Маска Лисы

Глава 1. Чужая шкура

Меня зовут Мира, но в сети я — Лиса. И нет, это не милый ник для игр. Это броня. За годы анонимной жизни я научилась носить её так, что никто не видел настоящего лица. Красивого лица, кстати. Длинные рыжие волосы до попы, карие глаза, осиная талия, грудь, которую не нужно поднимать пуш-апом. Всё это было моим капиталом, но я не гордилась. Я пользовалась. Мама умирала. Операция стоила столько, что честным трудом мне пришлось бы копить до её пенсии. Поэтому я делала то, за что могли посадить.

В соцсетях я охотилась на мужчин. Не на всех — на тех, кто готов платить за иллюзию. Я разводила их аккуратно, как опытная хищница. Обещала встречи, внимание, флирт. Иногда лёгкую надежду на большее. А потом их счета худели, а мамина палата в больнице получала очередной транш. Меня ни разу не поймали. Я была слишком умна. Слишком осторожна. И слишком пуста внутри.

В MittleStrike я заходила отдыхать. Это была моя отдушина, где не нужно быть хищницей. Там я встретила Волка. Он никогда не спрашивал, как я выгляжу. Мы общались странно: оба в масках, оба анонимны. Созванивались по скайпу — он в волчьей маске, я в лисьей. Он жил где-то в Европе, но точнее я не знала. Его голос успокаивал, его слова были теми, которых я никогда не слышала от мужчин. Я не должна была влюбляться. Но влюбилась.

Однажды он написал:

«Лиса, я хочу встретиться. По-настоящему. Хватит масок».

Меня прошиб холодный пот. Я хотела того же. До дрожи. Но мама… Счёт на операцию висел надо мной как топор. Если я сорвусь, уеду, потеряю бдительность — она умрёт. Поэтому я ответила резко, почти агрессивно:

«Пока не могу. У меня незаконченные дела. Давай поставим общение на паузу».

Он замолчал на несколько минут. А потом написал то, что разрезало меня насквозь:

«Лиса, ты же понимаешь, я не могу ждать вечно».

Внутри что-то сломалось. Он не должен был так говорить. Не должен был давить. Мне нужна была злость — и она пришла. Дикая, слепая. Я решила, что он просто ещё один мужчина, который хочет получить своё и исчезнуть. Что его маска так же фальшива, как и моя. И тогда я сделала то, за что до сих пор ненавижу себя.

Я взломала его аккаунт в игре. Это было несложно — за годы «работы» я научилась не только разводить, но и взламывать. Мне нужны были деньги. Чёрный рынок игровых аккаунтов платил хорошо. Я продала его «Волка» за бесценок, заблокировала везде, где только можно, и попыталась забыть.

Не вышло.

Ночами я ревела в подушку. Грудь сжимало так, будто мне вырвали сердце. Я поняла: я влюбилась в него. В того, кого не видела без маски. В того, чьё имя даже не знала. В того, кому только что плюнула в душу, продав его цифровую жизнь.

Наутро я взяла себя в руки. Умылась ледяной водой, долго смотрела в зеркало. Красивая. Слишком красивая для той грязи, в которой я жила. Заплела рыжие волосы в одну косу на бок, подкрасила губы красной помадой — она шла мне до безумия. Надела длинное белое платье с открытыми плечами и спущенными рукавами, словно крестьянка из старых сказок, но с дерзким разрезом сбоку. Мюли на шпильке, маленькая сумочка-радикюль. Я выглядела как принцесса, которую хочется спасать. Только спасать нужно было меня саму.

Я работала удалённо, но сегодня выходной у моей души. Мне нужно было к маме. Показать, что у дочери всё хорошо. Что она справляется. Улыбнуться, поцеловать, соврать, что деньги нашлись честно.

Я уже взялась за ручку двери, когда она распахнулась сама — рывком, с глухим ударом о стену. В проёме стоял мужчина. Высокий, широкоплечий. Кожаная куртка, военные штаны карго, чёрная водолазка в обтяг. Руки в перчатках. Мотоциклетный шлем скрывал лицо. Я не успела закричать — он метнулся ко мне, сжал плечо железной хваткой и резко вонзил иглу в шею.

Тьма накрыла мгновенно.

---

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 2. Контейнер

Сознание возвращалось рывками, будто кто-то вкручивал его обратно в голову тупым шуруповёртом. В глазах двоилось. Тьма, металлический привкус на языке, гул где-то снаружи. Я попыталась сглотнуть — горло пересохло так, словно я жевала песок. Голова болела просто уебански, пульсировало в висках, и каждое движение глаз отдавалось где-то в затылке тупой болью.

Где я?

Попыталась пошевелиться — тело слушалось плохо. Руки онемели, но, кажется, связаны не были. Подо мной холодный пол, рифлёный металл. Стены тоже металлические, с ржавыми подтёками. Контейнер. Я в каком-то сраном контейнере.

И тут сознание прострелило воспоминанием: дверь, удар о стену, человек в шлеме, игла в шею. Меня похитил какой-то хуй.

Я дёрнулась, попыталась сесть. Перед глазами всё поплыло, но я заставила себя сфокусироваться. И увидела его.

Он стоял в паре метров, прислонившись плечом к стене контейнера. Руки сложил в карманы. Шлем мотоциклетный уже снял и держал под мышкой. Я моргнула раз, другой, пытаясь сфокусировать зрение.

Розовые волосы. Мать твою, у него были розовые волосы — пыльно-розовые, чуть в разные стороны, как будто он только что стянул шлем и даже не потрудился пригладить. На шее виднелась татуировка, но в полутьме я не разобрала что именно — какие-то символы или узор, уходящий под ворот водолазки. Губа рассечена, будто недавно подрался. И, сука, он был привлекательным. Брутально горячим. Острый подбородок, скулы, наглый взгляд. Тот тип мужчин, которые вызывают желание и ненависть одновременно.

Он заметил, что я очухалась, и медленно растянул губы в зловещей улыбке. От этой улыбки у меня внутри всё сжалось.

— Проснулась, сука? — его голос звучал низко, с хрипотцой. — Как спалось? Ну-ка быстро встала. Алхей тебя ждёт. Привет от Волка. Ты его очень разозлила.

Я охуела.

Просто охуела.

Этого не могло быть. Я всегда была осторожна. Менялись прокси, левые аккаунты, фейковые имена. Я заметала следы так, что ни одна жертва даже не приближалась ко мне в реальности. А он… он не мог меня найти. Никто не мог. Тем более Волк. Я знала о нём только ник. Он ничего не знал обо мне. Откуда?!

— Ты кто такой? — голос сорвался на хрип, но я заставила себя говорить твёрдо. — Отпусти меня немедленно. Ты перепутал. Я не знаю никаких Волков!

Он запрокинул голову и расхохотался.

— Ахахахаха! — смех прокатился по контейнеру, ударился о стены и застрял где-то у меня под рёбрами. Он резко оборвал смех и посмотрел на меня с откровенной издёвкой. — Твои бляцкие приёмчики на меня не действуют. Оставь это Волку, всё равно не сработает.

Он шагнул ближе. Я инстинктивно отшатнулась, упёрлась спиной в холодную стену контейнера.

— Хотя ему такое тоже не стоит делать, — задумчиво протянул он, разглядывая меня сверху вниз. — Просто пустят тебя по кругу, а потом продадут на органы. Так что лучше сотрудничай.

Сердце бухнуло где-то в пятках. Я смотрела в его наглые глаза и не могла понять: это конец моей игры или начало чего-то гораздо более страшного?

Я смотрела в его наглую розововолосую рожу и чувствовала, как внутри закипает ярость. Та самая, которая всегда помогала мне выживать. Которая заставляла кусаться, когда загнали в угол.

— Иди на хуй, уёбок розовый, — выплюнула я и, собрав всю слюну, что осталась в пересохшем рту, плюнула ему прямо в лицо. Смачно, с оттягом.

Он не дёрнулся. Не отшатнулся. Даже не попытался вытереться. Просто стоял и смотрел на меня сверху вниз. Глаза налились кровью, зрачки расширились. Тишина повисла такая, что я услышала собственное сердце.

— Ты, мразь, вообще пизданулась? — его голос стал тихим, почти шёпотом, но от этого мурашки по спине побежали.

Я не успела ответить. Кулак прилетел в лицо, как кувалда. Голова дёрнулась назад, в ушах зазвенело остро и высоко, мир на секунду потух и снова включился, но уже криво. Я пошатнулась, чудом устояв на каблуках, и почувствовала, как по губе потекло что-то горячее. Машинально провела языком — солёное, металлическое. Кровь. Из носа.

Я попыталась вытереть лицо руками, но только размазала красное по щекам. Посмотрела на своё белое платье — ему просто пизда настала. Красные капли уже расползались по ткани, как цветы на снегу. Конец принцессе.

Мне стало по-настоящему страшно. До дрожи в коленях, до ледяного пота на спине. Я боялась. Боялась его. Боялась того, что он сделает дальше. И, сука, он это понял.

Рывок за волосы — резкий, безжалостный. Он схватил мою косу и дёрнул вниз, ставя меня на колени. Я вскрикнула, упёрлась ладонями в грязный рифлёный пол. Перед носом — его тяжёлые ботинки. А он наклонился, не отпуская моих волос, и плюнул рядом. Густая слюна растеклась по металлу в паре сантиметров от моего лица.

— Слизывай, сука, — процедил он сверху. Голос ледяной, спокойный, от этого ещё страшнее. — Иначе выебу тебя здесь в рот, а потом отдам Волку, и он точно пустит тебя на органы. Ты меня поняла?

Я замерла, глядя на слюну, растёкшуюся по грязному металлическому полу контейнера. Гордость — это всё, что у меня осталось. Даже когда меня били, унижали, ставили на колени — внутри теплился уголёк, который отказывался гаснуть. Слизать с пола? Перед этим уродом? Нет. Не дождётся.

Но и просто так отказаться — значит получить ещё один удар. А может, и кое-что похуже.

Его лицо всё ещё было близко — он наклонился, удерживая меня за волосы, и ждал. Я подняла глаза. В полутьме контейнера рассмотрела его рассечённую губу, розовые пряди, спадающие на лоб, татуировку на шее, уходящую под ворот. И решилась.

Резко, изо всех сил, я вцепилась в ворот его чёрной водолазки и рванула на себя. От неожиданности он чуть качнулся вперёд. Я не дала себе времени на страх — высунула язык и слизнула свою же слюну с его щеки. С той самой, куда плюнула пару минут назад.

Кожа была солёной и тёплой.

Он замер. Глаза расширились — в них мелькнуло искреннее, почти человеческое удивление. Маска наглого ублюдка треснула на секунду, и я успела заметить что-то другое. Что-то, что он явно не привык показывать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но тут же всё вернулось. Этот взгляд свысока, эта кривая усмешка. Он медленно выпрямился, отпуская мои волосы.

— Я смотрю, ты решила здесь применить свой язычок, — протянул он, и в голосе звучала смесь издёвки и чего-то похожего на интерес. — Неожиданно. Но на меня такое, сука, не работает.

Я всё ещё стояла на коленях, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Но я встретила его взгляд и не отвела.

Он хмыкнул, достал из кармана перчатку и всё-таки вытер щеку — медленно, демонстративно, не сводя с меня глаз.

— Ладно. Вставай. Нам ехать надо.

Я поднялась, стараясь не показывать, как дрожат колени. Он кивнул в сторону выхода из контейнера.

— Поедешь без шлема. Держись крепче, — он задержал на мне взгляд и добавил: — Мне плевать на твою безопасность.

Я сглотнула. Платье испорчено, кровь на губах, волосы растрёпаны, но я всё ещё жива. И у меня есть цель — узнать, какого хера Волк меня нашёл.

Розовый шагнул ближе, взял меня за подбородок и заставил посмотреть в глаза.

— И запомни, — сказал он тихо, почти ласково, но от этой ласки мороз продирал до костей. — С Волком веди себя очень покорно и скромно. Я, можно сказать, добрый. С ним твои выёбоны будут стоить тебе очень плачевно. Усвоила?

Я не ответила. Просто смотрела в его налитые кровью глаза и пыталась понять, сколько у меня шансов выбраться из этого дерьма живой. Пока выходило — ни одного.

Он отпустил мой подбородок и пошёл к выходу из контейнера, бросив через плечо:

— Шевелись, Лиса. Алхей ждать не любит.

---

Глава 3. Город, откуда не возвращаются

Ветер хлестал по лицу, выбивая слёзы, но я не была уверена, плачу ли я от встречного потока воздуха или от осознания, в какое дерьмо я вляпалась. Мотоцикл ревел подо мной, и каждый толчок дороги отдавался в затёкших руках, которыми я вцепилась в куртку Розового. Фамильярность, с которой я прижималась к его спине, вызывала тошноту, но выбора не было. Выбора, блядь, не было с самого начала.

Алхей. Название, которое раньше было лишь байкой из самых тёмных уголков даркнета, теперь обретало плоть. Я пыталась вспомнить всё, что знала об этом месте. А знала я до обидного мало — только слухи, которыми пугали друг друга такие же крысы, как я.

Говорили, что Алхей — это не просто город. Это гнойник на теле Европы, куда стекается вся грязь. Туда не попадают случайно — туда попадают навсегда. Обратных билетов не продают. Я наткнулась на статью об этом месте пару лет назад, когда копалась в теневом сегменте интернета. Статья была сухой, как полицейский отчёт, но к ней прилагалось несколько фотографий. Готические шпили, узкие улочки, мощёные камнем площади. Красиво. Мрачно. Как открытка из ада.

Но самое страшное скрывалось за этим фасадом. В Алхее правили не законы, а кланы. Десятки группировок, которые делили город на сектора, как падальщики делят тушу. И одними из самых безжалостных, насколько я помнила, были Lupus Mortem — Волчья Смерть, если переводить с латыни правильно. Волки. Те, кто держали в страхе весь город.

Они контролировали незаконную трансплантологию — проще говоря, продажу людей на органы. Устраивали подпольные бои насмерть, куда стекались ставки со всего мира. Торговали женщинами, как скотом, выбирая самых красивых и здоровых для «элитных» покупателей. Говорили, что если ты попал в списки Волков, то твоя жизнь измеряется часами, а смерть будет мучительной.

И вот теперь меня везут в Алхей. Прямиком в логово этих ублюдков. А я ведь влюбилась в Волка — в человека, чьё имя перекликается с названием самого страшного клана города. Совпадение? Или нет?

Мысль эта пульсировала в голове, как гнойная рана. Как такое возможно? Я, Мира, которая никогда не поддавалась эмоциям, которая использовала мужчин как банкоматы, влюбилась в голос. В чёртов ник. В маску.

Обида душила. Не только на Волка — на себя. Я же его даже не знаю! Не знаю его имени, его лица, его прошлого. А он, оказывается, знал обо мне всё. Или не всё, но достаточно, чтобы найти. Может, он с самого начала вёл свою игру? Может, его предложение встретиться было не романтическим жестом, а продуманным планом? Заманить, похитить, наказать?

Но за что? За то, что я взломала его аккаунт и продала на чёрном рынке? Вряд ли человек, связанный с такими, как Lupus Mortem, стал бы мстить из-за игры. Или стал бы? Может, он сам из этих Волков? Или его ник — просто совпадение? Я ничего не понимала. Но интуиция, которая никогда меня не подводила, орала дурниной: ты попала в дерьмо, Мира, и выбраться будет ой как непросто.

А потом воспоминание накрыло меня — неуместно тёплое и до боли интимное. Один из тех ночных созвонов, когда маски переставали быть щитами и становились частью игры.

Мы сидели в скайпе далеко за полночь. Он — в своей волчьей маске, я — в лисьей. Голос его звучал низко, с той особой хрипотцой, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

— Лиса, — прошептал он тогда, — я хочу увидеть тебя без маски.

— Не сегодня, Волк, — ответила я, но дыхание уже сбилось.

— Тогда дай мне услышать тебя. Дыши. Я хочу знать, как ты дышишь, когда думаешь обо мне.

Я закрыла глаза, прижалась губами к микрофону. Воздух стал густым и горячим. Мы оба замолчали, и тишина была наполнена невысказанным. Его дыхание участилось, я услышала, как он сглотнул. Мне казалось, что я чувствую его запах сквозь экран — запах мужчины, который хочет до дрожи.

— Я бы хотел прикоснуться к тебе, — его шёпот был почти неслышным. — Прямо сейчас. Провести рукой по твоей шее, ниже… Ты чувствуешь?

Я чувствовала. Сердце колотилось где-то внизу живота, а между ног стало предательски горячо. Он говорил, а я представляла. Его пальцы, скользящие по моей коже. Его губы, обжигающие плечо. Никто никогда не заводил меня одним лишь голосом так, как он. Я стонала в ответ, позволяя ему слышать то, чего не слышал никто. Это была наша тайная фантазия. Без прикосновений. Без тел. Только маски и голоса.

А теперь этот мужчина хочет меня уничтожить.

Меня выдернула из воспоминаний резкая остановка. Мотоцикл замер, и я едва не влетела лицом в затылок похитителя. Он заглушил двигатель, и я услышала тишину. Жуткую, давящую тишину, которая бывает только перед грозой.

Я огляделась.

Алхей.

Этот город был одновременно мрачно красивым и чудовищно жутким. Готические шпили тянулись к серому небу, словно мёртвые пальцы. Узкие улочки петляли между старинными зданиями из тёмного камня, покрытого влажным мхом. Где-то вдалеке звонил колокол — звук был низким и протяжным, как похоронный звон. На площади, куда мы въехали, горели газовые фонари, и их жёлтый свет дрожал на мокрой брусчатке.

Всё выглядело, как декорация к фильму ужасов. Прекрасная и смертоносная.

— Слезай, — бросил Розовый, снимая шлем.

Я сползла с мотоцикла на ватных ногах. Платье, испорченное кровью ещё в контейнере, прилипло к телу. Я чувствовала себя грязной и раздавленной, но внутри всё ещё теплился уголёк гордости.

— Как тебя зовут? — спросила я, глядя на его розовые волосы. — Ты так и не представился.

Он замер на секунду, а затем я услышала, как сквозь шлем пробивается его ухмылка. Я не видела лица, но знала — он скалится.

— Хм, — протянул он. — Вальравн.

— Что за имя такое? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

— Необычное, — саркастично повторил он, растягивая звуки. — Мира, это означает «Ворон Мёртвых». Очень любопытная.

«Ворон Мёртвых». Ну конечно. Что ещё могло означать имя этого розововолосого психа? Я не ответила, просто кивнула, стараясь не показывать, как сильно меня пугает его имя. Пугает до дрожи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Нам осталось немного, — сказал он, кивая в сторону массивного здания впереди. — Но сначала тебя нужно зарегистрировать.

Мы подошли к чему-то вроде КПП. Тяжёлые металлические ворота, охрана, колючая проволока поверх каменной стены. Внутри пахло сыростью, плесенью и чем-то, от чего у меня скрутило желудок. Я узнала этот запах. Кровь. Старая, запёкшаяся кровь.

В комнате нас встретили мужчины. Все в чёрном, плечистые, как шкафы. Но самое жуткое — их лица. Вернее, половины лиц. У каждого на правой или левой стороне красовалась татуировка, напоминающая шипы, расползающиеся от виска к подбородку. Они выглядели не как люди, а как демоны, сошедшие с готических барельефов.

Один из них, самый здоровый, молча взял меня за локоть и повёл в другую комнату. Хватка была железной. Я даже не пыталась вырываться. Следом зашёл Вальравн, и тяжёлая дверь захлопнулась за его спиной.

Комната была маленькой, с голыми бетонными стенами и одинокой лампочкой, свисающей с потолка. Посередине стоял металлический стол, а на нём… я не хотела думать, что на нём лежало.

— Раздевайся, — сказал Вальравн спокойно, но жёстко. — Вместе с нижним бельём.

Я замерла. Стояла как вкопанная, пытаясь переварить услышанное. Он хотел, чтобы я разделась догола перед ним и этими амбалами?

— Ты что, сука, не слышишь? — гаркнул он, и эхо ударилось о стены. — Тебе помочь?

— Пожалуйста, не надо… — мой голос сорвался на шёпот. — Отпустите меня, я ничего не делала…

Он подошёл вплотную. Резко, грубо схватил меня за подбородок и сдавил так, что я не могла пошевелить челюстью. Наклонился к самому уху, и его горячее дыхание обожгло кожу:

— Я помню, как ты слизывала слюну с моей щеки, — прошептал он тихо, чтобы слышала только я. — Можем повторить. Только уже на всех. Здесь желающих много. Только это уже будет не щека, а хуй. Так что выбирай, мразь. Либо ты раздеваешься сама, либо мы отъебём тебя в рот все вместе. Усекла?

Я вздрогнула. Слёзы, которые копились где-то внутри с самого похищения, прорвались наружу и потекли по щекам. Я смотрела ему в глаза — в эти наглые, налитые кровью зрачки — и понимала, что он не блефует.

Хорошо. Пускай смотрят.

Резким движением я схватилась за подол платья и стянула его через голову. Оно упало на пол грязной белой тряпкой. Затем — трусики. Бюстгальтера на мне не было, и я осталась полностью обнажённой перед этими ублюдками. Я не стала прикрываться. Пускай видят. Пусть этот розовый уёбок захлебнётся своей властью.

Вальравн скользнул по мне взглядом. Медленно, оценивающе. Его глаза прошлись по моей груди, по талии, по бёдрам. Он смотрел, как покупатель рассматривает товар перед покупкой. Затем задержал взгляд на моём лице и усмехнулся.

Я не отвела глаз. Смотрела с вызовом, хотя внутри всё сжималось от унижения и страха.

А потом я увидела, как один из амбалов протянул ему то, от чего кровь застыла в жилах.

Железный прут. На конце — металлическое клеймо в форме волчьей головы. Оно было раскалено до красна, и от него поднимался едва заметный дымок. Клеймо Волка.

До меня дошло. Меня клеймят. Как скот. Как собственность. Но чью? Волка? Значит, он точно связан с Lupus Mortem. Один из них. А может… кто-то больше? Я не знала.

— Нет, — выдохнула я, отступая на шаг. — Пожалуйста, не надо…

Вальравн шагнул ко мне с клеймом в руке. Свободной рукой он схватил меня за плечо и с силой надавил, вынуждая опуститься на колени. Я пыталась вырваться, но хватка была стальной. Он поднёс раскалённое железо к моему животу, чуть ниже пупка.

— Это чтобы ты не забыла, чья ты теперь, — произнёс он, и в его голосе не было ни капли эмоций.

Металл коснулся кожи.

Боже.

Боль была адской. Нет, это не было просто болью. Это была всепоглощающая агония, которая взорвалась в моём теле, как ядерная бомба. Кожа зашипела, как бекон на сковороде, и запах горелой плоти ударил в ноздри. Я заорала. Заорала так, что сорвала голос, и крик перешёл в хриплое рыдание. Слёзы хлынули ручьём, перед глазами всё поплыло, и я почувствовала, как меня выворачивает наизнанку от боли.

Железо держали, казалось, вечность. Каждая секунда растягивалась в бесконечность, и боль пульсировала, как сердце, только в животе. Я чувствовала, как кожа пузырится и лопается под раскалённым металлом, как плоть прижигается, оставляя уродливый рубец. Это было хуже, чем смерть. Это было уничтожение.

А потом он убрал клеймо.

Я рухнула на пол, хватая ртом воздух. От ожога невыносимо жгло, и каждое движение причиняло новую вспышку боли. Я попыталась прижать руку к животу, но едва пальцы коснулись обожжённой плоти, как меня пронзила новая судорога.

— Одевайся, — бросил Вальравн грубо.

Никто не дал мне ни воды, ни тряпки, чтобы прикрыть ожог. Адская боль пульсировала, как второй позвоночник, и я знала, что эта рана будет заживать долго и оставит уродливый шрам. Клеймо Волка. Теперь я — собственность. Но чья именно? Волка из интернета? Или кого-то гораздо опаснее?

Я натянула платье дрожащими руками, морщась от каждого прикосновения ткани к обожжённому животу. Трусики поднимать не стала — было слишком больно. Пусть так. Пусть видят, что сделали.

Вальравн уже стоял у двери, сложив руки на груди. Он смотрел на меня с прежней насмешкой, но теперь в его взгляде было что-то ещё. Что-то, похожее на любопытство.

— Вставай, Лиса, — сказал он. — Волк заждался.

Я поднялась. Слёзы всё ещё текли по щекам, но смотрела я с вызовом. Он думал, что сломил меня? Нет. Клеймо не сломало. Оно лишь напомнило, что обратного пути нет. И теперь моя цель — не просто выжить. Моя цель — узнать, кто такой Волк на самом деле, и отомстить. Всем.

---

Глава 4. Шрамы, которых не видно

Вальравн шёл впереди, не оборачиваясь, и его розовые волосы мелькали в полумраке алхейских улочек, как грязное пятно на чёрном бархате. Я брела за ним, едва переставляя ноги. Каждый шаг отдавался тупой болью внизу живота, там, где теперь красовалось клеймо — уродливый волчий оскал, выжженный на коже. Платье, ещё недавно белое и красивое, превратилось в кровавую тряпку, которую я придерживала у груди дрожащими пальцами. Каблуки мюлей скользили по мокрой брусчатке, и мне приходилось цепляться за стены домов, чтобы не упасть. Алхей не прощал слабости. Алхей вообще ничего не прощал.

В какой-то момент Вальравн свернул в неприметную дверь, за которой оказался длинный коридор с тусклым освещением. Мы прошли мимо нескольких дверей, пока он не остановился у одной из них и не толкнул её плечом.

— Заходи. Отдыхай пока. Волк вызовет, когда будет готов.

Я шагнула внутрь и осмотрелась. Это была маленькая комната с узкой кроватью, деревянным столом и одним окном, забранным решёткой. Обстановка спартанская — ничего лишнего, только самое необходимое, и всё равно это выглядело как камера. Потому что это и была камера. Пусть и с претензией на жилое помещение.

Дверь за спиной захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как приговор.

Я осталась одна.

Медленно, стараясь не тревожить ожог, я подошла к кровати и села. Пружины жалобно скрипнули подо мной. Я обхватила себя руками и только сейчас заметила, что дрожу. От холода? От страха? От боли? Наверное, от всего сразу. Меня трясло, как в лихорадке, зубы выбивали мелкую дробь, и я никак не могла унять эту дрожь.

В голове шумело. События последних часов проносились перед глазами обрывочными вспышками: похищение, контейнер, удар в лицо, слюна на полу, раскалённое железо у живота... И голос Вальравна, спокойный и безжалостный: «Волк заждался».

Кто он такой, чёрт возьми? Кто этот Волк, ради которого меня вырвали из моей жизни и притащили в этот богом забытый город? Я не знала. Я знала только ник. Только маску. Только голос. Но этого было достаточно, чтобы влюбиться.

Я легла на кровать, поджала колени к груди — насколько позволял ожог — и попыталась дышать. Медленно. Размеренно. Как учила мама, когда мне было страшно в детстве. Вдох через нос, выдох через рот.

Мама. От мысли о ней внутри всё сжалось ещё сильнее. Она там, в Бостоне, одна. В больничной палате, напичканная лекарствами, подключённая к аппаратам. Ждёт меня. Каждое утро просыпается и надеется, что сегодня дочь придёт. А дочь не придёт. Потому что дочь вляпалась в дерьмо, из которого, возможно, уже не выберется.

