Однолюб

Глава 1

Зал №3 районного суда напоминал театр перед премьерой: плотные ряды зрителей, вспышки камер у входа. На скамье подсудимых сидел Энджел — Кирилл Гусицкий. Сорок лет, но в нём ещё угадывался тот самый парень с обложки, ради которого девчонки плакали на концертах. Сейчас он выглядел иначе: уставшим, собранным, будто каждое движение давалось ему через усилие. Он не смотрел по сторонам, только иногда едва заметно сжимал пальцы на деревянной перегородке.

Камилла сидела в первом ряду. Пальцы побелели, вцепившись в ремешок сумочки. Она не дышала, когда прокурор зачитывал формулировку обвинения: «применение силы», «отсутствие добровольного согласия», «использование положения кумира для давления». Каждое слово падало, как камень в воду, и круги расходились по залу - шепотки, взгляды, чьи-то слёзы.

В её внешности было что-то такое, что заставляло прохожих невольно оборачиваться, а потом тут же отводить глаза - словно увидели лишнее. Она была очень бледной, со светлыми, слегка небрежными волосами, и выглядела до того хрупкой, что к ней было страшно прикоснуться. Раньше её зеленые глаза светились жизнью, но сейчас они потухли. Она чувствовала себя так, будто внутри неё уже пошли трещины, и она вот-вот рассыплется вдребезги.

Когда прозвучало её имя, Камилла вздрогнула. Рядом с ней сидели другие девушки те, кто тоже решился заговорить спустя годы. Они не были подругами, их объединяло только прошлое, которое теперь стало общим делом. Одна из них, кажется, Лиза, тихо всхлипнула, и Камилла машинально потянулась к её руке, но остановилась. Здесь нельзя было быть слабой. Слабость воспринимали как ложь.

В этот момент в зал вошёл Даниил. Он появился незаметно, сев позади Камиллы, не привлекая внимания, но его взгляд не отрывался от неё. Она почувствовала его присутствие раньше, чем увидела - как будто воздух стал плотнее.

Прокурор продолжала:

- Свидетельница Камилла Воронина утверждает, что после концерта в «Арене» 12 ноября 2018 года обвиняемый пригласил её в свой номер в отеле «Метрополь». По её словам, она сопротивлялась, но обвиняемый не принял отказа.

Адвокат Энджела, мужчина лет пятидесяти с безупречно сидящим костюмом и холодным взглядом, едва заметно усмехнулся:

- Ваша честь, мы просим учесть, что свидетельница была частью так называемой «группис» - круга поклонниц, которые целенаправленно добивались близости с артистом. У нас есть переписка, где свидетельница сама искала встречи с артистом.

Прокурор подняла глаза от бумаг:

- Возражаю. Это не отменяет права женщины сказать «нет» в любой момент.

- Возражение принимается. Продолжайте.

Камилла закрыла глаза. В голове всплыл тот вечер. Тогда она подумала, что это подарок судьбы. Теперь она не знала, что думать.

Даниил наклонился вперёд, почти касаясь спинки её стула. Он не мог дотянуться до неё, не мог взять за руку, не мог сказать: «Я здесь». Но он мог смотреть. И этого, как ему казалось, было достаточно.

- Камилла Воронина, вы готовы дать показания? - голос судьи прозвучал в тишине, как удар хлыста.

Она кивнула, не доверяя собственному голосу. Поднялась, прошла к трибуне. Её шаги отдавались в зале, как удары сердца.

- Вы подтверждаете, что в номере отеля обвиняемый применил к вам силу? - спросил прокурор.

Камилла открыла рот. И замолчала.

Секунды тянулись, как часы. Кто-то в зале шумно выдохнул. Адвокат Энджела чуть наклонил голову, будто уже знал ответ. Сам Энджел наконец поднял глаза. Их взгляды встретились - на долю секунды, но этого хватило, чтобы Камилла почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Он не выглядел виноватым. Он выглядел… усталым. Как человек, который слишком долго нёс на себе чужую любовь и не знал, как от неё избавиться.

Она посмотрела на него. И в её ярко-зелёных глазах было не столько злобы, сколько какой-то дикий, испуганный страх. Такой, как у зверя, загнанного в угол: он не знает, куда бежать, не понимает, откуда ждать удара, и потому замирает, надеясь, что его просто не заметят. Она смотрела на Энджела так, будто он был одновременно и тем, кто отнял у неё что-то очень важное, и единственным, кто мог это вернуть.

- Я… - голос Камиллы дрогнул. - Я сказала «нет». Я просила остановиться. Но он…

Она не смогла закончить. Слёзы пришли неожиданно, обжигая щёки, мешая говорить. Она ненавидела себя за эту слабость, но не могла её остановить.

Даниил сжал кулаки. В его голове щёлкнуло что-то холодное и твёрдое: он найдёт способ защитить её. Даже если для этого придётся разрушить всё вокруг.

Адвокат Энджела встал:

- Ваша честь, прошу обратить внимание на переписку от 10 ноября 2018 года, где свидетельница пишет обвиняемому: «Я буду ждать тебя после концерта. Хочу быть рядом». Это свидетельствует о добровольном желании встретиться.

Прокурор возразила:

- Желание встретиться не равно согласию на секс. Более того, в переписке от 13 ноября, уже после инцидента, свидетельница пишет: «Ты сделал мне больно.».

Судья кивнула:

- Принято. Прошу приобщить обе переписки к делу.

Камилла стояла, не зная, куда деть руки. Она чувствовала себя словно на показе, как будто её разбирают на части, пытаясь понять, из чего она сделана. Её светлые волнистые волосы, которые обычно были её гордостью, сейчас казались лишними и мешающими — она постоянно машинально закидывала пряди за уши, словно стараясь стать незаметной. Обычно стройная и лёгкая фигура теперь выглядела хрупкой и уязвимой, словно готовой согнуться под тяжестью чужих взглядов и слов.

Энджел снова опустил глаза. На секунду Камилле показалось, что он хочет что-то сказать, но он сдержался. Только пальцы на перегородке побелели так же, как её собственные.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Суд продолжался. Прокурор задавал вопросы, адвокат парировал, судья делала пометки. Камилла отвечала, стараясь не смотреть на Энджела, но её взгляд снова и снова возвращался к нему, как будто она искала в его лице подтверждение того, что всё это правда. Или опровержение. В её глазах мелькали отголоски той самой девушки, которая когда-то боготворила его, — и той, которой он причинил боль. И теперь эти две Камиллы боролись внутри неё, не давая ни одной из них победить.

После заседания, когда зал начал пустеть, Даниил подошёл к Камилле. Он не спросил, как она себя чувствует. Он просто снял пиджак и накинул ей на плечи - она дрожала, сама того не замечая.

- Поехали домой, - тихо сказал он.

Она кивнула, не глядя на него. В дверях она на секунду задержалась и обернулась. Энджел всё ещё сидел на скамье, опустив голову. Он не смотрел на неё, но Камилла знала, что он чувствует её взгляд.

И в этот момент она поняла: правда - это не то, что можно доказать перепиской или свидетельскими показаниями. Правда - это то, что остаётся внутри, когда все слова уже сказаны. И она не знала, сможет ли когда-нибудь отделить свою правду от страха, стыда и чужой боли.

Глава 2

15 марта 2017 года.

Арена гудела, как растревоженный улей. Тысячи голосов сливались в один сплошной, живой, горячий звук, который не заглушали даже басы, ударявшие по груди так, что дыхание сбивалось. На сцене — Энджел. Он двигался по подмосткам, будто сам был электричеством: резкий поворот, взмах руки, и толпа взвывала, подхватывая каждую ноту, каждый жест.

Камилла и Лера стояли почти у самой сцены — им чудом удалось пробиться вперёд. Им едва исполнилось восемнадцать, и весь мир в тот вечер казался бесконечным праздником, который принадлежит только им. Камилла чувствовала, как по коже бегут мурашки — не от холода, а от того, что он был так близко, что можно было разглядеть блеск пота на висках, тень улыбки, когда он наклонялся к микрофону, услышать, как он хрипло выдыхает слова, будто они стоили ему сил.

На Камилле была короткая мини-юбка, колготки в сетку, а поверх - лёгкая куртка, которую она тут же скинула: в зале было душно, воздух пах жаром разгоряченных тел, готовых слепо следовать за своим кумиром по пятам. Её светлые волнистые волосы рассыпались по плечам, а кожа, покрытая мелким шиммером с блёстками, мерцала в свете стробоскопов — как будто она сама была частью этого шоу. На лице — «боевой раскрас», как они с Лерой называли свой макияж: густо подведённые глаза, яркая помада, румяна, делающие щёки лихорадочно-розовыми. Они смеялись, глядя друг на друга, и в этом смехе было столько восторга, что казалось, будто они могут взлететь.

- Он смотрит на меня! - закричала Лера, дёргая Камиллу за руку. — Клянусь, он посмотрел прямо сюда!

- Нет, на меня! - засмеялась Камилла, но сердце билось где-то в горле, мешая дышать.

Они танцевали, не замечая, что толкаются локтями с чужими людьми, что кто-то наступил на ногу, что волосы липнут к щекам. Для них существовал только он - Энджел, их кумир, их мечта, их песня, ставшая человеком.

- Я бы всё отдала, чтобы он просто коснулся моей руки, - выдохнула Камилла, когда началась медленная композиция, и свет на сцене стал мягче, синеватым, обволакивающим.

- А я бы хотела, чтобы он спел это только для меня, — подхватила Лера, закрывая глаза и подставляя лицо свету. — Как будто весь зал исчез, и остались только он и я.

— Нет, — тихо, почти шёпотом сказала Камилла. - Я хочу, чтобы он посмотрел на меня так, будто я - единственная. Чтобы в его глазах было: «Ты. Только ты». И чтобы потом он поцеловал меня…

Лера открыла глаза, посмотрела на подругу и грустно:

- Ты в него по-настоящему влюблена, да?

Камилла не ответила. Она просто кивнула, потому что слова были слишком маленькими для того, что творилось у неё внутри.

Концерт закончился, но они не могли уйти. Стояли у выхода, где толпились другие фанатки, кричали, плакали, смеялись, передавали друг другу телефоны с фото, будто пытались удержать этот вечер в пикселях. Мартовский воздух еще был резким, холодным, он обжигал лёгкие, но они не чувствовали холода. Наоборот - он делал реальность острее, ярче, как будто без этого ледяного вдоха всё могло растаять.

- Думаешь, он выйдет? - шептала Лера, подпрыгивая на месте, чтобы согреться.

- Должен. Обязательно должен, - отвечала Камилла, хотя сама не знала, откуда у неё эта уверенность.

И он вышел. Не через главный вход, а сбоку, в сопровождении охраны, в тёмной куртке, с капюшоном, надвинутым на лоб. Но они узнали его сразу — по походке, по тому, как он на секунду замер, прислушиваясь к крикам, которые обрушились на него, как волна.

- Энджел! Энджел! - завопили девушки, и звук стал почти оглушающим.

Он улыбнулся устало, но искренне, и эта улыбка на секунду сделала его не звездой, а просто человеком. Камилла рванулась вперёд, сама не понимая, зачем, просто чтобы быть ближе, чтобы этот вечер не закончился вот так, на расстоянии вытянутой руки.

Кто-то из охраны пытался сдержать толпу, но на секунду барьер дрогнул, и Камилла оказалась почти рядом. Энджел привычно скользнул взглядом по лицам, как делают те, кто привык к вниманию. Но потом его взгляд задержался. На ней.

Секунду. Может, две.

В этой секунде для Камиллы остановилось время. Мир сузился до его темных, глубоких глаз, в которых плясали отсветы фонарей и усталость, и что-то ещё, чего она не могла назвать. Это не было обещанием, не было признанием - но это было внимание. Настоящее. Личное. Как будто он действительно увидел её, а не толпу.

И потом последовало невесомое прикосновение. Он не схватил её, не потянул к себе, просто на мгновение провёл пальцами по её руке - легко, почти случайно, как будто проверяя, настоящая ли она. Но для Камиллы это прикосновение было громче любой песни. Оно пронзило её насквозь, оставив после себя сладкую дрожь и чувство, будто она растворилась, исчезла, стала частью чего-то большего.

Их взгляды снова встретились. И в этот момент Камилла поняла: она больше не сможет быть прежней. Что-то внутри неё навсегда изменилось.

- Спасибо, что были сегодня, - тихо сказал он, и это было адресовано всем, но Камилле казалось, что только ей. - Вы делаете это возможным.

Потом его увели, и толпа снова сомкнулась, но Камилла стояла, не двигаясь, чувствуя, как под кожей всё ещё живёт этот электрический разряд.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Ты видела? - закричала Лера, хватая её за плечи. - Он коснулся тебя! Ты теперь особенная!

Камилла только кивнула. Она не могла говорить. В голове крутилась одна мысль: «Теперь я знаю, как это - быть замеченной им. И я хочу ещё».

Они пошли прочь от отеля, но не домой — просто шли, вдыхая холодный воздух, который теперь пах чудом. И Камилла шептала, будто заклинание:

- Пусть это не закончится. Пусть он вспомнит моё лицо. Пусть захочет увидеть меня снова.

Глава 3

Наши дни

Машина Даниила пахла кожей, цитрусовым освежителем и едва уловимым запахом её духов - тем самым, который он давно выучил наизусть. Камилла сидела, сжавшись в комок на пассажирском сиденье, будто пыталась стать меньше, незаметнее. Её светлые волнистые волосы спутались, ярко‑зелёные глаза потускнели, а кожа, ещё недавно мерцавшая от восторга, теперь казалась прозрачной, как у человека, который слишком долго не спал. Она выглядела выпотрошенной - будто из неё вытащили все слова, все чувства, оставив только звенящую пустоту.

Даниил вцепился в руль так, что побелели костяшки. Он то и дело бросал на неё короткие взгляды, будто боялся, что если задержится дольше, она исчезнет.

- Всё, — тихо сказал он, когда они отъехали от здания суда. — Теперь всё будет хорошо. Мы его посадим. Я обещаю.

Камилла слабо улыбнулась - эта улыбка не коснулась её глаз, она была просто движением мышц, попыткой успокоить его.

- Ты веришь мне? - вдруг спросила она, повернув голову. В этом вопросе было столько боли, столько страха быть непонятой, что у Даниила сжалось сердце.

