранялась. Его присутствие было единственным, что удерживало её от того, чтобы снова не сползти на пол. Она набрала номер, прижала телефон к уху и услышала гудки: длинные, равнодушные, — и в этом равнодушии было что-то успокаивающее.

– Але… – послышался из трубки заспанный голос. – Мира, блин! Ты вообще в курсе, сколько времени?!

Последние слова уже перешли на визг.

– Да, Свет, прости. Пообещай мне одну вещь, пожалуйста. Если я завтра не позвоню тебе после обеда, забери моего Ушастика. И еще звони в полицию. У моего друга две собаки, их тоже…

– Блин, че за бред? Ты там пьяная, что ли?

– Нет, Свет, слушай сюда. Все очень серьезно. Я тут…

Кейн шепнул ей в другое ухо:

– Соври, завтра разберешься.

– Я тут это… задолжала одним людям, так вот. Мы с Матвеем в заброшке «Мельница». Пообещай, что пристроишь собак. И в полицию позвонишь, а?

– Ну подруга… – донеслось скептическое из динамика. Ты там это… не геройствуй, ладно. Че у меня то не могла попросить?

– Ну Свет…

– Ни ссы, подруга. Звякни завтра. Жду.

Звонок окончился, но ей вдруг показалось, что лица манекенов обернули к ней лица и смотрят безглазые осуждающе: не позаботилась о самом дорогом существе, думала только о себе. Мира убрала телефон, и руки у неё всё ещё дрожали. Она вытерла щёки тыльной стороной ладони, размазывая тушь, и подняла глаза на мужчин. Никто не отводил взгляда. Никто не отступал.

– Теперь говорите то, что прячете глубже всего. – Она произнесла это, и голос её дрогнул, но не сорвался. Она смотрела на них — на Кейна, на Матвея, на Ашера, на Кая, — и видела, как каждый из них напрягся. Она знала, что просит слишком многого. Она знала, что для некоторых из них это будет труднее, чем раздеться. Но она также знала, что если они не скажут этого сейчас, ритуал не сработает. Кровь уже в чаше.

Кейн заговорил первым, глядя не на Миру, а прямо в глаза Каю, будто выбрал именно его слушателем нарочно, зная, что признаться другому мужчине окажется самым тяжелым испытанием.

– Пятьсот лет назад я любил женщину. Ее звали Ирис, – сказал он, и голос его, обычно ровный, дрогнул на первом же слоге. – Я строил вокруг неё империю, думая, что защищаю, – а пока я собирал золото и укреплял границы, она умерла от лихорадки, потому что меня не было рядом в нужный момент. С тех пор я не любил никого целиком. Я собирал. Боялся, что снова опоздаю, если позволю себе вложиться без остатка. С Мирой я впервые за пятьсот лет боюсь опоздать снова, и от этого страха мне хочется строить крепость, а не просто брать.

Кейн говорил, и его голос обычно ровный, как камень, трескался на слогах. Из его ноздрей вырывались тонкие струйки дыма, и она видела, как его крылья, раскрытые за спиной, чуть подрагивают, будто от холода. Он смотрел не на неё, а на Кая. И в этом взгляде было столько уязвимости, что Мира почувствовала, как у неё сжалось горло. Он говорил это не для неё. Он говорил это для себя. Чтобы услышать свой собственный голос, произносящий то, что он прятал пятьсот лет.

Матвей заговорил следующим, обращаясь к Ашеру.

– Меня бросила девушка. Сказала, что я скучный, – сказал он, и голос его звучал тише, но твёрже, чем Мира когда-либо слышала от него прежде. – Правда в том, что я забочусь так сильно, что душу этим людей, которых люблю. Не специально. Но ничего не могу с собой сделать. Я боюсь, что однажды сделаю то же самое с Мирой, а она уйдёт молча, как ушла Алина, без шанса исправиться. Мира научила меня говорить об этом прямо. Это самое страшное, что я могу сказать вслух.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Матвей смотрел на Ашера прямо, без страха, и его уши, стоящие торчком, чуть подрагивали от каждого слова. Мира видела, как под короткой шерстью на его бёдрах перекатываются мышцы: он волновался. Но он не отводил взгляда. Он говорил то, что боялся сказать даже самому себе. И он делал это при всех.

Ашер, обращаясь к Матвею, заговорил ровным, но необычно напряжённым голосом.

– В детстве меня заставили убить человека, чтобы доказать, что я способен на это, – сказал он. – Я не смог. Мать сказала, что я слабый, и с тех пор я всю жизнь пытался доказать, что моя неспособность отнимать жизнь – не изъян, а что-то другое. Я научился забирать чужие эмоции вместо крови. Я помогаю людям очиститься от негатива. Они мне благодарны, хотя сами не понимают, как это выходит. Но я до сих пор боюсь, что рядом со всеми вами я снова окажусь каким-то недоделанным. Не смогу сделать то, чего от меня ждали.