Слёзы сами потекли из глаз — горячие, солёные, они скатывались по вискам и терялись в волосах. Я не пыталась их остановить. Какая теперь разница? Кому здесь есть дело до моих слёз? Вальравну? Волку? Амбалам с татуировками шипов на пол-лица? Им плевать. Для них я — товар. Собственность. Вещь с клеймом на животе.

Я закрыла глаза и позволила воспоминаниям накрыть меня с головой.

— Мамочка, смотри! Я сама!

Мне было пять лет. Мы жили в маленькой квартирке на окраине Бостона, в районе, где даже голуби выглядели уставшими от жизни. Квартира была крошечная — кухня, совмещённая с гостиной, и одна спальня, которую мама отдала мне, а сама спала на раскладном диване в «гостиной», если можно было так назвать комнатушку в десять квадратных метров.

Я показывала маме рисунок — кривоватую рыжую лисицу с огромным хвостом и зелёными глазами. Мама улыбнулась, и её усталое лицо на мгновение осветилось тем самым светом, который я так любила. Светом, который появлялся только тогда, когда она смотрела на меня.

— Очень красиво, моя маленькая, — сказала она и погладила меня по голове. — Ты у меня талантливая. Вырастешь — станешь художницей.

— Нет, — нахмурилась я. — Я буду делать компьютеры! Как дядя Том из телевизора!

Мама рассмеялась. У неё был красивый смех — переливчатый, как колокольчики. Сейчас, спустя двадцать лет, я уже почти не помнила его. Болезнь украла у неё смех. Болезнь украла у неё почти всё.

Мой отец был игроком. Нет, не так — мой отец был игроманом. Зависимым, больным, безвольным существом, которое спускало все деньги в казино и на подпольных тотализаторах. Он мог выиграть крупную сумму и в тот же вечер проиграть её до цента. Мама работала на двух, а иногда на трёх работах, чтобы прокормить семью, а он только обещал, что «вот-вот сорвёт куш». Куш не срывался. Долги росли.

Когда мне было семь, отец проиграл всё, что у нас было. Квартиру, в которой мы жили, — она была записана на него, и он заложил её, не сказав маме ни слова. Машину — старую «Хонду», которую мама купила на свои кровные. Даже мои детские украшения — серебряную цепочку, подаренную бабушкой на крестины, — он унёс в ломбард. Я помню, как мама плакала, сидя на кухне, а я выглядывала из-за двери и не понимала, что происходит. Почему папа кричит? Почему мама плачет? Почему к нам приходят какие-то чужие люди и требуют денег?

Однажды ночью отец просто исчез. Собрал вещи — то немногое, что ещё осталось — и ушёл. Мама сказала, что так будет лучше. Что теперь мы начнём новую жизнь, только вдвоём. Я поверила. Я всегда верила маме.

Новая жизнь оказалась тяжёлой. Мы переехали в ещё более дешёвый район, в квартиру, где по стенам бегали тараканы, а из крана текла ржавая вода. Мама устроилась на три работы: утром — уборщицей в офисе, днём — кассиршей в супермаркете, вечером — посудомойкой в ресторане. Я почти не видела её. Приходила из школы в пустую квартиру, сама разогревала ужин, сама делала уроки. Иногда мама возвращалась так поздно, что уже не могла говорить, только гладила меня по голове и проваливалась в сон.

Но я не жаловалась. Я видела, как она старается. Видела, как у неё дрожат руки после двойной смены. Видела, как она украдкой глотает обезболивающие, которые не могла себе позволить. И я дала себе слово, что однажды вытащу её из этого дерьма. Что у неё будет свой дом, и хорошая еда, и врачи, и всё то, чего она была лишена.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Именно тогда я увлеклась компьютерами. У нас не было своего, но в школе был компьютерный класс, и я проводила там каждую свободную минуту. Мне нравилось разбираться, как работают программы, как пишутся коды. Это было похоже на магию: ты пишешь какие-то символы на экране, и они оживают, начинают делать то, что ты хочешь. Я чувствовала себя всемогущей.

Учитель информатики, пожилой мистер Гринвуд, заметил мой интерес и стал заниматься со мной дополнительно. Он давал мне книги, показывал основы программирования, учил мыслить логически. К четырнадцати годам я уже неплохо разбиралась в Python, а к шестнадцати писала простые приложения.

Я мечтала поступить в MIT. Мечтала выучиться на программиста, устроиться в крупную компанию и заработать столько денег, чтобы маме больше никогда не пришлось работать. Мистер Гринвуд говорил, что у меня есть способности. Что я могу добиться всего, если буду стараться.

Но жизнь — сука. Она всегда ломает самые красивые мечты.

В выпускном классе я познакомилась с Итаном.

Итан Кроуфорд был из богатой семьи. Красивый, холёный, с белозубой улыбкой и дорогой машиной. Он учился в частной школе, но иногда заезжал в наш район — то ли за травкой, то ли за острыми ощущениями. Я тогда уже расцвела: рыжие волосы до пояса, фигура, которую не скрывала даже школьная форма, глаза, в которых плескалась какая-то дикая, неукротимая искра. Парни оборачивались. Но Итан не просто обернулся — он начал ухаживать.

Он был обходительным. Дарил цветы, говорил комплименты, возил в дорогие рестораны — туда, куда я никогда в жизни не попала бы сама. Я, дура восемнадцатилетняя, поверила. Мне казалось, что это оно — то самое, о чём пишут в книжках и снимают фильмы. Большая любовь. Судьба. Шанс вырваться из нищеты.

Наивная. Какая же я была наивная.

В тот вечер он пригласил меня на вечеринку в загородный дом. Сказал, что хочет познакомить с друзьями. Что это важный шаг для наших отношений. Я надела лучшее платье, сделала макияж, волновалась, как перед экзаменом. Мама поцеловала меня в лоб и сказала: «Будь осторожна, моя девочка». Я отмахнулась. Что может случиться на вечеринке с любимым человеком?

В доме было человек десять — парни из богатых семей и несколько девушек, которые смотрели на меня с каким-то странным интересом, как будто знали что-то, чего не знала я. Мы пили шампанское, танцевали, смеялись. В какой-то момент Итан предложил мне выпить ещё — какой-то коктейль, который он приготовил специально для меня. Я выпила. А потом мир начал расплываться.

Я помню только обрывки. Хохот. Чьи-то руки, хватающие меня за запястья. Мой крик, который никто не слышал — музыка орала так, что стены дрожали. Лицо Итана, искажённое гримасой, которую я никогда раньше не видела. «Расслабься, сучка, не строй из себя недотрогу». А потом — боль. Дикая, разрывающая боль, когда меня насиловали по очереди — пять или шесть человек, я не знала точно. Я теряла сознание и снова приходила в себя, и каждый раз это был новый кошмар.

Они избили меня, когда я пыталась сопротивляться. Сломали два ребра, выбили зуб, рассекли бровь. Оставили лежать на лужайке перед домом, как сломанную куклу. Кто-то вызвал скорую — может, соседи, услышавшие крики, а может, и сам Итан, испугавшийся последствий, — я так и не узнала.

Я очнулась в больнице через два дня. Врачи сказали, что у меня множественные внутренние повреждения, сотрясение мозга и, скорее всего, я больше никогда не смогу иметь детей. Полиция пришла, но я не стала давать показания. Кому я нужна? Девчонка из бедного района, которая полезла к богатым мальчикам? Адвокаты Кроуфордов размазали бы меня по стенке. Да и сам Итан со своими дружками, конечно же, сказали, что я сама хотела, что я была пьяная и доступная. Никто бы мне не поверил.

Мама сидела у моей койки, держала за руку и плакала. Она ничего не говорила — просто плакала, и её слёзы капали на мою ладонь. Я никогда не видела её такой сломленной. Даже когда отец бросил нас, даже когда за долги приходили коллекторы, она держалась. А тут — сломалась. И я поняла, что это из-за меня. Из-за того, что её дочь, её маленькая Мира, превратилась в окровавленный кусок мяса на больничной койке.

Я выписалась через три недели. Физически — заштопанная кое-как, с ноющей болью в рёбрах и шрамом на брови, который до сих пор иногда зудел к перемене погоды. Ментально — уничтоженная. Раздавленная. Я больше не верила людям. Не верила мужчинам. Я смотрела на своё отражение в зеркале и видела не красивую рыжеволосую девушку, а существо, которое использовали и выбросили.

Мечты о MIT умерли. Я не могла сосредоточиться на учёбе, не могла думать о будущем. Всё, что у меня осталось — это мама и ненависть. Ненависть к Итану, к его друзьям, ко всем богатым ублюдкам, которые считают, что им позволено всё. Ненависть, которая медленно превращалась в холодный, расчётливый гнев.

А потом у мамы обнаружили болезнь почек.

Сначала мы думали, что это просто усталость. Она похудела, побледнела, стала быстрее уставать. Но когда она упала в обморок прямо на кассе супермаркета, пришлось идти к врачу. И там нам сказали то, что разделило жизнь на «до» и «после». Хроническая почечная недостаточность. Нужна трансплантация. Нужны деньги.

У нас не было денег. У нас никогда не было денег. Всё, что зарабатывала мама, уходило на еду, квартплату и мои лекарства после больницы. Я пыталась найти работу, но кому нужна была восемнадцатилетняя девчонка без образования и с подорванным здоровьем? Я хваталась за любые подработки: мыла полы, раздавала листовки, сидела с чужими детьми. Копейки. Смехотворные копейки, которых не хватало даже на лекарства, замедляющие течение болезни.

Тогда я впервые задумалась о том, чтобы использовать свои навыки не совсем законно. Я неплохо разбиралась в компьютерах. Знала, как работают сети, как взламывать простые пароли, как заметать цифровые следы. Сначала я просто читала форумы в даркнете — из любопытства, из желания понять, как устроен этот теневой мир. Потом начала пробовать. Маленькие аферы, которые не привлекали внимания. Фишинговые ссылки. Поддельные интернет-магазины. Ничего крупного, ничего, что могло бы навредить обычным людям.

Но маме становилось хуже, а деньги утекали, как вода сквозь пальцы. Диализ стоил дорого. Лекарства стоили дорого. Перспектива трансплантации стоила целое состояние — сумму с шестью нулями, которую честным трудом мне было не заработать и за десять лет.

И тогда я перешла черту.

Первым был мужчина из Филадельфии. Богатый, женатый, ищущий приключений на стороне. Я создала фейковый профиль в соцсети — красивая одинокая девушка, которая ищет понимания и поддержки. Он клюнул через неделю. Ещё через месяц я сняла с его счета крупную сумму — так, чтобы он не сразу заметил, и замела следы так, что комар носа не подточит. Часть денег ушла на мамины лекарства, часть — на оплату долгов, которые накопились за время её болезни.

Я чувствовала себя отвратительно. Меня тошнило от самой себя. Но когда я видела, как маме становится лучше, как она улыбается и даже пытается шутить, — всё внутри переворачивалось. Я готова была и дальше идти по этой дорожке. Готова была продать душу, лишь бы она жила.

Затем были другие. Я совершенствовала методы, училась на ошибках, расширяла арсенал. Взлом аккаунтов, перехват данных, подделка документов — всё это стало моей второй натурой. Я меняла личности, как перчатки. Сегодня я была медсестрой, завтра — студенткой-художницей, послезавтра — разведённой бизнес-леди. Я знала, какие струны нажимать, какие слова говорить, какие фотографии отправлять. Мужчины — они предсказуемы. Они верят глазам и гормонам. Они готовы платить за иллюзию, даже не подозревая, что за красивой картинкой скрывается расчётливый хищник.

Но я никогда не была жестокой. Я не грабила бедных. Не трогала тех, у кого были семьи на грани разорения. Моими целями становились только те, кто сам был нечист на руку: изменники, махинаторы, богатые ублюдки, которые не знали, куда девать деньги. Я считала это справедливостью. Возмездием. Восстановлением баланса, пусть и таким извращённым способом.

Один раз я всё-таки попалась.

Это был мужчина по имени Рик. Я думала, что он обычный клерк из Нью-Джерси, который ищет острых ощущений. Но Рик оказался не клерком. Он был связан с наркоторговлей и имел длинные руки. Когда я сняла деньги с его счета, он вычислил меня за три дня.

Меня схватили у подъезда, когда я возвращалась из больницы. Двое амбалов, накачанных стероидами, затолкали в чёрный внедорожник и привезли в какой-то ангар. Там меня избили. Жестоко, методично, профессионально. Они знали, куда бить, чтобы было больно, но не убить. Сломали нос, два пальца на левой руке, вывихнули плечо. Потом Рик лично подошёл ко мне — я висела на стуле, привязанная за запястья, с кровью, заливающей глаза, — и сказал:

— Если вернёшь деньги за неделю, я забуду о тебе. Если нет — твоя мать умрёт. Ты меня поняла?

Я поняла. Я продала всё, что можно было продать: ноутбук, украшения, даже кое-какую мебель из квартиры. Заняла у соседей, у знакомых, у всех, до кого могла дотянуться. Сумму я собрала, но на мамино лечение денег не осталось. Она слегла на два месяца, и я боялась, что потеряю её.

После этого случая я залегла на дно. Стала ещё осторожнее. Переехала в другой район, сменила все аккаунты, завела новые документы. Но работу не бросила — не могла. Слишком многое было поставлено на карту. Слишком дорог мне был человек, ради которого я вообще жила.

Моя мама. Моя единственная причина не сдаваться.

Сейчас, лёжа на жёсткой койке в алхейской камере, я думала о ней. Представляла, как она сидит в больничной палате, смотрит в окно и ждёт. Медсестра приносит завтрак, обед, ужин. Врачи делают обход. А дочери всё нет. Мама наверняка волнуется. Пытается звонить. Может быть, уже заявила в полицию. Хотя что толку от полиции? Я в другом мире. В мире, куда копы не суются.

Слёзы опять потекли, и я уткнулась лицом в подушку, пропахшую сыростью и дешёвым стиральным порошком. Я скучала. Безумно скучала по маминому голосу, по её рукам, которые всегда пахли лавандовым кремом, по её привычке напевать старые песни, когда она готовила ужин. Я хотела оказаться рядом с ней, обнять и сказать, что всё будет хорошо. Но вместо этого я лежала здесь — с клеймом на животе и будущим, которое пугало до чёртиков.

Интересно, мама знает, чем я занималась? Догадывается ли? Я всегда врала ей, что работаю в IT-компании, что получила повышение, что у меня всё отлично. Она верила. Или делала вид, что верит. Матери умеют чувствовать, когда с ребёнком что-то не так. Может быть, она знала, но молчала, потому что понимала: я делаю это ради неё.

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок. По серой штукатурке расползались трещины, похожие на паутину. Я следила за ними взглядом и думала о том, сколько ещё трещин появится во мне самой, прежде чем я окончательно сломаюсь.

Волк. Что ему нужно? Неужели его так сильно задел взломанный аккаунт? Вряд ли. Человек, связанный с таким кланом, как Lupus Mortem, не стал бы мстить из-за игры. Тут что-то другое. Может, я случайно получила доступ к чему-то важному, когда копалась в его данных? Может, он с самого начала знал, кто я такая, и вся наша переписка была частью какого-то плана? Или, может быть, он действительно влюбился, и моя продажа аккаунта стала для него личным оскорблением, которого он не мог простить?

Я не знала. И это незнание убивало меня.

За окном темнело. Алхей погружался в ночь, и вместе с ней приходили звуки: где-то вдалеке завыла собака, послышались пьяные крики, звон разбитого стекла. Город жил своей жизнью — жестокой, грязной, но почему-то завораживающей. Я вспомнила те несколько фотографий, что видела в даркнете: готические шпили, узкие улочки, газовые фонари, отбрасывающие жёлтый свет на мокрую брусчатку. Алхей был красивым. Мрачным, как склеп, но красивым. Если бы не обстоятельства, я, возможно, даже полюбила бы его. Но сейчас я ненавидела этот город каждой клеточкой своего израненного тела.

Я вспомнила, как в детстве мы с мамой ходили в церковь. Мама не была религиозной, но иногда, когда становилось совсем тяжко, она заходила в собор Святого Павла, ставила свечку и что-то шептала, глядя на иконы. Я не понимала, кому она молится, но мне нравилась тишина, запах ладана и мягкий свет, льющийся сквозь витражи. Там было спокойно. Там я чувствовала себя в безопасности.

Сейчас я бы всё отдала за такое же спокойствие. Но его не было. Вместо этого — боль, страх, унижение и неопределённость. И клеймо. Проклятое клеймо, которое будет напоминать мне до конца жизни о том, кто я теперь. Собственность Волка. Игрушка в его коллекции.

Нет. Я не игрушка. Я — Лиса. Я выживала в аду, из которого другие не выбираются. Я пережила насилие, побои, нищету, предательство. Я научилась быть сильной, даже когда внутри всё рушится. И сейчас — да, мне страшно, больно, обидно, — но я не сдамся. Я буду бороться. Буду кусаться. Буду искать выход, даже если кажется, что его нет.

Потому что там, в Бостоне, меня ждёт мама. Потому что я обещала ей, что всё будет хорошо. И я не нарушу это обещание. Даже если ради этого мне придётся сжечь этот город дотла.

Я села на кровати, морщась от боли в животе, и посмотрела на дверь. За ней — коридор. За коридором — улицы Алхея. Где-то там, в самом сердце города, сидит Волк и, возможно, думает, что сломил меня. Что я сдалась. Что я покорно приму свою участь.

Он ошибается. Все они ошибаются. Мира, может, и сломлена. Но Лиса — никогда.

— Я выживу, — прошептала я в пустоту. — Мама, слышишь? Я выживу. И вернусь к тебе. Обязательно вернусь.

Где-то вдалеке снова завыла собака. А может, не собака — волк. В Алхее вообще трудно отличить одно от другого. Звук разорвал тишину и растаял в ночи, оставив после себя только холод и ожидание.

Я легла обратно, закрыла глаза и попыталась представить мамино лицо. Её рыжие волосы, уже тронутые сединой. Её карие глаза — точь-в-точь как мои. Её улыбку, которую я так редко видела в последние годы. Я представляла, как однажды постучу в дверь её палаты, и она обернётся, и заплачет от счастья, и обнимет меня так крепко, что все кошмары останутся позади.

Однажды.

Но сначала нужно выбраться. Нужно узнать, кто такой Волк. Нужно понять, почему он притащил меня сюда и что ему на самом деле нужно.

И может быть — только может быть — между нами ещё есть что-то, кроме мести и ненависти. То, что я чувствовала там, в скайпе, в те ночи, когда мы были просто Волком и Лисой. То, что заставляло моё сердце биться быстрее. То, что я пыталась забыть, но не смогла.

Завтра меня приведут к нему. Завтра я увижу его без маски.

И тогда всё изменится.

---

Глава 4. Волчье логово

Я вздрогнула и распахнула глаза от резкого скрипа двери. Сердце мгновенно ухнуло в пятки, а тело напряглось, готовясь к новому удару, новому унижению. Ожог на животе напомнил о себе тупой ноющей болью — за ночь, проведённую в неудобной позе на жёсткой койке, он немного подсох, но каждое движение по-прежнему отдавалось жжением. Я поморщилась и приподнялась на локтях, пытаясь сфокусировать зрение на вошедшем.

В дверном проёме стоял Вальравн. Всё та же чёрная водолазка, обтягивающая широкие плечи, те же штаны карго, те же тяжёлые ботинки. Розовые волосы, как всегда, торчали в разные стороны, будто он только что снял шлем. Рассечённая губа за ночь немного поджила, но всё ещё выглядела так, словно он вчера участвовал в хорошей драке. Он был привлекателен, скотина. Слишком привлекателен для человека, который вчера поставил меня на колени, а потом я, в порыве отчаянной дерзости, слизнула свою же слюну с его щеки — лишь бы не унижаться перед ним, слизывая с пола.

В руках он держал что-то светлое. Сделал шаг вперёд и небрежно кинул это на край кровати.

— Вставай, Мира.

Я замерла. Мира. Он назвал меня по имени. Не «сука», не «мразь», не «Лиса». Мира. Впервые с момента нашего знакомства. В его устах моё имя прозвучало странно — почти интимно, почти по-человечески. Я даже не была уверена, что он вообще его знал, хоть и слышала, как он произносил его вчера, когда объяснял значение своего дурацкого имени. Но сейчас это было иначе. Мягче. Тише.

Я сглотнула, не зная, как реагировать. Он заметил мою заминку и тут же поморщился, будто сам удивился своей неожиданной вежливости.

— Переодевайся, — бросил он и отвернулся к стене, скрестив руки на груди.

Я опустила взгляд на свёрток, который он кинул. Это оказалась рубашка — просторная, свободного кроя, похожая на медицинскую сорочку. Тонкая, светло-бежевая, с короткими рукавами и завязками на спине. Явно не из гардероба местных модников, но всё лучше, чем окровавленная тряпка, в которую превратилось моё белое платье.

Я посмотрела на спину Вальравна. Он стоял не шевелясь, широко расставив ноги, и, кажется, действительно не собирался подглядывать. Это было так неожиданно, так не вязалось с образом жестокого ублюдка, который вчера бил меня по лицу и угрожал изнасилованием, что я на мгновение растерялась. Что это — показное благородство? Или намёк на то, что где-то глубоко внутри этого розововолосого психа ещё теплится что-то отдалённо напоминающее порядочность?

Я не стала испытывать судьбу. Стянула остатки платья — белая ткань, пропитанная засохшей кровью, с треском оторвалась от ожога, и я зашипела от боли. Бросила её на пол и быстро накинула рубашку. Она оказалась прохладной на ощупь, словно хранила в себе холод подземных коридоров Алхея. Ткань легла на тело мягко, не раздражая обожжённую кожу, и я почувствовала что-то похожее на облегчение. Хотя бы одежда. Хотя бы какая-то защита от этого мира, пусть и иллюзорная.

— Я готова, — сказала я тихо.

Вальравн обернулся. Его взгляд скользнул по мне — быстро, оценивающе, но без вчерашней похотливой насмешки. Он просто кивнул и махнул рукой в сторону двери.

— Пошли.

Мы вышли в коридор. Он был узким, с низким потолком и тусклыми лампами, висящими на одинаковом расстоянии друг от друга. Стены выкрашены в серый, пол — бетонный, холодный под босыми ступнями. Я только сейчас поняла, что осталась без обуви. Мои мюли потерялись где-то во вчерашнем безумии. Впрочем, сейчас это волновало меня меньше всего.

Мы прошли мимо нескольких дверей, точно таких же, как та, за которой я провела эту ночь. Интересно, сколько здесь таких камер? Сколько людей держат в этом месте? И все ли они — «собственность» Волка?

Я заметила, что в коридоре было много охраны. Здоровенные мужики в чёрном, с таким же рисунком шипов на половине лица, что и вчера на КПП. Одни стояли у дверей, другие прохаживались, положив руки на автоматы. Меня разглядывали с любопытством, но без слов — видимо, Вальравн был здесь достаточно авторитетен, чтобы никто не задавал вопросов.

Мы подошли к лифту. Тяжёлые металлические двери, никаких кнопок — только терминал с бесконтактным считывателем. Вальравн достал из кармана карту, приложил, и створки разъехались с тихим жужжанием. Система безопасности. Да уж, здесь всё серьёзно.

Мы зашли внутрь. Лифт оказался просторным, способным вместить человек десять, но сейчас в нём были только мы вдвоём. Я прислонилась к холодной металлической стене и пыталась унять дрожь в коленях. Вальравн нажал кнопку с цифрой три, и двери закрылись.

В замкнутом пространстве его присутствие ощущалось острее. Я чувствовала запах его кожи — что-то терпкое, с нотками металла и едва уловимого парфюма. Он стоял в полуметре от меня, скрестив руки на груди, и смотрел прямо перед собой на стальные двери.

Я решилась. Пока он в относительно человеческом настроении, нужно попытаться выведать хоть что-то.

— Вальравн, — позвала я тихо.

Он не обернулся, но я заметила, как дёрнулся мускул на его шее.

— Что со мной будет? Расскажи, пожалуйста.

Тишина. Затем он вздохнул — тяжело, с какой-то непонятной мне усталостью — и медленно повернулся. Я заметила, что он сжал кулаки. Костяшки побелели, а на предплечьях проступили вены. Злость? Напряжение? Или, может, это просто его особенность — реагировать так на любой стресс?

— Мира, — произнёс он, и снова моё имя в его устах прозвучало почти ласково, несмотря на жёсткость тона. — Забудь всё своё прошлое. Всё, что было до этого дня. Я знаю, оно у тебя было нелёгкое. — Он сделал паузу, и его глаза, эти наглые глаза с красными прожилками, встретились с моими. — Но то, что было, — цветочки. Сейчас тебя ждёт полный ад.

У меня внутри всё оборвалось. «Полный ад». Я уже прошла через насилие, побои, нищету, предательство. Я думала, что хуже быть не может. Но этот человек говорил так, что я ему верила. Он не врал. Не запугивал. Просто констатировал факт.

— Сначала я отведу тебя к доктору, — продолжил он, отводя взгляд. — Он осмотрит, обработает ожог, чтобы не было инфекции. А потом…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он замолчал. Его кулаки сжались ещё сильнее, и на мгновение мне показалось, что я слышу хруст суставов.

— Потом я отведу тебя к нему. И тут я тебя очень прошу, Мира.

Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде промелькнуло что-то, чего я не ожидала увидеть. Тень страха? Беспокойство? Нет, скорее предостережение.

— Будь осторожна в словах. Любое твоё слово может обернуться очень печальным исходом. Волк тебе всё расскажет — для чего ты здесь, зачем. Что касается твоей матери…

Моё сердце пропустило удар.

— Она в безопасности, — сказал он, и я выдохнула. — Пока что. Он тоже тебе всё расскажет.

Повисла пауза. Лифт мягко гудел, опускаясь или поднимаясь — я не понимала. Я смотрела на Вальравна и пыталась переварить услышанное. Мама в безопасности. Значит, Волк добрался и до неё? Или просто знает о ней достаточно, чтобы угрожать? От этой мысли внутри всё похолодело.

Я сделала шаг вперёд и мягко, почти невесомо, коснулась его руки. Он вздрогнул, но не отшатнулся.

— Вальравн, — прошептала я, заглядывая ему в глаза. — Кто он? Он глава клана? Или кто-то другой? Мне нужно понимать, с кем я буду разговаривать.

Наши взгляды встретились, и в этот момент мне показалось, что между нами что-то произошло. Что-то неуловимое, искра, вспыхнувшая в полумраке лифта. Он смотрел на меня дольше, чем нужно было, и я видела, как в его глазах борется что-то — раздражение с чем-то иным, что он пытался подавить.

А потом он резко убрал руку. Отвернулся. Кулаки сжались снова.

— Послушай, Мира, — его голос стал жёстче, но в нём по-прежнему звучала та странная нота, которую я не могла расшифровать. — Здесь ты — подстилка. Рабыня. Ты не имеешь права что-либо требовать. Да, он глава клана. Это что-то изменит для тебя? Нет. Ничего. Так что прими и просто смирись.