- Я верю тебе, — твёрдо ответил он. — Я всегда тебе верю.

Он судорожно схватил её за руку - крепко, почти до боли, будто хотел через прикосновение передать ей свою силу, свою уверенность. Ему отчаянно хотелось почувствовать ответную реакцию - хоть лёгкий отклик, хоть намёк на то, что она держится за него так же крепко. Но её пальцы оставались вялыми, безвольными, и это ранило его сильнее любых слов.

Она снова едва заметно улыбнулась и тихо попросила:

- Отвези меня к Игнату.

На секунду в салоне повисла тишина. Даниил замер, его пальцы на мгновение сжались ещё сильнее, а потом он медленно отпустил её руку. Внутри всё протестовало, но он сдержался. Тактично, почти незаметно, проглотил то, что хотел сказать.

- Хорошо, - только и произнёс он, снова глядя на дорогу.

Они ехали молча. Камилла смотрела в окно, где город сливался в серые полосы, и думала о том, что даже в этой тишине рядом с Даниилом было спокойнее, чем где‑либо ещё. Но спокойствие это было чужое, не её. Оно принадлежало ему —-человеку, который хотел её спасти. А она не знала, хочет ли быть спасённой.

Квартира Игната находилась в старом доме на окраине - обшарпанном, с тусклыми лампочками в подъезде и запахом сырости, который въедался в одежду. Дверь была приоткрыта, изнутри тянуло табачным дымом и чем‑то кислым.

Игнат сидел за компьютером в прокуренной комнате, перед ним мерцал экран с таблицей ставок и бегающими цифрами. Он был пьян - это чувствовалось по тяжёлому взгляду, по небрежной позе, по тому, как он вздрагивал от каждого резкого звука. На столе - пустые банки из‑под энергетика, окурки, скомканные бумажки.

Когда Камилла вошла, она на секунду замерла, вдыхая запах его жизни, такой далёкой от её мечтаний. А потом её накрыло.

- Ты хоть понимаешь, что я сейчас в суде сидела?! — закричала она, и голос её сорвался на хриплый крик. - А ты тут сидишь, пялишься в этот чёртов экран и даже не думаешь обо мне!

Игнат медленно повернул голову. В его взгляде не было ни раскаяния, ни тревоги - только раздражение и какая‑то усталая злость.

- А чего ты хотела? - протянул он, откидываясь на спинку стула. - Что я брошу всё и побегу тебя спасать? Ты сама туда полезла. Сама за этим Энджелом по пятам бегала, сама хотела быть ближе к звезде. Теперь расхлёбывай.

Каждое его слово било по ней, как по открытой ране. Камилла почувствовала, как внутри поднимается волна ярости, смешанной с отчаянием. Она бросилась к нему, замахиваясь, и отчаянно ударила его кулаками по плечам, по груди, будто хотела выбить из него хоть каплю сочувствия.

- Не смей! - кричала она. - Не смей делать вид, что это моя вина! Я не просила, чтобы со мной так обращались! Я не хотела, чтобы это стало публичным, чтобы все смотрели на меня и судили!

Игнат резко схватил её запястья, останавливая удары. Его пальцы были грубыми, хватка - жёсткой.

- Хватит, - процедил он. - Ты сама всё это начала. Через столько лет. Зачем вообще, все это было размусоливать…

Камилла обмякла. Ярость ушла так же внезапно, как пришла, оставив после себя только усталость. Она медленно опустилась на старый диван, обивка которого была в пятнах и затяжках.

- Наши отношения превратились в дерьмо, Игнат, - тихо сказала она, глядя в пол. - И я не знаю, как это исправить. Или хочу ли исправлять вообще.

Игнат отпустил её руки и, немного помедлив, сел рядом. Его злость тоже будто сдулась, сменившись какой‑то обречённой усталостью. Он потянулся к ней, коснулся её лица, провёл пальцами по щеке, а потом наклонился и торопливо поцеловал в губы.

- Прости, - пробормотал он, отстраняясь. - Я вспылил. Просто… долги растут. Я задолжал опасным людям. Мне нужна твоя помощь, Камилл. Пожалуйста.

Камилла резко подняла на него глаза, и в её взгляде вспыхнул ужас.

- Какая помощь? - голос её дрожал. - У меня нет таких денег, Игнат! Ты же знаешь, что я едва свожу концы с концами!

- Ну, может, твой богатый друг поможет, - с горькой усмешкой бросил Игнат, кивая в сторону двери, будто Даниил стоял прямо за ней. - Тот, который вечно крутится вокруг тебя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Не смей, - резко оборвала его Камилла. - Даниил не будет платить за твои ставки. И я не позволю тебе втягивать его в это.

- А кто тогда? - Игнат повысил голос, и в нём снова зазвучала та самая злость, которую он не мог сдержать. - Ты думаешь, эти люди будут слушать твои «я не могу»? Они придут сюда, и тогда будет уже не до разговоров!

- Ты рискуешь всем ради этих игр! - закричала она. - Ты подводишь себя, подводишь нас! Разве ты не видишь, что ты сам разрушаешь всё, что у нас было?

- У нас ничего не было, Камилла! - рявкнул он в ответ, тоже поднимаясь. - Были твои мечты, твои ожидания!

Она замерла. Эти слова ударили сильнее, чем любые кулаки. Она вдруг поняла, что он прав - по‑своему, жестоко, но прав. Их отношения держались не на любви, а на её попытках убежать от чего‑то, и на его желании иметь рядом кого‑то, кто не будет слишком много спрашивать.

- Я не могу, - прошептала она, уже тише, почти без сил. - Я не могу тебе помочь. И, наверное… нам нужно остановиться. Пока мы не уничтожили друг друга окончательно.

Игнат посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что‑то похожее на сожаление, но тут же исчезло.

- Делай, как знаешь, - бросил он, снова опускаясь на стул и поворачиваясь к экрану. - Только помни: проблемы не исчезнут сами.

Камилла постояла ещё секунду, глядя на его ссутуленную спину, на мерцающий экран, на всю эту жизнь, которая казалась ей теперь чужой и бессмысленной. Потом она медленно вышла из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь.

В подъезде было прохладно и тихо. Она прислонилась к стене, закрыла глаза и глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь. В голове крутилась одна мысль: «Я больше не могу. Я не хочу быть ни чьей жертвой, ни чьим спасением. Я просто хочу, чтобы всё это закончилось».

Глава 4

2017 г

В комнате Камиллы время будто застыло в янтаре. Стены были сплошь оклеены постерами Энджела: он в свете софитов, он с гитарой, он смеётся, запрокинув голову, он смотрит прямо в глаза — так, что у Камиллы каждый раз перехватывало дыхание. На полке - стопка журналов с его лицом на обложке, на столе - распечатанные тексты песен, исчёрканные её пометками, будто она пыталась разгадать в них какой-то личный код.

Из стареньких колонок тихо лилась «Любовь в облаках» - та самая песня, под которую она плакала, смеялась и мечтала. Лирический мотив обволакивал, утягивал в мир, где всё было просто: он поёт о ней, она верит каждому слову, и между ними нет ни толпы, ни менеджеров, ни чужих взглядов.

Камилла сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и перебирала в памяти каждое мгновение той ночи: как он скользнул взглядом по её лицу, как невесомо коснулся руки. Она дорисовывала в воображении то, чего не было: его тихий шёпот, обращённый только к ней, его взгляд, в котором читалось: «Ты - единственная». В её мечтах этот взгляд был глубже, чем просто усталость звезды, раздающей крупицы внимания. В её мечтах он был признанием.

Она открыла потрёпанный блокнот, где на полях были нацарапаны строчки из песен, а между ними - обрывки мыслей: «Он помнит моё лицо», «Он ищет меня глазами в толпе», «Он ждёт, когда я снова приду». На развороте - вырезка из статьи про Сида и Нэнси. Камилла долго смотрела на фото Нэнси: дерзкий взгляд, размазанная подводка, сигарета в пальцах. Нэнси тоже когда-то была просто девчонкой, которая влюбилась в музыканта, стала частью тусовки, частью его хаоса. И эта история манила и пугала одновременно - как предупреждение и как соблазн. «Она не боялась сгореть рядом с ним», - прошептала Камилла, проводя пальцем по фото. И ей вдруг захотелось быть такой же - не просто восторженной девочкой, а женщиной, которую нельзя забыть.

Телефон тихо пискнул - новое сообщение в фанатском чате. Но она не стала читать. Вместо этого она закрыла глаза и снова услышала голос Энджела, почувствовала, как по коже бегут мурашки.

***

Ноябрь 2017

Ноябрь хлестал по лицу ледяными каплями дождя, будто пытался смыть с города весь блеск и глянец, но Камилла не замечала ни сырости, ни ветра. Она шла, уткнувшись в телефон, прокручивая в ленте старые посты с концерта, и не видела ничего вокруг. Поэтому, когда в неё кто-то врезался, она едва удержалась на ногах, телефон выскользнул из рук и с глухим стуком ударился о мокрый асфальт.

- Чёрт, прости! - раздался над ней хрипловатый голос, но при этом удивительно мягкий.

Мужчина уже наклонился, подхватил телефон, стёр ладонью каплю воды с экрана и протянул ей. Камилла подняла глаза - и замерла.

Алекс. Тот самый парень из тусовки, которого она много раз видела рядом с охраной Энджела, в чёрных худи, с вечной полуулыбкой и взглядом, который будто всё замечал.

Но сейчас он стоял перед ней, слегка запыхавшийся, с мокрыми прядями волос, прилипшими ко лбу, и смотрел так, будто впервые её по-настоящему увидел.

- Ты… - начал он, нахмурившись, будто пытаясь вспомнить, где её видел.

- Стой, ты же была на концерте? Верная поклонница Энджела?

Камилла улыбнулась, но сделала вид, что не узнаёт его - чуть склонила голову, приподняла бровь, словно он был просто случайным прохожим, который слишком много на себя берёт.

- На каком концерте? - она пожала плечами, пряча улыбку. — Я вообще не фанат. Просто мимо проходила, а тут дождь…

Алекс прищурился, явно не веря ни единому её слову, но улыбнулся - не насмешливо, а скорее восхищённо.

- Ладно, не признавайся. Но я точно тебя видел. Ты вся как будто светишься…- пытался он сказать комплимент, но вышло как то нелепо.

Камилла искренне рассмеялась, и легкий смех стёр остатки неловкости.

- Ну, если это комплимент, то спасибо. А если ты так говоришь, потому что на мне светоотражающий брелок, то я его сняла ещё в октябре.

Он снова рассмеялся, и в этот момент что-то между ними щёлкнуло - не искра, а скорее тёплая волна, которая делает чужие улицы чуть роднее.

- Я вообще-то опаздываю, - признался Алекс, глядя на часы, но, не делая ни шага прочь. - У меня саундчек через сорок минут, а я ещё должен успеть забрать кофе, который ненавидит наш басист, но без которого он не может играть.

- Звучит как миссия из боевика, - поддразнила Камилла, чуть наклонив голову. - И ты герой, который обязан её выполнить.

- Именно, - кивнул он, но всё ещё не уходил. - Слушай, а ты вообще в музыке разбираешься? Или просто любишь концерты за атмосферу?

Камилла чуть приподняла подбородок, в её глазах заиграли озорные искры.

- Ну, я знаю, что «Stairway to Heaven» - это не про лестницу в рай, а про разочарование в капитализме. И что, если в фильме герой берёт гитару и поёт «Wonderwall», значит, он либо собирается кого-то бросить, либо уже бросил. Так что… немного разбираюсь.

Алекс уставился на неё, потом расхохотался - громко, искренне, так, что прохожие обернулись.

- Знаешь, я сегодня уже выслушал три теории о том, почему наш звукорежиссёр ненавидит реверберацию. Но ни одна из них не была такой… глубокой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Они пошли рядом - не спеша, хотя Алекс всё ещё поглядывал на часы. Но с каждым словом он всё меньше думал о времени и всё больше - о ней. Он ловил каждое её слово, каждую интонацию, каждую паузу, будто пытался собрать из них какой-то особенный узор.

- А фильмы? - вдруг спросил он. - Ты из тех, кто смотрит титры до конца, чтобы послушать финальную песню?

- Конечно, - кивнула Камилла. - Иначе, зачем всё это? Музыка - это как подпись автора. Без неё история кажется незаконченной.

Алекс замер на секунду, просто глядя на неё. Ему отчаянно хотелось прикоснуться к её лицу, заправить непослушную прядь волос, мокрую от дождя, за ухо - так мягко, чтобы она даже не поняла, что он это сделал. Но он сдержался. Пока.

- Слушай, - сказал он, понизив голос, будто делился секретом. - Ты говоришь так, будто видишь то, что другие пропускают. Это… редкость.

Камилла хлопнула ресницами с той самой детской непосредственностью, которая обезоруживает.

- А ты, наверное, видишь всё, что происходит за кулисами. Это же твоя работа, да? Быть там, где кипит жизнь, но никто этого не замечает.

Он кивнул, польщённый тем, что она это поняла.

- Да. Я как тот парень, который держит всё вместе, пока остальные сияют. Но знаешь, иногда хочется, чтобы кто-то оценил не результат, а сам процесс.

- То, что ты делаешь - это тоже искусство. Просто не на сцене.

Алекс почувствовал, как внутри что-то теплеет от её слов.

- Знаешь, - вдруг сказал он, - если хочешь, приходи сегодня на репетицию. Не как фанатка. Просто как человек, которому интересно, как рождается музыка. Я покажу тебе студию. Покажу, как мы работаем.

Камилла замерла, её глаза вспыхнули искренним интересом.

- Правда? Ты не шутишь?

- Не шучу, - улыбнулся он. - Только без мини-юбок и блёсток, ладно? Там не сцена, там мастерская.

Она рассмеялась, а потом вдруг стала серьёзной.

- Спасибо. Это… много для меня значит.

Студия располагалась в старом промышленном здании на окраине города. Когда они вошли, Камиллу окутал запах дерева, пыли и электричества. Стены были обиты звукоизоляцией, на потолке висели старые афиши, а в центре комнаты стоял микрофон, будто алтарь, к которому приходили за откровением.

Энджел сидел на краю сцены, перебирал струны гитары, не глядя на них. Он выглядел иначе, чем на концерте - как человек, который устал и хочет, чтобы всё получилось.