Ашер говорил ровно, но свет, исходящий от его кожи, становился ярче с каждым словом. Он смотрел на Матвея, на его рога, на его копыта. Он тоже боялся не оправдать ожиданий. Его свет заливал атриум, и в этом свете его бледная кожа казалась почти прозрачной. Мира видела, как его пальцы сжимаются в кулаки, как он борется с собой, чтобы не замолчать. И он не замолчал.

Последним заговорил Кай, обращаясь к Кейну – тому, кого, казалось, боялся больше всех остальных, – и в этом выборе было что-то отчаянно смелое.

– Меня высмеяли за то, что я не могу заниматься обычным сексом. А могу только смотреть, – сказал он, и голос его сорвался на середине фразы. – С тех пор я боюсь, что если покажу себя целиком, меня снова назовут психом. Даже сейчас, стоя здесь голым перед вами, часть меня уверена, что вы просто вежливо терпите меня.

Кейн, не отпуская его руки, повернул голову и посмотрел на него долгим, неожиданно мягким взглядом.

– Не терплю, – сказал он тихо. – Хочу, чтобы ты это знал.

Кай поднял голову, и его тёмные, с золотистыми искрами глаза встретились с глазами Кейна. Его уши дрогнули, чуть приподнялись, как будто он не верил тому, что услышал. Его хвост перестал дрожать. Он с благодарностью посмотрел на Кейна и кивнул. Коротко, почти незаметно.

В этот момент лунный свет, льющийся сквозь купол, вдруг вспыхнул ярче. Будто сама ночь среагировала на произнесённые вслух слова. Кровь в чаше у ног Миры начала мягко светиться изнутри, тёплым, золотистым сиянием, поднимающимся тонкими нитями вверх. Она обвила всех пятерых, будто невидимая нить наконец обрела зримую форму.

Мира почувствовала, как проклятие, годами сидевшее в ней тугим, ноющим узлом где-то под рёбрами, начинает медленно, но необратимо распускаться, как ночной цветок. Это было не больно. Это было как выдох после долгой задержки дыхания. Как первый глоток воды после долгой жажды. Она почувствовала, как по её телу пробегает дрожь. Она заметалась в кругу мужчин, не зная, к кому обратиться за помощью, к кому приникнуть, чтобы ее обняли и успокоили. Круг сомкнулся.

Глава 25. Хочу

Кай не стал искать место. В заброшенном торговом центре никакого кресла не найдешь. Он просто отошёл на несколько шагов и опустился на бортик сухого фонтана. Под ладонями ощущались трещины в плитке, из которой была выложена мозаика на бортике. Его уши подрагивали от предвкушения.

Крылья Кейна за его спиной чуть дрогнули, разворачиваясь шире, и лунный свет прошёл сквозь тонкую перепонку, высветив тёмные прожилки. Керамогранит под его босыми ногами был холодным, но от него самого шёл жар. Мира почувствовала этот жар кожей раньше, чем он коснулся её.

Он не стал целовать её. Не стал говорить. Он взял её за плечи и развернул спиной к себе – медленно, без нажима, но так, что вариантов не осталось. Её лопатки прижались к его груди. Она почувствовала, как под кожей перекатываются мышцы, как ровно и тяжело бьётся сердце. Его подбородок лёг ей на макушку. Из ноздрей вырвалась тонкая струйка дыма и растворилась в воздухе.

– Смотри, – сказал Кай с бортика фонтана. – Не закрывай глаза. Я хочу видеть твоё лицо.

Мира смотрела вперёд. Напротив – мёртвое дерево в кадке, сухие ветви, серый ствол. За ним – стена с потрескавшейся плиткой. Она видела всё это, но не запоминала. Она чувствовала только руки Кейна.

Его ладони легли ей на ключицы. Тяжёлые, горячие. Пальцы с жёсткими и с плоскими ногтями прошли вниз, обхватили её грудь. Большие пальцы нашли соски и надавили. Она выдохнула сквозь зубы.

– Хорошо, – сказал Кай. – Ещё.

Кейн наклонил голову, и его губы коснулись её шеи там, где раньше была метка. Он провёл языком по этому месту, кожа покрылась мурашками. Его рука двинулась ниже по рёбрам, по талии, и легла на бёдра. Пальцы сжались так сильно, что останутся синяки. Мира подалась назад, вжимаясь в него.