Глава клана. Волк — глава Lupus Mortem. Того самого клана, который держит в страхе весь Алхей. Того самого, что продаёт людей на органы и устраивает бои насмерть. Мой Волк. Человек, с которым я делилась самыми сокровенными фантазиями по ту сторону экрана.

Перед глазами всё поплыло. Я хотела спросить ещё что-то, но двери лифта открылись, и Вальравн шагнул наружу, не оглядываясь. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.

Мы оказались в широком коридоре, похожем на больничное крыло. Белые стены, запах антисептика, мягкий свет. Вальравн подвёл меня к одной из дверей и открыл её без стука. За дверью оказался медицинский кабинет — стерильный, оборудованный лучше, чем многие клиники, в которых я бывала.

За столом сидел мужчина средних лет в очках в тонкой золотой оправе. У него было спокойное, располагающее лицо, седеющие виски и аккуратная бородка. Он поднялся при нашем появлении и доброжелательно улыбнулся.

— Здравствуй, Мира. Меня зовут доктор Эрнест, — его голос звучал мягко, почти убаюкивающе. — Сейчас давай тебя осмотрим. Присаживайся на кушетку.

Я села на кушетку, застеленную одноразовой простынёй. Доктор Эрнест двигался неторопливо, бережно. Его прикосновения были профессиональными и аккуратными — ничего общего с грубостью Вальравна. Он осмотрел мой нос (к моему удивлению, не сломан — только сильный ушиб), проверил горло, посветил в глаза. Затем осторожно отодвинул край рубашки и осмотрел ожог.

— Хорошая работа, — прокомментировал он, и я не поняла, ирония это или профессиональная оценка. — Чистое клеймо, воспаления почти нет. Сейчас обработаем.

Он нанёс какую-то мазь, от которой боль почти сразу утихла, и наложил лёгкую повязку. Затем последовала куча анализов — кровь из вены, мазки, проверка давления. Доктор Эрнест работал сосредоточенно, изредка задавая уточняющие вопросы о моём самочувствии.

Всё это время Вальравн стоял у стены, скрестив руки, и не сводил с меня глаз. Его взгляд был тяжёлым, но в нём больше не было вчерашней кровожадности. Скорее задумчивость. Он хмурился, потом вдруг усмехался своей дурацкой ухмылкой, потом снова хмурился. Я не могла понять, что творится в его голове, и это раздражало.

Когда все процедуры были закончены, доктор Эрнест достал из ящика странный браслет — тонкий, серебристый, с мигающим зелёным индикатором.

— Руку, — сказал он.

Я неохотно протянула левую руку. Браслет защёлкнулся на запястье, и я почувствовала лёгкое покалывание — будто он впился в кожу микроиглами.

— А для чего он нужен? — спросила я, разглядывая мигающий зелёный огонёк.

— Чтобы ты, мразь, не сбежала, — гаркнул Вальравн из своего угла. — Снять сама не сможешь. Далеко уйдёшь от Волка — кое-что произойдёт. Но тебе лучше не знать, что именно.

Он не сказал «смерть», но я поняла. Поняла по его тону, по тому, как блеснули его глаза, по тому, как индикатор на браслете мигнул красным на долю секунды, будто в подтверждение его слов. Если я попытаюсь сбежать — умру. Просто и ясно.

Доктор Эрнест ничего не добавил. Он лишь развёл руками, будто извиняясь, и отошёл к столу заполнять какие-то бумаги. А я осталась сидеть на кушетке, чувствуя, как холодный металл браслета сжимает запястье, словно кандалы.

Мы вышли из кабинета и снова оказались в лифте. Вальравн нажал кнопку самого верхнего этажа — пентхауса. Я посмотрела на него вопросительно, но он не проронил ни слова. Просто стоял, глядя перед собой, и снова сжимал кулаки — до белых костяшек, до дрожи в пальцах.

Я пыталась представить Волка. Глава клана Lupus Mortem. Человек, которого боится даже Вальравн. В моей голове рисовались картины: огромный уродливый монстр, жестокий садист, чудовище во плоти. Но где-то глубоко внутри, там, куда я боялась заглядывать, теплился образ того Волка, с которым я разговаривала в скайпе. Его голос, его дыхание, его слова. Неужели всё это было ложью? Или там, за маской, действительно есть что-то настоящее?

Лифт остановился. Двери открылись, и я на мгновение зажмурилась от яркого света.

Мы вышли в просторный холл. Интерьер сразу бросился в глаза — современный, с чёткими линиями и строгим минимализмом. Чёрный, серый, белый — никаких ярких пятен, никакого хаоса. Лишь кое-где мелькали готические элементы: кованые светильники на стенах, стрельчатые арки, ведущие в другие помещения, витражные вставки на окнах. Холодная, мрачная элегантность. Логово хищника, который знает цену красоте.

Вальравн провёл меня через анфиладу комнат, пока мы не остановились перед массивными дверями из тёмного дерева. Он приложил карту к очередному терминалу, и створки начали медленно разъезжаться в стороны.

Я шагнула внутрь, и дыхание перехватило.

Огромная комната, залитая дневным светом. Панорамные окна во всю стену, от пола до потолка, открывали вид на Алхей — его готические шпили, узкие улочки, дымку, стелющуюся над крышами. Город отсюда казался почти игрушечным, но я знала — это иллюзия.

А в центре комнаты, спиной ко мне, стоял мужчина.

Он был высок. Очень высок — почти два метра, не меньше. Одет в чёрный костюм, сидящий идеально, подчёркивающий широкие плечи, узкие бёдра, мускулистую спину. Волосы цвета воронова крыла, чуть удлинённые, касались воротника. Он стоял неподвижно, заложив руки за спину, и смотрел в окно на свой город.

Я замерла, не в силах отвести взгляд.

А потом он повернулся.

И я забыла, как дышать.

Его лицо было… прекрасным. Нет, это слово не подходило. Оно было завораживающим, пугающим, притягательным. Ярко-голубые глаза, почти светящиеся, контрастировали с тёмными волосами и смуглой кожей. Скулы, которые могли резать стекло. Твёрдая линия челюсти. И шрам. Три параллельные полосы, пересекающие половину лица — от виска до подбородка, словно след от когтей огромного зверя. Но они не уродовали его — наоборот, придавали дикую, первобытную брутальность.

Он был самым красивым мужчиной из всех, кого я когда-либо видела. И самым страшным.

Его губы растянулись в ухмылке — точь-в-точь как у Вальравна, но более властной, более опасной. Он развёл руки в стороны, приветствуя меня, словно был хозяином мира и приглашал гостью в свои владения.

— Добро пожаловать, Лиса.

Голос. Тот самый голос. Низкий, глубокий, с хрипотцой. Голос, который я слышала в скайпе, который шептал мне самые грязные фантазии, от которого я сходила с ума все эти месяцы. Это был он. Мой Волк.

Я не успела ничего ответить. Сзади послышалось движение, и сильный толчок в спину от Вальравна заставил меня рухнуть на колени. Я ударилась о мраморный пол, и острая боль пронзила коленные чашечки, но я почти не заметила её. Потому что всё моё внимание было приковано к мужчине передо мной.

Он стоял и смотрел на меня сверху вниз. На губах всё та же ухмылка, в глазах — холод, от которого кровь стыла в жилах. Но где-то там, в глубине этих голубых глаз, я заметила проблеск. Интерес? Желание? Или просто удовлетворение от того, что я наконец-то здесь, у его ног?

Я стояла на коленях, смотрела в его лицо и не могла понять, что меня ждёт. Смерть? Унижение? Месть? Или что-то совсем другое? Моё сердце колотилось где-то в горле, а тело предательски дрожало — но не только от страха. Где-то глубоко внутри, вопреки всему, я чувствовала трепет. Трепет перед этим мужчиной. Перед его красотой, его властью, его голосом.

Волк медленно опустил руки и шагнул ко мне.

---

Глава 6. Урок послушания

Мрамор под коленями давно перестал быть просто камнем. Теперь это был пьедестал моего унижения — холодный, твёрдый, безжалостный. Я стояла на нём, как сломанная статуя, и не смела поднять голову. Вальравн уже сделал своё дело — его толчок в спину всё ещё отдавался тупой болью в позвоночнике, а ладони, которыми я упёрлась в пол, дрожали от напряжения.

Передо мной стоял он. Волк. Мой Волк. Человек, с которым я провела столько ночей в скайпе, чей голос заставлял моё сердце биться быстрее, чьи слова были единственным светом в моей тёмной жизни. И теперь этот человек смотрел на меня сверху вниз с выражением, в котором не было ни капли того тепла, что я помнила.

Тишина в пентхаусе была такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом. Я слышала только стук своего сердца и тихое гудение кондиционера. Он не говорил ни слова. Просто стоял и смотрел. И это молчание было страшнее любых криков.

— Подними голову, — наконец произнёс он.

Голос. Тот самый голос. Низкий, глубокий, с лёгкой хрипотцой. Голос, который я узнала бы из тысячи. Но сейчас в нём не было и тени той теплоты, которую я помнила по нашим ночным разговорам. Только металл. Только холод. Только власть.

Я медленно подняла голову и встретилась с ним взглядом. Он стоял в нескольких шагах от меня — высокий, мускулистый, в чёрном костюме, который сидел на нём идеально. Его лицо было таким же, каким я его запомнила в тот момент, когда он повернулся ко мне: ярко-голубые глаза, контрастирующие со смуглой кожей, шрам на пол-лица — три параллельные полосы, придающие ему дикую, первобытную красоту. Но теперь в этих глазах не было ни удивления, ни любопытства. Только холодная, расчётливая оценка.

— Ты знаешь, кто я, — произнёс он. Это был не вопрос. Утверждение.

— Ты — Волк, — прошептала я. Голос сорвался, прозвучал хрипло и жалко, но мне было всё равно. — Тот самый Волк. Из игры. Из скайпа.

— Да, — он кивнул, и шрам на его лице дёрнулся вместе с движением мышц. — Но это не всё. У меня есть имя. Настоящее имя. И ты должна его знать, потому что отныне это имя будет определять всю твою жизнь.

Я замерла. Имя. Я столько месяцев общалась с ним, не зная, как его зовут. Строила догадки, фантазировала, представляла. И теперь, стоя на коленях перед ним, я наконец узнаю. Но от этого знания внутри всё сжималось от ужаса.

— Меня зовут Ликаон, — произнёс он, и его голос прозвучал так, будто само это имя имело вес — тяжёлый, давящий, неоспоримый. — Ликаон Вольф. Глава клана Lupus Mortem. Хозяин Алхея. И с сегодняшнего дня — твой господин.

Ликаон.

Имя ударило меня, как пощёчина. Древнее, мифологическое, хищное. Я читала о нём когда-то — кажется, в книге по греческой мифологии. Царь Аркадии, который оскорбил богов и был превращён Зевсом в волка. Человек, ставший зверем. Как символично. Как до жути, до дрожи символично.

— Ликаон, — повторила я одними губами, пробуя имя на вкус. Оно было горьким. Металлическим. Опасным.

— Для тебя — «мой господин», — поправил он, и его голос стал жёстче, злее. — Ты больше не Мира. Ты — никто. Пыль под моими ногами. Инструмент, который будет работать на благо клана. Ты поняла, сука?

Последнее слово он выплюнул с такой злобой, что я вздрогнула. Но внутри уже закипала ответная ярость. Он хочет, чтобы я называла его господином? Чтобы я стала его рабыней? После всего, что я пережила? После Итана, после избиений, после унижений, которые я терпела всю свою жизнь?

— Пошёл ты на хуй, — выплюнула я, глядя ему прямо в глаза. — Я не буду называть тебя господином, уёбок.

В комнате повисла абсолютная тишина. Я слышала только стук своего сердца и тихое гудение кондиционера. Ликаон замер, его пальцы медленно сжались в кулаки. На скулах заходили желваки. Шрам на пол-лица, казалось, стал ещё белее на фоне потемневшей от гнева кожи. А потом он рассмеялся.

Это был страшный смех. В нём не было ни капли веселья — только холодная, ледяная ярость, замаскированная под веселье. Он смеялся, и от этого смеха у меня кровь стыла в жилах.

— У тебя есть яйца, Лиса, — произнёс он, отсмеявшись, и его голос стал почти ласковым. Почти. — Мне это нравится. Но яйца тебе больше не понадобятся.

Он шагнул ко мне. Его движения были плавными, текучими, как у хищника, который знает, что жертва никуда не денется. Он наклонился, схватил меня за подбородок и сжал так, что я вскрикнула от боли. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствовала запах его парфюма — что-то древесное, с нотками мускуса и едва уловимой горечью. Я чувствовала его дыхание на своей коже — горячее, ровное, спокойное.

— Ты будешь называть меня «мой господин», — прошептал он, и от этого шёпота у меня мурашки побежали по спине. — Ты будешь подчиняться каждому моему слову. Ты будешь делать всё, что я прикажу, и делать это с улыбкой на лице. Иначе...

Он замолчал, и в его голубых глазах появилось что-то такое тёмное, такое жуткое, что у меня перехватило дыхание.

— Иначе твоя мать будет страдать, — закончил он. — Мои люди сейчас в Бостоне. Они следят за ней. Каждый день. Каждую минуту. Я знаю, когда она просыпается. Знаю, когда засыпает. Знаю, что она ждёт тебя. — Он усмехнулся. — И в любой момент я могу сделать так, что её ожидание закончится. Навсегда. Ты меня поняла, мразь?

Моё сердце пропустило удар. Мама. Он знает о маме. Не просто знает — он следит за ней. Его люди там, в Бостоне, прямо сейчас. И он не обещает ей безопасность. Он угрожает. Давит на самое больное место. На единственное, ради чего я ещё дышу.

— Ты не посмеешь... — прошептала я, но голос дрогнул. Я сама не верила в свои слова.

— Не посмею? — он поднял бровь. — Лиса, я глава Lupus Mortem. Я продаю людей на органы. Я устраиваю бои насмерть. Я сжёг половину Алхея, когда захватывал власть. Думаешь, меня остановит какая-то больная женщина в бостонской больнице?

Он отпустил мой подбородок и выпрямился. Его голубые глаза смотрели на меня с холодным превосходством.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— У тебя нет рычагов, Лиса. Нет защиты. Нет надежды. Всё, что у тебя есть, — это я. Моя милость. Моё настроение. — Он склонил голову набок, разглядывая меня, как редкий экспонат. — Так что, может, попробуешь ещё раз? Как ты должна ко мне обращаться?

Я смотрела на него, и внутри всё рушилось. Он прав. Абсолютно, беспощадно прав. У меня нет ничего. Я в чужом городе, в окружении врагов, с клеймом на животе и браслетом на запястье. А где-то там, за океаном, моя мама лежит в больничной палате и понятия не имеет, что её жизнь висит на волоске. На волоске, который держит этот человек.

Ликаон молчал. Он стоял в нескольких шагах от меня, заложив руки за спину, и разглядывал меня с выражением, которое я не могла расшифровать. Коллекционер, оценивающий новый экспонат? Хищник, играющий с добычей? Или, может быть, просто уставший человек, который видел слишком много боли и сам стал её источником?

Я не знала. И от этого незнания было ещё страшнее.

— Значит, «пошёл ты на хуй», — произнёс он наконец, и его голос — низкий, с хрипотцой — прозвучал почти задумчиво. — И «уёбок». Я правильно расслышал?

Он не кричал. Не угрожал. Просто спрашивал. И это спокойствие пугало меня больше, чем любые истерики. Потому что я видела — за этим спокойствием скрывается что-то тёмное. Что-то, что он сдерживает с огромным трудом.

— Да, — ответила я, и голос дрогнул, но я заставила себя продолжать. — Ты уёбок. Ты похитил меня. Ты заклеймил меня. Ты угрожаешь моей матери. Ты — чудовище. И я никогда не буду называть тебя господином. Никогда.

Он смотрел на меня несколько секунд. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметила, как пальцы его рук, заложенных за спину, медленно сжались в кулаки.

— Ты закончила? — спросил он.

— Нет, — выплюнула я, чувствуя, как внутри закипает ярость — та самая, которая всегда помогала мне выживать. — Я не закончила. Ты думаешь, что можешь запугать меня? Что можешь сломать? Я прошла через такое, что тебе и не снилось. Меня насиловали. Меня избивали. Меня унижали. И я всё ещё здесь. Я всё ещё жива. И ты — ты никто по сравнению с тем, что я уже пережила.

Тишина, повисшая в комнате, была такой плотной, что её, казалось, можно было резать ножом. Я слышала только стук своего сердца и тихое гудение кондиционера. Ликаон смотрел на меня, не отрываясь, и в его глазах — в этих ярко-голубых, почти светящихся глазах — появилось что-то новое. Что-то, чего я раньше не видела.

Интерес. Жестокий, извращённый интерес.

— Ты действительно в это веришь? — спросил он тихо. Почти шёпотом. — Ты действительно думаешь, что то, что ты пережила, — это предел боли?

Он сделал шаг ко мне. Затем ещё один. Его ботинки — чёрные, начищенные до зеркального блеска — остановились в нескольких сантиметрах от моих коленей.

— Лиса, — произнёс он, и его голос прозвучал почти ласково, — ты не знаешь, что такое боль. Ты думаешь, что знаешь, но это не так. Те мужчины, которые тебя насиловали, — они были любителями. Дилетантами. Они делали это ради удовольствия, а не ради результата. — Он присел на корточки и взял меня за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. — А я, Лиса, профессионал. Я ломаю людей уже много лет. Я знаю, куда надавить, чтобы было больнее всего. Я знаю, сколько может выдержать человек, прежде чем рассудок покинет его. Я знаю, как заставить жертву молить о смерти.

Он провёл большим пальцем по моей разбитой губе, и я поморщилась.

— Ты сильная, — продолжил он. — Очень сильная. Я это вижу. Но сила — это всего лишь вопрос времени. У всего есть предел. У стали есть предел прочности. У костей есть предел изгиба. У духа — тоже. И я найду твой предел. Обещаю.

Он отпустил мой подбородок и выпрямился.

— Но сначала ты будешь наказана, — сказал он уже совсем другим тоном — деловым, будничным. — За твою дерзость. За «пошёл на хуй». За «уёбок». За всё, что ты сказала. Потому что дисциплина — это основа всего. Без дисциплины нет порядка. Без порядка нет власти. А власть, Лиса, — это единственное, что имеет значение в этом мире.

Он повернулся к двери и сделал жест рукой. В комнату вошёл Вальравн. Его розовые волосы торчали в разные стороны, лицо было напряжённым, а кулаки сжаты до белых костяшек.

— Принеси хлыст, — приказал Ликаон. — Тот, что в моём кабинете. И подготовь зал для наказаний. У нас сегодня будет представление.

Вальравн замер. Его взгляд метнулся ко мне — быстрый, почти незаметный, — и в этом взгляде я увидела что-то, что удивило меня. Беспокойство? Нет, не может быть.

— Босс, — произнёс он медленно, — вы уверены? Она ещё не оправилась после клеймения.

Ликаон повернулся к нему, и его глаза сузились.

— Ты ставишь под сомнение мои приказы? — его голос стал ниже, опаснее.

— Нет, босс, — Вальравн опустил голову. — Я просто...

— Ты просто ничего, — оборвал его Ликаон. — Ты принесёшь хлыст. Ты подготовишь зал. И ты будешь смотреть. Вместе со всеми. Это понятно?

— Да, босс.

Вальравн вышел, и я снова осталась наедине с Ликаоном.

— Вставай, — сказал он.

Я медленно, превозмогая боль в затёкших коленях, поднялась. Медицинская рубашка прилипла к телу, пропитанная потом страха. Ликаон подошёл ко мне и одним резким движением разорвал ткань. Рубашка упала на пол, и я осталась стоять перед ним в одном нижнем белье.

— Ты красивая, Лиса, — произнёс он, разглядывая моё тело. — Очень красивая. Будет жаль испортить такую кожу. Но дисциплина требует жертв.

Он провёл пальцами по моему плечу, по ключице, по груди, едва касаясь. Его прикосновения были нежными — почти как у любовника. И от этого контраста между лаской и угрозой мне стало по-настоящему страшно.

— Ты чувствуешь это? — спросил он. — Это напряжение? Это предвкушение? Ты не знаешь, что я собираюсь сделать, и это сводит тебя с ума. Твоё сердце колотится, как у загнанного зверя. Твои мышцы напряжены. Твоя кровь быстрее бежит по венам. — Он наклонился к моему уху и прошептал: — Это только начало, Лиса. Настоящий страх придёт позже.

Он отступил на шаг.

— Иди за мной.

Я пошла. А что мне ещё оставалось? Бежать было некуда. Сопротивляться — бесполезно. Он был сильнее, быстрее, опаснее. И у него были люди в Бостоне, которые следили за моей мамой. Каждое моё действие, каждое слово, каждая мысль — всё это могло отразиться на ней. И поэтому я шла. Шла босиком по холодному мрамору, в одном белье, чувствуя, как слёзы текут по щекам, но не пытаясь их остановить.

Мы вышли в коридор и направились к лифту. Вальравн уже ждал нас там — в его руке я увидела хлыст. Тот самый. Чёрный, плетёный, с тонким концом, похожим на змеиный язык. При виде него моё сердце рухнуло в пятки.

Ликаон взял хлыст и провёл пальцами по плетёной коже. Его движение было почти нежным.

— Хороший инструмент, — произнёс он задумчиво. — Старая работа. Ему больше ста лет. Им наказывали ещё моего деда. — Он посмотрел на меня. — У него хорошая память. Он помнит вкус крови каждого, кого касался.

Мы спустились на лифте вниз, в подвальные этажи здания. Когда двери открылись, я почувствовала запах — сырость, плесень и что-то ещё. Что-то металлическое, солёное. Кровь. Старая, запёкшаяся, въевшаяся в камень намертво.

Мы прошли по длинному коридору, освещённому тусклыми лампами, и вышли в огромный зал. Это было подземелье — настоящее, с каменными стенами, сводчатыми потолками и массивными колоннами. Но самое страшное было не в архитектуре. Самое страшное — это клетки.

Вдоль стен стояли железные клетки, и в каждой из них сидели женщины. Десятки женщин. Молодые и не очень, красивые и изуродованные, бледные, грязные, в рваных тряпках. Они смотрели на меня пустыми глазами — глазами людей, которые уже перестали надеяться. Некоторые плакали. Некоторые молчали. Некоторые лежали на полу без движения, и я не могла понять, живы ли они вообще.

Меня затошнило. Я видела много дерьма в своей жизни, но это... это был ад. Настоящий ад на земле.

— Мои запасы, — произнёс Ликаон, останавливаясь посреди зала. Его голос эхом разнёсся под сводами. — Товар. Каждая из этих женщин чего-то стоит. Одних продадут на органы. Других — в бордели. Третьих — на бои. — Он повернулся ко мне. — Но ты, Лиса, не товар. Ты — инструмент. Ценный инструмент. И поэтому я буду наказывать тебя лично. Не отдам на растерзание кому попало. Гордись.

В зал начали заходить люди. Мужчины — те самые амбалы с татуировками шипов на пол-лица, которых я видела раньше. Охранники, боевики, члены клана. Они выстраивались вдоль стен, и в их глазах я видела предвкушение. Для них это было развлечением. Шоу. Спектакль.

Ликаон указал хлыстом в центр зала, где стоял грубый деревянный столб с вбитыми в него железными кольцами.

— Раздевайся, — сказал он. — Догола.

Я замерла. Мои пальцы, дрожащие, как осенние листья, вцепились в край трусиков — единственное, что ещё оставалось на мне.

— Ты слышала меня, Лиса. — Его голос стал ниже, опаснее. — Раздевайся. Догола. Или мне позвать моих людей, чтобы они помогли тебе?

Я оглянулась на Вальравна. Он стоял у стены, опустив голову. Его кулаки были сжаты до белых костяшек. Он не смотрел на меня. Но я знала — он здесь. И от этого было немного легче. Совсем чуть-чуть.

Я стянула трусики и осталась полностью обнажённой. Холод подземелья тут же охватил тело, и я задрожала. От холода? От страха? От унижения? Наверное, от всего сразу. Десятки мужских глаз смотрели на меня. Я чувствовала их взгляды на своей груди, на животе, на бёдрах. Это было невыносимо.

— Подойди к столбу, — приказал Ликаон. — Возьмись за кольца. И не вздумай отпускать, пока я не скажу.

Я подошла. Ноги не слушались, дрожали, но я заставляла их двигаться. Взялась за железные кольца — они были холодными и грубыми, въедались в ладони. Я стояла, вытянув руки вверх, чувствуя себя абсолютно беззащитной. Клеймо на животе пульсировало тупой болью, напоминая о том, кто я теперь. Собственность. Вещь. Рабыня.

Ликаон подошёл сзади. Я не видела его, но чувствовала. Чувствовала его присутствие, его дыхание, его взгляд.

— Ты будешь считать, — произнёс он. — Вслух. Каждый удар. Если собьёшься — начнём заново. Ты поняла?

— Да, мой господин, — прошептала я. Губы дрожали, и слова выходили с трудом.

— Громче! — рявкнул он. — Так, чтобы слышали все!

— Да, мой господин! — выкрикнула я, и голос сорвался в хрип.

Раздался свист.

Первый удар обрушился на мою спину, и мир взорвался болью.

Хлыст рассёк кожу между лопаток, и я закричала — дико, нечеловечески, как раненое животное. Тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в кольца, а перед глазами заплясали белые вспышки. Боль была такой силы, что на мгновение я перестала понимать, где я, кто я, что происходит. Осталась только она — чистая, первозданная, всепоглощающая боль.

— Один, — выдохнула я, и голос сорвался в рыдание.

— Громче! — приказал Ликаон.

— Один! — закричала я, и эхо разнеслось под сводами.

Снова свист. Второй удар пришёлся ниже, по пояснице. Кожа лопнула, и тёплая струйка крови потекла вниз, по ягодицам, по бёдрам. Я закричала снова.

— Два!

Третий удар. Четвёртый. Пятый.

К пятому удару я уже не стояла — висела на кольцах, потому что ноги отказывались держать. Спина превратилась в оголённый нерв, в сплошное месиво из разорванной кожи и крови. Слёзы текли по щекам, смешивались с кровью, капали на каменный пол. Я кричала, считала, снова кричала, и каждый новый удар выбивал из меня воздух, мысли, чувства. Оставалась только боль. И слёзы. И голос, который уже срывался в хрип.

— Шесть! Семь! Восемь!

На восьмом ударе я потеряла счёт. Сознание помутилось, и я замолчала, пытаясь вспомнить, какая цифра идёт следующей.

— Я сказал — считать! — прорычал Ликаон. — Ты забыла? Начинаем заново!

— Нет, пожалуйста... — прошептала я, но хлыст уже опустился снова.

Первый. Второй. Третий.

Я считала. Считала сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь кровавый туман перед глазами. Тело уже не принадлежало мне. Оно было просто куском мяса, который методично превращали в фарш. Но я считала. Потому что должна была. Потому что мама. Потому что надежда.

— Девять! Десять! — выкрикнула я и рухнула на колени, не в силах больше держаться за кольца.

Тишина. Только моё хриплое дыхание и стук капель крови о каменный пол.

Ликаон обошёл столб и встал передо мной. Я видела его ботинки — теперь они были в крови. Моей крови. Он наклонился, взял меня за подбородок и заставил поднять голову.