- Эй, - Алекс хлопнул его по плечу. - Это Камилла. Она хотела увидеть, как всё устроено.

Энджел поднял голову, улыбнулся - той самой улыбкой, от которой у Камиллы подгибались колени.

- Привет, - сказал он просто, без пафоса. - Рада, что ты здесь.

Камилла кивнула, не доверяя своему голосу. Она стояла, впитывая каждую деталь: как свет ложится на струны, как Алекс тихо переговаривается с техником, как Энджел снова берёт аккорд - не для публики, а для себя.

- Расскажи мне, - попросила она, повернувшись к Энджелу. - Расскажи, как ты пишешь песни. Что приходит первым - слова или музыка?

И он начал рассказывать, как музыкант, который любит своё дело. Камилла слушала, затаив дыхание, и чувствовала, как её сердце бьётся всё быстрее. Она тонула в любви к нему - не просто к образу, а к этому человеку, который мог быть таким настоящим. В её голове мелькали дерзкие мысли: оказаться с ним рядом, услышать его шёпот, почувствовать его руки…

А Алекс стоял чуть в стороне, не вмешиваясь, но, не сводя глаз с Камиллы. Он видел, как загораются её глаза, как она ловит каждое слово Энджела, как в ней просыпается восторг. И в этот момент он понял, что готов отдать всё, лишь бы она смотрела на него так же.

Его нежность была тихой, почти незаметной: он подтолкнул к ней стул, чтобы ей было удобнее, незаметно отодвинул кабель, чтобы она не споткнулась, и всё время ловил себя на том, что хочет быть тем, кто защитит её от любой неловкости, от любого разочарования.

Когда репетиция закончилась, Энджел подошёл к Камилле, протянул руку:

- Спасибо, что пришла. Ты… ты клевая.

Камилла улыбнулась - чуть дрожащей улыбкой, в которой смешались восторг и лёгкая грусть.

- Это я должна благодарить. Я увидела то, о чём мечтала.

Алекс стоял рядом, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он хотел сказать что-то важное, что объяснило бы, почему ему так важно, чтобы она осталась рядом. Но слова не находились. Вместо этого он просто протянул ей свою куртку - она дрожала от холода и восторга.

- Держи, - тихо сказал он. - А то простудишься, пока будешь вспоминать этот вечер.

Камилла накинула куртку, вдохнула запах - смесь его парфюма, дождя и чего-то очень настоящего.

- Спасибо, - прошептала она. - За всё.

И Алекс понял: он уже пропал. Не из-за её красоты, а потому что рядом с ней все в этом мире становилось волшебным.

Глава 5

Наши дни

Зал суда застыл в напряжённой тишине, нарушаемой только сухим шорохом бумаг и редким скрипом стула. Прокурор, в безупречно сидящем костюмом и холодным взглядом, методично продолжала выстраивать обвинение. Она вызывала свидетеля за свидетелем - бывших фанаток, ассистенток, девушек из тусовки, чьи голоса сливались в единый хор: «Он заманивал. Он обещал. Он пользовался». Каждая история была похожа на предыдущую, как будто их писали по одному шаблону, и от этого они звучали ещё страшнее - не как крик боли отдельных людей, а как система.

Адвокат Энджела, мужчина с усталыми, но цепкими глазами, слушал, едва заметно постукивая пальцем по столу. Когда прокурор закончила с очередным свидетелем, адвокат спокойно, но твёрдо произнёс:

- Ваша честь, защита просит вновь вызвать на допрос Камиллу Воронину. У нас появились новые доказательства, которые проливают свет на мотивы потерпевшей.

В груди у Камиллы что-то оборвалось. Она сидела, вцепившись пальцами в край скамьи, чувствуя, как ногти впиваются в дерево.

Судья, женщина с седыми волосами и лицом, будто высеченным из камня, кивнула:

- Вызывайте.

Камиллу провели к трибуне, и она встала, чувствуя себя крошечной посреди огромного, равнодушного зала. Свет софитов, направленных на свидетельское место, резал глаза, и она щурилась, пытаясь разглядеть хоть что-то знакомое - лицо Даниила, строгий профиль судьи, что угодно, лишь бы не смотреть в сторону прокурора, который уже доставал из папки фотографии.

- Камилла Воронина, - начал он, и голос его звучал почти ласково, что было страшнее любого крика. - Вы утверждаете, что стали жертвой домогательств со стороны Гусицкого. Но у нас есть доказательства, указывающие на иной мотив ваших показаний.

Он повернулся к экрану, и на нём появились снимки. Камилла узнала их мгновенно: она и Алекс на фоне старого моста, смеются, он обнимает её за плечи; они в кафе, она склонила голову ему на плечо; они в гримерке после концерта. Фотографии были тёплыми, живыми, но здесь, в зале суда, они выглядели как улики.

- Как видите, - продолжил прокурор, медленно обводя взглядом зал, - свидетельница Камилла Воронина состояла в близких отношениях с Александром Петровым, менеджером Гусицкого. Более того, по нашим данным, эти отношения длились несколько лет.

Он сделал паузу, давая словам осесть, проникнуть в сознание присяжных. По залу прошел неодобрительный шепоток.

- Однако, когда отношения закончились, Камилла осталась без доступа к своему кумиру. И вскоре после этого появляются первые заявления о домогательствах. Не кажется ли вам, что здесь прослеживается мотив личной мести?

Камилла почувствовала, как земля уходит из-под ног. Они всё вывернули наизнанку. Её чувства к Алексу, её боль, её растерянность - всё превратилось в расчётливый план.

- Это ложь! - голос Камиллы сорвался, прозвучав неожиданно громко в притихшем зале. Она сама не ожидала, что закричит, но остановиться уже не могла. - Ваша честь, это ложь! Я любила Алекса! Я не использовала его, чтобы подобраться к Энджелу!

Судья резко подняла руку:

- Свидетельница, соблюдайте порядок. Отвечайте на вопросы, не делайте заявлений.

Но Камиллу прорвало. Слова лились потоком, сбиваясь, натыкаясь друг на друга, как будто она пыталась вытолкнуть из себя всю правду, пока её не задушили новыми вопросами.

- Да, я хотела быть ближе к Энджелу, - выкрикнула она, глядя прямо на прокурора, будто бросая ему вызов. - Да, я мечтала, чтобы он меня заметил! Но это не значит, что я лгу! И я любила Алекса - по-настоящему! Он был для меня не просто билетом за кулисы! Он был… он был тем, кто видел меня настоящую, когда я сама себя не узнавала!

Она замолчала, тяжело дыша, и только сейчас заметила, что по щекам текут слёзы. Она не хотела плакать, не хотела показывать слабость, но остановить это было невозможно.

Прокурор шагнула ближе, ее голос стал тише, но от этого только страшнее:

- То есть вы признаёте, что были знакомы с Гусицким задолго до подачи заявления? Что вращались в одной тусовке, имели доступ к артисту?

Камилла сжала кулаки, пытаясь собраться.

- Да. Я была знакома с ним. Я видела его без грима, без света, без всей этой мишуры. И именно поэтому я знаю, что он делал! Потому что я видела, как он меняется, когда остаётся один на один с девушкой, которая ему не нужна как человек, а нужна как трофей!

- Достаточно, - снова вмешалась судья, стукнув молоточком. - Свидетельница, ваши эмоции понятны, но суд интересует только факты.

Адвокат Энджела подошёл к трибуне. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалось что-то новое - не торжество, а скорее любопытство, будто он пытался разгадать, что из сказанного правда, а что - боль.

- Камилла, - мягко начал он. - Вы говорите, что любили Александра Петрова. Но в ваших показаниях ранее не было ни слова о нём. Почему?

Камилла посмотрела на него, и в её взгляде мелькнуло отчаяние.

- Потому что это было моё. Личное. Я не хотела вытаскивать это на всеобщее обозрение, превращать в ещё одну строчку в деле.

Прокурор, не сводя с Камиллы пристального взгляда, чуть наклонила голову - не из сочувствия, а будто примеривался, как лучше ударить, чтобы не сломать, но заставить согнуться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Ваша честь, - произнесла она ровным, почти будничным тоном, - защита пытается превратить личную драму в мотив преступления. Но суть не в том, кого любила или не любила свидетельница. Суть в том, что над ней было совершено насилие. Её отношения с Александром Петровым - это её частная жизнь, и она не имеет отношения к преступлению, совершённому в отношении неё.

Камилла стояла, словно оглушённая. Ее слова, сказанные с такой холодной уверенностью, на секунду сбили её с толку. Она-то думала, что ей придётся защищаться, доказывать, что она не лгала, не мстила, не плела интриг. А она вдруг… защищала её. Не как человека, а как жертву. И от этого ей стало ещё страшнее - потому что в этой защите не было места её чувствам, её ошибкам, её правде. В этой версии она была просто жертвой, без прошлого, без желаний, без вины. Просто полотном, на котором кто-то нарисовал преступление.

Адвокат Энджела тут же вскочил, будто только и ждал этого момента:

- Возражаю! Личная история свидетельницы напрямую связана с её мотивацией. Она вращалась в тусовке, искала близости с артистом, и когда не получила желаемого…

Судья подняла руку, прерывая его:

- Достаточно. Мы услышали вашу позицию. Защита, у вас есть дополнительные вопросы к свидетельнице?

Адвокат медленно подошёл к трибуне. Он больше не пытался казаться добрым - теперь в его взгляде была только расчётливая жёсткость.

- Камилла, - сказал он, чуть склонив голову, словно они вели не допрос, а светскую беседу. - Вы утверждаете, что стали жертвой домогательств. Но давайте вернёмся к тому вечеру. Вы сами пришли в отель. Вас никто не тащил. Вы знали, куда идёте. Вы хотели увидеть Энджела. Так скажите честно: когда вы поняли, что ситуация вышла из-под контроля? В ту минуту, когда дверь закрылась? Когда он сделал шаг навстречу? Или только потом, когда всё уже случилось, и вы осознали, что ваша мечта обернулась кошмаром?

Камилла сжала пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была отрезвляющей. Она закрыла глаза на секунду, чтобы вытащить из памяти тот вечер, разложить его по секундам, чтобы не запутаться.

И перед глазами вспыхнули картинки - не те, что она хотела помнить, а те, что пыталась забыть.

Глава 6

Декабрь 2017 года

Близился Новый год. Воздух будто звенел от предвкушения, а город, уставший от ноябрьской серости, наконец нарядился в гирлянды и мишуру. Для Камиллы этот праздник был не про мандарины и оливье - он был про шанс. Про ещё одну минуту рядом с тем, кто занимал все её мысли.

Алекс нашёл её в маленьком кафе у вокзала - она сидела у окна, смотрела, как снежинки падают на стекло, и крутила в пальцах остывший стаканчик капучино. Он замер в дверях, не решаясь войти: в ней сегодня было что-то хрупкое, почти беззащитное, и ему казалось, что любое резкое слово может эту хрупкость разбить.

- Ты прячешься? - спросил он, подходя к столу и стягивая шарф. - Или просто любишь смотреть, как город притворяется счастливым?

Камилла подняла глаза, чуть лукаво улыбнулась, будто знала какой-то секрет.

- А если и прячусь? От кого прятаться, если не от самого праздника? Все вокруг такие радостные, будто им подарили то, о чём они мечтали. А я… я пока не знаю, чего хочу.

Алекс сел напротив, наклонился чуть вперёд, ловя её взгляд.

- Я знаю, чего ты хочешь, - тихо сказал он. - Ты хочешь, чтобы этот вечер был особенным. Чтобы он запомнился не просто как ещё один Новый год, а как тот самый, после которого всё изменится.

Она чуть склонила голову, играя роль сомневающейся, хотя внутри всё уже давно было решено.

- Может быть… - протянула она, будто взвешивая слова.

Он улыбнулся, так, что в уголках глаз появились лёгкие морщинки.

- Тогда приходи со мной. У Энджела загородный дом, вся команда будет: Миша, Ларик, Аслан… и он сам. Это будет не просто вечеринка - это будет ночь, когда всё возможно.

Камилла сделала вид, что колеблется. Она медленно провела изящной рукой по столу, потом, будто невзначай, потянулась к его лицу и кончиками пальцев легко, едва ощутимо коснулась его щеки, но так, что у Алекса перехватило дыхание.

- Ты такой необыкновенный, Алекс, - прошептала она, глядя ему прямо в глаза. - Ты видишь во мне не просто фанатку, не просто девчонку из толпы. Ты видишь меня. И это… это очень много значит.

Он замер, чувствуя, как под её пальцами горит кожа. Ему хотелось схватить её руку, прижать к своей груди, чтобы она почувствовала, как бешено колотится сердце. Но он сдержался - боялся спугнуть эту хрупкую близость, боялся, что одно неверное движение разрушит всё.

- Ты… - хрипло начал он, и голос его прозвучал непривычно низко, будто слова давались с трудом. - Ты умеешь делать обычные вечера чем-то волшебным. Просто тем, что ты есть.

Камилла уверенно улыбнулась.

- Ладно, - сказала она, словно делая ему огромное одолжение. - Я приду. Но только если ты пообещаешь, что не будешь оставлять меня одну.

- Обещаю, - выдохнул он. - Я буду рядом. Каждую секунду.

Загородный дом Энджела стоял на окраине леса - большой, светлый, с панорамными окнами, в которых отражались звёзды. Внутри пахло деревом, хвоей и дорогим парфюмом. Гостиная была огромной: в центре - ёлка, увешанная не банальными шарами, а винтажными игрушками и серебряными лентами; у камина - мягкие пледы и подушки; на стенах - чёрно-белые фотографии с гастролей, где Энджел выглядел то дерзким, то задумчивым.

На террасе мерцали гирлянды, а за окнами простирался заснеженный лес - тихий, величественный, будто специально созданный для того, чтобы напоминать: где-то за пределами этой шумной вечеринки есть другой мир.

Камилла вошла, и все взгляды тут же скользнули по ней. Она знала этот эффект - умела его создавать. На ней было дерзкое красное мини-платье, облегающее фигуру, открывающее стройные ноги и подчёркивающее тонкую талию. На глазах - густой смоки айс, делающий взгляд почти гипнотическим. Она оделась ради Энджела - хотела, чтобы, увидев её, он на секунду забыл обо всём.