Кейн опустил руку ниже. Мира услышала, как он дышит чаще и глубже. Уха касались теплые струйки дыма. Его пальцы скользнули между её ног. Она была мокрой уже давно, с того момента, как они вошли в атриум. Его пальцы скользнули между её ног по всей длине, от клитора до входа, её тело само подалось навстречу. Бёдра раздвинулись шире. Она была мокрой. Не просто влажной – мокрой так, что его пальцы прошли, как по маслу, легко, скользко, и она услышала этот звук тихий, чавкающий. Кровь прилила к лицу. К шее. К груди. Ей стало жарко, хотя совсем недавно она пыталась согреть себя, обхватив руками. Его средний палец нашел вход и медленно, без нажима, вошел.

Мира ахнула от того, как он заполнил её, как будто она ждала этого весь вечер, всю неделю, всю жизнь. Его палец был горячим – горячее, чем она ожидала, – и она почувствовала, как её стенки сжимаются вокруг него, как тело пытается удержать, не отпустить.

Второй палец вошёл следом. Медленно, растягивая, заполняя. Она выгнулась, и её затылок прижался к его плечу. Она чувствовала, как его член упирается ей в поясницу, горячий, твёрдый, нетерпеливый. Но Кейн не торопился. Он двигал пальцами внутри неё медленно, вперёд-назад, и каждый раз, когда он выходил почти до конца и снова входил, она слышала этот звук. Мокрый. Громкий. Пошлый. Её собственная влага стекала по его пальцам, по её бёдрам, капала на кафель. Она чувствовала, как там, внизу, всё пульсирует, как что-то нарастает, собирается в тугой узел, и этот узел требует, чтобы его развязали. Немедленно.

Она не заметила, как Матвей оказался рядом. Просто почувствовала, как тёплые, шершавые ладони легли ей на грудь, и его пальцы нашли торчащие соски. Он сжал их и начал перекатывать между подушечками. Медленно. Тщательно. Как будто это было самое важное дело в жизни. Его копыта цокали по кафелю, когда он переступал с ноги на ногу, и она слышала этот звук – тук-тук-тук, – и он смешивался с хлюпаньем внутри неё, и от этого у неё кружилась голова.

А потом она почувствовала ещё одно прикосновение. Прохладное. Оно скользнуло по внутренней стороне её бедра там, где дорожка её влаги уже добралась до колена, и она поняла, что это язык. Ашер. Он стоял на коленях, и его светящееся тело отбрасывало на кафель фиолетовые блики. Его язык, прохладный и влажный, прошёлся по её коже снизу вверх, собирая её влагу, как собирают мёд, и она почувствовала, как от этого простого движения внутри неё сжимается, как нарастает возбуждение сильнее, ярче.

Тело Миры было уже не её. Оно принадлежало им всем сразу, и она не знала, где кончается она и начинается они.

– Не останавливайтесь, – выдохнула она. – Все. Не останавливайтесь.

Кай с бортика фонтана молчал. Но она чувствовала его взгляд. Он видел всё. Он запоминал. И от этого она горела сильнее.

Матвей наклонился ниже. Его рога чуть не задели её подбородок. Он взял сосок в рот. Его губы сомкнулись вокруг неё, и она почувствовала, как его язык, тёплый, влажный, шершавый, как у оленя, начинает двигаться. Медленно. Кругами. С каждым движением его языка внутри неё что-то обрывалось. Она выгнулась, вцепилась пальцами в его кудри, притягивая ближе, и он застонал ей в грудь. От этой вибрации её тело покрылось мурашками от затылка до пяток.

Холодное, мятное дыхание Ашера касалось её кожи там, где секунду назад прошёл язык, и от этого контраста у неё подкашивались колени. Он добрался до клитора – и остановился. Мира почувствовала, как его язык замер в миллиметре от того места, где она хотела его больше всего. Она хотела податься вперёд, насадиться на его язык, заставить его лизать, но ноги не слушались. Она стояла, дрожа, и ждала. И Ашер знал, что она ждёт. Он чувствовал её нетерпение. Её влага снова начала стекать по бёдрам, и он медлил. Нарочно. Он хотел, чтобы она попросила.

Она не попросила. Она не могла говорить. Вместо слов из горла вырвался только стон, и он, кажется, был громче, чем всё, что она говорила за вечер.

И тогда Ашер лизнул. Один раз. Коротко. Кончиком языка – по самому клитору. Она вскрикнула, и её тело дёрнулось, как от удара током.