— Ты всё ещё гордая? — спросил он. — Всё ещё хочешь посылать меня на хуй?

Я смотрела на него сквозь пелену слёз и боли. Его лицо было спокойным. Никаких эмоций. Никакого удовольствия. Никакого сожаления. Только холодная, отстранённая оценка.

— Ты... — прошептала я, и голос сорвался. — Ты чудовище...

— Я знаю, — ответил он. — Но это не ответ.

Он выпрямился и повернулся к охранникам, стоявшим вдоль стен.

— Она красивая, правда? — произнёс он, обращаясь к ним. — Даже сейчас. Даже в крови и слезах. Посмотрите на неё. Посмотрите на это тело.

Мужчины загоготали. Кто-то присвистнул. Я почувствовала их взгляды — жадные, похотливые, голодные.

— Может, отдать её вам? — продолжал Ликаон, и в его голосе появилась насмешка. — На час. На два. На ночь. Развлечётесь? Она, конечно, уже не первой свежести, но всё ещё тёплая.

Моё сердце остановилось. Он не мог. Не мог этого сделать. Пожалуйста, Господи, только не это. Только не снова. Я не выдержу. Я не переживу этого снова.

— Нет, — прошептала я, и голос сорвался в рыдание. — Пожалуйста... не надо... мой господин... я умоляю...

— Что? — он повернулся ко мне и поднял бровь. — Ты что-то сказала?

— Мой господин... — я рыдала, захлёбываясь слезами. — Пожалуйста... я сделаю всё, что ты скажешь... только не это... пожалуйста...

— Всё, что я скажу? — он усмехнулся. — А как же «пошёл на хуй»? А как же «я никогда не буду называть тебя господином»?

— Я была дурой! — выкрикнула я, и голос сорвался в истерику. — Я была дурой! Прости меня! Пожалуйста, прости! Я буду послушной! Я буду делать всё, что ты скажешь! Только не отдавай меня им! Пожалуйста!

Я рыдала так, что слова было почти не разобрать. Я ползла к нему на коленях, цеплялась за его штанину, захлёбывалась слезами и кровью. В этот момент во мне не осталось ничего от той дерзкой Лисы, которая плевала в лицо Вальравну и посылала Волка на хуй. Была только сломленная, перепуганная до смерти женщина, готовая на всё ради спасения.

Ликаон смотрел на меня сверху вниз. В его глазах не было ничего. Ни сочувствия. Ни удовольствия. Ничего.

— Вот так-то лучше, — произнёс он наконец. — Вот так ты должна была вести себя с самого начала. На коленях. В слезах. Умоляя.

Он повернулся к охранникам.

— Разойдитесь. Представление окончено.

Мужчины, разочарованно переглядываясь, начали выходить из зала. Ликаон снова посмотрел на меня.

— А теперь слушай меня внимательно, Лиса. Слушай и запоминай каждое слово. Потому что второй раз я повторять не буду.

Он выдержал паузу, глядя мне прямо в глаза. Его взгляд был тяжёлым, давящим, но я не отводила глаз. Пусть видит, что я не сломалась. Пусть видит огонь, который всё ещё горит внутри.

— Ты теперь принадлежишь мне, — начал он, и его голос звучал буднично, как будто он говорил о погоде. — Твоё тело, твой разум, твои навыки — всё это моя собственность. Я могу делать с тобой всё, что захочу. Могу одеть тебя в шёлк и накормить деликатесами. Могу бросить в подвал и забыть на месяц. Могу отдать своим людям, если мне надоест. — Он усмехнулся, и шрам на его лице дёрнулся. — Но пока что ты мне нужна. Твои навыки хакера — это единственное, что удерживает тебя на плаву. Так что цени это.

Я молчала. Слёзы всё ещё текли по щекам, но я не пыталась их вытереть. Пусть видит.

— Ты будешь жить в этом здании, — продолжил он, поднимаясь и отходя к окну. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне серого неба. — У тебя будет своя комната. Не та камера, где ты ночевала, — нормальная комната. Еду будут приносить три раза в день. Одежду тоже. Ты не будешь голодать, не будешь мёрзнуть, не будешь страдать — если, конечно, не дашь мне повода. — Он повернулся ко мне вполоборота. — Но если ты попытаешься сбежать, если ты попытаешься предать меня, если ты сделаешь хоть что-то, что я сочту нелояльным, — твоя мать умрёт. И ты будешь смотреть на это. А потом умрёшь сама. Ещё медленнее. Ещё мучительнее. Ты поняла?

— Да, мой господин, — прошептала я. Каждое слово отдавалось болью в груди.

— И ещё, — Ликаон остановился у двери и бросил на меня короткий взгляд через плечо. Его голубые глаза сверкнули. — Завтра ты приступишь к работе. Я предоставлю тебе оборудование, доступ к сетям, всю необходимую информацию. Твоя первая задача — взломать сервер Corvus Umbra и скачать данные об их финансовых потоках. Справишься — получишь награду. Провалишься... — Он сделал паузу. — Лучше не проваливайся.

— Вальравн, — позвал он. — Отведи её в комнату. Пусть доктор Эрнест обработает раны. И проследи, чтобы она поела. Завтра у неё первый рабочий день. — Он бросил на меня последний взгляд. — Помни этот урок, Лиса. Следующий будет гораздо хуже.

И ушёл.

Я осталась лежать на каменном полу, рыдая и дрожа. Спина горела адским огнём, кровь стекала на пол, смешиваясь с пылью и грязью подземелья. Я чувствовала себя уничтоженной. Растоптанной. Раздавленной.

Вальравн подошёл ко мне. Он ничего не говорил. Просто накинул мне на плечи какую-то ткань — кажется, тот самый разорванный медицинский халат — и помог подняться.

— Вставай, Мира, — сказал он тихо. — Давай, я помогу.

Я оперлась на его руку и поднялась. Ноги не держали, спина пульсировала болью, но я стояла. Он поддерживал меня, и от этого простого жеста мне стало немного легче. Совсем чуть-чуть.

— Пойдём, — сказал он. — Нужно обработать раны, пока не началось заражение.

Мы медленно пошли к выходу из зала. Я опиралась на его плечо, чувствуя тепло его тела сквозь ткань водолазки. И впервые за всё время, что я провела в Алхее, я почувствовала что-то похожее на защищённость.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — ответил он. — Я ничего не сделал.

— Ты не дал им... — я не закончила фразу.

Он молчал, но его рука, поддерживающая меня, чуть сжалась.

Мы вышли из зала и направились к лифту. В кабине он прислонил меня к стене и нажал кнопку этажа. Я закрыла глаза и попыталась дышать.

— Почему ты помогаешь мне? — спросила я, не открывая глаз.

Он долго молчал, а потом ответил так тихо, что я едва расслышала:

— Потому что я тоже когда-то был на твоём месте. И мне никто не помог.

Лифт остановился. Двери открылись. Мы вышли в коридор и направились к моей комнате. Там Вальравн уложил меня на кровать и вызвал доктора Эрнеста. А сам остался стоять у двери, засунув руки в карманы и опустив голову. Его розовые волосы торчали в разные стороны, а на лице застыло выражение, которое я не могла расшифровать.

Доктор Эрнест пришёл через несколько минут. Он осмотрел мою спину, покачал головой и принялся обрабатывать раны. Его движения были аккуратными, профессиональными, но каждый раз, когда антисептик касался разорванной кожи, я вздрагивала и шипела от боли.

— Повезло, — сказал он, закончив. — Мышцы не задеты. Шрамы останутся, но жить будешь.

— Спасибо, — прошептала я.

Он кивнул и вышел. Мы снова остались вдвоём с Вальравном.

— Отдыхай, — сказал он. — Завтра будет тяжёлый день.

— Вальравн, — позвала я, когда он уже собирался уходить.

Он остановился.

— Он... он правда хотел отдать меня им? — спросила я, и голос дрогнул.

Вальравн долго молчал, а потом повернулся ко мне.

— Нет, — сказал он. — Это был спектакль. Он никогда не отдаёт своих ценных инструментов на растерзание. Но он хотел, чтобы ты поверила. Чтобы ты сломалась. — Он помолчал. — И ты сломалась, Мира. Сегодня ты проиграла. Но это нормально. Все ломаются рано или поздно. Главное — собрать себя заново. Ты сильная. Ты справишься.

Он вышел и закрыл за собой дверь. Я осталась лежать на кровати, глядя в потолок и чувствуя, как слёзы всё ещё текут по щекам. Спина болела. Душа болела. Всё болело. Но внутри, где-то глубоко под слоями боли и унижения, всё ещё теплился огонёк. Маленький, слабый, но живой.

Я проиграла сегодня. Но война ещё не закончена. Я выживу. Я соберу себя заново. И однажды — я отомщу. За каждую слезу. За каждую каплю крови. За каждую секунду страха.

Однажды.

Но сначала — нужно выжить. Нужно стать сильнее. Нужно научиться играть по его правилам, чтобы однажды изменить игру.

И я научусь. Чего бы мне это ни стоило.

Глава 7. Крест

Я проснулась от света. Мягкого, розовато-золотого, пробивающегося сквозь неплотно задёрнутые шторы и рисующего на серых стенах длинные тени. Рассвет в Алхее оказался на удивление красивым — нежным, почти ласковым, совершенно не вязавшимся с тем адом, что творился в этом городе. Несколько секунд я просто лежала, глядя на игру света на потолке, и пыталась понять, где нахожусь. А потом попыталась пошевелиться.

Боль пронзила спину с такой силой, что из глаз брызнули слёзы. Я замерла, вцепившись пальцами в простыню, и тихо застонала. Каждое движение, каждый вдох, каждый удар сердца отдавался в израненной плоти тупой, пульсирующей агонией. Хлыст Ликаона оставил на моей коже память, которая теперь будет со мной до конца жизни. Ещё один шрам. Ещё одно клеймо. В дополнение к тому, что уже красовалось на животе.

— Блядь, — прошептала я, уткнувшись лицом в подушку. — Блядь, блядь, блядь.

Несколько минут я просто лежала, собираясь с силами. Дышать было больно — каждое расширение лёгких натягивало кожу на спине, и казалось, что раны открываются заново. Но я знала, что нужно вставать. Нужно двигаться. Нужно жить. Ради мамы. Ради мести. Ради самой себя.

Я медленно, сантиметр за сантиметром, приподнялась на локтях. Спина взвыла, но я стиснула зубы и продолжила. Села. Свесила ноги с кровати. Поставила ступни на пол — он оказался неожиданно тёплым, с подогревом. Мелочь, но почему-то именно эта мелочь вызвала новый прилив слёз. Даже пол здесь был лучше, чем во всей моей старой квартирке в Бостоне.

Я огляделась. Вчера, когда меня привели сюда после порки, я была не в состоянии что-либо разглядывать. Меня просто уложили на кровать, и доктор Эрнест колдовал над моей спиной, пока я проваливалась в забытьё. Теперь же, при свете дня, комната предстала передо мной во всей своей мрачной, минималистской красоте.

Она была огромной. Раза в три больше нашей с мамой старенькой квартирки, где гостиная одновременно служила спальней, а кухня была размером с платяной шкаф. Здесь же — простор, воздух, высоченные потолки с лепниной. Мебель явно дорогая, но строгая — ничего лишнего, всё в тёмно-серых, графитовых, чёрных тонах. Кровать массивная, с высоким изголовьем, застеленная белоснежным бельём, которое сейчас было испачкано кровью и мазью. Письменный стол у окна. Кожаное кресло. Шкаф-купе с зеркальными дверцами. Торшер с мягким, тёплым светом. Даже телевизор на стене — огромный, тонкий, явно последней модели.

Я перевела взгляд на окно. Оно было панорамным, от пола до потолка, и открывало вид, от которого захватывало дух. Алхей лежал передо мной как на ладони — готические шпили, острые, как клыки, пронзали серое утреннее небо; узкие улочки петляли между старинными зданиями из тёмного камня; где-то вдалеке блестела лента реки, огибающей город с севера. Дымка тумана стелилась над крышами, и в лучах восходящего солнца город казался почти сказочным. Почти волшебным. Почти нереальным.

Но я знала, что скрывается за этим фасадом. Кровь. Смерть. Рабство. Lupus Mortem. И я теперь — часть этого.

Я смотрела на город и думала о Бостоне. О нашей старой, вонючей квартирке, где из крана текла ржавая вода, а по стенам бегали тараканы. О мамином раскладном диване, который скрипел при каждом движении. О запахе дешёвого стирального порошка и жареной картошки, который всегда витал в нашем крохотном коридоре. Как я скучала по этому запаху. Как я скучала по маме. Как я скучала по жизни, которая, при всей своей убогости, была моей.

Иногда — особенно в те ночи, когда мне не спалось, — я задумывалась о том, что могло бы быть иначе. Может, надо было выйти замуж за какого-нибудь простого парня? Не за Итана, не за богатого ублюдка, а за обычного, работящего мужика, который бы любил меня и маму. Бросить все эти махинации, чёрную работу, бесконечный страх разоблачения. Устроиться на нормальную работу — кассиршей, секретаршей, да кем угодно. Родить детей. Жить тихо, мирно, без оглядки на полицию и криминал.

Но каждый раз, когда эти мысли приходили, я вспоминала маму. Её усталое лицо. Её дрожащие руки. Её слёзы, которые она пыталась скрыть от меня. И я понимала — нет. Нет, я не могла иначе. Мама — это мой крест. Мой долг. Моя святая обязанность. Она положила всю свою жизнь на то, чтобы я выжила, чтобы я выучилась, чтобы у меня был шанс. И теперь моя очередь платить по счетам.

А ещё я ненавидела отца.

Даже сейчас, спустя годы, эта ненависть не утихла. Она жила во мне, как тлеющий уголь, и вспыхивала всякий раз, когда я вспоминала его лицо. Это он во всём виноват.

Я ненавидела его за то, что он сделал с мамой. За то, что она, красивая, умная, талантливая женщина, была вынуждена работать на трёх работах и умирать от болезни, которую можно было вылечить, если бы у нас были деньги. Деньги, которые он проиграл. Деньги, которые он украл у собственной семьи.

Я ненавидела его за то, что я стала такой. За то, что мне пришлось идти по кривой дорожке, ну и Итан конечно тут тоже посодействовал. За то, что я не могла просто жить, любить, мечтать, а должна была выживать и изворачиваться, как крыса в канализации.

И сейчас, сидя на дорогой кровати в крепости главы самого страшного клана Алхея, я думала об отце и представляла, как однажды найду его. Как посмотрю ему в глаза. Как скажу всё, что накопилось за эти годы. А потом плюну ему в лицо и уйду, оставив гнить в собственной нищете. Если он ещё жив, конечно. Если его не прикончили кредиторы или не сгубила собственная зависимость.

Я тряхнула головой, отгоняя мрачные мысли. Не сейчас. Сейчас нужно было привести себя в порядок. Я заметила дверь в углу комнаты и, превозмогая боль, поднялась с кровати. Каждый шаг отдавался в спине, но я шла — медленно, осторожно, как старуха.

За дверью оказалась ванная комната. И какая ванная. Просторная, с душевой кабиной и отдельной большой ванной, с подогреваемым полом и огромным зеркалом во всю стену. Я замерла, увидев своё отражение, и не сразу узнала себя.

Из зеркала на меня смотрела незнакомка. Волосы — мои прекрасные рыжие волосы, которыми я когда-то гордилась, — превратились в сплошной колтун, свалявшийся в уродливые космы с засохшей кровью. Лицо осунулось, скулы заострились так, что я стала похожа на узницу концлагеря. Под глазами залегли тёмные, почти чёрные круги — казалось, я не ела и не спала недели две. Губа всё ещё была разбита после удара Вальравна, и на ней запеклась кровь. Кожа бледная, с сероватым оттенком, как у покойницы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я опустила взгляд ниже. Грудь, которую я когда-то считала своей гордостью, выглядела осунувшейся, рёбра проступали сквозь кожу. Живот — там, где красовалось клеймо, — всё ещё был заклеен повязкой, но вокруг неё расползался уродливый синяк. Я повернулась спиной к зеркалу и посмотрела через плечо.

Живого места не было.

Спина представляла собой сплошное месиво из багровых, синих, чёрных гематом, пересечённых тонкими линиями рассечений — следов от хлыста. Некоторые раны были покрыты тонкой корочкой, другие всё ещё сочились сукровицей. Повязки, наложенные доктором Эрнестом, частично сползли за ночь, открывая воспалённую, опухшую плоть. Это зрелище вызвало новый приступ тошноты.

— Ну, Ликаон, — прошептала я, глядя на свою изуродованную спину. — Мразь. Ублюдок. Конченый псих.

Слёзы снова потекли по щекам, но я смахнула их. Хватит рыдать. Слезами делу не поможешь. Я вспомнила, что доктор Эрнест ничего не сказал про душ — можно ли мочить раны? Он был так сосредоточен на обработке, что я не догадалась спросить. Наверное, нельзя. Чёрт.

Я включила воду и кое-как, стараясь не потревожить спину, умылась. Холодная вода немного взбодрила, смыла с лица засохшую кровь и слёзы. Я осторожно расчесала волосы пальцами, распутывая колтуны, но полностью привести их в порядок без душа было невозможно. Ладно, потом. Сейчас главное — не загнуться от боли и голода.

Я вышла из ванной и замерла. На столе, которого я вчера не заметила, стоял поднос с завтраком. Круассан — свежий, золотистый, слоёный, от которого исходил божественный аромат. Яичница-глазунья с ярко-жёлтыми желтками. Нарезанные свежие овощи — помидоры черри, огурцы, листья салата. И чашка горячего чая, от которого поднимался пар, пахнущий бергамотом и чем-то сладким.

Я даже не услышала, как вошли. Видимо, пока я была в ванной, кто-то бесшумно принёс поднос и так же бесшумно исчез. Рот наполнился слюной — желудок, пустой со вчерашнего дня, скрутило спазмом. Я набросилась на еду, как голодная псина. Хватала круассан руками, отрывала куски, запихивала в рот, не жуя. Яичницу ела прямо с тарелки, макая в желток остатки круассана. Овощи хрустели на зубах, и это было самым вкусным, что я ела в жизни. Я даже не замечала, что ем руками, что крошки падают на простыню, что чай пролился на стол. В этот момент существовала только еда и я.

Насытившись, я откинулась на подушку и закрыла глаза. Боль в спине немного утихла — возможно, подействовало обезболивающее, которое вчера вколол доктор. Я почти задремала, когда дверь без стука открылась.

В комнату вошёл доктор Эрнест. Сегодня он был одет в тот же белый халат, что и вчера, и в руках держал небольшой чемоданчик.

— Привет, Мира, — произнёс он, закрывая за собой дверь. — Как себя чувствуешь?

Я уставилась на него. Он серьёзно? Как я могу себя чувствовать после того, что со мной сделали? После публичной порки, после того, как меня раздели догола перед толпой мужиков, после того, как едва не отдали на изнасилование? Он что, ебанутый?

Но вслух я сказала другое:

— Спасибо, более-менее. Но мне очень больно двигаться. Спина адски болит.

Только тут я осознала, что сижу на кровати абсолютно голая. Я уложилась после еды без одежды, чтобы не раздражать раны, и я, забывшись, не подумала прикрыться. Я схватила простыню и прижала её к груди, чувствуя, как щёки заливает краска стыда.

Доктор Эрнест, впрочем, не обратил на мою наготу никакого внимания. Он смотрел на меня не как мужчина на женщину, а как врач на пациента — спокойно, профессионально, оценивающе.

— Не смущайся, — сказал он, заметив моё движение. — Я здесь исключительно по медицинской части. Давай посмотрим твою спину.

Он подошёл сзади и аккуратно снял повязки. Я зашипела — ткань прилипла к ранам, и каждое движение причиняло боль.

— Та-а-ак, — протянул он, осматривая мою спину. — Ну что ж, Мира, всё не так плохо, как ты, наверное, думаешь. Я говорю как врач, не как утешитель.

Он достал из чемоданчика какие-то инструменты и принялся обрабатывать раны. Его движения были точными, уверенными, но при этом бережными.

— Смотри, — продолжил он, и я почувствовала, как его палец осторожно касается одного из рассечений, — хлыст господина Ликаона — инструмент, конечно, болезненный, но он рассчитан на поверхностное воздействие. Глубоких ран, требующих зашивания, здесь нет. У тебя множественные гематомы — синяки, проще говоря, — и линейные рассечения эпидермиса. Верхнего слоя кожи. Кровоподтёки обширные, это да, но мышечная ткань не задета. Рёбра целы. Позвоночник не пострадал.

Он макнул ватный тампон в антисептик и начал обрабатывать рассечения. Я шипела и вздрагивала, но терпела.

— Боль, которую ты чувствуешь, — это в основном от гематом. Кровь под кожей давит на нервные окончания, отсюда и ощущение, что тебя переехал грузовик. Плюс микроповреждения нервов в местах рассечений. Это заживёт. Шрамы, скорее всего, останутся, но со временем побледнеют. — Он закончил обработку и начал наносить какую-то мазь. Она пахла ментолом и травами, и кожа под ней сразу начинала холодеть, что немного притупляло боль. — Я наложу свежие повязки. Не снимай их до следующего визита. Через пару дней станет значительно легче.

— А душ? — спросила я. — Я могу помыться?

— Нет, — он покачал головой. — Как минимум три-четыре дня никакого контакта с водой. Раны должны подсохнуть и начать затягиваться. Потом — только тёплый душ, без мыла и мочалки на повреждённых участках. Ванна исключена до полного заживления.

Он закончил с повязками и отошёл.

— И ещё, Мира, — добавил он, складывая инструменты в чемоданчик. — Я договорился с господином Ликаоном. Он дал тебе больничный на эти три-четыре дня. Пока отдыхай. Никакой работы. Набирайся сил.

Я уставилась на него.

— Он... он дал мне больничный? — переспросила я, не веря своим ушам.

— Да, — доктор пожал плечами. — Видимо, ты ему нужна в рабочем состоянии. Мёртвый хакер не взломает серверы.

Он подхватил чемоданчик и направился к двери.

— Всего доброго, Мира. Если боль будет невыносимой — нажми кнопку вызова на столе. Я приду.

И вышел.

Я сидела на кровати, прижимая простыню к груди, и пыталась осмыслить услышанное. Ликаон дал мне больничный. Тот самый Ликаон, который вчера хлестал меня хлыстом до крови перед толпой своих подручных, который угрожал отдать меня на изнасилование, который держит мою маму под наблюдением в Бостоне. И он сжалился? Дал мне отдых?

Нет. Не сжалился. Просчитал. Как и сказал доктор — я нужна ему в рабочем состоянии. Я — инструмент. Инструмент должен быть исправен. Вот и вся благотворительность.

Я снова легла, чувствуя, как мазь на спине приятно холодит кожу. Боль постепенно отступала, превращаясь из острой, режущей в тупую, ноющую. Я закрыла глаза и попыталась задремать, но не успела — через час дверь снова открылась без стука.

На пороге стоял Вальравн. Его розовые волосы, как всегда, торчали в разные стороны. Одет он был в ту же чёрную водолазку и штаны карго. В руках — пухлая папка с документами.

— Привет, Лиса, — бросил он, проходя в комнату и кладя папку на стол. — Я принёс бумаги. Нужно изучить, пока ты на больничном.

Я приподнялась на локтях, морщась от боли.

— Что за бумаги?

— Досье на Corvus Umbra, — ответил он. — Всё, что нам удалось собрать за последние годы. Структура клана, ключевые фигуры, известные адреса серверов, схемы финансовых потоков. Ликаон хочет, чтобы ты ознакомилась с этим дерьмом до того, как приступишь к работе. Чтобы не теряла время на разведку.

Он помолчал, а потом спросил, глядя куда-то в сторону:

— Ты как себя чувствуешь? — и тут же добавил, не дожидаясь ответа: — Хотя не отвечай. Видок у тебя хуевый.

— Спасибо за комплимент, — хмыкнула я. — Ты тоже не красавец.

Он усмехнулся краем рта, но улыбка вышла кривой.

Я смотрела на него — на этого странного, жестокого и одновременно человечного мужчину, который вчера был рядом, когда меня избивали, который не вмешался, но и не присоединился к зрителям. Который молча стоял у стены, сжимая кулаки. Который потом помог мне дойти до комнаты.

— Вальравн, — позвала я, когда он уже собирался уходить. — Скажи... он меня отпустит? Когда я закончу с работой?

Он замер. Его спина напряглась, плечи застыли. Он медленно повернулся ко мне, и на его лице не было обычной насмешки. Только усталость и что-то ещё — что-то, похожее на сожаление.

— Нет, Мира, — сказал он тихо. — Ты же не дура. Ты сама всё понимаешь.

— Что? — прошептала я, хотя уже знала ответ.

— Он тебя либо убьёт, когда ты станешь не нужна, либо оставит рабыней на всю жизнь. Третьего варианта нет. — Он помолчал. — Такие, как Ликаон, не отпускают своих. Особенно таких, как ты.

Я смотрела в его глаза и чувствовала, как внутри всё обрывается. Я знала это. Знала с самого начала. Но одно дело — подозревать, и совсем другое — услышать подтверждение от человека, который знает Ликаона лучше всех.

— Но я могу попытаться... — начала я, но он перебил.

— Не говори ничего, — резко сказал он. — Здесь нельзя.

Я замолчала. Вальравн подошёл ближе. Его лицо было напряжённым, челюсти сжаты, а в глазах горел странный огонь. Я коснулась его руки — той самой, которую он сжимал в кулак всё это время. Пальцы дрогнули под моим прикосновением. Его кадык дёрнулся.

— Что ты мне посоветуешь? — прошептала я.

Он долго молчал, глядя на меня сверху вниз. Затем медленно, почти невесомо, взял моё лицо в свои руки. Его ладони были горячими, грубыми, но прикосновение — удивительно нежным.

— Пока слушайся его, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, как будто он говорил через силу. — Во всём. Будь покорной. Будь послушной. Не показывай зубы. — Он наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание на своей коже. — Но запомни: я не помогу тебе сбежать. Не проси.

Он наклонился к моему уху, и его губы почти касались мочки.

— Здесь везде прослушка, — прошептал он едва слышно. — В комнате нет камер, но тебя слушают. Будь осторожна. Не расслабляйся.

Я замерла. Прослушка. Везде. Даже здесь, в моей комнате, где я думала, что могу быть одна. Нас слушают прямо сейчас.

Вальравн отстранился, но не убрал руки с моего лица. Его глаза — те самые, в которых раньше была только насмешка, — смотрели на меня с выражением, которое я не могла расшифровать. А потом он сделал то, чего я никак не ожидала.

Наклонился и поцеловал меня в лоб.

Невесомо. Нежно. Как будто боялся, что я исчезну.

Его губы коснулись моей кожи на долю секунды, но этого хватило, чтобы сердце пропустило удар. Я замерла, не зная, как реагировать. Он сам, кажется, не понял, зачем это сделал. Отстранился, и на его лице мелькнуло что-то похожее на растерянность.

— Отдыхай, — сказал он, выпрямляясь и возвращая себе обычный невозмутимый вид. — И начинай изучать документы. Завтра или послезавтра придёт Маркус, проверит, как ты тут. Лучше, чтобы ты была готова.