Алекс, стоявший рядом, почувствовал, как внутри всё сжалось. Она была ослепительна, но в этом ослеплении было что-то опасное - как огонь, к которому хочется тянуться, но который может обжечь.

- Ты потрясающе выглядишь, - прошептал он ей на ухо, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё дрожало. - Но если тебе станет некомфортно - просто скажи. Мы уйдём. Хоть в лес, хоть на край света.

Камилла лишь улыбнулась, не отвечая. Она уже не слушала его - она сканировала комнату, искала взглядом Энджела.

А он стоял у бара, в стильной рубашке и модных джинсах, смеялся над какой-то шуткой Миши и выглядел так, будто весь этот мир создан для его удовольствия. Когда он заметил Камиллу, его улыбка стала чуть шире - той самой, от которой у фанаток подгибались колени.

- Камилла! - крикнул он, махнув рукой. - Иди сюда! Мы как раз спорим, какая песня должна звучать в полночь. У тебя отличный вкус.

Она пошла к нему, покачивая бёдрами, и Алекс смотрел ей вслед, чувствуя странную смесь гордости и тревоги. Он хотел быть тем, кто защищает её, но понимал: здесь, в этом мире, она искала не защиты. Она искала признания.

Весь вечер он ходил за ней по пятам, стараясь быть незаметным, но всегда рядом. Приносил ей напитки, отодвигал стул, когда она садилась. Ловил её взгляд, когда кто-то говорил что-то слишком громкое или слишком фамильярное. Каждый его жест был тихим обещанием: «Я здесь.».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В полночь, когда часы начали отбивать последние секунды уходящего года, Алекс подошёл к Камилле и протянул небольшую коробочку, перевязанную тонкой лентой.

- Это тебе, - сказал он, чуть запнувшись. - Не как что-то… большое. Просто как символ. Дружбы.

Камилла открыла коробочку. Внутри лежали изящные серьги в форме бабочек - лёгкие, воздушные, с крошечными камнями, которые переливались в свете огней.

- Они прекрасны, - прошептала она, и в её голосе звенела искренняя благодарность. - Спасибо, Алекс. Ты… ты действительно особенный.

Он кивнул, не доверяя своему голосу. В этот момент он хотел сказать ей столько всего - о том, как она меняет всё вокруг, просто находясь рядом, о том, как он боится потерять её в этом вихре славы и огней. Но вместо этого просто улыбнулся и тихо произнёс:

- Пусть они напоминают тебе, что даже в самом шумном месте можно найти что-то тихое и настоящее.

Камилла надела серьги, и они заиграли на её ушах, как маленькие крылья.

Вечеринка набирала обороты. Музыка становилась громче, смех - развязнее, а границы между «своими» и «чужими» - всё тоньше. Энджел, казалось, наслаждался этим хаосом. В какой-то момент он хлопнул Алекса по плечу и бросил небрежно:

- Слушай, тут стало скучновато. Позвони девчонкам из чата. Пусть приедут. Будет веселее.

Алекс замер, его пальцы невольно сжались в кулак. Он посмотрел на Камиллу - она стояла у окна, будто пыталась разглядеть в отражении что-то, чего не было видно в комнате.

- Может, не надо? - тихо сказал он. - Тут и так весело.

Энджел лишь отмахнулся:

- Да ладно тебе. Это же Новый год. Пусть будет праздник для всех.

Через полчаса в дом ворвались четыре девчонки - яркие, шумные, с блестящими тенями и слишком откровенными платьями. Они тут же прилипли к Энджелу, смеялись над каждой его шуткой, старались оказаться как можно ближе. Камилла смотрела на них, и в её глазах постепенно гас тот самый огонёк, который горел весь вечер.

- Мне надо привести себя в порядок, - вдруг сказала она Алексу, не глядя на него. - Я поднимусь наверх.

Он хотел пойти с ней, но она уже исчезла в дверном проёме, стремительно поднимаясь по лестнице. Алекс стоял, сжимая кулаки, и чувствовал, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия.

Спальня Энджела была такой же стильной, как и весь дом: большая кровать с тёмным покрывалом, панорамное окно с видом на заснеженный лес, на полу - пушистый ковёр. Но сейчас эта красота казалась Камилле фальшивой, как декорации дешёвого спектакля.

Она подошла к зеркалу, провела рукой по волосам, пытаясь собрать себя по кусочкам. И вдруг из соседней комнаты донеслись звуки — не музыка, не смех, а что-то совсем другое. Громкие, ритмичные стоны, прерывистое дыхание, чей-то сдавленный смех.

Горло Камиллы сжало спазмом - таким сильным, что она едва могла дышать. В груди образовался тяжёлый, горячий ком, который мешал глотать, мешал думать. Это был не просто шок - это была физическая боль от разбитых надежд. Её мечты, её ожидания, её вера в то, что она особенная, рассыпались на тысячи осколков, и каждый из них впивался в кожу.

К этому примешивалась брезгливость - острая, почти невыносимая. Ей хотелось заткнуть уши, закрыть глаза, убежать туда, где нет ни этой музыки, ни этих звуков, ни этого дома.

Не ведая, что делает, она подошла к двери, чуть приоткрыла её и заглянула внутрь.

Картина, которая предстала перед её глазами, была одновременно банальной и разрушительной: Энджел, её кумир, её мечта, лежал на кровати с одной из тех самых девчонок, которых он сам позвал. Ее лицо исказилось от удовольствия, будто она выиграла главный приз, красивая обнаженная грудь вздымалась от частого дыхания, когда Энджел входил в нее, громко шлепая по обнаженным упругим ягодицам. Девчонка закатывала глаза от удовольствия, выкрикивая имя своего кумира.

- Вот сука, - прошептала Камилла, не в силах сдвинуться с места, обзор на идиллию парочки становился нечетким из-за водопада слез, стекающих по ее щекам и шее, оставляя темные кляксы на тонкой ткани красного платья.

Глава 7

Наши дни

Июль навалился на город тяжёлым, плотным жаром, будто накрыл его невидимым шерстяным одеялом. Воздух дрожал над раскалённым асфальтом, а тополиный пух кружился в воздухе, как хлопья пепла после давнего пожара. Он прилипал к волосам, забивался в рукава, оседал на горячих скамейках, делая город похожим на декорации к фильму про постапокалипсис, где природа медленно отвоёвывает улицы.

Камилла шла по тротуару, чувствуя, как футболка прилипает к спине. Мимо проносились машины, выбрасывая из выхлопных труб едкий смог, который смешивался с запахом разогретого асфальта и дешёвого освежителя воздуха из приоткрытых окон. Каждый вдох давался тяжело - горячий, густой, пахнущий бензином и пылью.

Она шла к Даниилу. К единственному человеку, который, как ей казалось, ещё не разучился слышать. У неё не было плана - только отчаянная надежда и стыд, который она старательно прятала за маской уверенности. Деньги нужны были срочно. Игнат проиграл очередную сумму - не просто свои, а те, что Камилла откладывала на аренду. И теперь перед ней стояла простая, страшная арифметика: если она не принесёт деньги сегодня, разговор будет не про долги, а про угрозы.

Жилой комплекс, где жил Даниил, стоял на окраине центра - высокие многоэтажки из стекла и бетона, строгие, но элегантные, будто специально созданные, чтобы напоминать: здесь живут люди, у которых всё под контролем. Двор был тихим, ухоженным, почти неестественно чистым. Аккуратно подстриженные газоны, ровные дорожки, детская площадка с прорезиненным покрытием и яркими горками, скамейки в тени раскидистых клёнов, где воздух ещё хранил остатки ночной прохлады.

Камилла остановилась на секунду, вдыхая этот другой воздух - не городской, а будто специально очищенный, отфильтрованный от всей грязи. Она провела ладонями по лицу, пытаясь стереть с себя пыль и усталость, и вошла в подъезд.

Лифт поднимался плавно, почти бесшумно, и в этой тишине её мысли звучали слишком громко. «Я просто попрошу. Он поймёт. Он всегда всё понимает».

Даниил открыл дверь почти сразу, будто ждал её. На нём была простая белая футболка и домашние шорты, волосы чуть взъерошены, будто он только что провёл по ним рукой. В глазах - искренняя радость, которая на секунду заставила Камиллу почувствовать себя не просительницей, а желанной гостьей.

- Ками, - выдохнул он, распахивая дверь шире. - Я как раз думал о тебе.

Она шагнула внутрь, и прохлада квартиры обняла её, как заботливые руки. Кондиционер тихо гудел, создавая тот самый уют, который в такую жару казался почти чудом.

- Ты как? - спросил он, закрывая дверь и тут же направляясь к кухне. - Сейчас дам что-нибудь холодное. У меня есть лимонад, только что из холодильника. Или вода с мятой - я сам делал.

Камилла села на высокий стул у барной стойки, положила ладони на прохладную столешницу и наконец позволила себе выдохнуть.

- Лимонад, пожалуйста, - тихо сказала она. - Я думала, что сгорю по дороге. Там такой ад…

Даниил вернулся с двумя высокими стаканами, в которых плавали кубики льда и тонкие дольки лимона. Он протянул один ей, сел напротив, тепло улыбнувшись:

- Спасибо, - прошептала она, делая первый глоток. Холод прокатился по горлу, остужая не только тело, но и нервы.

Он кивнул, не сводя с неё глаз. Он умел так смотреть - не навязчиво, а так, будто она была самой важной вещью в его мире.

- Рассказывай, - мягко сказал он. - Что-то случилось?

Камилла сжала стакан пальцами, чувствуя, как под кожей проступает холод. Слова не хотели складываться в предложения, будто стыд держал их внутри.

- Мне нужны деньги, - наконец выговорила она, глядя не на него, а на лёд, который медленно таял в стакане. - Немного. На пару дней. Я отдам. Обязательно.

Даниил замер. Его улыбка исчезла, как будто её смыло холодной волной.

- Игнат? - спросил он спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь.

Она кивнула, не поднимая глаз.

- Он… он снова проиграл. Не свои, а мои. А мне надо платить за квартиру. Если я не отдам сегодня…

- Хватит, - резко оборвал он, и голос его прозвучал жёстче, чем она когда-либо слышала. - Ками, сколько раз мы об этом говорили? Он болен. У него зависимость. Это не просто «проиграл немного». Это болезнь, которая тянет тебя на дно вместе с ним.

Камилла вскинула голову, и в её взгляде вспыхнул гнев - не на Даниила, а на всю эту ситуацию, на свою беспомощность, на то, что ей приходится оправдываться.

- Не лезь в наши отношения, - процедила она, сжимая кулаки. - Ты не знаешь, каково это - быть с ним. Да, он сложный. Да, у него проблемы. Но он мой. И я сама разберусь.

- Разве ты разбираешься? - тихо, но твёрдо спросил Даниил. - Или ты просто каждый раз вытаскиваешь его из ямы, чтобы он снова туда свалился?

Она хотела встать, уйти, хлопнуть дверью - сделать что-то, что вернёт ей контроль. Но Даниил опередил её. Он встал, подошёл, взял её за плечи - крепко, но бережно, так, что она почувствовала его силу, но не угрозу.

- Посмотри на меня, - потребовал он, наклоняясь, чтобы поймать её взгляд. - Ты заслуживаешь лучшего. Ты заслуживаешь того, кто будет беречь тебя, а не тянуть на дно. Кто будет думать о тебе, а не о следующей ставке.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Камилла дёрнулась, пытаясь вырваться, но он не отпустил.

- Кого? - выкрикнула она, и в этом крике была вся её боль, вся усталость.

И в этот момент он поцеловал её. Горячо, отчаянно, как человек, который слишком долго сдерживался и наконец, позволил себе то, что считал запретным. В этом поцелуе не было нежности - только страсть, только признание, которое он носил в себе годами.

Камилла замерла, шокированная, оглушённая этим порывом. А потом… ответила. Её руки сами собой вцепились в его футболку, будто она пыталась удержаться на краю пропасти. Поцелуй был горьким и сладким одновременно - как прощание и как начало чего-то нового.

Когда они, наконец, отстранились, оба тяжело дышали. В глазах Даниила читалось столько эмоций, что Камилле стало страшно - и одновременно спокойно, будто она наконец нашла то место, где можно не притворяться сильной.

- Я дам тебе деньги, - хрипло сказал он, проводя ладонью по лицу, будто пытался стереть с себя остатки этого порыва. - Но при одном условии. Брось Игната. Не ради меня. Не ради кого-то ещё. Ради себя. Ты не спасатель. Ты не обязана нести этот груз.

Камилла смотрела на него, чувствуя, как внутри что-то ломается - не от боли, а от облегчения. Она устала быть сильной. Устала оправдывать то, что давно перестало быть любовью.

- Хорошо, - тихо, почти шёпотом, сказала она. - Я брошу его. Я… я попробую.

Даниил кивнул, будто принимая её обещание как самый дорогой подарок.

- Вот и умница, - прошептал он, снова притягивая её к себе, но теперь уже не для поцелуя, а просто, чтобы обнять. - Ты справишься. Я буду рядом.

Камилла уткнулась ему в плечо, вдыхая его запах - чистый, спокойный, без горечи и отчаяния. И впервые за долгое время ей показалось, что впереди может быть не только борьба, но и что-то хорошее.

Глава 8

Январь 2018

Рождество выдалось на удивление тёплым - снег падал, но нехотя, большими мокрыми хлопьями, и тут же таял на асфальте. Алекс и Камилла сидели в маленьком кафе с деревянными столиками и пахло там корицей и выпечкой.

Они смеялись - Алекс рассказывал истории про Энджела, и это было так легко, так просто, будто они знали друг друга всю жизнь.

- Представляешь, - он чуть не подавился кофе, - как-то после концерта фанатка пробралась в гримёрку. И...

- И что? - Камилла подалась вперёд, глаза блестят.

- И начала петь ему серенаду. В три часа ночи! - Алекс расхохотался. - А когда он попросил её уйти, она заявила, что он её судьба. Ну, в смысле - буквально, со слезами и всем таким.

- О господи, - Камилла прикрыла рот ладонью, давясь смехом. - А он?

- А что он... Охрана вывела. Но знаешь, что самое смешное? Он даже не разолился. Посмотрел на неё так, пожал плечами и говорит: «Вот что значит настоящая любовь». Серьёзно, с абсолютно серьёзным лицом.