Кейн в этот же момент добавил третий палец. Теперь уже глубже, сильнее, и она вскрикнула. Коротко, глухо, уткнувшись в его шею. Её ноги дрожали. Она стояла на цыпочках, вцепившись в его предплечья, и всё её тело было одним сплошным нервом, который он трогал своими шершавыми пальцами. Он нажимал на что-то внутри, и от этого нажатия по позвоночнику проходила судорога, от затылка до копчика. Она хотела, чтобы он не останавливался. Хотела, чтобы он двигался быстрее. Хотела, чтобы он вошёл в неё не пальцами, а всем собой, и трахал до тех пор, пока она не перестанет думать, пока не перестанет помнить, как её зовут. Она перестала понимать, где чьё прикосновение. Где заканчивается Матвей и начинается Ашер. Где пальцы Кейна и где её собственное тело. Всё смешалось в одно сплошное ощущение: горячее, влажное, скользкое, – и это ощущение заполнило её целиком, не оставив места для мыслей. Для стыда. Для страха. Для чего-либо, кроме этого.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ашер лизал клитор быстро, ритмично, и его язык, прохладный, контрастировал с горячими пальцами Кейна и горячим ртом Матвея, и от этого контраста она сходила с ума. Она стояла на цыпочках, вцепившись в кудри Матвея одной рукой, а другой – в предплечье Кейна, и её тело начало дрожать. Мелко. Часто. Как будто внутри неё что-то завелось и не могло остановиться. Мира слышала своё дыхание – рваное, свистящее, – и чувствовала, как нарастает, поднимается, закипает тот самый узел, который Кейн начал развязывать своими пальцами. Только теперь его тянули с трёх сторон одновременно.

– Скажи, что хочешь, – сказал Кай.

Мира услышала его голос как будто издалека сквозь шум крови в ушах, сквозь собственное дыхание, сквозь это хлюпанье. Она открыла рот, но сначала вышел только стон – долгий, тягучий, – и только потом слова. Хриплые. Сорванные. Настоящие.

– Хочу, – выдохнула она.

Глава 26. Заклинание

Кейн вынул пальцы резко, без предупреждения, и она всхлипнула от пустоты. Внутри всё сжалось, скукожилось, запросило обратно. Она стояла, дрожа, чувствуя, как влага стекает по внутренней стороне бёдер, и в этой пустоте было столько отчаяния, столько голода, что она почти заплакала. Почти. Потом почувствовала, как его член касается её входа. Горячий, твёрдый, с мелкими чешуйками, которые царапали кожу. Он не вошёл сразу. Он вёл головкой по её складкам вверх-вниз, дразня, и она слышала, как его дыхание становится прерывистым. Её окутал дым из его ноздрей.

– Входи, – сказал Кай.

Он вошёл. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Чешуйки царапали её изнутри, но смазка – его горячая, почти обжигающая смазка – смягчала, и боль смешивалась с жаром. Мира выгнулась. Он замер, давая ей привыкнуть. Его дыхание обжигало её затылок.

– Двигайся, – сказала она.

Он двинулся. Каждый толчок отдавался в её позвоночнике, в груди, в голове. Она слышала, как его бёдра шлёпаются о её ягодицы. Чувствовала, как его крылья ходят ходуном за её спиной, как их края задевают её плечи. Из его ноздрей валил дым – густой, серый, пахнущий серой и жжёной карамелью. Она закрыла глаза.

– Открой, – сказал Кай. – Я сказал – смотри.

Она открыла. Она видела только свои пальцы, вцепившиеся в предплечья Ашера, – и чувствовала, как внутри неё нарастает волна. Кейн ускорился. Его пальцы сжали её бёдра сильнее. Из горла вырвался низкий рык – не человеческий, глубокий, вибрирующий.

– Кончай, – сказал Кай.

Мира кончила. С криком, который разбился о стены атриума, о стеклянный купол, о мёртвые деревья. Её тело содрогалось, мышцы сжимались вокруг него, и Кейн кончил следом со струёй огня, вырвавшейся из его ноздрей. Дым ушел вверх, к куполу, оставив на стекле тёмный, опалённый след. Кейн замер, прижимаясь к ней, тяжело дыша. Его крылья медленно складывались за спиной, и она слышала, как они шуршат сухо, как кожа.

Он вышел. Она почувствовала, как горячая влага стекает по её бёдрам. Ноги дрожали. Она бы упала, если бы Кай не сказал:

– Стой. Ровно. Теперь Ашер.

Кейн отступил. Она слышала, как он отходит. Тяжёлые шаги, дыхание, всё ещё сбитое. Она стояла, чувствуя, как внутри неё пульсирует, как жар медленно утихает, оставляя после себя тёплую, ноющую пустоту. Она хотела ещё. Она всегда хотела ещё.

Ашер уже стоял перед ней. Его кожа светилась фиолетовым пульсирующим светом, и в этом свете его бледное лицо казалось почти прозрачным. Он смотрел на неё. Ждал. Он стоял так уже несколько минут с того момента, как Кейн вошёл в неё, и всё это время не двигался с места. Но Мира видела его руки. Одной рукой он обхватил себя. Медленно, без спешки, водил ладонью вверх-вниз. Не для того, чтобы кончить. Для того, чтобы не сойти с ума, пока ждёт.