И вышел, не оглядываясь.

Я осталась сидеть на кровати, прижимая пальцы ко лбу, где всё ещё горело место поцелуя. Что это было? Жест утешения? Мимолётная слабость? Или что-то большее? Я не знала. Но моё сердце колотилось быстрее, а в груди разливалось странное, забытое тепло.

Вальравн. Розовый уёбок с рассечённой губой, который бил меня по лицу и угрожал изнасилованием. И он же — человек, который поддержал меня, когда я не могла идти, который помог дойти до комнаты, который поцеловал меня в лоб так, будто я была хрупкой драгоценностью.

Я тряхнула головой. Не время для романтики. Нужно работать.

Следующие три дня прошли в странном, почти сюрреалистическом ритме. Я просыпалась с рассветом, съедала завтрак, который неизвестно кто приносил, пока я спала, и погружалась в изучение документов. Досье на Corvus Umbra оказалось толстым и подробным — видимо, клан Lupus Mortem давно и тщательно собирал информацию о своих врагах.

Вороны Тени, как они себя называли, контролировали северный сектор Алхея. Их глава — некто, известный только как Корвус, — был фигурой загадочной. Ни одной фотографии, ни одного достоверного описания. Одни говорили, что это старик, который правит кланом уже полвека. Другие — что это молодая женщина, скрывающая лицо под маской. Третьи вообще считали, что Корвус — миф, а кланом управляет совет из нескольких человек.

Структура была сложной и разветвлённой. Легальные бизнесы — сеть ресторанов, охранное агентство, пара строительных компаний — служили прикрытием для нелегальных: контрабанда оружия, торговля информацией, отмывание денег. В отличие от Lupus Mortem, Вороны не занимались работорговлей и органами, но зато держали под контролем большую часть хакерских группировок Алхея. Это делало их особенно опасными для меня — они могли ответить на мой взлом своей кибератакой, и неизвестно, кто победит в этой войне.

Мне предстояло взломать их основной сервер — тот самый, на котором хранились финансовые данные. Адрес сервера был известен, но он был защищён многоуровневой системой безопасности, включавшей биометрическую аутентификацию, квантовое шифрование и, по слухам, даже ИИ-сторожа. Задача была не из лёгких, и я понимала, что на её выполнение уйдёт не один день, а то и неделя.

Я изучала схемы сетей, запоминала IP-адреса, анализировала уязвимости. У меня не было доступа к компьютеру — только бумажные распечатки, — но я делала заметки на полях, строила мысленные карты, планировала стратегию. Это было почти приятно — снова чувствовать себя хакером, а не рабыней. Снова использовать мозг, а не только терпеть боль и унижение.

Доктор Эрнест приходил каждый день. Он менял повязки, наносил мазь, проверял заживление. С каждым днём боль становилась чуть меньше, синяки начинали бледнеть, а рассечения затягивались тонкой розовой кожицей. К концу третьего дня он разрешил мне принять тёплый душ — быстро, без мыла на спине, и я почувствовала себя почти человеком.

Мыслей было много. Я думала о маме — каждую минуту, каждую секунду. Она была моим якорем, моим компасом, моей путеводной звездой. Я представляла, как она лежит в своей палате в Бостоне, смотрит в окно и ждёт меня. Я представляла, как вернусь к ней — однажды, когда всё это закончится. Я надеялась, что она не волнуется. Я молилась, чтобы с ней всё было хорошо.

Я думала о Ликаоне. О его жестокости, о его красоте, о его голосе. О том, как он хлестал меня хлыстом, и о том, как его пальцы касались моего лица почти нежно. Я ненавидела его — всеми фибрами души. Но где-то глубоко внутри, в том тёмном уголке, куда я боялась заглядывать, всё ещё жила та Лиса, которая влюбилась в Волка по ту сторону экрана. И она смотрела на Ликаона и не могла поверить, что он — тот самый человек.

Я думала о Вальравне. О его странной заботе, о его поцелуе в лоб, о его словах: «Не расслабляйся». О том, что он не помог мне и не поможет сбежать. И о том, что, несмотря на это, он почему-то был единственным человеком в этом проклятом городе, кому я могла доверять. Хотя бы чуть-чуть. Хотя бы в чём-то.

К концу третьего дня я приняла решение. Я буду работать на Ликаона. Буду послушной. Буду идеальным инструментом. Я взломаю Corvus Umbra, я сделаю всё, что он скажет. Не потому что смирилась — нет. Потому что это единственный способ выжить. Единственный способ спасти маму. Единственный способ выиграть время.

А время — это всё. Время даёт возможности. Время даёт шанс найти слабое место Ликаона. Время даёт надежду на то, что однажды я смогу ударить.

И я ударю. Так, что он пожалеет о том дне, когда решил сделать меня своей собственностью.

Я сжала кулаки и уставилась в окно, где над Алхеем сгущались сумерки. Через день или два больничный закончится. Меня отведут в кабинет, дадут доступ к компьютерам, и начнётся моя работа.

Я была готова. Я — Лиса. Хищница, которая умеет ждать. И моё время придёт.

Обязательно придёт.

Я почти задремала, когда дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену и отскочила. Я вздрогнула и села на кровати, сердце мгновенно ухнуло в пятки. В комнату ворвался мужчина.

Он был высокий, широкоплечий, с мощной шеей и руками, которые бугрились мышцами даже в расслабленном состоянии. На вид около тридцати, может, чуть старше. Голова гладко выбрита, и под тусклым светом лампы кожа на черепе блестела, как полированная кость. Одет в светлую майку-боксёрку, которая обтягивала торс так, что были видны все мышцы — грудные, плечевые, брюшной пресс, — и серые штаны карго, свободные, с множеством карманов. На левом плече, прямо поверх кожи, красовалась татуировка — волчья голова с оскаленной пастью, точно такая же, как клеймо на моём животе. Только эта была огромной, детально прорисованной, и казалось, что волк сейчас спрыгнет с плеча и вцепится мне в горло.

Он был красив той грубой, животной красотой, которая часто встречается у мужчин, привыкших к насилию. Чёткая линия челюсти, прямой нос, светлые глаза — не голубые, как у Ликаона, а скорее серые, стальные, холодные. Но его улыбка... От этой улыбки у меня внутри всё сжалось. В ней была не просто злость — в ней была похоть. Похоть власти. Похоть унижения. Похоть боли. Так улыбаются люди, которые получают удовольствие, причиняя страдания. Я встречала таких раньше — на даркнете, в теневых сделках, в тёмных переулках, — и всегда старалась держаться от них подальше. Но сейчас он стоял в двух шагах от моей кровати, и бежать было некуда.

— Сука, валяет дурака! — рявкнул он, и его голос ударил по ушам, как хлыст. — Встала, живо!

Я охуела. Честное слово, просто охуела. Врываться в комнату посреди ночи, орать, как бешеный, — это было уже слишком. Но спорить я не стала. Осторожно, стараясь не делать резких движений, которые могли бы растревожить спину, я спустила ноги с кровати и встала. На мне была пижама, которую оставила горничная, — простая белая рубашка и такие же белые свободные штаны из мягкой ткани. Я была босиком, волосы всё ещё спутанные после нескольких дней без нормального мытья. Вид, наверное, тот ещё.

— Ты Маркус? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне Вальравн говорил, что ты придёшь.

Он ухмыльнулся. Эта ухмылка была ещё хуже его улыбки — в ней сквозило такое презрение, такая уверенность в своём превосходстве, что меня передёрнуло.

— Ага, — протянул он, разглядывая меня с ног до головы. Его взгляд был липким, сальным, ощупывающим. — Значит, Вальравн обо мне рассказывал. Что ещё он тебе говорил?

— Ничего особенного, — ответила я. — Просто предупредил, что ты зайдёшь.

— Ну так вот, я зашёл, — он скрестил руки на груди, отчего его бицепсы стали ещё больше. — Рассказывай, что запомнила. Всё в подробностях. Из бумаг.

Я нахмурилась. Что-то здесь было не так.

— Слушай, — сказала я осторожно, — мне докладывали, что я должна отчитываться перед господином Ликаоном лично, а не перед всеми подряд. И тем более — пересказывать содержание секретных документов какому-то...

Я не успела договорить. Он сорвался с места, как дикий зверь, — одно резкое движение, и он уже стоял прямо передо мной. Его ладонь с размаху врезалась мне в лицо. Звук пощёчины был звонким, как выстрел. Голова дёрнулась в сторону, в ушах зазвенело, а перед глазами заплясали белые вспышки. Я пошатнулась, но удержалась на ногах, хватаясь за край кровати.

Не успела я опомниться, как он схватил меня за волосы — те самые спутанные рыжие космы, которые я так и не смогла нормально расчесать, — и рванул на себя. Я вскрикнула от боли. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствовала запах его пота, терпкий и агрессивный, видела каждую пору на его лысом черепе, каждую чёрточку татуировки на плече.

— СУКА! — заорал он, и его крик ударил по ушам, как взрывная волна. — Не трать моего времени! Я жду отчёт! Я Маркус! Живо! Или мне доложить боссу, что ты отказываешься сотрудничать?!

Я смотрела в его глаза — эти серые, стальные, бешеные глаза — и пыталась понять, почему. Почему просто не попросить по-человечески? Почему не сказать нормально, спокойно? Почему сразу бить, хватать за волосы, орать? Но ответа не было. Вернее, ответ был, но он мне не нравился. Такие, как Маркус, не умеют по-человечески. Они умеют только так — через боль, страх, унижение. Это их язык. Их единственный способ общения с теми, кого они считают ниже себя.

Я разозлилась. Несмотря на боль, несмотря на страх, несмотря на всё, что со мной сделали за последние дни, внутри вспыхнула та самая ярость, которая всегда помогала мне выживать. Я посмотрела ему прямо в глаза — в эти серые, налитые кровью глаза — и заорала в ответ:

— Отпусти меня, еблан!

Его лицо исказилось. На мгновение мне показалось, что он убьёт меня прямо здесь, голыми руками. Но вместо этого он снова ударил — на этот раз тыльной стороной ладони, хлёстко, по другой щеке. Голова мотнулась в другую сторону. Я почувствовала вкус крови на языке — солёный, металлический, знакомый до тошноты. Губа, кажется, снова треснула.

— Ещё раз, — прошипел он, и его голос стал тихим, почти интимным. — Ещё раз откроешь свой поганый рот, и я сломаю тебе челюсть. Ты меня поняла?

Я молчала. Ярость всё ещё клокотала в груди, но я заставила себя успокоиться. Мира, возьми себя в руки. Ты уже проходила через это. Ты знаешь, как обращаться с такими психами. Не спорь. Не показывай зубы. Просто делай, что говорят. Ради мамы. Ради выживания.

— Маркус, — произнесла я, и голос прозвучал неожиданно ровно, хотя внутри всё дрожало. — Отпусти меня, пожалуйста. Я всё расскажу.

Он смотрел на меня несколько секунд, раздумывая. Его пальцы, всё ещё сжимавшие мои волосы, медленно разжались. Он отступил на шаг, но его глаза продолжали сверлить меня — холодные, жестокие, оценивающие.

— Вот так-то лучше, — сказал он. — Давай. Я слушаю. Что ты узнала?

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках, и начала говорить. Я рассказала ему всё, что изучила за эти дни: структуру Corvus Umbra, их легальные прикрытия, известные адреса серверов, ключевых игроков. Говорила чётко, сухо, как на экзамене. Старалась не показывать страха, хотя внутри всё сжималось от ужаса.

— Сервер защищён многоуровневой системой, — продолжала я, глядя куда-то в район его груди. — Биометрическая аутентификация, квантовое шифрование, плюс, по неподтверждённым данным, там установлен ИИ-сторож, который анализирует входящий трафик и выявляет аномалии. Прямой взлом в лоб не сработает. Нужно найти уязвимость в их цепочке поставщиков услуг — скорее всего, через сторонний софт, который они используют для бухгалтерии. На это уйдёт несколько дней, может, неделя.

Маркус слушал, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым, но я заметила, как в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Неплохо, — произнёс он, когда я закончила. — Очень неплохо для сучки, которую три дня назад пороли до крови. — Он шагнул ко мне и, прежде чем я успела отшатнуться, похлопал меня по щеке — не сильно, но унизительно. — Хорошая сучка. Послушная. Так и продолжай.

Он развернулся и направился к двери. У самого выхода остановился и бросил через плечо:

— Завтра приступишь к работе. Лично прослежу, чтобы ты не филонила. — Его губы растянулись в той самой ухмылке. — Спокойной ночи, Лиса.

Дверь захлопнулась. Я осталась стоять посреди комнаты, дрожа от унижения и ярости. Щека горела, в ушах всё ещё звенело, а на языке чувствовался привкус крови. Я медленно подошла к кровати и рухнула на неё, уткнувшись лицом в подушку.

Маркус. Ещё одно имя в списке тех, кому я однажды отомщу. Ликаон, Вальравн, теперь Маркус. Список рос, и я не знала, хватит ли у меня сил, чтобы дожить до того дня, когда я смогу рассчитаться с каждым. Но пока — нужно было терпеть. Нужно было играть роль послушной сучки, куклы, инструмента. Потому что где-то там, в Бостоне, моя мама смотрела в потолок больничной палаты и ждала меня. И я не могла её подвести.

Я закрыла глаза и попыталась уснуть. Завтра — первый рабочий день. Завтра я снова стану Лисой. Но не той Лисой, которая посылала Волка на хуй и плевала в лицо Вальравну. Нет. Завтра я стану другой Лисой — хитрой, осторожной, умеющей ждать. Потому что в этой игре выигрывает не самый сильный. Выигрывает самый терпеливый.

И я буду терпеливой. Очень терпеливой.

Глава 8. Первый рабочий день

Утро встретило меня серым светом, сочащимся сквозь панорамное окно. Алхей за стеклом выглядел притихшим, задумчивым — ни суеты, ни криков, только редкие фигуры, скользящие по мощёным улочкам где-то далеко внизу. Я лежала в постели, глядя в потолок, и пыталась собраться с мыслями. Сегодня первый рабочий день. Сегодня я должна доказать, что я ценный инструмент, а не просто кусок мяса, который можно выпороть и выбросить.

Спина всё ещё болела, но уже не так адски, как в первые дни. Повязки, наложенные доктором Эрнестом, держались хорошо, мазь приятно холодила кожу. Я осторожно встала, умылась в ванной, расчесала волосы — они наконец-то начали принимать нормальный вид после нескольких дней без душа. Затем надела приготовленную кем-то одежду: чёрные брюки, белую блузку, чёрный ошейник с серебряной волчьей головой, который теперь был моей обязательной деталью гардероба. Посмотрела в зеркало. Из отражения на меня смотрела бледная, осунувшаяся, но всё ещё красивая женщина с затравленным, но не сломленным взглядом.

Вальравн зашёл ровно в восемь. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — то ли беспокойство, то ли просто усталость.

— Пошли, Лиса, — коротко бросил он. — Босс ждёт.

Мы прошли знакомым маршрутом: коридор, лифт, ещё один коридор. На этот раз меня вели не в подземелье, а в другое крыло здания — офисное, с серыми стенами и стеклянными дверями. Мой новый кабинет оказался небольшим, но хорошо оборудованным: мощный компьютер, несколько мониторов, серверная стойка в углу, тихо гудящая кулерами. На столе лежала папка с документами и стояла чашка кофе. Горячего. Свежесваренного. Кто-то позаботился.

— Приступай, — сказал Вальравн и ушёл, оставив меня одну.

Я села за стол, включила компьютер и погрузилась в работу. Corvus Umbra не делали скидок новичкам — их сеть была защищена так, будто они ждали атаки каждый день. Но я была Лисой. Я знала своё дело. Час за часом я пробивалась через их защиту, находила уязвимости, маскировала свой трафик, заметала следы. Это было почти приятно — снова чувствовать себя хакером, а не рабыней. Снова использовать мозг, а не только терпеть боль и унижение.

Я так увлеклась, что не заметила, как дверь открылась.

— Как продвигается работа?

Голос ударил по нервам, как разряд тока. Я вздрогнула и обернулась. В дверях стоял Ликаон.

Сегодня он был одет проще — чёрная рубашка с закатанными рукавами, обнажающая мускулистые предплечья, тёмные брюки. Но от этого он не выглядел менее угрожающе. Скорее наоборот — в этой будничной элегантности чувствовалась ещё большая опасность. Как у хищника, который расслаблен именно потому, что уверен в своей силе.

Я тут же вскочила со стула и опустилась на колени. Не потому что хотела — потому что знала: любое неповиновение будет наказано. Спина взвыла от резкого движения, но я сдержала стон.

— Мой господин, — произнесла я, опуская голову. — Работа идёт по плану. Я нашла уязвимость в их системе безопасности. Думаю, к концу недели смогу получить доступ к финансовым данным.

— Встань, — коротко приказал он.

Я поднялась, но продолжала смотреть в пол.

— Смотри на меня, — его голос прозвучал жёстко. — Я хочу видеть твои глаза, когда ты со мной разговариваешь.

Я подняла голову. Его ярко-голубые глаза смотрели на меня с холодным интересом. Шрам на пол-лица — три параллельные полосы — выделялся на смуглой коже, придавая ему сходство с древним воином.

— Расскажи подробнее, — приказал он и сел в кресло напротив моего стола. — Что за уязвимость? Как ты собираешься её использовать?

Я начала рассказывать. Говорила чётко, сухо, стараясь не запинаться, хотя внутри всё дрожало. Он слушал, не перебивая, но его взгляд был таким тяжёлым, что каждое слово давалось с трудом.

— Неплохо, — произнёс он, когда я закончила. — Но недостаточно быстро. У тебя было три дня на изучение материалов. Я ожидал большего прогресса.

— Простите, мой господин, — прошептала я. — Я стараюсь. Их защита сложнее, чем предполагалось.

— Стараешься? — он усмехнулся, и от этой усмешки у меня кровь застыла в жилах. — Стараться — недостаточно. Мне нужен результат.

Он встал и подошёл ко мне. Его высокая фигура возвышалась надо мной, подавляла, заполняла пространство. Я невольно попятилась, упёрлась спиной в край стола. Бежать было некуда.

— Знаешь, что меня разочаровывает в тебе, Лиса? — спросил он, и его голос стал ниже, опаснее. — Твоя непредсказуемость. Ты то дерзкая, как дикая кошка, то покорная, как побитая собака. Я не знаю, чего от тебя ожидать. А я не люблю неопределённость.

— Я буду покорной, — прошептала я, не поднимая глаз. — Я обещаю. Я сделаю всё, что вы скажете.

— Всё? — он шагнул ещё ближе. Теперь между нами было не больше пары сантиметров. Я чувствовала запах его парфюма — древесный, с нотками мускуса. Чувствовала его дыхание на своей коже.

— Да, мой господин, — прошептала я, дрожа как осиновый лист. — Всё, что прикажете.

Он протянул руку и коснулся моего лица. Его пальцы были тёплыми, почти горячими. Он провёл большим пальцем по моей нижней губе — той самой, которая всё ещё была разбита после ударов Вальравна и Маркуса. Я вздрогнула, но не отстранилась.

— Красивая, — произнёс он задумчиво, разглядывая моё лицо. — Очень красивая. Знаешь, Лиса, когда я впервые услышал твой голос в скайпе, я подумал: «Эта женщина — огонь. Она либо согреет, либо сожжёт». — Он усмехнулся. — Ты сожгла. Мой аккаунт, моё время, мои нервы.

— Я сожалею, мой господин, — прошептала я. Слёзы уже наворачивались на глаза, но я сдерживала их из последних сил. — Я была дурой. Я не знала, кто вы.

— Теперь знаешь, — он наклонился, и его губы оказались в миллиметре от моего уха. — И ты знаешь, что бывает за неповиновение.

— Да, мой господин, — мой голос сорвался на шёпот.

— На колени, — приказал он.

Я опустилась на колени. Мраморный пол был холодным, но я почти не чувствовала его. Всё моё существо сосредоточилось на мужчине, стоявшем передо мной. Он расстегнул ремень. Звук пряжки, скользящей по коже, был похож на шипение змеи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты говорила, что сделаешь всё, что я прикажу, — произнёс он, глядя на меня сверху вниз. Его голубые глаза были холодны, но в них горел какой-то тёмный огонь. — Сейчас я проверю твои слова. Открой рот.

Я замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Я понимала, что он хочет сделать. Понимала и не могла ничего изменить.

— Пожалуйста, — прошептала я, и слёзы наконец потекли по щекам. — Пожалуйста, мой господин...

— Ты сказала, что сделаешь всё, — перебил он, и его голос стал жёстче. — Или ты соврала? Хочешь, чтобы я позвонил своим людям в Бостон?

— Нет! — вскрикнула я. — Нет, пожалуйста! Я сделаю!

Он удовлетворённо кивнул. Его рука легла мне на затылок, пальцы переплелись с моими волосами.

— Вот так-то лучше, — произнёс он. — А теперь открой рот. Шире. И смотри мне в глаза.

Я открыла рот, чувствуя, как слёзы текут по щекам, капают на блузку, на пол. Вкус соли был на губах, когда он вошёл — резко, глубоко, без предупреждения. Я подавилась, горло сжалось спазмом, но он держал мою голову крепко, не давая отстраниться.

— Смотри мне в глаза, — повторил он. Его голос был спокойным, ровным, как будто он не делал ничего особенного. — Я хочу видеть твои слёзы.

Я смотрела. Не могла не смотреть. Его лицо было прямо передо мной — прекрасное в своей жестокости, с этим проклятым шрамом, с этими голубыми глазами, которые теперь были полны не гнева, а какого-то тёмного, извращённого удовлетворения.

Он двигался медленно, размеренно, как будто у него было всё время мира. Его пальцы сжимали мои волосы, контролируя каждое движение. Я задыхалась, слёзы текли ручьём, но он не останавливался. Только иногда ослаблял хватку, давая мне глотнуть воздуха, и снова погружался глубже.

— Вот так, — прошептал он, и его голос звучал почти ласково. — Вот так, Лиса. Ты хорошо справляешься.

Я ненавидела его в этот момент. Ненавидела каждой клеточкой своего тела. Но ещё больше я ненавидела себя — за то, что не могла ничего сделать, за то, что стояла на коленях и позволяла этому происходить. За то, что моя жизнь, моя гордость, моё тело больше не принадлежали мне.

Время растянулось, как резина. Я не знала, сколько прошло — минута, час, вечность. Но наконец он напрягся, его пальцы сжались сильнее, и я почувствовала, как он кончает. Горячая, солёная жидкость наполнила мой рот. Он вышел, и я согнулась пополам, кашляя и задыхаясь, но он снова схватил меня за волосы и заставил поднять голову.

— Глотай, — приказал он. — Всё до капли.

Я сглотнула, чувствуя, как содержимое проходит по пищеводу, оставляя мерзкий, горьковатый привкус. Меня затошнило, но я сдержалась. Не хватало ещё, чтобы меня вырвало прямо перед ним.

— Хорошая девочка, — произнёс он, отпуская мои волосы. — Можешь встать.

Я поднялась на дрожащих ногах. Губы саднили, горло болело, слёзы всё ещё текли по щекам. Блузка была испорчена — мокрая от слёз и ещё кое-чего. Я выглядела, наверное, как побитая собака.

Ликаон поправил ремень и одёрнул рубашку. Он выглядел так, будто ничего не произошло — спокойный, собранный, безупречный.

— Это было предупреждение, — сказал он. — В следующий раз будет хуже. Продолжай работать. Я жду результаты к концу недели.

И вышел, не оборачиваясь.

Я осталась стоять посреди кабинета, дрожа и рыдая. Меня только что изнасиловали. Да, именно так. Насилие — это не только когда тебя бьют и тащат в постель. Насилие — это когда у тебя нет выбора. Когда ты делаешь что-то только потому, что боишься за свою жизнь и жизнь близких. Когда твоё «да» на самом деле означает «нет», но ты не можешь этого сказать.

Я опустилась на пол и разрыдалась. По-настоящему, в голос, как не плакала уже много лет. Я оплакивала себя. Свою гордость. Свою свободу. Свою жизнь, которая превратилась в бесконечный ад.

Не знаю, сколько я так просидела. Минуту? Час? Вечность? Дверь открылась, и в кабинет вошёл Вальравн. Он молча посмотрел на меня — растрёпанную, заплаканную, в испорченной блузке, — и что-то в его лице дрогнуло.

— Мира, — произнёс он, и его голос прозвучал неожиданно мягко. — Что он с тобой сделал?

— А ты как думаешь? — ответила я, вытирая слёзы дрожащей рукой. — То, что ты и твой босс делаете со мной с первого дня. Только на этот раз он не бил. Он... — я не смогла договорить.

Вальравн подошёл ближе. Его розовые волосы, как всегда, торчали в разные стороны, на скуле красовался свежий синяк. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах — тех самых, в которых раньше была только насмешка, — я увидела что-то новое. Что-то, похожее на боль.

— Я не мог ничего сделать, — сказал он тихо. — Ты понимаешь? Если бы я вмешался, он бы убил нас обоих.

— Я понимаю, — прошептала я. — Понимаю. Но от этого не легче.

Он долго молчал, а потом неожиданно опустился на колени рядом со мной. Его лицо оказалось на одном уровне с моим. Я видела его глаза — серые, с красными прожилками от недосыпа, — и в них было столько всего, что у меня перехватило дыхание.

— Знаешь, что я понял за эти дни? — спросил он. — Ты — единственное, что заставляет меня чувствовать себя человеком. Когда я смотрю на тебя, я вспоминаю, кем был когда-то. До того, как попал сюда. До того, как стал... этим.

— И кем ты был? — спросила я.

— Никем, — ответил он. — Просто парнем, который жил на улице и пытался выжить. А потом Ликаон подобрал меня, дал крышу, еду, цель. Я думал, что обязан ему всем. Но теперь я понимаю, что он просто сделал меня своим цепным псом. И я ненавижу его за это. Так же сильно, как ты.

Он протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся моего лица. Его пальцы скользнули по щеке, по скуле, по разбитой губе.

— Мне жаль, — прошептал он. — Жаль, что я не могу спасти тебя. Жаль, что я не могу спасти даже себя.

— Ты не обязан, — ответила я. — Ты ничего мне не должен.

— Нет, — он покачал головой. — Должен. Потому что, когда я смотрю на тебя, я чувствую... что-то. Что-то, чего не чувствовал очень давно.

Он наклонился ближе. Я видела его лицо — каждую чёрточку, каждую морщинку. Его дыхание было тёплым на моей коже. А затем он поцеловал меня.

Это был не тот невесомый поцелуй в лоб, что в прошлый раз. Это был настоящий поцелуй — глубокий, страстный, с языком. Его губы впились в мои, и я почувствовала вкус — металлический, с примесью табака и чего-то ещё, неуловимого. Его язык проник в мой рот, и я не отстранилась. Напротив — ответила. Сама не знаю почему. Может быть, потому что мне нужен был кто-то, кто отнесётся ко мне как к человеку, а не как к вещи. Может быть, потому что я была сломлена и отчаянно нуждалась в утешении. А может быть, потому что где-то глубоко внутри я чувствовала к этому странному, жестокому и одновременно нежному мужчине то, что не могла объяснить.