Камилла хохотала так, что парень за соседним столиком обернулся. Алекс смотрел на неё и думал - вот так бы всегда. Чтобы она вот так смеялась. Чтобы вот так запрокидывала голову. Чтобы вот так морщила нос.

Когда они вышли, снег повалил гуще. Город был нарядный, даже трогательный какой-то - гирлянды на фонарях, витрины с игрушками, где-то играет музыка, еле слышно, сквозь ветер.

- Пойдём, покажу тебе одно место, - сказал Алекс и взял её за руку просто, без всяких предисловий. Она не убрала.

Они петляли по переулкам, срезали путь через дворы, мимо площадки, где в пустой песочнице застыли сугробы. Наконец, вышли к беседке. Место было глухое - ни звука, только снег, укрывший всё вокруг плотным саваном. Беседка выглядела как декорация из старого фильма: резные колонны, поросшие мхом, и крыша, прогнувшаяся под тяжестью снега. Внутри, на обледенелой лавке, сплелись сухие, ломкие ветви винограда - казалось, они до сих пор хранят память о том, как здесь когда-то было шумно и зелено.

- Вау, - Камилла огляделась. - Как ты вообще это нашёл?

- Секрет, - Алекс улыбнулся и сел рядом, стряхнув снег с лавки рукавом.

Потом Камилла начала рассказывать про колледж - как-то само пошло.

- Знаешь, у меня на практике в больнице был такой конфуз. Я должна была измерить давление у пациента, а перепутала тонометр с пульсоксиметром. Ну, то есть надела ему на палец эту штуку и сижу, жду. Он на меня смотрит - и молчит. Типа, верит, что так и надо. А я делаю умное лицо, киваю себе, будто всё по плану. Хорошо, старшая медсестра мимо шла, а то бы я так и сидела.

Алекс искренне засмеялся. А потом вдруг затих. Просто смотрел на неё. Снежинки падали ей на волосы и не таяли, и от этого она казалась... ну, он не знал, как. Словно кто-то нарисовал. Или снял кино. Только это было не кино, это было по-настоящему, вот прямо сейчас, в этой дурацкой беседке.

Он наклонился ближе. Почувствовал запах её волос - что-то лёгкое, цветочное, он не знал, что за шампунь, просто запах.

- Камилла... - сказал он, и голос у него чуть дрогнул, что было неловко, но он не смог это скрыть.

И поцеловал. Осторожно, невесомо, будто боялся, что она отшатнётся. Но она не отшатнулась. Замерла на секунду, а потом... ответила. И у неё по телу прошла такая дрожь, будто не снег вокруг, а что-то внутри растаяло.

Они сидели в тишине, почти касаясь друг друга плечами. Алекс вдруг выпалил:

- Ками, ты будешь моей девушкой?

Сказал - и тут же внутри всё сжалось от ужаса. Ну что за глупость? Слишком по-детски, слишком на бегу. Надо было подготовиться, устроить что-то нормальное, а не вот это вот - в обшарпанной беседке, без цветов, без повода. Он корил себя за каждую секунду этой неловкости.

У Камиллы в голове творился хаос. Энджел… он был повсюду, как навязчивая мелодия, от которой невозможно отделаться. Она уже сама не понимала, что это - любовь, привычка или просто отчаянное желание, чтобы всё было как в кино. А Алекс? Алекс был здесь. Настоящий, тёплый, живой. Он смотрел на неё так, будто она - единственное, что имеет смысл в этом мире.

Она понимала: если сейчас она откажет, всё рухнет. Не только их общение, но и весь этот привычный мир: бесконечные репетиции, гримёрки, общие тусовки, даже Энджел - всё это станет чужим, как только Алекс исчезнет из её жизни.

- Да… я согласна, - выдохнула она. Голос дрогнул, выдав её растерянность, но Алекс, кажется, был слишком счастлив, чтобы заметить подвох.

Он улыбнулся - широко, по-детски, как человек, которому подарили то, о чём он давно мечтал, но не верил, что получит.

- Ками, - прошептал он, целуя её в висок. - Я так долго этого ждал.

Камилла закрыла глаза. Снег падал на ресницы, и в темноте за закрытыми веками она пыталась понять, что чувствует. Нежность? Да, наверное. Признательность? Тоже. Любовь? Нет. Не любовь. Но она была готова попробовать. Потому что иногда ты выбираешь не того, кого хочешь, а того, кто рядом. Особенно когда за этим «рядом» стоит то, чего ты хочешь на самом деле.

А за беседкой тихо падал снег, и где-то вдалеке, еле слышно, играла рождественская мелодия.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Наши дни

Даня вошёл в спальню почти бесшумно. В руке у него была маленькая бархатная коробочка, тёмная, тяжёлая на вид, и от этого сразу стало как-то не по себе - в хорошем смысле. Ками стояла перед зеркалом, медленно расчёсывала волосы и только через пару секунд заметила его отражение.

Она была для него всем - воздухом, которым он дышал, звездой, освещавшей его путь. Каждый её вздох, каждое движение отзывались в его сердце сладкой болью.

Он знал её привычки наизусть: как она потягивает кофе по утрам, поджимая губы; как заправляет за ухо непослушную прядь; как морщит нос, когда смеётся. Помнил, как она любит пить чай - непременно с лимоном и без сахара. Как носит его старую футболку, когда остаётся у него ночевать. Как рисует кружочки на запотевшем стекле, когда они едут в автомобиле.

Её духи - лёгкий цветочный аромат с нотками ванили - преследовали его повсюду. Он улавливал их в подушке, на одежде, даже в пустой квартире, где она только что была. Этот запах стал для него символом счастья, знаком того, что она рядом.

Даниил помнил всё: как впервые взял её за руку; как впервые поцеловал; как она смущённо прятала лицо у него на груди. Эти моменты были высечены в его памяти огненными буквами.

Он любил её так сильно, что это причиняло боль. Любил до дрожи в коленях, до слёз в глазах, до головокружения. Его любовь была как болезнь - неизлечимая, всепоглощающая, но такая прекрасная.

Даниил осторожно провёл рукой по её волосам, вдыхая их аромат, запоминая каждую чёрточку её лица. Для него она была не просто девушкой - она была его миром, его вселенной, его всем.

Она обернулась, прищурилась и улыбнулась:

- Что это?

Даня подошёл ближе, посмотрел на неё так, будто уже заранее знал, что она ему понравится в любом виде, и мягко коснулся губами её губ.

- Тебе, малышка, - тихо сказал он. - Примерь.

Он открыл коробочку, и в тёплом свете торшера бриллианты вспыхнули мягким, живым блеском. Ками на секунду даже замерла, глядя на них, будто не сразу поверила, что это всё правда.

- Даня… - выдохнула она, но он уже взял украшение и аккуратно застегнул его у неё на шее.

Его пальцы были тёплыми, уверенными, движения - бережными, почти нежными. Потом он чуть наклонился и поцеловал её в шею, легко, но так, что по коже тут же побежали мурашки.

Ками тихо вздохнула, опустила взгляд на своё отражение и провела пальцами по камням, будто проверяя, не сон ли это.

Даня тем временем отошёл к кровати и сел на край. Матрас мягко просел под весом его крепкого, мускулистого тела. Он откинулся чуть назад, посмотрел на неё и улыбнулся той самой спокойной, уверенной улыбкой, от которой у неё всегда внутри что-то сжималось.

- Разденься малышка.

Камилла не смело скинула с себя черный кружевной халатик. Ее грудь вздымалась при каждом вздохе, соски затвердели, напоминая два аккуратных бутона, нераспустившихся роз.

- Иди ко мне, - мягко попросил он, расстегивая ширинку на брюках. - Хочу почувствовать твои мягкие губы, - его взгляд горел похотью. Камилла грациозно присела на колени.

Вспышкой в ее голове, диалог с Алексом.

« - Ками, не надо брать в рот что попало, - искренне засмеялся Алекс, целуя девушку в губы.

Лицо Камиллы вытянулось от удивления.

- Разве ты не любишь минет?

- Люблю, Ками, но никогда его делают без желания, - искренне ответил он. Камилла глупо захлопала глазами. – У тебя такой вид будто ты ненавидишь делать минеты.

И он попал в точку. Предыдущий партнер всегда требовал от нее оральных ласк, авторитетно заявляя, что без минетов и хорошего траха мужик быстро убежит на лево.

- Алекс…- благодарно выдохнула она.

- Родная, давай договоримся, что все чем мы занимаемся в постели – мы делаем полюбовно – из желания, а не потому что надо…»…

Камилла почувствовала стальную хватку мускулистых рук Дани на своей шее, и голос:

- Да, - захрипел Даниил, бурно изливаясь ей в глотку.

Глава 9

Апрель 2018

- Очень красиво, Алекс, - выдохнула она, глядя вниз. В её голосе было столько искреннего восторга, что у него перехватило дыхание.

- Да ладно тебе, - он смущенно почесал затылок, пряча улыбку, хотя внутри всё пело от гордости. Он знал, сколько трудов стоила ему эта двушка в центре. - Кажется, в холодильнике была какая-то еда. Я могу сам приготовить ужин… Или можем заказать доставку, а потом смотреть фильм?

Алекс купил эту квартиру на последние деньги, выгреб всё до копейки и взял ипотеку, которую наконец-то закрыл. Но когда он впервые открыл дверь своим ключом, стоя посреди бетонной коробки с панорамными окнами от пола до потолка, он понял - оно того стоило. Кирпичная кладка, высоченные потолки в стиле лофт, вид на ночной город, который переливался внизу россыпью огней.

Ками обернулась. Она смотрела на него чуть растерянно, но тепло. Весь вечер они ходили вокруг да около. Пили вино прямо из горлышка бутылки, потому что бокалы еще лежали в коробках. Разговаривали о какой-то ерунде. Ками не понимала, почему он тянет. Почему просто не набросится на неё здесь, на этом роскошном диване, ведь напряжение между ними звенело в воздухе.

А Алекс боялся спугнуть. Для него Камилла была драгоценностью. Той самой единственной, ради которой он отказывался от пьянок с друзьями и дежурил ночами в студии Энджела. Если он сделает что-то не так, если будет слишком напористым, этот свет в её глазах погаснет.

- Выбирай фильм, - командным тоном сказал он, бросая пульт ей на колени, чтобы скрыть дрожь в руках.

Они сидели на бежевом, невероятно удобном диване. На огромной плазме шел старенький черно-белый «Газовый свет». Фильм совершенно не располагал к романтике: там мужа играл злодей, сводящий жену с ума. Но Ками хмурилась, следя за сюжетом, закусив губу.

Алекс смотрел только на неё. На вздернутый носик, то, как она очаровательно морщит бровки, пытаясь понять интригу. Свет от экрана падал на её лицо, делая кожу фарфоровой. Он медленно протянул руку и убрал непослушную прядь волос с её щеки. Его пальцы коснулись теплой кожи, и Ками замерла, перестав дышать.

Он наклонился ближе. Закрыл глаза и аккуратно, почти невесомо коснулся её губ. Сначала робко, пробуя на вкус. Она ответила сразу - приоткрыла рот, впуская его язык, сплетаясь с ее языком в безумном танце. Поцелуй стал глубже, настойчивее, нежнее. У Алекса потемнело в глазах. Он целовал её шею, чувствуя, как быстро-быстро бьется жилка под кожей, спускался ниже, к ключицам.

И вдруг остановился. Замер, тяжело дыша, уперевшись лбом в её лоб. Сомнение ледяной иглой кольнуло сердце. Что если сейчас? Вот так, грубо, после одного поцелуя?

- Что такое? - прошептала Ками, открывая затуманенные глаза. Её рука всё ещё лежала на его затылке, не давая отстраниться далеко.

- Ками… я безумно люблю тебя, - хрипло сказал он, его пальцы слегка дрожали, когда он начал стаскивать тонкие бретельки её топа с плеч. Движение вышло неловким.

Она посмотрела на свои обнаженные плечи, потом перевела взгляд на его лицо. И в её глазах мелькнуло недоумение.

- Алекс… ты меня не хочешь? – тихо спросила она, что у него защемило грудь.

- Безумно хочу, родная, - он сглотнул, перехватывая её руки. - Но я не чувствую, что ты до конца готова стать моей.

У Алекса это была всего лишь вторая партнерша в жизни. Первая, Дана, случилась, когда ему было девятнадцать. Она была старше на четыре года, наглая, опытная. Обожала его, бегала по пятам, сама затащила в постель. Дружки тогда подтрунивали над ним, называли сопливым романтиком, которому повезло снять взрослую бабу. Секс с Даной был техничным, горячим, правильным - тело работало как надо. Только душа молчала. Ему было пусто рядом с ней.

Он всегда мечтал о своей единственной. О той, с которой сначала станет одним воздухом, а уже потом - телом. И вот оно, чудо. Его Камилла. Его тихое, светлое сумасшествие. Та, которая сидит в темноте и смотрит старые фильмы, пока он умирает от желания.

Сомнения сгорели дотла. Какого черта он вообще тормозит?

- Прости, - выдохнул он, снова притягивая её к себе. - Это все мои загоны.

Он больше не сомневался ни секунды. Накрыл её губы своими, клеймя глубокими поцелуями. Руки перестали дрожать. Он стащил с неё топ окончательно, отбросил куда-то на пол, упал вместе с ней на мягкие подушки огромного дивана, наконец-то позволяя себе быть мужчиной, который нашел свое единственное сокровище.

Наши дни

- Малышка, ну ты чего как долго? - Даня просунул голову в спальню.

Камилла стояла перед зеркалом и не слышала его. Платье сидело идеально. Плотный струящийся атлас цвета запекшейся крови стекал по телу тяжелыми складками, открытая спина казалась беззащитной, а глубокий вырез до ребер обещал что-то хищное. Волосы уложены волосок к волоску, губы тронуты матовой алой помадой. Ослепительно.

Даня подошел сзади беззвучно, ступая по мягкому ковру босиком. Обнял за талию, утыкаясь носом куда-то между плечом и шеей. Вдохнул запах её духов.

- У меня от этого платья мозг отключается, - пробормотал он ей в ухо.

Он притянул её к себе вплотную, разворачивая лицом к себе. Поцеловал сначала глубоко, настойчиво в губы, требуя ответа, затем спустился ниже, прихватывая зубами нежную кожу на шее. Камилла вздрогнула всем телом, но осталась деревянной. Её руки лежали на его предплечьях плетьми.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Дань… мы опаздываем? - она мягко уперлась ладонями ему в грудь, разрывая поцелуй.