Его пальцы были длинными, бледными, с синими прожилками на запястьях, и она видела, как они сжимаются и разжимаются в такт движениям Кейна внутри неё. Свет пульсировал: ярче, тише, ярче, – и с каждым толчком Кейна он становился интенсивнее, как будто Ашер впитывал её стоны, её дрожь, её влагу, которая стекала по бёдрам, и превращал это в свет. Он дышал ртом коротко и часто. На его губах блестела слюна. Он не вытирал её. Он просто смотрел на Миру в упор, не мигая, и его серые глаза с красным ободком были почти чёрными.

Он провёл большим пальцем по головке медленно, с нажимом, и его тело вздрогнуло. Свет стал белым на секунду. Он закусил губу. На ней выступила новая капля крови. Он слизнул её. Не торопясь. И снова посмотрел на Миру.

– Начинай, – сказал Кай.

Ашер опустился на колени, и кафель под его коленями на секунду озарился фиолетовым. Он посмотрел на неё снизу вверх. Его лицо было на уровне её бёдер. Он поднял руку. Пальцы всё ещё блестели от собственной смазки. Кснулся её. Осторожно. Кончиками пальцев. По внутренней стороне бедра, там, где дорожка её влаги ещё не высохла. Он провёл медленно пальцами вверх, и Мира почувствовала, как его свет проходит сквозь её кожу, как будто он светит фонариком через ладонь.

– Скажи, когда будет достаточно, – прошептал он. – Я не хочу останавливаться раньше.

Он наклонился. Его прохладное, мятное дыхание коснулось её клитора, и она вздрогнула. Он не стал лизать сразу. Он просто дышал на неё холодным, влажным дыханием, и от контраста она почти кончила. Почти.

Он обводил клитор по кругу, надавливал кончиком, отступал, возвращался, и с каждым движением его свет становился ярче, пульсировал в такт её стонам. Она чувствовала, как его прохладный язык работает внизу, как горячие пальцы Кейна работают внутри, как Матвей сосёт её грудь, и она перестала понимать, где чьё. Она перестала понимать, где она сама. Всё смешалось в одно горячее, влажное, светящееся, и она поплыла.

Матвей оторвался от её груди с усилием, как будто отрывал себя от чего-то жизненно важного, и поднял голову. Его губы блестели, соски Миры блестели, и в лунном свете его рога отбрасывали на стену длинные тени.

– Стой, – сказал он, и голос его был хриплым, сорванным. – Заклинание. Где оно? Кто-нибудь помнит слова?

Ашер оторвался от неё на секунду и посмотрел на Матвея. Кейн замер внутри неё. Кай на бортике фонтана чуть подался вперёд.

– Я не читал, – сказал Кейн. – Я думал, ты знаешь.

– Я знаю только начало, – Матвей смотрел на Миру, и в его огромных, тёмных глазах было отчаяние.

Мира почти не слышала их. Её тело всё ещё дрожало, внутри всё пульсировало, и слова доходили до неё как сквозь вату. Но она поняла. Она поняла, и это понимание ударило в неё сильнее, чем всё, что происходило до этого.

– Я выучила, – выдохнула она.

Все повернулись к ней.

– Не могла уснуть… прошлой ночью, – продолжила она, и голос её дрожал.

Кай на бортике фонтана молчал. Но его уши вдруг поднялись, и хвост перестал дрожать.

– Читай, – сказал он. – Не останавливайся.

Мира сделала вдох. Глубокий, насколько могла. Её грудь поднялась, соски, всё ещё влажные, затвердели от холодного воздуха.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сильные руки схватили её за бёдра, развернули, и она не успела понять, что происходит, как оказалась лежащей животом на его коленях. Голова вниз, задница вверх. Кафель был холодным под её ладонями, и она видела перед собой только трещины в плитке и свои собственные пальцы, вцепившиеся в швы.

Она попыталась приподняться, но тяжёлая горячая ладонь легла ей на поясницу и прижала к месту. Мира почувствовала, как пальцы Кейна скользят по её ягодицам, раздвигают. Она была открыта. Полностью. И в этой позе беспомощная, перекинутая через его колено, она вдруг почувствовала себя не униженной, а освобождённой. Всё, что она прятала, всё, что сжимала, всё было видно.

Кейн поднял руку и сделал знак в сторону Матвея. Не слово.

Матвей шагнул вперёд. Его копыта цокали по кафелю – тук. Тук. Тук. Она почувствовала его тепло сзади, и его руки легли ей на бёдра. Они чуть сжали, и она почувствовала, как его член касается её входа. Он вошёл медленно.