Поцелуй длился вечность. Или, может быть, всего несколько секунд. Его губы были горячими и требовательными, но в то же время удивительно нежными. Он целовал меня так, будто я была не рабыней с клеймом на животе, а женщиной, которую он хотел, ждал, желал. Я чувствовала, как его язык сплетается с моим, как его руки скользят по моей спине, прижимая меня ближе, как его сердце колотится где-то рядом с моим.

И я таяла. Таяла в этом поцелуе, забывая обо всём — о боли, о страхе, о Ликаоне, о маме, о чёртовом Алхее. Существовал только он. Вальравн. Розовый уёбок с рассечённой губой, который ещё неделю назад бил меня по лицу, а теперь целовал так, будто я была драгоценностью.

— Вальравн, — прошептала я, когда он наконец отстранился, чтобы дать нам обоим глотнуть воздуха.

— Молчи, — ответил он, касаясь губами моего лба. — Просто молчи. Я знаю, что ты хочешь сказать. Я тоже это чувствую.

Мы замерли, прижавшись друг к другу. Его руки всё ещё обнимали меня, а мои — лежали на его плечах. И в этот момент, в этой хрупкой тишине, я почувствовала, что внутри что-то изменилось. Словно маленький огонёк надежды зажёгся в кромешной тьме.

И в этот момент дверь распахнулась.

На пороге стоял Ликаон. Его лицо было спокойным — слишком спокойным. Но глаза... Глаза горели такой яростью, что, казалось, воздух в комнате заискрился от напряжения. Он окинул взглядом сцену перед собой: я, всё ещё в слезах, с разбитой губой и испорченной блузкой; Вальравн, стоящий слишком близко, его руки всё ещё на моей талии; наши губы, раскрасневшиеся от поцелуя.

— Какого хуя здесь происходит? — его голос был тихим. Слишком тихим. Так говорит человек, который уже принял решение убить.

Вальравн отстранился от меня и выпрямился. Его лицо стало непроницаемым, но я видела, как дёрнулся его кадык.

— Босс, я могу всё объяснить... — начал он, но Ликаон не дал ему договорить.

— Объяснить? — он шагнул в кабинет, и его ботинки застучали по мраморному полу. — Ты, блядь, хочешь объяснить, почему ты, мой заместитель, моя правая рука, мой цепной пёс, лижешься с моей рабыней?

— Это не то, что ты думаешь! — выкрикнула я, делая шаг вперёд и заслоняя собой Вальравна. — Он просто утешал меня, после того как ты...

Я не успела договорить. Ликаон схватил меня за плечо и швырнул в сторону, как тряпичную куклу. Я врезалась спиной в стену и рухнула на пол, боль пронзила позвоночник, перед глазами заплясали искры.

— Ты, — прорычал он, поворачиваясь к Вальравну, — предатель. Я подобрал тебя с улицы. Дал тебе всё. А ты решил залезть в мою собственность?

Вальравн не отступил. Его глаза, обычно насмешливые, теперь горели мрачной решимостью.

— Она не твоя собственность! — рявкнул он, и его голос прозвучал неожиданно громко. — Она человек! Ты похитил её, заклеймил, выпорол, изнасиловал! Ты чудовище, Ликаон! И я больше не буду притворяться, что это не так!

Ликаон замер. На мгновение в комнате повисла такая тишина, что я слышала стук собственного сердца. А затем он рассмеялся. Но это был не смех. Это был звук, похожий на скрежет металла.

— Значит, вот как? — произнёс он. — Ты решил поиграть в героя? Ну что ж...

Он рванулся вперёд с такой скоростью, что я едва успела заметить движение. Его кулак врезался в лицо Вальравна, и тот пошатнулся, но устоял. Кровь брызнула из рассечённой брови, заливая глаз. Но Ликаон не остановился. Он бил снова и снова — методично, жестоко, профессионально. В челюсть, в скулу, в живот. Вальравн пытался отвечать, он даже сумел нанести пару ударов — один пришёлся Ликаону в плечо, другой едва задел скулу, — но силы были неравны. Ликаон был больше, сильнее, опытнее. И он был в ярости.

— Ты, жалкий кусок дерьма! — прорычал он, хватая Вальравна за грудки и швыряя на стол. Мониторы и клавиатура с грохотом посыпались на пол. — Ты думал, что можешь тронуть то, что принадлежит мне?!

— Пошёл ты, Ликаон! — прохрипел Вальравн, сплёвывая кровь на пол. — Ты не хозяин мне! Ты никто! Ты просто больной ублюдок, который получает удовольствие от чужой боли!

— Ах вот как? — Ликаон схватил его за горло и сжал. Вальравн захрипел, его пальцы вцепились в руку Ликаона, но тот был слишком силён. — Я дал тебе всё. Всё! А ты предал меня из-за какой-то шлюхи?!

— Она не шлюха! — выдавил Вальравн, и его глаза, налитые кровью, встретились с глазами Ликаона. — Она в тысячу раз лучше тебя!

Ликаон ударил его снова — на этот раз в висок. Вальравн обмяк, его тело обвисло в руке Ликаона. Я закричала — дико, отчаянно, — и бросилась к ним, забыв о боли в спине, забыв о страхе, забыв обо всём.

— Отпусти его! — закричала я, хватая Ликаона за руку. — Пожалуйста, мой господин, отпусти! Он не виноват! Это я!

Ликаон повернулся ко мне. Его глаза — ярко-голубые, безумные, пылающие яростью — впились в моё лицо.

— Ты? — переспросил он. — Ты, мразь, защищаешь его?

— Он не сделал ничего плохого! — рыдала я, всё ещё цепляясь за его руку. — Это просто поцелуй! Просто поцелуй! Он утешал меня! После того, что ты сделал!

— После того, что я сделал? — Ликаон отпустил Вальравна, и тот мешком рухнул на пол, хрипя и кашляя. — А что я сделал, Лиса? Я взял то, что принадлежит мне. То, за что я заплатил. То, на что у меня есть все права! — Он схватил меня за горло и прижал к стене. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствовала его дыхание — горячее, частое, злое. — А ты, блядь, позволила другому мужчине прикасаться к тебе? Ты позволила ему целовать тебя?

— Я... он... — я задыхалась, его пальцы сжимались всё сильнее. В глазах темнело.

— Ты моя! — прорычал он, и его голос прогремел так, что задрожали стёкла. — Ты принадлежишь мне! Твоё тело, твой рот, твои слёзы, твоя боль — всё это моё! Никто не смеет прикасаться к тебе! Никто!

Он отпустил моё горло, и я рухнула на колени, хватая ртом воздух. Но он не дал мне опомниться — схватил за волосы и потащил к двери.

— Вальравн! — закричала я, пытаясь ухватиться за дверной косяк. — Вальравн!

Но Вальравн лежал на полу без движения. Из разбитой головы текла кровь, и я не знала, жив ли он.

— Охрана! — рявкнул Ликаон в коридор. — Этого предателя — в подземелье! В карцер! Без еды и воды! Я разберусь с ним позже!

Двое амбалов в чёрном тут же появились из бокового коридора и, подхватив бесчувственное тело Вальравна, потащили его прочь. Я кричала, рыдала, пыталась вырваться, но Ликаон держал меня мёртвой хваткой за волосы и тащил по коридору. Мои колени скользили по мраморному полу, пижамные штаны задрались, а рубашка треснула по шву. Я была босиком, волосы растрёпаны, лицо залито слезами и кровью.

— Куда ты меня тащишь? — кричала я. — Отпусти! Пожалуйста!

— В мою комнату, — ответил он, не оборачиваясь. — Ты забыла своё место, Лиса. Я напомню.

Мы проехали через весь коридор — мимо изумлённых охранников, мимо замерших горничных, мимо доктора Эрнеста, который выглянул из своего кабинета и тут же скрылся обратно. Я кричала, рыдала, умоляла, но Ликаон не слушал. Он тащил меня, как мешок с мусором, и его пальцы, сжимавшие мои волосы, были твёрдыми, как сталь.

Наконец он остановился перед массивными дверями из тёмного дерева. Пинком распахнул их и швырнул меня на пол. Я пролетела пару метров и врезалась в ковёр, обдирая локти. Комната была огромной — его спальня. Я никогда здесь не была. Кровать размером с футбольное поле, застеленная чёрным шёлком. Огромное зеркало на стене. Приглушённый свет. Запах его парфюма — древесный, мускусный, вездесущий.

Ликаон закрыл дверь на замок. Повернулся ко мне. Его лицо всё ещё было перекошено от ярости, шрам на пол-лица побелел, а глаза горели, как два голубых факела.

— Ты думала, что можешь целоваться с моим заместителем? — произнёс он, медленно приближаясь ко мне. — Ты думала, что я не узнаю? Что я не замечу? Что я позволю кому-то другому прикасаться к тому, что принадлежит мне?

— Я не твоя! — закричала я, отползая назад. — Я не вещь! Я человек! Ты не можешь...

— Могу! — рявкнул он, и его голос перекрыл мой крик. — Я могу всё! Ты забыла, кто я?! Я Ликаон Вольф! Глава Lupus Mortem! Хозяин Алхея! И ты — моя! С того самого момента, как на твоём животе появилось это клеймо, ты — моя собственность! Моя вещь! Моя игрушка! И я буду делать с тобой всё, что захочу!

Он подошёл вплотную и схватил меня за ворот рубашки. Один резкий рывок — и ткань с треском разорвалась, обнажая мою грудь. Я попыталась прикрыться, но он ударил меня по рукам — не сильно, но достаточно, чтобы я замерла.

— Ты красивая, — произнёс он, разглядывая моё тело. — Очень красивая. И ты принадлежишь мне. Каждая частичка. Каждый дюйм. — Он провёл пальцами по моей груди, по животу, по клейму. Я вздрогнула от его прикосновения. — И я никому не позволю это забыть. Особенно тебе.

Он грубо схватил меня за плечи и перевернул на живот. Я попыталась вырваться, но он навалился сверху, прижимая меня к ковру. Его вес был огромным, его сила — непреодолимой. Я чувствовала его дыхание на своей шее, его пальцы, сжимающие мои запястья.

— Ты заслужила наказание, — прошептал он мне на ухо. — За свою дерзость. За свою непокорность. И ты его получишь.

Я услышала треск разрываемой ткани — это он сорвал с меня остатки пижамных штанов вместе с трусиками. Я осталась полностью обнажённой, распластанной на полу, беззащитной. Слёзы текли по щекам, впитываясь в ворс ковра.

— Пожалуйста, — прошептала я. — Пожалуйста, не надо...

— Надо, — ответил он, и я услышала звук расстёгиваемой молнии. — Надо, Лиса. Чтобы ты запомнила. Чтобы навсегда усвоила, кому ты принадлежишь.

Он плюнул — я почувствовала, как горячая слюна попала на меня ниже спины, туда, куда он собирался войти. А затем он вошёл — резко, без подготовки, одним грубым движением.

Я закричала. Боль была ослепляющей, разрывающей, невыносимой. Его член был огромным, и моё тело не было готово к такому вторжению. Я чувствовала, как он растягивает меня изнутри, как каждое движение причиняет агонию. Слёзы потоком лились по моим щекам, а крик сорвался в хриплое рыдание.

— Вот так, — прорычал он, наваливаясь сверху и продолжая двигаться. — Вот так, Лиса. Кричи. Плачь. Мне нравится. Мне нравится, как ты кричишь.

Он вбивался в меня снова и снова, и каждый толчок отдавался болью во всём теле. Его пальцы сжимали мои бёдра, оставляя синяки. Его дыхание было горячим и тяжёлым у моего уха. Я пыталась отключиться, отделиться от своего тела, но не могла. Слишком сильной была боль. Слишком сильным было унижение.

— Ты моя, — шептал он, и его голос звучал почти ласково, почти нежно, но от этого было ещё страшнее. — Ты моя. И ты никогда не забудешь это. Никогда.

Я не знаю, сколько это продолжалось. Минуту? Час? Вечность? Но постепенно боль начала меняться. Что-то происходило с моим телом. Оно, преданное мной, измученное, униженное, начало предавать меня само. Острая, разрывающая боль смешивалась с чем-то другим. Чем-то тёплым. Чем-то, что зарождалось внизу живота и волнами расходилось по всему телу. Стон, сорвавшийся с моих губ, был уже не только от боли. В нём было что-то ещё. Что-то, что я отказывалась признавать.

Я чувствовала, как мои бёдра сами подаются навстречу его движениям. Как моя спина выгибается. Как стон становится глубже, гортаннее. Я ненавидела себя за это. Ненавидела своё тело за то, что оно предало меня. Ненавидела Ликаона за то, что он заставил меня чувствовать это. Но ничего не могла поделать.

— Вот так, — прошептал он, и в его голосе послышалось удовлетворение. — Вот так, Лиса. Твоё тело знает, кто его хозяин. Даже если твой разум ещё сопротивляется.

Слёзы всё ещё текли по моим щекам, но теперь к ним примешивались стоны — стыдные, непрошеные, рвущиеся из самой глубины моего существа. Я ненавидела его. Ненавидела каждой клеточкой. Но моё тело... Моё тело подчинялось ему. Отвечало ему. Хотело его.

И в этом была самая страшная правда этого вечера.

— Пожалуйста... — прошептала я, сама не зная, о чём прошу. О том, чтобы он остановился? Или о том, чтобы продолжал?

— Пожалуйста — что? — спросил он, замедляя движения. Его голос был хриплым, тяжёлым, полным тёмного желания.

— Не останавливайся, — выдохнула я прежде, чем успела остановить себя.

Он усмехнулся, и эта усмешка была полна триумфа.

— Хорошая девочка, — произнёс он, и его ритм ускорился.

Я больше не кричала от боли. Я стонала — глубоко, гортанно, с каждым толчком всё громче. Моё тело двигалось в такт его движениям, подавалось навстречу, требовало большего. И когда финал настиг нас обоих — его, с рычанием излившегося в меня, и меня, с криком, в котором смешались стыд и экстаз, — я поняла, что проиграла. Не битву. Войну. Он заставил моё тело предать меня. И я не знала, смогу ли когда-нибудь простить себя за это.

Он вышел и перевернул меня на спину. Я лежала, распластанная на ковре, голая, мокрая от слёз и пота, всё ещё дрожащая после пережитого. Он посмотрел на меня сверху вниз, и в его глазах было что-то новое. Не только ярость. Не только похоть. Что-то похожее на удовлетворение. Как у дрессировщика, который наконец сломил дикого зверя.

— Теперь ты понимаешь? — спросил он. — Теперь ты видишь, кто ты?

— Да, мой господин, — прошептала я. Голос был хриплым, сломанным, чужим.

— Кто ты?

— Я твоя, — прошептала я. — Я принадлежу тебе.

— Хорошо, — он кивнул. — Запомни этот урок, Лиса. Запомни его навсегда. Потому что в следующий раз будет ещё хуже.

Он встал, поправил одежду и направился к двери. У порога обернулся.

— Завтра продолжишь работу. И помни: если я ещё раз увижу тебя с кем-то, кроме меня, — он убьёт не только тебя. Он убьёт твою мать. Медленно. Мучительно. Ты меня поняла?

— Да, мой господин.

Он вышел. Я осталась лежать на полу, голая, разбитая, уничтоженная. Но где-то глубоко внутри, под слоями боли и стыда, всё ещё теплился огонёк. Маленький, но живой. Огонёк надежды. Огонёк мести. Огонёк, который однажды сожжёт этот город дотла.

Я заставила себя подняться. Ноги дрожали, всё тело болело, но я встала. Подобрала остатки одежды — разорванную рубашку, то, что осталось от штанов. Кое-как прикрылась. Вышла в коридор.

Там было тихо. Только тихое гудение ламп и далёкий звук шагов — это охранники патрулировали этаж. Я побрела к лифту, нажала кнопку. Когда двери открылись, я вошла и нажала кнопку своего этажа.

Вальравн в подземелье. Избитый. В карцере. Без еды и воды. И всё из-за меня. Из-за того, что он посмел проявить ко мне человечность.

Я должна что-то сделать. Но что? Я бессильна. Я всего лишь рабыня. Инструмент. Вещь.

Но огонёк внутри всё ещё горел. И я знала: однажды он разгорится в пожар. Однажды я отомщу. За себя. За Вальравна. За каждую слезу, за каждую каплю крови, за каждую секунду унижения.

Однажды.

Я добралась до своей комнаты, рухнула на кровать и провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений, похожий на смерть. А в моих ушах всё ещё звучал его голос: «Ты моя».

И я знала, что этот голос будет преследовать меня до конца моих дней. До тех пор, пока я не освобожусь. До тех пор, пока я не отомщу.

До тех пор, пока я не стану свободной.

Глава 9. Ворон в волчьей шкуре. Вальравн

Я раскрыл глаза.

Блядь. Всё двоится. Перед глазами — серая муть, каменный потолок, тусклая лампочка где-то сбоку. Голова гудит, как трансформаторная будка, а во рту вкус крови — металлический, солёный, знакомый до тошноты. Я попытался пошевелиться и тут же пожалел. Боль прострелила рёбра, отдалась в позвоночник, пульсировала в разбитой скуле.

Сука. Как же я заебался от всего вот этого.

Я лежал на чём-то твёрдом — каменный пол, холодный, как могильная плита. Карцер. Подземелье. Вспомнил. Ликаон. Драка. Мира. Её губы, её слёзы, её голос, который кричал моё имя, когда меня тащили сюда. И этот ублюдок с голубыми глазами, который методично, жестоко, профессионально превращал моё лицо в кровавое месиво.

Я уже не чувствую боль. Наверное, боль, блять, моё второе имя. Я так привык к ней за эти годы, что без неё уже как-то не так. Боль — это напоминание о том, что я жив. Что я всё ещё дышу. Что я ещё не закончил то, зачем пришёл в этот мир.

Я сплюнул кровь на пол. Густая, тёмная, с пузырьками слюны. Губа рассечена — опять. Зуб, кажется, шатается. Рёбра ноют при каждом вдохе. Но это херня. Это всё херня по сравнению с тем, что я пережил раньше. По сравнению с тем, с чего всё началось.

Я тогда был пиздюком. Молодым, наивным, глупым. Думал, что мир — это красивое место, где есть справедливость, честь, любовь. Как же я ошибался. Мир — это кровавая бойня, где выживает сильнейший. И я усвоил этот урок слишком рано.

Моя семья жила в Алхее. Да-да, в том самом Алхее, который теперь называют городом грехов. Только тогда он был другим — мрачным, опасным, но не настолько прогнившим. У нас было всё: деньги, власть, влияние. Мой отец возглавлял клан Corvus Umbra — Вороны Тени. Те самые Вороны, под которых Ликаон капает как одержимый, пытаясь добраться до наших серверов, до наших секретов, до нашего наследства. Но он, блядь, не знает. Не знает, что я — наследник этого клана. Что мальчик, которого он подобрал на улице, которого сделал своим цепным псом, — последний из рода Воронов. И не нужно ему этого знать. Пока не нужно.

В те времена наш клан враждовал с Волками. Lupus Mortem — Волчья Смерть. Красивое название для кучки ублюдков, которые не брезговали ничем. Работорговля, продажа органов, заказные убийства — они залили Алхей кровью по самые уши. Мой отец, напротив, старался держать клан в чистоте. Никакого криминала — только легальный бизнес, только честные сделки. Мы были богаты, влиятельны, но чисты. За это нас и ненавидели Волки.

Меня держали в тайне. Единственный сын, наследник клана Воронов — я был слишком ценным активом, чтобы светить меня перед врагами. Родители оберегали меня, прятали, учили всему, что знали сами. Я не ходил в обычную школу — у меня были частные учителя. Я не гулял по улицам — у меня был огромный сад за стенами поместья. Я жил в золотой клетке, но тогда мне это не казалось тюрьмой. Тогда я был счастлив. У меня была семья. У меня был дом. У меня была мама, которая пахла лавандой и пекла лучшее печенье в мире. У меня был отец, сильный, строгий, но справедливый, который учил меня быть мужчиной.

Их убили в одну ночь.

Это случилось, когда мне было восемнадцать. Глубокая ночь, тишина, только ветер за окном. Я спал, когда дверь распахнулась, и в комнату вбежала мама. Её лицо было белым как мел, глаза расширены от ужаса. «Вальравн, — прошептала она, хватая меня за руку. — Быстро. В тайник. Не выходи, что бы ни случилось. Слышишь? Что бы ни случилось».

— Мам, что происходит? — я пытался сопротивляться, но она тащила меня к стене, туда, где за книжным шкафом скрывался потайной ход.

— Волки, — выдохнула она. — Они здесь. Пожалуйста, сынок, спрячься. Мы с отцом всё уладим.

— Я помогу! — я рванулся к двери, но она схватила меня за плечи и посмотрела в глаза. Её взгляд был таким, что я замер.

— Ты — наше будущее, — сказала она. — Ты — всё, что у нас есть. Спрячься. Пожалуйста. Ради меня.

Я спрятался. Залез в узкую нишу за книжным шкафом, задвинул за собой панель и остался в темноте. Там была небольшая выемка — наблюдательное отверстие, через которое можно было видеть часть гостиной. Я прильнул к нему и увидел всё.

В гостиную ворвались люди в чёрном. Их было много — десяток, не меньше. Они окружили отца, который стоял посреди комнаты с гордо поднятой головой. Он не кричал. Не умолял. Просто стоял и смотрел на них с презрением. А потом в комнату вошли двое.

Первый — огромный, лысый, с жестоким лицом и глазами, горящими безумным огнём. Отец Ликаона. Альфа Волков. Второй — молодой, высокий, с волосами цвета воронова крыла и ярко-голубыми глазами, которые я запомнил на всю жизнь. Ликаон. Тогда ему было, наверное, лет двадцать пять. Красивый, как падший ангел, и такой же жестокий.

— Ну что, Ворон, — произнёс старший Волк, обходя отца по кругу. — Доигрался? Думал, что сможешь сидеть в своей башне из слоновой кости, пока мы тут в грязи копошимся?

— Я не имею с вами дел, — ответил отец. Его голос был спокоен, но я видел, как дрожат его пальцы. — Мой клан чист. Мы не занимаемся тем, чем занимаетесь вы.

— Вот именно! — рявкнул Волк. — Вы чистые! Вы богатые! Вы сидите на куче денег и не желаете делиться! — Он подошёл ближе и схватил отца за горло. — Сегодня ты подпишешь все документы. Передашь свой клан, свои активы, всё своё состояние нам. Или...

Он не закончил. Вместо этого он повернулся к двери и кивнул. Двое охранников втащили в комнату мою мать. Она вырывалась, кричала, но они держали её крепко.

— Отпустите её! — голос отца сорвался. — Она не имеет к этому отношения!

— Имеет, — усмехнулся старший Волк. — Она — твоя жена. И она будет страдать, если ты не подпишешь.

Отец молчал. Я видел, как его лицо исказилось от боли, от ненависти, от бессилия. Он смотрел на маму, и в его глазах стояли слёзы. Но он не подписал.

— Хорошо, — произнёс Волк. — Ты сам выбрал.

Он кивнул Ликаону. Тот шагнул к моей матери, и его лицо было спокойным. Слишком спокойным. Как у человека, который делает обычную работу. Он схватил её за ворот платья и рванул. Ткань треснула. Мама закричала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не смотри, — прошептал я сам себе, но не мог отвести глаз.

Старший Волк подошёл к ней первым. Он навалился на неё, прижал к полу, и я слышал её крики. Её мольбы. Её рыдания. А потом к ней подошёл Ликаон. Его глаза горели — не похотью, нет. Чем-то более тёмным. Чем-то, что я не мог назвать. Он делал это не ради удовольствия. Он делал это ради власти. Ради унижения. Ради того, чтобы сломать моего отца.

Они насиловали её по очереди. Сначала старший Волк. Потом Ликаон. Потом охранники. Я не считал, сколько их было. Я не хотел считать. Я просто смотрел, и что-то внутри меня умирало. Что-то, что делало меня человеком.

А потом они начали её резать. Сначала пальцы — один за другим, медленно, методично. Её крики были такими, что я зажимал уши, но всё равно слышал. Затем — язык. Один из охранников достал нож, и я увидел, как блеснуло лезвие. Она больше не кричала. Только хрипела. Только задыхалась собственной кровью.

Отец стоял на коленях. Его держали двое, и он не мог пошевелиться. Он рыдал. Мой отец, самый сильный человек, которого я знал, рыдал, глядя, как убивают его жену.

— Подпиши, — повторил старший Волк. — Подпиши, и она умрёт быстро. Подпиши, и я сохраню тебе жизнь.

Отец поднял голову. Его глаза встретились с глазами Волка, и в них не было страха. Только ненависть.

— Нет, — сказал он. — Ты убьёшь нас в любом случае. Я знаю это. Но ты никогда не получишь мой клан. Никогда.

Волк пожал плечами. А затем кивнул. Один из охранников вытащил меч — длинный, кривой, блестящий в свете люстры. Я видел, как он замахнулся. Видел, как голова отца отделилась от тела и покатилась по полу. Видел, как кровь хлынула фонтаном, заливая ковёр.

— Сжечь поместье, — приказал Волк. — Всё сжечь.

Они ушли. Я остался в своём укрытии, дрожа, рыдая, захлёбываясь ненавистью. Я слышал, как трещит огонь, пожирая мой дом. Чувствовал запах дыма. Но я не выходил, пока не убедился, что они уехали. А потом выбрался, нашёл документы, которые отец спрятал в тайнике, и поклялся. Поклялся на крови своей семьи, на своих слезах, на своей ненависти.

Я уничтожу клан Волков. Я убью Ликаона. Я отомщу.

Мне было восемнадцать. Я остался один. Но я был наследником Corvus Umbra, и у меня были люди, готовые пойти за мной. Я нашёл их — старых соратников отца, тех, кто выжил. Рассказал им всё. Они приняли меня. И я стал управлять кланом. Анонимно. Из тени. Никто не знал моего лица, кроме самых доверенных. Для всех остальных я был просто Вальравном — уличным бойцом, беспризорником, никем.

План был прост. Внедриться в клан Волков. Завоевать доверие. Узнать их слабые места. И ударить. Но для этого нужно было стать кем-то, кого они заметят. Кем-то, кто будет им полезен. И я стал бойцом.

Подпольные бои насмерть — это не спорт. Это мясорубка. Люди там умирают каждый день, и никому до этого нет дела. Я начал с самых низов — грязные подвалы, вонючие клетки, зрители, которые орут и делают ставки. Я убивал. Боже, скольких я убил. Первый раз было страшно — парень по имени Кайл, молодой, сильный, отчаянный. Мы дрались в клетке, и он сломал мне два ребра, прежде чем я проломил ему череп. Его кровь была на моих руках, и меня тошнило всю ночь. Но потом я привык.

Я выигрывал каждый ебучий бой. День за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем. Моё имя стало легендой в подпольных кругах. «Розовый Ворон» — так меня называли, хотя никто не знал, что это имя значит. Я красил волосы в розовый, чтобы меня запоминали. Чтобы Ликаон меня заметил.

А потом я узнал, что старший Волк умер. Сердечный приступ, говорили они. Пиздёж. Я знал правду — Ликаон прикончил своего папашу. Не знаю, как именно, не знаю, почему. Может, хотел власти. Может, просто псих. Но факт остаётся фактом: ублюдок, который убил мою мать, сдох. Жаль только, что не от моей руки.