- Ками? - он чуть отстранился, тяжело дыша, опьяненный ее близостью - А? Да. Точно. Опаздываем.

Слово «опаздываем» будто выдернуло его обратно в реальность. Он резко выдохнул, провел рукой по лицу, стирая остатки желания, и метнулся к комоду. Начал судорожно крутить запонки на манжетах дорогой рубашки.

- Надо было раньше выезжать, я говорил... Там же весь город будет. Мэр, спонсоры…

Даня вел агрессивно, красиво вписываясь в повороты пустого вечернего города. Из динамиков вдруг полилось глухое, вязкое вступление. Группа «Кино».

«Пачка сигарет»

.

Голос Цоя заполнил салон:

«Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна...»

Камилла сжала колени. Красное платье задралось выше дозволенного, обнажив бедра. Она смотрела на пролетающие мимо огни фонарей, но видела совсем другое. Алекс. Его дурацкая привычка курить в окно, даже когда холодно. Как он всегда подпевал Цою фальшиво, но с таким восторгом, что хотелось смеяться. Как он тогда, в той самой беседке, спросил: «Ты станешь моей девушкой?» - и сам испугался своей смелости.

Она закрыла глаза. Рядом сидел идеальный Даниил. Надежный, богатый, влюбленный до одури. Безопасная гавань.

И от этой безопасности тошнило. Она чувствовала себя мошенницей. Она использовала Даню как анестезию, чтобы не чувствовать ледяную пустоту внутри, которая образовалась там, где раньше жила вера в чудо. Она пряталась в его любви, потому что своя ценность – то трепетное отношение к самой себе, так и не была выстроена.

- Ты опять грустишь, - голос Дани вырвал её из транса. Он не смотрел на дорогу, он косился на неё, сбавив скорость. - Я вижу. У тебя лицо меняется.

- Музыка такая, - соврала она, поправляя лямку сумочки. - Атмосферная.

- Хочешь, выключу?

- Нет. Оставь.

Торговый центр сиял, как космический корабль. Вся площадь перед ним была залита белым светом прожекторов, заставлена дорогими иномарками. Даня припарковался прямо у красной дорожки, бросил ключи парковщику. Вышел, обошел машину. Открыл её дверь.

- Вашу руку, мадам, - он сияюще улыбнулся ей.

Камилла вложила свои холодные пальцы в его ладонь. Даня легко вытащил её из низкого салона, придерживая под локоть. Приобнял за талию, притягивая к себе. Для камер они выглядели идеальной парой: успешный бизнесмен и его роскошная спутница.

Они сделали первые шаги по дорожке. Вспышки фотоаппаратов ударили по глазам, ослепляя. Щелк-щелк-щелк. Даня наклонился к её уху:

- Улыбайся. Просто держи спину ровно.

Улыбка приклеилась к лицу Камиллы пластиковой маской. Она шла сквозь строй разряженных людей, кивала, целовала воздух возле чужих щек. Даня отвечал кому-то по работе, смеялся бархатным смехом, представлял её партнерам.

Они отошли к фуршетному столу взять шампанского. Даня отвлекся на какого-то лысого мужчину в костюме, обсуждая сроки сдачи объекта. Камилла осталась стоять чуть в тени колонны, машинально вертя в пальцах ножку бокала.

Рядом, у соседней группы гостей, звенели льдом о стекло чьи-то коктейли. Мужской голос, развязный и громкий, перекрыл гул толпы:

- …да это та самая. Ну, которую Энджел трахнул. Скандал года ж был.

Время остановилось. Звук в ушах Камиллы превратился в густой, тяжелый гул. Бокал в руке стал невыносимо тяжелым.

- Не-не, глянь какая фифа стоит, - продолжил второй голос. - Это ж она заявление катала, слезы лила по телеку. Строит из себя тут не такую, недотрогу. Шлендра обычная. Думает, если морда красивая, то всё можно. Сейчас нашего Даньку тоже обует, бабки высосет и свалит. Они все такие.

Мир сузился до этих двух голосов. Кровь отхлынула от лица так стремительно, что зазвенело в ушах. Камилла почувствовала, как ледяные иголки впиваются в позвоночник. Мурашки побежали по открытой спине под тонким шелком. Губы пересохли. Она стояла в десяти метрах от них, в платье за триста тысяч рублей, и чувствовала себя голой, грязной, размазанной по асфальту.

Шлендра.

Слово ударило под дых. То самое слово, которым адвокат защиты пытался уничтожить её в суде. Теперь оно летело в неё здесь, среди канапе и хрусталя, от жирного мужика с золотыми часами.

- Ками? - рука Дани легла на её плечо внезапно. Он закончил разговор и обернулся. - Ты чего побелела? Тебе плохо? Душно?

Камилла дернулась, как от удара током. Бокал опасно накренился, капля шампанского упала на алый шелк, мгновенно впитавшись темным пятном. Она попыталась вдохнуть, но горло свело спазмом. Она открыла рот, пытаясь выдавить «нормально», но получился только хрип.

- Я… - она сглотнула, цепляясь взглядом за лацкан его пиджака, лишь бы не смотреть никуда больше. - Всё хорошо.

Но её трясло. Мелкой, неконтролируемой дрожью. Зубы предательски клацнули о край бокала, когда она сделала глоток, чтобы смочить горло.

Даня нахмурился. Его расслабленное, хозяйское выражение лица исчезло, сменившись острым вниманием. Он медленно повернул голову, проследив за её взглядом. Заметил тех двоих у бара. Оценил ситуацию за долю секунды. Его челюсть напряглась, желваки заходили.

- Они что-то сказали тебе? Скажи мне, Ками. Я уничтожу их карьеры сегодня же.

- Нет, - блеяла Камилла, понимая, что рискует разреветься на потеху богемной публике. – Я просто разволновалась. Я очень горжусь тобой, Дань, - выкрутилась Камилла, взяв себя в руки.

Даня чуть смягчился, его взгляд потеплел от гордости.

- Спасибо, малышка, - он коснулся губами кончика её носа. - Всё это для нас. Для нашего будущего. Теперь есть ради кого стараться.

«Семья»

, пронеслось в голове Камиллы. Он говорил о ней так, словно они уже были семьёй. Словно всё решено. От этой мысли внутри стало ещё тяжелее, но она продолжала кивать гостям, улыбаться, держать лицо. Пусть думает, что всё хорошо.

В машине Даня оживлённо рассказывал о том, как прошёл вечер, какие перспективы открылись, какой проект он хочет запустить следующим. Голос звучал уверенно, почти восторженно. Камилла смотрела в окно на огни города, которые сливались в одну светящуюся полосу. В ушах звенело:

шлендра

.

Они свернули в глухой переулок. Машина плавно остановилась. Даня выключил двигатель, и салон погрузился в тишину, нарушаемую лишь урчанием остывающего мотора. Он резко развернулся к ней, притянул к себе за талию, его руки скользнули вверх по бедрам, задирая красное платье.

Его глаза горели тёмным, голодным блеском. Он требовательно накрыл ее губы. Руки сжимали её плечи, пальцы впивались в кожу через тонкую ткань платья.

- Моя женщина рядом… О чём ещё можно мечтать?

Одним рывком он притянул ее к себе, усаживая на колени. Она почувствовала его эрекцию, руки блуждали по телу, сминая откровенное платье, превращая его в тряпку.

- Сводишь с ума…- рвано шептал он. Ширкнула застежка молнии. Его скомканное дыхание. Его руки, его губы. Везде. Ее лоно было заполнено им. Он двигался быстро, словно оголодав. Хотя они занимались сексом сегодня утром. Ему всегда было мало.

Член двигался внутри нее как поршень, так что Камилла почувствовала знакомый прилив неги и возбуждения. Тяжелые мысли отступали, с каждым толчком, с каждым поцелуем. В шею, в ключицу, покусывая чувствительные соски – вознося ее куда-то далеко в прекрасный мир наслаждения. Разрядка была такой ошеломляющей, что Камилла застонала в голос, оглушая саму себя.

- Черт, какая же ты громкая малышка, - Даня обезоруживающе улыбнулся ей, приподняв ее бедра, кончая на кожаную обивку автомобиля.

Глава 10

Июль 2018

Алекс сжимал ладонь Камиллы так крепко, будто боялся, что она растворится в вечернем воздухе. Его ладони вспотели, а сердце колотилось где-то в горле - ритм был таким бешеным, что, казалось, его слышно даже на лестничной клетке.

- Алекс, ну куда ты меня тащишь? - Камилла рассмеялась, пытаясь отдышаться. - Мы уже десять этажей прошли, у меня ноги отваливаются!

Он не ответил. Только подтолкнул её к тяжелой металлической двери, ведущей на крышу. Когда они вышли, Камилла замерла. Город внизу превратился в россыпь драгоценных камней: бесконечные нити фонарей, огни машин, сливающиеся в золотые реки, и холодный, величественный блеск небоскребов, пронзающих ночное небо. Ветер здесь был свежим, пахнущим свободой и дождем.

Но насладиться видом она не успела.

Внезапно тишину разорвал резкий, низкий удар барабанов, за которым последовал густой, вибрирующий бас гитары. Звук был таким мощным, что завибрировал в грудной клетке. В центре площадки, на небольшом возвышении, стоял Энджел. Его силуэт четко вырисовывался на фоне светящегося города.

Камилла почувствовала, как внутри всё оборвалось. Мир сузился до одной точки. Энджел начал петь. Его голос, глубокий и бархатный, заполнил пространство, превращая обычную крышу в оперную сцену.

-

Я люблю вас, Камилла…

Как одна безумная душа поэта

Еще любить осуждена.

Всегда, везде одно мечтанье,

Одно привычное желанье,

Одна привычная печаль… — чувственно запел он арию из оперы «Евгений Онегин». И это имя, пропетое с такой страстью, ударило её под дых.

Камилла застыла. Её сердце, которое секунду назад билось от любопытства, теперь пропустило удар, а потом забилось в каком-то болезненном, сладком экстазе. Она всегда мечтала об этом - чтобы Энджел смотрел так только на неё, чтобы пел только для неё. Это было похоже на сон, на самый дерзкий сценарий, который она боялась даже озвучить в мыслях.

Алекс, стоявший рядом, вдруг опустился на одно колено. Его лицо было бледным, но глаза светились таким чистым, безграничным обожанием, что Камилла на мгновение почувствовала укол вины. Он достал бархатную коробочку. Щелчок - и в свете прожекторов блеснул бриллиант.

- Выходи за меня, моя Ками, - его голос дрожал, но звучал твердо.

Камилла смотрела на Алекса, потом на Энджела, который продолжал петь, вкладывая в каждую ноту всю свою душу. В голове стоял гул. Она чувствовала себя пойманной в ловушку собственных желаний: здесь был Алекс - её надежный, верный, любящий, и здесь был Энджел - её несбыточная мечта, ожившая прямо перед глазами, поющая только для нее, как для главной звезды этого вечера.

- Скажи ему «да»! - донеслось откуда-то сбоку. Это кричали Ларик и Энджел, прервавшись на секунду в песне.

Камилла чувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она видела, как дрожат руки Алекса. Она видела, как ребята ждут её ответа, едва заметно кивнув.

- Я… я согласна, - прошептала она. Слова дались ей с трудом, словно она произносила их на выдохе.

Алекс просиял. Его улыбка была такой искренней и ослепительной, что на секунду Камилла забыла обо всем. Он быстро надел кольцо на её палец . Холодный металл приятно обжег кожу , и, не сдержавшись, прильнул к её губам. Его ладони, горячие и чуть дрожащие, бережно обхватили её лицо, большими пальцами очерчивая скулы, словно он боялся стереть её, как нежный рисунок.

Пальцы нежно вплелись в ее волнистые волосы, вторая рука крепко держала за талию, как будто Алекс боялся, что Ками сможет внезапно исчезнуть. И волшебство закончится.

Поцелуй был нежным, робким, полным обещаний. Его губы были мягкими, но настойчивыми. Он целовал её так, будто она была единственным источником кислорода в этом холодном ночном воздухе.

Камилла почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. В этом поцелуе не было спешки, только жадное желание впитать её в себя, стать с ней единым целым. Алекс притянул её ближе, так, что она почувствовала бешеный ритм его сердца через тонкую ткань рубашки - оно билось в унисон с её собственным, сбиваясь, пропуская удары, захлебываясь от избытка чувств.

Алекс отстранился лишь на миллиметр, не разрывая контакта, и их дыхание смешалось в одно облачко пара на холодном воздухе. Он прижался своим лбом к её, тяжело дыша, и Камилла почувствовала, как его ресницы коснулись её кожи.

- Моя, - прошептал он, и в этом коротком слове было столько нежности и такой абсолютной, беззащитной любви, что у Камиллы перехватило дыхание.

Камилла стояла, позволяя Алексу обнимать себя, но её взгляд, поверх его плеча, всё ещё был прикован к Энджелу. Она была помолвлена, она была счастлива, но внутри неё что-то навсегда изменилось в этот вечер.

***

В тот вечер Нелли готовила. Пирожки с капустой, такие, как пекла её мать, когда Нелли была маленькой и не знала ещё, что жизнь бывает жестокой. Домашние котлеты, с луком, с хлебом, вымоченным в молоке. Картошка пюре, с маслом, чтобы таяла во рту. И коронное блюдо - салат «Мимоза» по особому рецепту матери.

Накрыла на стол. Скатерть- накрахмаленная, белая, выглаженная так, что ни морщинки, сервиз, салфетки - тканевые, сложенные треугольниками. Фужеры - тонкие, на ножке, блестели в свете лампы. Нелли всё делала медленно, с какой-то тихой, почти молитвенной осторожностью, будто это был не ужин, а причастие.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Саша собирался привести ту девчонку – Камиллу. Он позвонил два дня назад и сказал: «Мам, я хочу, чтобы ты познакомилась с моей любимой»

«Любимая». Нелли повторила это слово вслух, стоя у плиты, и оно повисло в воздухе кухни, как запах чего-то горелого. Она не хотела знакомиться. Не хотела смотреть на ту, которая отнимет у неё Сашу. Но сказала: «Хорошо, сынок. Приходите».

И вот - звонок в дверь.

Нелли вытерла руки о полотенце. Поправила волосы. Глубоко вдохнула, как перед нырком в холодную воду. И открыла.