– Кровь моя – кровь твоя, – начала Мира, и голос её дрогнул на первом же слове. Матвей толкнулся глубоко, до упора, и она сбилась. Слово «твоя» растянулось, превратилось в стон, и она услышала, как её голос ломается на слогах. – Огонь примет... земля укроет...

Кай сидел на бортике фонтана, и его руки лежали на коленях сжатые в кулаки. Он смотрел. Всё это время смотрел и не двигался. Но когда Матвей вошёл в неё до конца, когда она выгнулась на коленях Кейна и начала читать заклинание, что-то в Кае изменилось. Его длинные, с едва заметными когтями пальцы обхватили пушистый член. Он был твёрдым. Давно. С того момента, как Кейн вошёл в неё первый раз. Может, раньше. Может, с того момента, как она вошла в атриум и сняла одежду.

Он начал двигать ладонью. Медленно. В такт толчкам Матвея. Он не торопился. Он смаковал. Он слышал, как она стонет, как слова заклинания срываются с её губ, и от этих звуков его рука двигалась быстрее.

Матвей двигался медленно. Плавно. Каждый толчок был как волна: поднимал её, нёс, опускал. Она чувствовала его руки на своих бёдрах, его дыхание на своей спине, его тепло внутри себя. И она чувствовала Кейна под собой: его напряжённые мышцы, его жар, его руку, всё ещё лежащую на её пояснице.

– Дракон взлети-ит... – выдохнула Мира, и Кай сжал себя сильнее.

– ...волк завоет... – продолжила она, и Матвей ускорился. Его бёдра шлёпались о её ягодицы, и она слышала, как влага хлюпает внутри неё. Её собственная влага. Смешанная с его. Стекающая по бёдрам. – ...олень прильнёт...

Она замолчала на секунду. Матвей наклонился и поцеловал её в спину. Между лопаток. Нежно. Так, как он умел только он.

– ...вампир сгорит... – выговорила она, и голос её сорвался. Ашер, лизавший ее, издал тихий звук: не то стон, не то вздох, и его свет стал ярче. – ...пятые врата... откроются...

Кейн сжал её поясницу сильнее. Матвей входил глубже. Медленнее. Как будто хотел, чтобы это длилось вечно. Как будто хотел запомнить каждое движение, каждый звук, каждое слово. Мира увидела, как смотрит Кай, как его пальцы сжимаются, как его дыхание сбивается, и от этого её собственное тело откликнулось сильнее.

– Проклятие... снимется... – Она выгибалась, дрожала, и голос её звучал как чужой. – Я – не вдова... я не смерть... Я – Мира... Мира... Мира...

Она повторяла своё имя, как мантру, и с каждым повторением голос становился твёрже. Матвей двигался внутри неё глубоко, ровно, и она чувствовала, как что-то в ней меняется.

– Кто любит меня – не умрёт... – выдохнула она, и голос её дрогнул. – Кто держит меня – не уйдёт... Сила четырёх – в одной...

Матвей кончил с тихим стоном глубоко внутри неё, и тепло разлилось по её телу. Кейн под ней напрягся, она чувствовала, как его мышцы сжались, как его дыхание сбилось, но он не двигался. Не отпускал.

– Смерть моя – в моей руке... – продолжила она, и голос её был хриплым, но твёрдым. – Смерть моя – в моей крови... Смерть моя – в моей любви...

Кай не хотел кончать раньше. Он хотел дождаться конца. Но её крик сделал своё дело. Он кончил с тихим рыком, сжав зубы, и его семя выплеснулось на кафель, и он замер, тяжело дыша, глядя на неё.

Она смотрела на него. Он смотрел на неё. И в этом взгляде не было ни стыда, ни смущения. Только что-то другое. Что-то, что они оба поняли без слов.

– Я выбираю... – сказала она, и это было самое трудное. – Жить. Я выбираю – быть. Я выбираю...

Она запнулась. Она попыталась продолжить, но Ашер выбрал именно этот момент, чтобы снова лизнуть её клитор, – и слова застряли в горле. Кай вытер руку о бедро. Медленно. Не отводя глаз.

– ...их.

Тишина. Полная. Абсолютная. Даже дыхания не было слышно.

А потом кровь в чаше вспыхнула ярко, как маленькое солнце, и золотые нити, потянулись от неё к каждому из них и задрожали. Мира почувствовала, как что-то внутри неё тот самый узел под рёбрами, который сидел там годами, разжимается. Медленно. Болезненно. Как будто из неё вынимали занозу, которая успела срастись с костью.

Кейн разжал руки. Матвей вышел, и она почувствовала, как его семя стекает по её бёдрам. Она сползла с колен Кейна на пол. Кафель был холодным. Но ей было тепло. Впервые за долгое время – тепло.

Кай поднялся с фонтана. Подошёл. Опустился на колени так, что его глаза оказались на одном уровне с её.