Решающий бой был с Громилой — огромным мужиком под два метра ростом, весившим сто тридцать кило чистых мышц. Он был легендой арены. Говорили, что он убил больше полусотни бойцов. Что он ест печень своих врагов. Что его невозможно победить.

— Сегодня ты сдохнешь, розовая сучка! — проревел он, когда мы вышли в клетку. Зрители орали, свистели, топали ногами. Я видел Ликаона на балконе — он сидел в отдельной ложе, потягивая виски, и смотрел на арену с выражением скучающего интереса.

— Попробуй, — ответил я, сплёвывая на песок.

Бой начался. Громила первым ринулся в атаку — его кулак размером с мою голову пролетел в сантиметре от виска. Я ушёл в сторону, но он был быстрее, чем казался. Следующий удар пришёлся мне в плечо, и я почувствовал, как кость хрустнула. Рука повисла плетью.

— Больно, сука?! — заорал он, надвигаясь.

— Нет, блядь, мне кайфово! — рявкнул я в ответ и врезал ему ногой в колено.

Он пошатнулся. Этого было достаточно. Я прыгнул ему на спину, обхватил шею руками и сжал. Он пытался сбросить меня, бил локтями, но я держался. Его лицо багровело, дыхание становилось хриплым. Он рухнул на колени, потом на живот. Я душил его, пока его тело не обмякло. А потом, на всякий случай, свернул ему шею. Хруст был слышен даже сквозь рёв трибун.

Зал взорвался. Люди орали, кидали деньги на арену, сходили с ума. А я стоял над трупом, весь в крови, с вывихнутым плечом, и смотрел на Ликаона. Он поднялся со своего места и захлопал. Медленно. Размеренно. Как король, оценивший выступление шута.

После боя он подошёл ко мне. Его глаза — ярко-голубые, холодные — смотрели на меня с интересом.

— Привет, боец, — произнёс он. — Впечатляющее выступление. Ты силён. И силён духом. Такие люди мне нужны. — Он протянул руку. — У меня есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Работа на меня. Выйдешь из нищеты и этого дерьма. Станешь кем-то.

Я пожал его руку. Так я стал частью Lupus Mortem. Так я начал работать на человека, которого поклялся убить.

Годы шли. Я служил ему верой и правдой, но не потому что был предан. Потому что ждал. Ждал момента, когда смогу ударить. А пока — наблюдал. Видел всё, что он творит. Скольких женщин он изнасиловал. Скольких убил.

Была одна — молодая блондинка, которую он приказал привести из захваченного борделя Corvus Umbra. Он трахал её в своём кабинете, пока она рыдала и умоляла отпустить. А когда кончил, свернул ей шею. Просто так. Потому что мог. Потому что для него человеческая жизнь ничего не стоила.

Была другая — рыжая, как Мира, только старше. Он привязал её к кровати и пытал несколько часов. Я слышал её крики из коридора. Когда я зашёл, она была ещё жива — едва-едва. Он отдал её мне. «Добей», — сказал он. Я добил. Быстро. Милосердно. Это всё, что я мог для неё сделать.

Месяцы сливались в годы. Я продолжал управлять своим кланом анонимно и продолжал играть роль цепного пса. И вот однажды он вызвал меня в кабинет.

— Есть задание, — сказал он. — В Бостоне живёт одна интересная особа. Девушка. Хакер. Красивая. Опасная. Я хочу знать о ней всё. Отправляйся в Бостон. Следи за ней. Собирай информацию. Но не трогай. Она моя.

Я отправился в Бостон. Снял квартиру напротив её дома. Взломал её дверь, пока она была в больнице с матерью. Установил камеры, прослушки, жучки. И начал наблюдать.

Её звали Мира. Она была красивой. Очень красивой. Рыжие волосы, карие глаза, фигура, от которой у мужиков сносило крышу. Но красота — это не то, что меня поразило. Меня поразила её сила. То, как она боролась. Как держалась, несмотря на всё дерьмо, что с ней случилось. Как любила свою мать. Как ненавидела себя за то, чем занималась.

Я следил за ней неделями. Видел, как она общается с Ликаоном в сети. Видел, как она улыбается, читая его сообщения. Видел, как она мастурбирует по ночам, думая о нём. И однажды...

Она пошла в ванную. Я смотрел через скрытую камеру. Она наполнила ванну, скинула халат и погрузилась в воду. Её тело было совершенным — грудь, бёдра, кожа, сияющая в тусклом свете. Она закрыла глаза, и её рука скользнула вниз, между ног. Она начала медленно, почти лениво, но потом её движения ускорились. Её губы приоткрылись, дыхание участилось, и она издала тихий стон. Я стоял перед монитором и чувствовал, как мой член твердеет, упирается в штаны. Я расстегнул ширинку и начал дрочить. Смотрел, как её пальцы скользят в воде, как её спина выгибается, как она кусает губу, сдерживая крик. И когда она кончила — с громким, протяжным стоном, — я кончил вместе с ней. Прямо в руку, глядя на её лицо, искажённое экстазом. Блядь. Как же я её хотел. Прямо там. Прямо сейчас.

Но я сдержался. Потому что у меня была цель. Потому что я не мог позволить себе чувства.

А потом она взломала аккаунт Ликаона. И всё пошло по пизде. Я доложил ему. «Притащи её в Алхей», — приказал он. И добавил: «Убей её мать». Я попытался отсрочить, сослался на то, что девчонка бойкая, что нужно время. Он тогда усмехнулся и приказал Маркусу сделать это. Позже я узнал из отчёта: мать Миры умерла. Быстро. Без мучений. Отказали почки. Её хотя бы убили без боли. Но Мира до сих пор не знает. И я так и не смог ей сказать.

Я обещал себе не привязываться. Специально вёл себя как мудак. Бил её. Унижал. Но когда она слизнула свою слюну с моей щеки — блядь, я чуть не сорвался. Хотел прямо там её выебать. А потом этот поцелуй. И всё. Я проебал свой шанс на месть. Из-за неё. Из-за рыжей сучки, которая влезла мне в душу и перевернула всё.

Теперь я в карцере. Избитый. Сломанный. Жду, когда меня убьют. Но слава богу, они не знают, кто я. Мира не сможет взломать сервера Corvus Umbra — у нас слишком хорошая защита. Я надеюсь, с ней всё будет хорошо.

Дверь открылась. Я сплюнул кровь и поднял голову. Вошёл Ликаон. Его лицо было спокойным, но в глазах горел всё тот же холодный огонь.

— Знаешь, я тут подумал, — произнёс он, останавливаясь передо мной. — Ты не виноват. Мира — очень сексуальная девушка. Шлюшка, но сексуальная. И она уже усвоила свой урок. — Он скрестил руки на груди. — Ты столько лет на меня служишь и ни разу не подводил. Поэтому я прощаю тебя. На первый раз.

Я смотрел на него и не верил. Он прощает? После всего?

— Давай, друг, приходи в себя, — продолжил он. — У меня есть для тебя задание. — Он наклонился ближе, и его голос стал тише, интимнее. — Когда Мира закончит работу, ты должен убить её. Но с особой жестокостью. Я хочу, чтобы ты записал это на видео и принёс мне. Делай с ней что хочешь, но сдохнуть она должна в мучениях.

Я замер. Его слова падали на меня, как камни. Убить Миру. Записать на видео. Принести ему.

— Ты понял? — спросил он, и его глаза сверкнули.

— Да, босс, — ответил я. Мой голос был хриплым, но твёрдым. — Я понял.

Он кивнул и вышел. Дверь захлопнулась. Я остался один в темноте, глядя в потолок и думая.

Глава 10. Побег

Я проснулась разбитой.

Тело болело так, будто меня всю ночь переебывали грузовиком, а потом ещё разок проехались сверху для верности. Спина ныла, между ног саднило, губа всё ещё припухшая, а на рёбрах, кажется, расцвели новые синяки. Я лежала в постели, глядя в потолок, и пыталась понять, что болит сильнее — тело или душа. Выходило, что душа. Потому что душевная боль — она, сука, не проходит от обезболивающих.

Первое, о чём я подумала, — Вальравн. Как он там? Жив ли? Что с ним сделал этот ублюдок Ликаон после того, как его люди утащили моего розового защитника в подземелье? Я помнила его лицо — разбитое, окровавленное, но всё ещё упрямое. Помнила, как он кричал на Ликаона, как защищал меня, как не отступил, даже когда силы были неравны. И от этого воспоминания внутри что-то сжималось.

Захотелось увидеть его. Прямо сейчас. Встать, пойти в этот чёртов карцер, прорваться мимо охраны — плевать, что будет. Но я знала: никто мне не позволит. Я — рабыня. Собственность. Вещь с клеймом на животе и ошейником на шее. Куда мне идти? Кому я нужна?

Чтож же у меня, сука, за жизнь такая.

Я перевернулась на бок, подтянула колени к груди и закрыла глаза. Перед мысленным взором всплыло лицо Ликаона — эти ярко-голубые глаза, шрам на пол-лица, тёмные волосы, ухмылка, от которой кровь стыла в жилах. Я попыталась разобраться в своих чувствах к нему. Раньше, в скайпе, когда мы были просто Волком и Лисой, между нами было что-то. Что-то запретное, волнующее, пьянящее. Его голос, его слова, его дыхание в трубку — всё это заставляло моё сердце биться быстрее. Хотелось увидеть его. Прикоснуться. Узнать, какой он на самом деле.

Теперь я знала. И от этого знания меня тошнило.

Он жестокий. Беспощадный. Безумный. Человек, который избивает, насилует, ломает — и получает от этого удовольствие. Человек, который держит в страхе целый город и называет это властью. Человек, который заклеймил меня, как скот, и выпорол хлыстом до крови. Человек, который вчера... нет, даже думать об этом не хочу. До сих пор чувствую его внутри, до сих пор помню эту разрывающую боль, которая потом — стыдно признаться — сменилась чем-то другим.

Моё тело предало меня. Оно откликнулось на его грубость, на его силу, на его ритм. Но это не значит, что я его хочу. Это значит только то, что я давно не была с мужчиной, и тело отреагировало на стимуляцию, как отреагировало бы на любого. Стандартная физиология. Никакой магии. Никакой любви.

Любви к этому чудовищу у меня нет. Однозначно. И никогда не будет.

Я заставила себя подняться. Ноги дрожали, но я дошла до ванной и посмотрела в зеркало. В отражении — бледная, осунувшаяся женщина с синяками под глазами и затравленным взглядом. Волосы спутались, на шее — красные следы от пальцев Ликаона, на губе — запёкшаяся кровь. Но полосы на спине, как ни странно, почти затянулись. Доктор Эрнест знал своё дело.

Я сполоснулась в душе — быстро, осторожно, стараясь не тревожить раны. Вымыла волосы, высушила их полотенцем и оставила распущенными, чтобы волны спадали на плечи. Натянула чистую футболку и шорты, которые нашла в шкафу. Позавтракала — круассан, яйца, кофе. Ела без аппетита, просто потому что нужно было.

А потом в дверь постучали.

Я вздрогнула. Сердце ухнуло в пятки. Стук повторился — тихий, почти осторожный. Я подошла и открыла.

На пороге стоял Вальравн.

О боже. Он был весь в синяках. Лицо разбито, глаз заплыл, губа рассечена. Но ухмылка — та самая, наглая, дерзкая — не спадала с его губ. Он был одет в белую футболку, которая обтягивала мускулистый торс, и серые спортивные штаны. Розовые волосы, обычно торчащие в разные стороны, были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и татуировку на шее. И, блядь, он был красив. Очень красив. Даже в таком виде.

Я не думала. Просто сорвалась с места и бросилась к нему, обнимая так, будто он был последним человеком на земле.

— О боже, Вальравн! Ты жив!

— Конечно, жив, — ответил он, и его голос прозвучал хрипло, но в нём слышалась знакомая ирония. — А ты хотела иначе?

— Я думала... — я запнулась, уткнувшись лицом в его грудь. От него пахло мятой и свежестью, как будто он только что вышел из душа. — Я думала, он тебя убил.

— Пытался, — он усмехнулся, но улыбка вышла кривой. — Но я живучий, как таракан.

Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. В них не было ни злости, ни страха — только усталость и что-то ещё. Что-то, что я не могла расшифровать.

— Пошли, Мира, — сказал он. — Есть поручение от босса. Нужно съездить на склад. Наш склад.

Я нахмурилась.

— На склад? Зачем?

— Не задавай лишних вопросов, — он бросил взгляд по сторонам, как будто ожидал, что нас подслушивают. — Просто пошли. Всё объясню по дороге.

Я не стала спорить. Быстро обулась, накинула лёгкую куртку, которую нашла в шкафу, и мы вышли из комнаты. Шли по коридору, потом — лифт, подземная парковка. Там стояла машина — чёрный внедорожник с тонированными стёклами. Вальравн открыл передо мной дверцу, и я села внутрь.

Мы выехали из подземного гаража, и я наконец увидела Алхей при дневном свете. Он был... красивым. По-своему, мрачно, готично, но красивым. Солнце светило ярко, и от этого город казался почти мирным. Почти.

— Здесь красиво, — сказала я, глядя в окно.

— Ага, — хмыкнул Вальравн. — Красиво снаружи, гнило внутри. Как и всё в этом грёбаном мире.

Мы выехали на трассу. По бокам потянулись леса — густые, тёмные, непроходимые. Дорога была пустой, только иногда навстречу проносились редкие машины. Я смотрела на деревья и думала о том, что за ними, наверное, можно спрятаться от всего этого дерьма. Сбежать. Исчезнуть.

Внезапно Вальравн свернул на обочину и остановил машину.

— Пошли, выйдем, — сказал он коротко.

— Что? Зачем?

— Выйдем, Мира. Есть разговор.

Я вышла. Мы стояли на пустой трассе, окружённые лесом с двух сторон. Ветер шевелил мои распущенные волосы, и я вдруг почувствовала странное, забытое чувство свободы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вальравн обошёл машину и встал напротив меня. Его лицо было серьёзным, почти мрачным.

— Слушай меня внимательно, Мира, — сказал он, и его голос стал ниже, жёстче. — Сейчас мы пойдём через лес. Мы съёбываем отсюда. Навсегда.

Я уставилась на него, не веря своим ушам.

— Что? — переспросила я. — Ты серьёзно?

— А похоже, что я шучу? — он усмехнулся. — Нет, Мира, я не шучу. Если ты останешься, тебя ждёт смерть. Он убьёт тебя. Медленно. Мучительно. Я знаю, о чём говорю. Я видел, что он делает с людьми.

Сердце заколотилось где-то в горле. Сбежать. Он предлагает сбежать. Прямо сейчас. Прямо здесь. Я хотела этого с самого первого дня в этом проклятом городе. Хотела свободы, воздуха, жизни. И вот она — возможность.

Но мама.

— А мама? — прошептала я. — Он же её убьёт. Если я сбегу, он сразу позвонит своим людям в Бостон.

Вальравн молчал. Слишком долго. И в этой тишине я услышала ответ раньше, чем он его произнёс.

— Она мертва, Мира.

Мир качнулся. Звуки исчезли. Остался только гул в ушах и его голос, который продолжал говорить, но я не слышала слов. Только обрывки.

— Мне жаль... соболезную... Маркус убил... по приказу Волка... как только ты въехала на территорию Алхея...

Мама. Мертва.

Моя мама. Мертва.

Единственный человек, ради которого я жила. Единственный человек, который любил меня безусловно. Единственный человек, ради которого я терпела все эти муки. Мертва.

Мне стало тяжело дышать. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли тёмные пятна. Я почувствовала, как колени подгибаются, и рухнула на землю. Слёзы полились сами — горячие, беззвучные, обжигающие. Грудную клетку сдавило так, будто на неё положили бетонную плиту. Я не могла вдохнуть. Не могла выдохнуть. Не могла ничего.

Вальравн присел рядом. Его руки обняли меня, прижали к груди, и я почувствовала его тепло сквозь тонкую ткань футболки. Он что-то говорил — наверное, слова утешения, — но я не слышала. Я кричала. Кричала так, будто из меня вырывали душу. Крик был диким, нечеловеческим, и он разлетался над лесом, как крик раненого зверя.

— Тише, тише, — шептал он, гладя меня по спине. — Тише, Мира. Я с тобой. Я рядом.

Но я не могла остановиться. Боль была слишком сильной. Она разрывала меня изнутри, как дикий зверь, и не было от неё спасения. Мама. Мамочка. Единственная моя любовь. Единственный мой свет. Умерла. Одна. В холодной больничной палате. Без меня.

Я не знаю, сколько я так сидела — в его объятиях, захлёбываясь слезами и криком. Но наконец слёзы закончились. Осталась только пустота. Огромная, чёрная, всепоглощающая пустота.

— Почему? — прошептала я, глядя в его глаза. — Почему ты не спас её?

Он молчал.

Я оттолкнула его и ударила. Сильно. По лицу. Звонкая пощёчина, от которой его голова дёрнулась в сторону. На щеке остался красный след.

— Почему, блядь, ты не спас её?! — закричала я. — Ты же знал! Ты знал, что он её убьёт! Почему ты ничего не сделал?!

Вальравн медленно повернул голову. Его глаза встретились с моими, и в них было столько боли, столько вины, столько всего, что у меня перехватило дыхание. А затем он набросился на меня.

Это был не поцелуй. Это был укус. Жесткий, грубый, отчаянный. Его губы впились в мои, язык проник в рот, и я не могла дышать. Сначала я отталкивала его, колотила кулаками по груди, пыталась вырваться. Но потом что-то сломалось. Что-то внутри меня сдалось. И я растаяла.

Его рука скользнула под мою футболку, сжала грудь, ущипнула сосок. Я застонала — не от боли, нет. От желания. Огромного, всепоглощающего, животного желания, которое затопило меня с головой. Я прижалась к нему, почувствовала его эрекцию, и внутри всё сжалось от предвкушения.

Но он остановился.

— Нет, — выдохнул он, отстраняясь. — Не сейчас. Мира, нам нужно идти. Пожалуйста. Они могут нас поймать.

Я смотрела на него — на его распухшие губы, на разбитое лицо, на глаза, горящие страстью и страхом, — и понимала, что он прав. Сейчас не время. Сначала — спасение. Потом — всё остальное.

— Хорошо, — прошептала я. — Идём.

Он взял из багажника сумку, и мы двинулись в чащу леса. Шли долго. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, но я не жаловалась. Боль в теле отступила на второй план. Осталось только одно желание — выжить.

По дороге Вальравн рассказывал о себе. О своей семье. О том, что сделал клан Волков с его матерью и отцом. О том, что он — наследник Corvus Umbra, тех самых Воронов, под которых капает Ликаон. О том, что он годами притворялся цепным псом, чтобы однажды ударить.

Я слушала и не верила. Он — глава клана. Он — враг Ликаона. И он доверился мне.

— Ну ты, блядь, даёшь, — только и смогла произнести я, когда он закончил.

— Ага, — хмыкнул он. — Жизнь — она такая сука, Мира. Никогда не знаешь, что выкинет.

Мы шли ещё долго. Я рассказала ему о себе — всё, без утайки. О маме, об отце, об Итане, о Рике, о своём чёрном ремесле. Он слушал молча, только иногда сжимал мою руку, когда голос начинал дрожать.

Наконец мы остановились на небольшой поляне. Вальравн бросил сумку на землю и достал оттуда скальпель и антисептик.

— Так, Мира, — сказал он, и его голос стал серьёзным. — Сейчас нам нужно снять твой браслет. Ты знаешь, что он отслеживается?

— Да, — кивнула я, глядя на серебристый обруч на запястье. — Он что-то говорил... что если я далеко уйду, кое-что произойдёт.

— Именно. Но сейчас его временно отключили — думали, мы едем на склад. — Он усмехнулся. — Дураки. Так что времени немного. Я знаю, как его снять. Но будет очень больно.

— Я выдержу, — ответила я. — Снимай.

Он достал какую-то тряпку и протянул мне.

— Зажми в зубах. И постарайся не кричать.

Я зажала тряпку. Он облил мою руку антисептиком — жидкость холодила кожу и пахла спиртом. Затем взял скальпель и поднёс к запястью.

— Смотри на меня, — приказал он. — Не смотри на руку.

Я подняла глаза. Его лицо было сосредоточенным, но спокойным. Он действовал быстро, уверенно, как хирург. Я почувствовала острую боль — скальпель вошёл под браслет, разрез был точным, но глубоким. Кровь потекла по руке, тёплая, липкая.

— Терпи, — шептал он. — Терпи, девочка. Я почти закончил.

Боль была адской. В глазах потемнело, перед глазами заплясали мушки. Я вцепилась свободной рукой в его плечо, впиваясь ногтями в ткань футболки. Что-то внутри руки повернули, и я едва не закричала. Но тряпка заглушила звук, и из горла вырвался только глухой стон.

— Вот так, — продолжал он. — Хорошая девочка. Ты сильная. Ещё немного.

Щелчок. Браслет упал на землю. Я выдохнула с облегчением, но облегчение было недолгим — кровь хлестала из раны, и Вальравн снова схватил антисептик.

— Сейчас будет ещё больно, — предупредил он. — Но нужно обработать и зашить.

Он полил рану антисептиком, и я взвыла — боль была такая, что из глаз брызнули слёзы. Но он не остановился. Достал из сумки иглу и нить и начал зашивать. Каждый стежок отдавался во всём теле, но я терпела. Стискивала зубы, смотрела в его сосредоточенное лицо и терпела.

— Всё, — наконец сказал он, завязывая узел. — Готово. Ты в порядке?

— Нет, блядь, — выдохнула я. — Но жить буду.

Он усмехнулся и наложил повязку. Затем посмотрел на меня — бледную, дрожащую, обессиленную — и без слов подхватил на руки.

— Куда мы теперь? — спросила я, обвивая его шею руками.

— Домой, — ответил он. — Ко мне. В мой клан.

Я закрыла глаза и позволила себе провалиться в темноту. Где-то на краю сознания я чувствовала, как он идёт — твёрдо, уверенно, не останавливаясь. И впервые за долгое время я почувствовала себя... в безопасности.

Не знаю, сколько мы шли. Когда я снова открыла глаза, было уже темно. Лес остался позади, и мы стояли на какой-то дороге. Вальравн всё ещё держал меня на руках.

— Спи, — прошептал он. — Я рядом. Всё будет хорошо.

И я поверила. Впервые за долгое время — поверила.

Глава 11. Волк остаётся волком

Я смотрел в панорамное окно.

Алхей лежал передо мной, как женщина, которую я только что трахнул, — раскинувшийся, покорный, принадлежащий мне до последнего камня. Утреннее солнце заливало его готические шпили золотом, но я знал, что под этим светом скрывается гниль. Кровь, пропитавшая мостовые. Слёзы, въевшиеся в камень. Смерть, которая ходила по этим улицам, как старая подруга. И всё это — моё. Всё это — я.

Я сделал глоток виски. Лёд звякнул о стекло, и звук этот был чистым, как стук капель о мрамор. Я любил тишину по утрам. В тишине проще думать. А подумать было о чём.

Мира.

Её имя всплывало в сознании, как навязчивая мелодия, от которой не избавиться. Рыжая, дикая, с огнём в глазах и сталью в позвоночнике. Я с самого начала знал, что она особенная. Знал, что она будет сопротивляться. Знал, что её придётся ломать долго и методично. Но, блядь, я не ожидал, что она окажется настолько... живучей.

Я вспомнил её лицо вчера — заплаканное, разбитое, но всё ещё красивое. Вспомнил, как она стояла на коленях, как её губы смыкались вокруг моего члена, как слёзы текли по щекам. Вспомнил, как она кричала, когда я вошёл в неё сзади. Вспомнил, как её тело предало её — как она стонала, как подавалась навстречу, как кончила подо мной, несмотря на всю свою ненависть.

Это было сладко. Очень сладко. Ломать её — особое удовольствие. Удовольствие, которое я не испытывал уже давно.

Но вместе с удовольствием пришло и что-то другое. Что-то, что я отказывался признавать. Что-то, что заставляло меня смотреть на неё дольше, чем нужно. Думать о ней чаще, чем следовало. Что-то, что, блядь, было похоже на...

Нет. Это не любовь. Любовь — слабость. Любовь — удел жалких, никчёмных людишек, которые не умеют брать то, что хотят. Я — Ликаон Вольф. Я — глава Lupus Mortem. Я — хозяин этого города. И я не имею права на слабость.

Я снова сделал глоток. Виски обжёг горло, растекаясь теплом по груди. Я подошёл ближе к окну и посмотрел вниз, на площадь. Там уже суетились люди — мои люди. Охранники, боевики, деловые партнёры. Они не подозревали, что их хозяин стоит над ними и решает их судьбы. Не подозревали, что в любой момент их жизнь может оборваться по моему щелчку пальцев.

Власть. Это то, ради чего стоит жить. То, ради чего стоит убивать. То, ради чего я убивал с самого детства.

Моё детство. Блядь. Я не люблю вспоминать его, но оно всегда со мной. Оно в моей крови, в моих костях, в каждом моём поступке. Оно — то, что сделало меня таким, какой я есть.

Отец. Альфа Волков. Человек, который верил в силу — грубую, необузданную, животную. Он не знал слов «любовь» и «жалость». Он знал только «дисциплина» и «наказание». И он применял эти слова ко мне с самого раннего детства.

Мне было пять, когда он впервые избил меня. Я разбил его любимую чашку — какую-то антикварную хуйню, которой он дорожил. Он тогда взял ремень и выпорол меня так, что я не мог сидеть неделю. «Это для твоего же блага, сынок, — сказал он, застёгивая пряжку. — Ты должен вырасти сильным. Сильные не плачут. Сильные не ошибаются».

Мне было шесть, когда он впервые запер меня в подвале. Тёмный, сырой, полный крыс. Я просидел там три дня. Без еды, без воды, без света. На третий день он открыл дверь и спросил: «Ну что, усвоил урок?» Я кивнул, хотя не понимал, что усвоил. Просто знал, что если скажу «нет», он закроет дверь снова.

Мне было восемь, когда он заставил меня смотреть, как он убивает. Это был должник — какой-то тощий мужичонка, который задолжал клану деньги. Отец забил его до смерти голыми руками, а я стоял рядом и смотрел. «Смотри внимательно, Ликаон, — говорил он. — Так поступают с теми, кто не держит слово. Так будешь поступать и ты».

Мне было десять, когда он сломал мне руку. Я не помню, за что. Наверное, за какую-то мелочь. Он просто взял мою руку и вывернул её, пока кость не хрустнула. Я закричал, а он сказал: «Не кричи. Боль — это слабость. А слабость — это смерть».

Мне было двенадцать, когда он впервые заставил меня участвовать в пытках. Это был предатель — человек, который слил информацию конкурирующему клану. Отец привязал его к стулу и дал мне нож. «Режь», — сказал он. Я резал. Сначала неуверенно, потом всё более и более яростно. И в какой-то момент я почувствовал... не отвращение. Не страх. Что-то другое. Что-то, похожее на освобождение.

Мне было четырнадцать, когда он привёл ко мне женщину. Шлюху из борделя, которую он купил за бесценок. «Попробуй, — сказал он. — Ты уже мужчина. Пора узнать, что такое женщина». Я не хотел. Мне было страшно. Но отец стоял над душой и смотрел. И я сделал. Потому что боялся его больше, чем боялся себя.