Саша стоял на пороге, широко улыбаясь. А рядом с ним...

Нелли увидела её и что-то внутри сжалось.

Камилла. Высокая. Стройная. Красивая. Нелли это признала. Про себя, стиснув зубы, но признала - красивая. Как статуэтка. Как та фарфоровая балерина, которую мать держала на комоде под стеклом и не разрешала трогать.

- Мам, это моя Ками, - сказал Саша, и в его голосе было что-то новое. Мужское. Такое, от чего Нелли вдруг отчётливо поняла - он вырос.

- Здравствуйте, - мягко сказала Камилла. И протянула букет. Лилии. Белые, крупные, с тяжёлыми головами, от которых по коридору поплыл густой, сладкий запах. Любимые цветы Нелли Борисовны.

Камилла знала. Саша, конечно, рассказал. «Мама любит лилии». И она купила. Выбрала. Принесла. Как по учебнику.

Нелли взяла букет. Прижала к груди. Поблагодарила. Улыбнулась.

- Спасибо, - сказала она. - Красивые. Саша, поставь в вазу. Вон ту, на верхней полке.

Она протянула букет сыну, и в этом жесте было всё - и благодарность, и отстранённость, и тихий, глухой отказ принимать эту девушку. Лилии не растопили её. Ничего не растопило бы. Сердце Нелли Борисовны было закрыто на замок, и ключ от него она выбросила давно - в ту ночь, когда поняла, что любовь приносит только боль.

Нелли Борисовна была непростым человеком. А откуда взяться простоте, если сама жизнь штука непростая? Родилась она в деревне Ольховка, что пряталась между двумя холмами, словно пряталась от чужих глаз. Деревня как деревня двадцать дворов, магазин с пустыми полками, клуб, где по субботам крутили одно и то же кино, да автобус раз в два дня, если погода позволит.

Нелли не мечтала о славе. Не мечтала о бриллиантах, машинах, дворцах. Она мечтала о простой вещи о лучшей жизни. О такой, где не надо спать на старом матрасе, подложив под голову свёрнутый телогрейку, где зимой не лопаются от мороза трубы, где можно сходить в магазин и купить колбасу, не считая копейки до получки.

Восемнадцать лет. Маленький чемодан, обтянутый клеёнкой. Внутри - два платья, ночнушка, пара белья, тапочки да фотография матери, на которой та улыбалась выцветшей улыбкой. Нелли стояла на остановке, смотрела, как автобус, рыгнув дымом, уезжает от Ольховки, и чувствовала - назад дороги нет. Не потому что не захочет вернуться. А потому что возвращаться некуда.

Радиозавод принял её как принимали десятки таких же девчонок из деревень - без вопросов, без лишних слов. Монтажник радиоаппаратуры. Руки ловкие, глаза острые, пайщик из неё выйдет. Комнату дали в общежитии - третья кровать слева, между Танькой и ещё двумя. Труба на окне, обрывок тюля, тумбочка с замком. Дом.

Танька... Татьяна Сергеевна по паспорту, но кто ж её так зовёт. Танька была яркая. Как маков цвет на картофельном поле. Громкий смех, подведённые глаза, юбка чуть короче положенного. Она и разговаривала так — громко, с вызовом, будто весь мир был её аудиторией и она не собиралась его разочаровывать. Разбитная, открытая, тянула к себе людей, как магнит тянет железо.

- Нелль, ну ты чё, опять будешь сидеть как мышь? - Танька стояла перед зеркалом, накручивая бигуди, и даже через зеркало было видно, что она уже настроена на веселье. — Пацаны придут из соседнего крыла, Лёха там, Серёга... Весело будет!

Нелли покачала головой, не отрывая взгляда от учебника по монтажу.

- Тань, не хочу. Ты веселись.

- Ну как хочешь, - Танька пожала плечами, будто и не настаивала. — Но, если передумаешь - мы тут.

Вечер выдался шумный. Кухня общежития - это отдельный мир. Электроплитка с обгоревшей спиралью, на столе - газета «Труд», поверх неё шпроты в масле, нарезанный хлеб, колбаса, огурцы в банке, чья-то селёдка. И, конечно, бутылка. Нет, две. Портвейн и что-то покрепче, в поллитровой бутылке без этикетки. Танька командовала, расставляла стаканы, смеялась, хлопала парней по плечам. Музыка - из радиолы, которая хрипела, но играла, и этого было достаточно.

Нелли сидела на своей кровати, читала, старалась не слышать. Шум из кухни просачивался сквозь тонкую стену, и она вдавливала в уши подушку, но даже подушка не спасала от Танькиного визга и мужского гогота.

Николай Петров пришёл позже всех. Высокий, широкоплечий, с тяжёлым взглядом, в котором уже плавал алкоголь. Он работал в соседнем цеху, слесарем, и слыл мужиком простым, грубым, из тех, кто берёт силой то, что не может взять умом. Он появился на кухне, когда все уже были подшофе, огляделся, и увидел, как Танька о чём-то шепчется с Нелли в дверях комнаты.

- Кто это? - спросил он, кивнув в сторону Нелли.

- Соседка моя, - Танька махнула рукой. - Тихоня. Не обращай внимания.

Николай посмотрел на Нелли. И в этом взгляде не было нежности. Не было интереса к тому, какая она, что любит, о чём думает. Было другое. Желание. Простое, животное, голое. Он решил, что хочет. И всё.

Нелли уже переоделась. Цветастая хлопковая ночнушка, выстиранная до мягкости, ноги в тёплых носках. Она легла, натянула одеяло до подбородка, закрыла глаза. Думала, уснёт, переждёт этот шум.

Дверь распахнулась.

Она не сразу поняла, что происходит. Запах перегара ударил в лицо, тяжёлое тело навалилось, придавив к матрасу. Она закричала — коротко, сдавленно, потому что рука тут же зажала рот.

- Тише ты, - прошипел голос. - Не дёргайся.

Она дёргалась. Царапалась. Пыталась вырваться. Но Николай был сильнее, много сильнее, и алкоголь делал его неостановимым. Её крик утонул в чужой ладони, а ночь превратилась в бесконечную, чёрную, липкую массу, из которой не было выхода.

Когда всё закончилось, он встал, застегнул ремень, буркнул что-то вроде «ну, бывай» и ушёл. А Нелли лежала, глядя в потолок, и не могла пошевелиться. Не от боли. От чего-то большего, чему не было названия.

Она никому не сказала. Ни Таньке, ни мастеру, ни матери. Куда бы она пошла? Кому бы рассказала? Милиция? А что милиция? Он скажет: сама позвала, сама хотела. И кто поверит тихой деревенской девчонке против работящего мужика из цеха?

Через два месяца она поняла. Тошнота по утрам, головокружение, задержка. Танька первая заметила.

- Нелль, ты чё, зелёная ходишь? — она прищурилась, потом понизила голос. - Или... нет?

Нелли молчала. А потом заплакала. Тихо, беззвучно, как плачут люди, которые привыкли, что их слёз никто не слышит.

Николай узнал от Таньки - та, конечно, не удержала язык за зубами. Пришёл. Сел на стул. Посмотрел.

- Ну, - сказал он, - расписываться надо. Куда тебе сейчас одной с ребёнком.

Не предложение. Не просьба. Констатация. И Нелли понимала, он прав. Куда ей деваться? Бедная, деревенская, без образования, с ребёнком на руках. Родителям не поможешь, сама на ногах не стоит. Записала. Поставила подпись. Стала Нелли Борисовна Петрова.

Жизнь после свадьбы не стала лучше. Она стала другой.

Николай был жаден. Не просто прижимист, жаден до каждой копейки, до каждого рубля, как будто деньги были не средством, а смыслом. Зарплата - у него. Премия - у него. Аванс - у него. Нелли получала на руки сумму, которую он сам высчитывал: столько на хлеб, столько на молоко, столько на крупу. И он знал все цены в магазине. Все. До копейки.

- Картошка подорожала, - отчитывалась Нелли, возвращаясь с рынка.

- На сколько? - немедленно следовал вопрос.

- На два рубля.

- Два рубля? А у Володьки на углу?

- У Володьки по-старому.

- Вот и покупай у Володьки. Зачем ты на рынок ходишь? Ты что, денег не считаешь?

Если она не соглашалась. Если спорила. Если пробовала возразить, то голос его становился тихим, вкрадчивым, и от этого тихого голоса было страшнее, чем от крика. А потом - рука. Один удар. Не в лицо, нет, он не дурак, следы оставлять. По плечу. По спине. Так, что на утро синяк, а доказывай потом, что это он.

Нелли молчала. Терпела. Улыбалась на работе, когда спрашивали «как дома». Дома не было. Был конвой.

А потом родился Саша.

Маленький, красный, крикливый. И в этот момент что-то в Нелли перевернулось, как тумблер в радиоле, и зазвучала другая музыка. Впервые за долгое время — другая. Светлая. Она держала его на руках, и он смотрел на неё, не понимая, не оценивая, просто смотрел. И Нелли поняла: вот он. Вот ради чего. Не ради мужа, не ради завода, не ради зарплаты. Ради вот этих глаз, которые смотрят на неё так, будто она весь мир.

Саша рос, и Нелли росла вместе с ним , не телом, а душой, будто вся её жизнь теперь умещалась в его шагах, в его смехе, в том, как он кричал: «Мам, смотри!» и тянул к ней руки. Всё, чего не было в её собственной жизни — ни тепла, ни нежности, ни простого «я тебя люблю» — она теперь отдавала ему. И это не было жертвой. Это было спасением. Саша стал тем самым светом, который она когда-то потеряла в той комнате общежития, где Николай одним своим взглядом погасил в ней всё.

Он был её отрадой. Её вселенной, сжатой до размеров маленького мальчика, который бежал к ней с разбитой коленкой и верил, что мама поцелует - и всё пройдёт. И ведь проходило. Каждый раз. Потому что её любовь была сильнее любой боли.

А потом в его жизнь вошла Камилла. Не с фанфарами - тихо, как сквозняк, который сначала просто шевелит занавеску, а потом выстуживает весь дом. Нелли Борисовна почувствовала это сразу. Не умом, а тем самым звериным чутьём, которое у матерей просыпается там, где рассудок бессилен. Что-то уводит. Что-то забирает. То, что ей не принадлежит - но без чего она не дышит.

Они уселись за стол. Мимоза вышла - просто отвал всего. Она поставила миску в центр, и Камилла засмотрелась. Красиво. До жути красиво. И от этой красоты вдруг стало так тоскливо, будто смотришь на наряженную елку в пустой квартире, где никто не ждет праздника.

Нелли раскладывала салат по тарелкам. Очень бережно, чтобы не помять слои. Себе положила в последнюю очередь. Села, расправила салфетку, но есть не стала. Просто смотрела.

Камилла ела аккуратно, крошечными кусочками. Боялась даже крошку уронить на скатерть, потому что чувствовала: её тут сканируют. Каждый взмах вилки, каждый вдох. Как на экзамене, где ты вообще не в теме, но пытаешься сделать умное лицо.

Алекс болтал без умолку. Про студию, про новый пульт, который они с Лариком чудом достали.

- Мам, ты прикинь, звук - космос. Мы трек свели, даже Энджел сказал, что впервые за полгода голос звучит как надо…

- А ты, Камилла, - Нелли перебила мягко, почти ласково, - тоже музыку любишь? Или так… за компанию с Сашей ходишь?

Камилла подняла глаза. Взгляд у Нелли был пустой. Как у врача, который спрашивает «на что жалуетесь» не потому, что ему не всё равно, а потому что смена идет.

- Да, мне нравится, — тихо ответила Камилла.

- А образование?

- Медсестра.

Нелли чуть дернула уголком рта. То ли улыбнулась, то ли её перекосило.

- Медсестра. Благородно. А Саша вот в музыке. Странно, да? Как вы вообще… пересеклись?

Алекс с грохотом поставил фужер.

- Мам, ну хорош. Мы познакомились, всё нормально. Зачем ты начинаешь?

- Что «зачем»? - Нелли даже не повысила голос. В этом было самое страшное. - Я просто спрашиваю. Мы же за ужином. Разве не принято разговаривать?

Тишина повисла тяжелая, липкая. Слышно было только, как тикают часы и гудит холодильник. Алекс сжал челюсти так, что желваки заходили. Камилла положила вилку.

Нелли снова потянулась за салатом.

- Камилла, - сказала она, не поднимая глаз, - а родители? Ты говорила, с отцом не общаешься. А мама? Где она?

- В Рязани, - голос Камиллы дрогнул, хотя она старалась держать лицо. - Созваниваемся.

- Созваниваетесь. Ну, слава богу. А то я думала - совсем одна девочка, в большом городе, никого за душой… - Нелли покачала головой с таким притворным сочувствием, что Камиллу затошнило. - Саша, ты хоть присматриваешь за ней? А то вдруг что случится, и помочь некому.

Алекс посмотрел на Камиллу. В его глазах было столько боли и отчаянной защиты, что у неё перехватило дыхание. Он смотрел на неё так, будто она - единственное светлое, что у него есть в этом мире, и он готов закрыть её собой от всего этого яда.

- Мам, хватит, - сказал он тихо, но в голосе звенел металл. - Пожалуйста. Хватит.

Нелли медленно отложила ложку. Сложила руки на столе - белые, жилистые, идеальные пальцы.

- Хватит? Я тридцать лет его одна растила. Одна. Без отца, который… — она осеклась, но тут же выпрямилась, глядя на сына с какой-то страшной, голодной любовью. - Я его кормила, учила, ночи не спала. И теперь я не имею права спросить, кто рядом с моим сыном? Саша, я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Но ты же понимаешь, что она… она не из твоего мира. Ты же сам это видишь, правда?

Алекс взял Камиллу за руку под столом. Его пальцы были ледяными, но сжимали её ладонь так крепко, будто он боялся, что если отпустит, она просто исчезнет.

- Мам, - сказал он, глядя матери:

- Мам, - сказал он, глядя матери прямо в глаза, и в этом взгляде было столько боли, что Камилла едва сдержала всхлип. - Ты говоришь «счастье», но ты его не видишь. Ты видишь только то, что удобно тебе. Ты хочешь, чтобы я был счастлив, но только так, как ты это себе нарисовала. А я… я с ней дышу. Понимаешь?