– Ты справилась, – сказал он. И в его голосе не было ни насмешки, ни холода. Только тихое, почти детское удивление. – Ты правда справилась.

Мира посмотрела на него. На его волчьи уши, и потянулась к ним. Впервые он не отстранился и позволил погладить подрагивающую, покрытую коротким мехом, кожу.

– Мы справились, – сказала она. – Все вместе.

Кай закрыл глаза и выдохнул.

Глава 27. Волчьи ушки

Особняк, который Кейн купил спустя полгода после ритуала, стоял на окраине города, огороженный высоким забором и рядом старых лип. Не пентхаус, о котором он когда-то говорил с такой определённостью, а нечто куда более обдуманное: просторный, светлый дом с достаточным количеством комнат, чтобы у каждого было личное пространство, и достаточной охраной по периметру, чтобы Мира ни разу не пожалела о переезде.

– Не показное, – сказал тогда Кейн, вручая ей ключи с непривычной для себя неуверенностью, будто ждал критики. – Просто безопасное. Я долго выбирал.

Мира обняла его вместо ответа.

Сейчас, полгода спустя, они ужинали всей семьёй за длинным столом в просторной столовой. Привычка из их прежней тесной квартиры перекочевала и сюда, несмотря на то что места вокруг стало значительно больше. Ушастик и Люсия дремали у электрокамина, а разговор крутился вокруг обычных бытовых мелочей: заказа продуктов, планов Кая на новый резидентский сет, деловой поездки Кейна, отменённой ради чего-то более важного.

– У меня новость, – сказала Мира, откладывая вилку. – Записалась на УЗИ. На следующей неделе можно будет наконец узнать пол малыша.

За столом на мгновение повисла тишина, будто все одновременно осознали нечто, о чём предпочитали не думать вслух все эти месяцы.

– Погоди, – осторожно начал Кейн, – а что именно там можно увидеть?

– В смысле? – не поняла Мира.

– В смысле, – Кейн аккуратно подбирал слова, – мы вчетвером не совсем люди. Ребёнок наш общий, в каком-то смысле магическом. Что, если врач на экране увидит то, что обычное человеческое УЗИ не показывает? Крылья, например.

Матвей поперхнулся водой.

– Или оленьи уши, – мрачно добавил он, явно примеряя ситуацию на себя. – Представляете лицо врача?

– Или чешую, – философски заметил Кай, хотя по его тону было неясно, шутит он или искренне обеспокоен подобной перспективой.

Мира задумалась. А если врач решит, что у нас какая-то генетическая аномалия, и начнёт задавать вопросы, на которые нет нормальных ответов?

– Крылья на УЗИ не видны, – сказала Мира, но голос её дрогнул. – Кажется.

– Ты уверена? – Кейн посмотрел на неё. – Ты уверена, что человеческое УЗИ не видит магию?

Ушастик поднял голову от камина. Люсия, лежавшая рядом, тоже насторожилась. Батон смотрел на людей, как будто понимал каждое слово.

– Так, – Кейн встал. – Нам нужен план.

– Какой план? – Матвей тоже встал. – Что мы скажем врачу? «Здравствуйте, у нас тут ребёнок от четырёх нечеловеческих существ, пожалуйста, не пугайтесь, если увидите чешую»?

– Можно найти частную клинику, – Кейн начал расхаживать по столовой. – Кто-то, кто не задаёт вопросов. У меня есть контакты.

– Ты хочешь купить врача? – Ашер откинулся на спинку стула. – Как ты покупаешь здания?

– Я хочу найти специалиста, который умеет молчать. Это разные вещи.

– А если это не сработает? – Матвей стоял, упёршись ладонями в стол. – Если врач увидит что-то и вызовет полицию? Или журналистов? «Женщина родила от дракона» – это же сенсация.

– Не от дракона, а от четырёх, – уточнил Кай. – Это ещё лучше. Заголовок сам себя напишет.

– Замолчи, – Кейн и Матвей сказали это одновременно.

– Я просто помогаю, – Кай пожал плечами, но его хвост нервно дёрнулся.

– Я знаю, что делать, – предложил Матвей, перекрикивая общий гвалт. – Сделаем УЗИ у меня в клинике. Аппарат ветеринарный, но по сути принцип тот же самый. Я умею им пользоваться. Никаких лишних вопросов, никакой человеческой бюрократии, никаких врачей, которые потом будут писать открытия в научный журнал.

– Ты предлагаешь провести УЗИ моему ребёнку ветеринарным оборудованием, – с сомнением уточнила Мира.

– Нашего, – уточнил Кейн.

– А если аппарат не рассчитан на человеческую беременность? – вставил Ашер.

– Аппарат рассчитан на диапазон от хомяка до лошади, – невозмутимо парировал Матвей. – Человек где-то посередине этого спектра по массе и плотности тканей. Справится.