Мне было пятнадцать, когда он убил мою мать.

Это было неожиданно. Мама была единственным человеком, который меня любил. Единственным, кто обнимал меня, когда отец уходил в свои дела. Единственным, кто шептал мне перед сном, что всё будет хорошо. Она была красивой — черные волосы, мягкие руки, тёплые глаза. Она пахла домашним теплом.

Отец убил её за измену. Я не знаю, была ли она виновна. Да мне и плевать. Я просто помню, как он ворвался в её комнату, как кричал, как бил её. Я помню её слёзы. Помню её мольбы. Помню, как она звала меня, а я стоял и не мог пошевелиться.

Он задушил её. Голыми руками. На моих глазах. А потом повернулся ко мне и сказал: «Смотри, сынок. Так бывает с теми, кто предаёт. Запомни это».

Я запомнил. На всю жизнь. И в ту ночь я поклялся, что убью его. Что однажды он ответит за всё. За маму. За меня. За каждый шрам на моём теле.

Мне было шестнадцать, когда я совершил первое убийство. Отец тогда решил, что я уже достаточно взрослый, чтобы «испачкать руки». Привёз меня в какой-то подвал, где сидел связанный человек. «Убей его», — сказал отец и протянул мне нож. Я помню, как дрожали мои руки. Как человек смотрел на меня с мольбой в глазах. Как он кричал, когда я вонзил лезвие ему в живот. Но я не остановился. Не мог остановиться. Потому что отец смотрел на меня, и его взгляд был страшнее любой крови.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мне было двадцать, когда я впервые изнасиловал женщину. Это было в доме Воронов. В ту самую ночь, когда мы вырезали их клан. Отец приказал. Мы были в гостиной, и эта женщина — светловолосая, с голубыми глазами, полными ужаса, — стояла перед нами на коленях. Она была красивой. Очень красивой. И от этого всё было ещё омерзительнее.

Отец взял её первым. Я смотрел и ждал своей очереди. Внутри была пустота. Не было ни возбуждения, ни желания — только тупое, животное подчинение. Он взял её, а потом кивнул мне. «Давай, сынок. Покажи, чему я тебя научил».

Я подошёл. Она смотрела на меня, и в её глазах были слёзы. Она что-то шептала — наверное, молила о пощаде. Но я не слушал. Схватил её за волосы, развернул и вошёл сзади. Она закричала. Я продолжал. Внутри меня что-то ломалось, что-то умирало, но я не мог остановиться. Потому что отец смотрел. Потому что я был не человеком. Я был Волком.

Потом её взяли охранники. Все по очереди. Потом ей отрезали пальцы. Потом язык. Потом убили её мужа. А потом сожгли поместье.

В ту ночь я перестал быть человеком. В ту ночь я стал тем, кем меня хотели видеть. И, блядь, я отвратителен сам себе до сих пор. Но уже поздно что-то менять.

Мой отец умер несколько лет спустя. Сердечный приступ, говорят. Пиздёж. Я сам его прикончил. Подсыпал в виски кое-что — медленно действующий яд, который не оставляет следов. Он мучился три дня. Три дня я сидел у его постели и смотрел, как он умирает. Он пытался говорить, но голос уже не слушался. Я видел в его глазах страх — тот самый страх, который он учил меня презирать. И в эти моменты я чувствовал... удовлетворение. Тёмное, извращённое, но удовлетворение. Наконец-то я был свободен. Наконец-то я был главным.

Теперь я — то, чем он меня сделал. Я — убийца. Насильник. Мразь. Мудак. Я это знаю. И, блядь, мне это нравится.

Но Мира... Она каким-то образом пробила брешь в этой стене. Она заставила меня чувствовать что-то, кроме пустоты. И за это я должен её ненавидеть. За это я должен её уничтожить.

Я отхлебнул ещё виски. В дверь постучали.

— Войдите, — бросил я, не оборачиваясь.

Вошёл Маркус. Его лысый череп блестел в утреннем свете, а на лице застыло выражение недовольства. Он не любил, когда его вызывают с утра пораньше.

— Босс, — произнёс он, останавливаясь у двери. — Вызывали?

— Вызывал, — я повернулся к нему, не выпуская стакана из рук. — Докладывай. Как продвигается работа у нашей рыжей сучки?

Маркус скривился.

— Хуёво, босс. Я вчера заходил к ней вечером. Говорит, что продвигается, но медленно. Их защита слишком сильная. Она не может пробиться.

— Сколько ей ещё нужно?

— Не знаю. День, два, неделя. Она сама не уверена.

Я сжал стакан так, что лёд звякнул о стекло.

— Мне не нужны отговорки, Маркус. Мне нужен результат. Ты понял?

— Понял, босс.

— Тогда следи за ней в оба, — я подошёл ближе, и мой голос стал ниже, опаснее. — Каждый шаг. Каждое слово. Мне нужно, чтобы она закончила работу как можно быстрее. И если ты, блядь, упустишь что-нибудь — я с тебя шкуру спущу. Лично. Усёк?

Маркус побледнел.

— Усёк, босс.

— Тогда иди и делай свою работу, — я махнул рукой. — И позови мне Вальравна.

Маркус вышел. Через несколько минут в дверь постучали, и вошёл Вальравн. Он выглядел хуёво — синяки, разбитая губа, заплывший глаз. Но ухмылка, как всегда, была на месте.

— Вызывал, босс? — его голос звучал хрипло, но уверенно.

— Вызывал, — я сел в кресло и жестом пригласил его сесть напротив. — Как себя чувствуешь, друг?

— Как после встречи с грузовиком, — он усмехнулся. — Но жить буду.

— Это хорошо, — я откинулся на спинку кресла. — Потому что у меня для тебя задание. Нужно съездить на склад. Отвезёшь Миру. Пусть почитает документы, которые там хранятся. Может, это поможет ей продвинуться в работе.

Вальравн нахмурился.

— А зачем ей ехать на склад? Могу я один съездить.

— Нет, — я покачал головой. — Мне нужно, чтобы она поехала с тобой. Пусть посмотрит всё своими глазами. Может, это вдохновит её на новые идеи.

— Хорошо, босс, — он кивнул. — Сделаю.

— И ещё, Вальравн, — я посмотрел ему в глаза. — Прошлый раз я был с тобой слишком мягок. Если ещё раз увижу, что ты распускаешь руки рядом с моей собственностью, — я тебе их, блядь, отрежу. Понял?

— Понял, босс, — он усмехнулся. — Не дождутся.

— Вот и отлично, — я поднялся и хлопнул его по плечу. — Тогда собирайся. И бери Миру. Езжайте на склад. Возвращайтесь к вечеру.

Вальравн кивнул и вышел. Я остался один. Снова подошёл к окну, снова посмотрел на город. Внутри было странное чувство. Словно я совершил ошибку, но не мог понять, какую.

К вечеру я понял.

Дверь распахнулась, и в кабинет влетел Маркус. Его лицо было бледным, а глаза — расширенными от ярости.

— Босс! — выдохнул он. — Пиздец!

— Что такое? — я медленно повернулся к нему, чувствуя, как внутри закипает холод.

— Они сбежали! — выпалил он. — Вальравн и Мира! Съебались! Браслет отключён, машина брошена на трассе! Их нет!

Я замер. На мгновение в комнате повисла такая тишина, что я слышал, как бьётся моё сердце.

Сбежали.

Вальравн и Мира. Мой друг и моя собственность. Сбежали.

Мои руки сжались в кулаки. Скулы свело от ярости. Я видел, как Маркус отступил на шаг, как его лицо побледнело ещё сильнее. Он знал, что сейчас будет.

— Босс, я... — начал он, но я перебил.

— Найди их, — мой голос был тихим, почти шёпотом. Но от этого он был ещё страшнее. — Найди их, Маркус. И приведи ко мне. Обоих. Живыми.

— Будет сделано, босс! — выпалил он и исчез за дверью.

Я остался один, швырнул стакан в стену.

Стекло разлетелось на сотни осколков, заливая пол виски, и этот звук — острый, чистый, звенящий — немного отрезвил меня. Я стоял посреди кабинета, тяжело дыша, и смотрел, как тёмные капли стекают по светлой штукатурке, оставляя на ней грязные разводы. Внутри клокотала ярость — та самая, знакомая, которая всегда приходила, когда меня предавали.

Вальравн. Человек, которого я подобрал с улицы, которому дал всё, которому доверял больше, чем кому-либо. Он сбежал. С моей собственностью. С женщиной, которая принадлежала мне по праву.

А Мира. Рыжая сучка. Она тоже сбежала. После всего, что я для неё сделал. После того, как я оставил её в живых, хотя мог убить. После того, как я показал ей её место. Она всё равно ускользнула.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль — отрезвляющая, острая — помогла собраться. Нет. Я не позволю им уйти. Я найду их. Обоих. И тогда они пожалеют, что родились на свет.

Но сначала мне нужно было выпустить пар.

Я подошёл к столу, взял телефон и набрал номер. Гудок. Ещё один. Ещё.

— Да? — голос на другом конце был низким, грудным, с лёгкой хрипотцой.

— Приезжай, — коротко бросил я. — Сейчас.

— Хорошо, — ответила она и отключилась.

Амелия. Моя постоянная любовница. Высокая, светловолосая, с телом, от которого у мужиков сносило крышу. Она была со мной уже несколько лет — дольше, чем кто-либо из прежних. Я не любил её. Я вообще не умел любить. Но она была удобной. Знающей своё место. Понимающей, что от неё требуется.

Она приехала через полчаса. Я сидел в кресле, допивая виски, когда дверь открылась и она вошла. На ней было чёрное платье — обтягивающее, с глубоким вырезом, открывающим ложбинку. Волосы распущены, губы накрашены красным. Она улыбалась — той самой улыбкой, которая всегда меня заводила.

— Привет, мой господин, — произнесла она, закрывая за собой дверь. — Соскучился?

— Не пизди, — бросил я, поднимаясь с кресла. — Раздевайся.

Она не стала спорить. Стянула платье через голову, оставшись в одном кружевном белье. Её тело было совершенным — упругая грудь, тонкая талия, длинные ноги. Я смотрел на неё и не чувствовал ничего. Только глухое раздражение, которое требовало выхода.

— На колени, — приказал я.

Она опустилась на колени. Её глаза смотрели на меня снизу вверх — покорные, но в них был и вызов. Она знала, что меня это заводит.

— Открой рот, — сказал я, расстёгивая ремень.

Она открыла. Я вошёл — резко, грубо, не сдерживаясь. Она подалась вперёд, принимая меня целиком, и я почувствовал, как её губы смыкаются, как язык скользит по коже. Это было хорошо. Это было то, что нужно. Но внутри всё равно клокотало.

— Сука, — прошипел я, схватив её за волосы и натягивая на себя. — Разве так сосут? Старайся лучше!

Она старалась. Я видел, как её глаза слезятся, как она задыхается, но продолжает. Умница. За это я её и держал.

Потом я перевернул её на спину и вошёл. Она застонала — не притворно, по-настоящему. Ей это нравилось. Ей всегда это нравилось. Она была такой же испорченной, как и я. Наверное, поэтому мы до сих пор вместе.

— Да, — выдохнула она, извиваясь подо мной. — Да, ещё!

Я трахал её жёстко, безжалостно, вымещая на ней всю свою злость. Её крики, её стоны, её ноги, обвивающие мою талию, — всё это было правильным. Всё это было тем, что я любил. Грубость. Власть. Контроль.

Но в самый разгар — когда её ногти впились в мою спину, а стоны превратились в крики, — я вдруг увидел перед собой другое лицо. Рыжее. Дерзкое. С карими глазами, в которых горел огонь.

Мира.

Блядь.

Я замер на секунду, а потом ярость накрыла с новой силой. Я схватил Амелию за горло и сжал. Её глаза расширились, но она не испугалась. Она думала, что это игра. Она ошиблась.

— Ты, сука, — прошипел я, продолжая двигаться. — Ты, блядь, думаешь, что можешь мне что-то дать? Ты думаешь, что ты особенная? Ты — ничто! Пыль под моими ногами!

Она захрипела, но продолжала смотреть на меня. В её глазах был страх. И от этого страха мне становилось... лучше.

— Ликаон... — прохрипела она. — Я... не могу...

— Заткнись! — рявкнул я. — Ты будешь делать то, что я скажу!

Я ослабил хватку, но ненадолго. Через минуту снова сжал. Её лицо покраснело, потом посинело. Она пыталась вырваться, била меня по рукам, но я был сильнее. Я всегда был сильнее.

И в какой-то момент я понял, что не хочу останавливаться.

Я вспомнил, как мой отец душил мою мать. Вспомнил её лицо, искажённое ужасом. Вспомнил, как она звала меня, а я стоял и не мог пошевелиться. Теперь я был по другую сторону. Теперь я был тем, кто держит за горло. И это... пьянило.

— Что такое, Амелия? — прошептал я, наклоняясь к её уху. — Больно? Страшно? Ты умоляешь?

Она не могла ответить — только хрипела, захлёбываясь. Её глаза выкатились, губы посинели. Я продолжал двигаться, чувствуя, как её тело содрогается. И в этот момент я кончил — с рёвом, в котором смешались ярость, ненависть и что-то ещё. Что-то тёмное.

А потом я взял ремень.

Она лежала на полу, хрипя и кашляя, пытаясь вдохнуть. Я присел рядом, накинул ремень ей на шею и сжал. Её глаза встретились с моими — в них был ужас. Настоящий, животный ужас.

— Прощай, сука, — произнёс я и сжал сильнее.

Она дёргалась, как выброшенная на берег рыба. Ногти царапали мои руки, оставляя кровавые полосы. Но я не ослаблял хватку. Я смотрел, как уходит жизнь из её глаз, и чувствовал... пустоту. Ту самую, знакомую. Ту, что всегда приходила после.

Через несколько минут всё закончилось. Я отпустил ремень и поднялся. Амелия лежала на полу — мёртвая, с вытаращенными глазами и посиневшим лицом. Её тело всё ещё было тёплым, но я знал — она больше не встанет.

Я подошёл к окну и посмотрел на город.

— Блядь, — прошептал я. — Что же я творю?

Ответа не было. Только тишина и далёкий колокольный звон, разносившийся над Алхеем, как похоронный марш.

Я снова взял телефон. Набрал Маркуса.

— Слушаю, босс! — ответил он почти сразу.

— Тут нужно убрать, — сказал я. — Пришли кого-нибудь.

— Понял, босс. Сейчас будет.

Я отключился и снова посмотрел на мёртвую Амелию. Она была красивой. Даже сейчас. Но теперь она не значила ничего. Как и все остальные.

Мира. Вот кто значил. И она сбежала. Но я найду её. Обязательно найду.

И когда найду — она пожалеет. Оба пожалеют.

Глава 12. Дождь

Я проснулась в тепле.

Это было первое, что я осознала, — тепло. Не тот сырой холод алхейских коридоров, не ледяной мрамор пентхауса, а живое, мягкое тепло, которое шло откуда-то справа. Я открыла глаза и увидела камин. Настоящий камин, с потрескивающими дровами и рыжими отблесками на стенах. На мне лежал плед — тяжёлый, вязаный, пахнущий дымом и чем-то домашним. А в кресле рядом сидел Вальравн.

— Ну что, смотрю, ты проснулась, — сказал он, и уголок его рассечённой губы дёрнулся вверх.

Я попыталась сесть. Тело отозвалось тупой болью, но это была не та боль, что раньше. Заживающая. Терпимая.

— Сколько я спала?

— Сутки. Может, чуть больше. Ты вырубилась ещё в лесу, я тебя на себе тащил километров пять, потом машину ловил. — Он пожал плечами. — Ты тяжёлая, кстати.

— Иди ты, — пробормотала я.

Он наклонился и коснулся моей щеки. Пальцы были тёплыми. Он поцеловал меня в лоб — коротко, без нажима.

— Вставай, соня. Познакомлю тебя со всеми, потом позавтракаем.

Я встала. Ноги держали плохо, но держали. В комнате нашлась маленькая ванная — тесная, с одной лампочкой и краном, который плевался ржавой водой первые секунды. Я умылась, посмотрела на себя в мутное зеркало. Синяки почти сошли. Губа зажила. Волосы — спутанные, но чистые. Вальравн, видимо, расчесал их, пока я спала. От этой мысли стало странно тепло.

Он дал мне одежду — футболку и шорты. Футболка была мне велика на два размера, шорты болтались на бёдрах, хоть завязывай. Но плевать. Чистое. Мягкое. Своё.

Я вышла из комнаты и услышала смех. Женский, звонкий, где-то внизу. Пошла на звук. Спустилась по скрипучей деревянной лестнице и оказалась в большой гостиной — той самой, где, судя по всему, жил весь клан.

— Привет всем, — сказала я, останавливаясь в дверях. — Я Мира.

На меня уставились трое.

Женщина — высокая, черноволосая, с острыми скулами и шрамом на подбородке — сидела на подоконнике и чистила яблоко ножом. Она улыбнулась первой.

— Привет, Мира. Я Алиса.

Двое мужчин сидели за столом. Один — лохматый, бородатый, в растянутой футболке — поднял руку.

— Майк.

Второй — лысый, широкоплечий, с татуировками на обеих руках — кивнул.

— Генри.

Вальравн спустился следом за мной и встал рядом, засунув руки в карманы.

— Мира, это мой клан, — сказал он. — Здесь они отвечают за всё, пока меня нет. Но теперь мне нет нужды возвращаться к Волкам. Я узнал что хотел. Теперь мы будем бить. Сильно. — Он помолчал. — Начинается война.

Алиса отложила яблоко.

— Ты уверен, что говоришь это ей сейчас?

— Она имеет право знать, — ответил Вальравн. — Она — часть этого.

Он повернулся ко мне.

— Я предлагаю тебе два варианта, Мира. Первый: съебись из этого пиздеца. Мы подготовили новые документы. Паспорт, права, всё чистое. Отправим тебя в другую страну. Денег хватит на первое время. Начнёшь заново. Забудешь всё это.

Я слушала и молчала.

— Второй, — продолжил он. — Остаёшься с нами. И мы сносим этого уёбка. Вместе.

Я посмотрела на него. На Алису. На Майка и Генри. На этот дом — старый, тёплый, живой. И поняла, что выбирать, в общем-то, нечего.

— Я не хочу уезжать, — сказала я. — Мне некуда. Мать он убил. Домой возвращаться нельзя. — Я сделала вдох. — Я хочу остаться. И я хочу отомстить.

Вальравн кивнул. Без улыбки, без пафоса.

— Тогда добро пожаловать, Лиса.

---

Недели шли.

Это было странное время. Я впервые за долгие годы жила в месте, где меня не били, не насиловали и не заставляли стоять на коленях. Меня кормили. Со мной разговаривали. Мне даже дали свой угол — маленькую комнату на втором этаже с окном, выходящим на лес.

Алиса оказалась бывшей военной. Она учила меня стрелять. Первый раз я держала пистолет в руках, и он казался мне тяжелее, чем должен был. Она стояла рядом, поправляла хватку, говорила коротко и по делу.

— Не зажимайся. Дыши. И не закрывай глаза, когда стреляешь, иначе ты не боец, а мешок.

Майк отвечал за связь и технику. Он показал мне их систему защиты — ту самую, которую не смог бы взломать никто со стороны. Я смотрела на код и понимала, что да, это крепко. Очень крепко. Значит, Ликаон со своими людьми ничего не получит. Пока.

Генри был молчаливым. Он почти не говорил, только кивал и выполнял. Но однажды вечером, когда мы сидели у камина, он сказал:

— Ты держишься лучше, чем большинство. Не сломалась.

— Я не знаю, держусь ли, — ответила я честно. — Я просто ещё не умерла.

Он усмехнулся и больше ничего не сказал.

А Вальравн… С Вальравном было сложно.

Он не прикасался ко мне больше. Никаких поцелуев, никаких объятий. Он был рядом — постоянно — но держал дистанцию, будто боялся, что если подойдёт ближе, всё сломается. Иногда я ловила его взгляд на себе. Долгий, тяжёлый. И от этого взгляда у меня внутри что-то сжималось.

---

План был хороший.

Вальравн разрабатывал его неделями, сидя над картами и распечатками. Я помогала чем могла — писала код для перехвата их связи, готовила цифровые ловушки, которые должны были отключить системы наблюдения перед ударом. Алиса с Майком и Генри готовили оружие. Все понимали: если что-то пойдёт не так, второго шанса не будет.

Ликаон знал уже всё. Про Вальравна. Про меня. Про то, что его бывший пёс оказался Вороном. Мы это понимали. Нам нужно было успеть раньше, чем он.

Мы не успели.

Дождь начался с утра. Тяжёлый, серый, стеной. Такой, что в двух метрах ничего не видно. Я стояла у окна на втором этаже и смотрела, как вода льётся на лес, и думала о том, что день для войны слишком плохой. Но выбора не было.

А потом Майк, сидевший за аппаратурой, сказал:

— У нас движение. С севера. Колонна.

Вальравн подошёл. Посмотрел на экран. И его лицо изменилось.

— Сколько?

— Пять джипов. Может, шесть. С ними грузовик.

— Он знает, где мы, — сказал Вальравн тихо.

— Как? — Алиса уже держала автомат.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Через меня. Он всегда знал, куда я поеду. Он просто ждал, пока я приведу его к себе.

В комнате стало тихо.

— Уходим, — сказал Вальравн. — Быстро. Все. Через заднюю.

Но мы не успели.

Первый взрыв ударил по воротам. Дом дрогнул — весь, до основания. Стёкла повылетали, дождь и ветер ворвались внутрь. Я упала на пол, прижатая воздушной волной. Второй взрыв — дальше, у стены. Потом началась стрельба. Автоматные очереди, одна за другой, без пауз.

Вальравн схватил меня за руку и рванул вверх.

— Мира! За мной! Я отведу тебя в безопасное место!

Мы добежали до лестницы. Спустились. Я видела, как Майк падает у окна, как Генри пытается перезарядить и не успевает, как Алиса кричит что-то в рацию, которую уже никто не слышит. Крики, топот, запах дыма и пороха.

А потом дверь вынесло.

Они вошли сразу — человек десять, в чёрном, с автоматами. Мы замерли. Вальравн загородил меня собой. Я чувствовала, как его рука сжимает мою, крепко, до боли. И в этот момент в дом вошёл он.

Ликаон.

Мокрый от дождя, волосы прилипли ко лбу, шрам белел на смуглой коже. Он шёл медленно, спокойно, как хозяин, вернувшийся в свой дом. Посмотрел на Вальравна. Потом на меня. Потом снова на Вальравна. И улыбнулся.

— Ну наконец-то, — сказал он. — Долго же вы бегали.

— Ты, — выдохнул Вальравн.

— Я, — согласился Ликаон. — Ты предал меня, Вальравн. Ты. Единственный, кому я верил. Единственный, кого я считал другом. — Он помолчал. — Ты знал, что я сделаю, когда узнаю?

— Знал, — ответил Вальравн. И вдруг улыбнулся — той самой ухмылкой, которую я так хорошо помнила. — И всё равно сделал. Потому что оно того стоило.

Он сказал это и посмотрел на меня. Не на Ликаона. На меня. Будто хотел, чтобы я услышала. Чтобы я запомнила. И я запомнила. На всю жизнь.

— Она того стоила, — повторил он тише, почти про себя.

Ликаон поднял пистолет.

— Не смей! — закричала я, рванувшись вперёд. — Ты, уёбок, не смей!

Вальравн оттолкнул меня назад так резко, что я упала. И в этот момент прозвучал выстрел. Сухой. Короткий. Как хлопок.

Вальравн пошатнулся. Посмотрел вниз, на грудь. Потом снова на меня. И — я не знаю, как это объяснить, — он подмигнул. Мне. Как будто говорил: «Всё нормально, Лиса. Всё нормально».

Второй выстрел.

Он упал. Я закричала. Не словами — просто закричала. И поползла к нему, на четвереньках, по полу, по осколкам, по крови.

— Вальравн! Вальравн, нет! Пожалуйста! Пожалуйста, не уходи! — Я схватила его за руку. Она была ещё тёплой. Ещё живой. — Ты слышишь меня? Ты не смеешь! Ты обещал! Ты обещал, что найдёшь способ! Ты обещал!

Он открыл глаза. Посмотрел на меня. И попытался улыбнуться — но улыбка вышла кривой, потому что кровь уже шла изо рта.

— Не… реви, — прошептал он. — Ты же… Лиса. Лисы не ревут.

— Заткнись! — я зажимала его грудь руками, но кровь шла между пальцев, тёплая, липкая, бесконечная. — Заткнись, слышишь! Ты не умрёшь! Ты не можешь! Ты не имеешь права!

— Мира… — его голос становился тише. — Спасибо.

— За что?! — я плакала, и слёзы капали ему на лицо. — За что, Вальравн?!

— За то… что ты была, — выдохнул он. — Я… я думал, что я уже мёртвый. Давно. А ты… ты сделала так, что я снова… почувствовал.

Его рука сжала мою. Слабо. Совсем слабо.

— Не уходи, — прошептала я. — Пожалуйста. Пожалуйста, не уходи. Мне некуда без тебя. Слышишь? Некуда.

Он смотрел на меня. И в его глазах — я видела — было что-то, чего я не видела раньше. Что-то, что он прятал все эти недели. Что-то, что он, наверное, прятал всю жизнь.

— Я… — начал он.

И не закончил.

Его рука разжалась. Глаза остались открытыми. И в них — всё то же. То, что он так и не сказал.

Я держала его за руку и не отпускала. Кто-то схватил меня за волосы и дёрнул вверх. Я не сопротивлялась. Я смотрела только на него. На его лицо. На его розовые волосы, тёмные от крови. На его руку, которая только что была тёплой.

— Оттащите её, — сказал Ликаон.

Меня подняли, оторвали от пола. Я не брыкалась. Я просто смотрела вниз, на него.

— Ты! — заорала я, нашись к Ликаону. — Ты, мразь! Я тебя убью! Слышишь! Я тебя, блядь, убью!

Он подошёл. Наклонился. Посмотрел мне в глаза.

— Тише, Лиса, — сказал он спокойно. — Успокойся.

— Я тебя убью…

— Нет. — Он выпрямился. — Закончить здесь. Документы — ко мне. Всё, что ценно — забрать. Остальное — сжечь.

Меня выволокли на улицу, под дождь. Он лил мне в лицо, смывая кровь и слёзы. Я смотрела в серое небо и не чувствовала уже ничего. Только пустоту.

Всё, что у меня было, умерло там. На полу. Рядом с розовыми волосами. Рядом с человеком, который подмигнул мне перед смертью. Рядом с человеком, который так и не успел сказать то, что хотел.

Меня бросили в машину. Я не сопротивлялась. Ликаон сел рядом.

— Поехали.

Машина тронулась. Я смотрела в окно, как дом за нами превращается в дым и огонь. Как дождь тушит его и не может потушить.

А потом я перестала смотреть. Я просто закрыла глаза.

И в темноте под веками всё ещё стояло его лицо. И его рука, которая разжалась. И слово, которое он не успел сказать.

Я знала, что это слово. Он тоже знал. Но теперь уже поздно.

Теперь уже слишком поздно.

Конец