Спор продолжался ещё добрых полчаса с привлечением аргументов о профессиональной этике, о рисках, о том, насколько вообще нормально диагностировать собственного ребёнка тем же аппаратом, которым час назад смотрели песок в мочевом пузыре у кошки. Но в итоге, взвесив все альтернативы и не найдя ни одной менее абсурдной, семья пришла к соглашению: клиника Матвея, вечером, после закрытия, без единого лишнего свидетеля.

* * *

На следующий день они всей толпой набились в маленький кабинет клиники. Мира лежала на смотровом столе, застеленном чистой простынёй вместо привычной клеёнки для животных, а четверо мужчин, обступивших её полукругом, выглядели одновременно нелепо и трогательно серьёзно в этой явно не рассчитанной на подобное количество людей комнате.

– Всем отойти на полшага, – скомандовал Матвей, включая аппарат с той деловитой сосредоточенностью, с которой обычно осматривал испуганных собак. – Иначе я никого не увижу за вашими плечами.

Кейн, Ашер и Кай нехотя подались назад, освобождая пространство, а Матвей, нанеся гель на живот Миры привычным, но сегодня заметно более трепетным движением, чем обычно, начал медленно водить датчиком, вглядываясь в экран с напряжённым вниманием.

Несколько долгих секунд в комнате царила абсолютная тишина, нарушаемая только тихим гулом аппарата.

– Вот, – сказал наконец Матвей, останавливая датчик и указывая на экран. – Вот голова. Вот ручки. Всё выглядит совершенно нормально, никаких копыт, никаких крыльев, – можете выдохнуть.

Все четверо разом выдохнули.

– А это что? – вдруг спросил Кай, наклоняясь ближе к экрану, разглядывая нечёткое серое изображение с прищуром человека, пытающегося распознать нечто на пиксельной картинке. – Вот тут, по бокам головы.

Матвей замер, вглядываясь внимательнее, затем медленно, с профессиональной невозмутимостью, за которой явно скрывалось изумление, произнёс:

– Уши. Заострённые. И, судя по контуру, – он сделал паузу, будто сам не до конца веря собственным словам, – подвижные, если смотреть по мышечной структуре у основания. Похоже на волчьи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В комнате снова повисла тишина, на этот раз куда более озадаченная.

– Волчьи, – медленно повторила Мира, глядя на смутные очертания на экране. – У нашего ребёнка волчьи уши.

Все, будто сговорившись, одновременно обратили взгляды на Кая.

– Я тут вообще ни при чём, – быстро сказал он, вскидывая руки в защитном жесте. – Технически. Вы все прекрасно знаете, что я только смотрю.

Кейн издал короткий, сдавленный смешок, явно с трудом сдерживаемый всё это время.

– Это правда забавно, если так подумать, – в голосе Ашер прозвучала лёгкая, философская усмешка. – Возможно, магия в подобных ритуалах работает не совсем так, как биология. Кровь всех четверых смешивалась в чаше в ночь зачатия. Ребёнок, кажется, унаследовал что-то от каждого из вас, независимо от того, кто именно является отцом в привычном смысле слова.

– То есть у нас может родиться ребёнок с чертами сразу всех четверых? – уточнила Мира, чувствуя, как в груди одновременно поднимается лёгкая паника и совершенно неуместный, но неудержимый смех.

– Вполне возможно, – Ашер пожал плечами. – Будем посмотреть, простите за каламбур, что ещё покажет следующее УЗИ.

Матвей, всё ещё придерживая датчик над животом Миры, посмотрел на неё с тёплой, ошеломлённой нежностью, которая, кажется, не собиралась ослабевать вне зависимости от того, сколько неожиданностей подбрасывала им жизнь.

– Волчьи ушки, – тихо повторил он, будто пробуя фразу на вкус. – Знаешь, а мне нравится. Хоть кто-то в этой семье будет с ушами поприличнее моих.

– У тебя прекрасные уши, – возразила Мира, улыбаясь.

– У ребёнка будут прекраснее, – уверенно заявил Кай, наконец отмерев от первоначального шока и подходя ближе, чтобы вглядеться в экран с гордостью человека, только что узнавшего, что стал частью чего-то куда большего, чем он мог предположить, наблюдая со стороны. – Помяните моё слово. Самые крутые волчьи уши в этом городе.

Все четверо, склонившись над смутным серым изображением на экране старого ветеринарного аппарата, рассмеялись общим, лёгким смехом, который, кажется, давно стал главным языком их семьи. Мира, глядя на них, подумала, что ни один пентхаус на свете не смог бы вместить всё то, что вместилось сейчас в этой маленькой, пахнущей антисептиком комнате ветеринарной клиники.

Конец