Нелли замерла. Её лицо, до этого момента казавшееся высеченным из камня, вдруг дрогнуло. Она смотрела на сына, и в её глазах на секунду промелькнуло что-то живое, почти детское — страх. Страх остаться в этой идеальной, вычищенной до блеска квартире совсем одной.

- Ты дышишь, - повторила она, и голос её сорвался, став вдруг тонким и ломким. - А я? Саша, я ведь только тобой и жила. Каждый твой успех, каждый шаг - это всё было моё. Я отдала тебе всё, что у меня было. А теперь ты говоришь, что я… лишняя?

Алекс крепче сжал руку Камиллы. Его пальцы дрожали, но он не отпускал.

- Ты не лишняя, мам. Ты - моя мама. Но ты не можешь быть моей жизнью. Ты не можешь решать, кто мне подходит, а кто нет. Камилла - это не «кто-то», это человек, которого я люблю.

Нелли медленно опустила голову. Она смотрела на свою тарелку, на эту безупречную мимозу, которую теперь никто не хотел есть. Она выглядела такой маленькой, такой сломленной в своём красивом платье, что Камилле вдруг стало не тошно, а невыносимо жалко её.

- Я просто хотела, чтобы у тебя было всё самое лучшее, - прошептала Нелли, и в этой тишине её слова прозвучали как капитуляция. - Самое лучшее, понимаешь? Чтобы никто не мог сказать, что ты чего-то не достоин.

Алекс встал, потянув Камиллу за собой. Он не стал спорить дальше. Он просто подошел к матери, наклонился и быстро, почти невесомо, поцеловал её в макушку.

- У меня уже есть всё самое лучшее, мам. Просто ты пока не можешь этого разглядеть.

Он развернулся и повел Камиллу к выходу.

Она кивнула. И слышала, как закрывается дверь. Тихо. Без стука.

Вилка звякнула о край тарелки. Нелли посмотрела на мимозу, которую она так аккуратно натёрла, так старательно. Для сына. Всё для сына. И впервые за тридцать лет ей показалось, что мимоза безвкусная. Как картон.

Она прижала ладони к лицу. И тихо заплакала, как плачут люди, которые привыкли плакать молча.

Она не взлюбила Камиллу с первого взгляда. Не потому что та была плохая. Просто чужая. Чужая до мурашек. И ещё - Саша смотрел на эту девчонку так, как раньше смотрел только на мать. В этом взгляде было что-то взрослое, глубокое, такое, от чего Нелли становилось холодно, будто кто-то приоткрыл окно в её единственный тёплый мир.

- Саш, ну что ты в ней нашёл? - спрашивала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, а не дрожал, как старая струна. - Девка как девка. Худая, молчит всё, глаза в пол.

- Мам, я люблю её, - отвечал Саша. И в его голосе было столько простоты, столько ясности, что Нелли поняла: спорить бесполезно. Но смириться - тоже.

И тогда она решила пойти к гадалке. Сперва мучилась, спать не могла, крутила в голове, словно нитку на катушку, и каждый виток тянул за собой новую боль. А потом решилась. Нашла через соседку адрес - крайний этаж, крайняя дверь. Бабка, в платке, с магическими атрибутами, разложенные на столе и кошкой на подоконнике, смотрела на Нелли так, будто видела не её лицо, а всю её жизнь - от той ночи в общежитии до сегодняшнего вечера.

- Помоги, - прошептала Нелли, и голос её дрогнул. - Сына спаси. От этой... гадюки. Не любит она его. Вижу, не любит. А он за ней идёт, как на привязи.

Гадалка раскинула карты. Долго молчала. Потом подняла глаза — выцветшие, водянистые, и в них было что-то, от чего у Нелли внутри всё сжалось в тугой узел.

- Сын ваш - однолюб. До самой смерти любить будет. Одну. Её.

- Что значит - её? — Нелли впилась пальцами в край стола, так сильно, что костяшки побелели. - Камиллу?

- Её, - кивнула гадалка. - Проще солнце погасить, чем любовь вашего сына к этой девушке. Не потушить. Не отнять. Не заменить.

Нелли сидела, и слёзы текли по её лицу. Она не вытирала их. Не стеснялась. Плакала так, как не плакала с того вечера в общежитии - отчаянно, надрывно, из глубины живота, из самого нутра.

- Сделай что-нибудь, — прошептала она, уже не прося, а умоляя. — Ну, ты же можешь. Заговори. Отверни. Что угодно. Я заплачу. У меня есть... немного есть.

Она сидела, вцепившись в край стола так, что пальцы побелели. Слёзы текли сами, горячие, злые. Она не просила - она требовала. Она была готова сжечь этот мир, лишь бы Саша снова посмотрел на неё так, как раньше. С любовью, а не с этой вежливой отстранённостью.

- Есть путь, — голос бабки стал тише, вкрадчивее. - Чёрный.

Нелли даже не вздрогнула. Чёрный? Да хоть адский. Ей было плевать. Она чувствовала, как внутри неё что-то ломается - какая-то последняя перегородка, сдерживающая здравый смысл. Она была как зверь, загнанный в угол, который готов грызть собственную лапу, лишь бы вырваться.

- Делайте, — сказала она. И сама испугалась своего голоса — холодного, чужого, почти мёртвого. — Я всё отдам. Слышите? Всё.

- Твоя боль, - тихо сказала гадалка. - Ты должна будешь отдать часть своей силы. Часть того, что держит тебя на ногах. И самое главное - ты должна будешь поверить в то, что делаешь. Без страха. Без сомнений. Иначе ритуал не сработает. Или сработает против тебя.

Нелли не думала ни секунды.

- Делайте, - сказала она, и голос её вдруг стал твёрдым. - Я всё отдам. Хоть душу. Хоть сердце. Хоть последние крохи себя. Только чтобы он остался моим. Хоть чуть-чуть. Хоть на время.

Гадалка кивнула, будто ждала именно этих слов.

- Тогда слушай...

И бабка начала шептать — тихо, монотонно, слова, от которых по коже бежали мурашки, а воздух в комнате становился густым, тяжёлым, словно пропитанным чужой болью и древними страхами. Нелли повторяла за ней, не понимая смысла, но чувствуя, как с каждым словом что-то внутри неё рвётся, ломается, уходит — как вода сквозь пальцы. Она отдавала свою силу, , свою боль — всё, что у неё было, ради одной-единственной мысли: «Пусть он останется со мной. Пусть он будет в безопасности».

Когда ритуал закончился, Нелли почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она схватилась за стол, чтобы не упасть. В глазах потемнело, а в груди образовалась такая пустота, будто из неё вынули что-то жизненно важное.

- Теперь жди, - сказала гадалка, глядя на неё с какой-то странной смесью жалости. - Эффект будет не сразу. Но он будет.

Нелли шла домой по тёмной улице, и фонари мигали жёлтым, больничным светом. Ей казалось, что мир стал чужим, холодным, пустым - как та ночь в общежитии, когда Николай вошёл в её комнату и отнял у неё всё, что мог отнять. Только теперь он отнимал её сына. Не силой, не кулаком - а по-другому. Своей любовью, которая была сильнее всех заговоров, всех материнских слёз, всех слов, сказанных шёпотом в тёмной кухне.

У подъезда она остановилась, прислонилась к холодной стене и закрыла глаза. Внутри, где-то глубоко, в том месте, где жила боль, которая никогда не затихала, а лишь пряталась, поднималось что-то новое. Не злость. Не обида. Что-то большее. Решимость - тёмная, отчаянная, слепая.

Потому что Саша был не просто её сыном. Он был тем, что не получилось в её личной жизни. Тем, что должно было быть - но не случилось. И теперь она готова была пойти на всё, даже на тьму, чтобы удержать это «должно быть» в своих руках. Пусть хоть на мгновение. Пусть хоть на день.

Мир уже один раз отнял у неё всё. И она не позволит ему отнять ещё раз. Даже если для этого придётся продать часть своей души. Даже если придётся окончательно потерять саму себя. Ради него. Ради Саши.

Глава 11

октябрь 2018

Алекс собирал сумку почти молча. В комнате стоял обычный дорожный хаос: на кровати валялись футболки, зарядки, какие-то бумаги, рядом - открытый чемодан, в который он уже в третий раз перекладывал вещи, потому что-то рубашка мятая, то ноутбук не туда влез, то он вдруг вспоминал про наушники. Послезавтра они уезжали в тур по городам, и у него было это спокойное, собранное настроение человека, который всё заранее продумал.

Камилла подошла к нему тихо, почти неслышно. Положила ладонь ему на плечо.

- Алекс…

Он обернулся сразу, будто ждал её.

- Что, родная?

И прежде чем она успела что-то сказать, он притянул её к себе и нежно накрыл ее губы своими с той самой привычной теплотой, от которой у неё каждый раз внутри всё путалось. Его ладони скользнули с лопаток ниже по спине, сжав ягодицы, и Камилла на секунду даже забыла, зачем пришла. Но потом всё-таки отстранилась.

- Возьми меня с собой в тур, - попросила она тихо.

Алекс чуть нахмурился, но не резко.

- Ками… но у тебя учеба. Ты только на первом курсе. Ты же сама мечтала стать адвокатом. Защищать женщин, помнишь?

Она насупилась, отвела взгляд.

- Помню.

- Тогда зачем ты сейчас хочешь всё бросить? — он говорил спокойно, без нажима. — Я не против, чтобы ты была рядом. Правда. Но не ценой того, что потом сама же будешь себя за это ненавидеть. Тур - это не прогулка на выходные. Это недосып, дороги, чужие города, вечная суета. Тебе там будет тяжело.

Камилла молчала, ковыряя пальцем край его футболки.

- Я справлюсь, - пробормотала она.

- Может, и справишься, - мягко ответил он. - Но вопрос не в этом. Вопрос в том, зачем тебе это сейчас. Ты же не просто так просишь. Ты хочешь быть рядом со мной? Или тебе кажется, что если ты уедешь, то что-то упустишь?

Она подняла на него глаза. И на секунду ей стало не по себе. Потому что он попал слишком близко.

- Я просто… не хочу быть далеко, - сказала она, и голос у неё дрогнул.

Алекс провёл ладонью по её щеке.

- Я тоже хочу, чтобы мы были вместе. Всегда, если честно. Но есть вещи, которые нельзя ставить на паузу. Твоя жизнь, твоя учёба, твоя самореализация - это важнее, чем любой тур. И если я тебя люблю, я не должен тянуть тебя туда, где ты потом можешь потерять себя.

Она опустила взгляд. И вдруг почувствовала себя ужасно. Не потому что он отказал. А потому что он говорил так правильно, так честно, так по-взрослому, что спорить было почти стыдно.

Он не давил. Не обижался. Не пытался развернуть всё в свою пользу. Просто стоял рядом и говорил, как человек, который правда думает о ней, а не о себе.

И от этого Камилле стало ещё тяжелее.

Потому что рядом с ним она вдруг особенно остро почувствовала, что врёт. Тем, что просит его о близости, а сама мыслями всё время где-то в другом месте. У Энджела. В этой своей глупой, болезненной тяге, которую она уже не могла назвать просто фанатством.

Она сжала губы.

- Ты слишком правильный, - вырвалось у неё почти шёпотом.

Алекс усмехнулся, но без обиды.

- Это плохо?

- Нет… — она покачала головой. - Просто… иногда от этого даже неловко.

Он внимательно посмотрел на неё:

- Ками, ты чего?

Она замялась. Хотела сказать что-то нормальное, простое. Что ей просто грустно расставаться. Что она боится скучать. Что ей хочется быть рядом. Но вместо этого внутри поднялась какая-то мерзкая, липкая вина. Потому что он был перед ней - живой, тёплый, честный, любящий. А она стояла и думала совсем не о нём.

И от этого хотелось провалиться сквозь пол.

- Ничего, - быстро сказала она. - Просто… я, наверное, перегнула.

Алекс чуть улыбнулся, притянул её к себе снова, уже без поцелуя, просто обнял крепко, по-настоящему.

- Не перегнула. Ты просто скучаешь заранее. Это нормально. Но я не хочу, чтобы ты потом жалела. Давай так: ты остаёшься, учишься, а я вернусь, и мы все наверстаем, - сказал Алекс и поцеловал её в висок.

— А если я всё равно хочу поехать? — тихо спросила Камилла.

Алекс не ответил сразу. Он только смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни раздражения, ни насмешки. Скорее усталое, спокойное понимание.

Он медленно выдохнул, провёл ладонью по затылку и чуть качнул головой.

- Тогда я спрошу ещё раз, - сказал он негромко. - Ты правда хочешь поехать со мной? Или тебе просто страшно оставаться здесь одной?

Камилла замерла.

- Очень, - искренне ответила Камилла, обняв Алекса в ответ.

- Хорошо, родная! Ты поедешь со мной, но, если тебе все станет в напряг тут же скажи мне.

- Обещаю, - клятвенно заверила его Камилла, позволяя рукам Алекса вновь блуждать по ее телу.

***

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тур пронесся смазанным пятном из гостиничных номеров, гудящих автобусов и запаха перегара. Финальный концерт прошел оглушительно — зал ревел так, что дрожали старые перекрытия клуба. Энджел был в восторге. Он метался по сцене как дикий зверь, мокрый от пота, срывая голос на последнем припеве.

Камилла стояла за кулисами, прижавшись спиной к холодной бетонной стене, и втайне любовалась им. Любовалась не как фанатка, а как женщина, которая знает цену этой красоте. Как хищно блестят его глаза под светом софитов, как двигаются мышцы под тонкой тканью майки. Её взгляд скользнул выше - к шее, где из-под воротника выползала черная татуировка змеи. Змея обвивала горло, готовая укусить любого, кто подойдет слишком близко. Камилла почувствовала привычный укол боли под ребрами. Это была её любовь. Болезненная, неправильная, но единственная настоящая.

Когда свет погас и толпа начала редеть, началось то, ради чего всё это затевалось. Гримерка пахла потом и сладкими духами. Энджел сидел на столе, курил прямо в помещении, стряхивая пепел в пустой стакан. Вокруг него вилась свора администраторов и техников.

Он щелкнул пальцами, привлекая внимание Алекса. Алекс стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, наблюдая за всем этим цирком с лицом египетского сфинкса.

- Тащи девчонок, - коротко бросил Энджел.

Алекс даже бровью не повел. Просто кивнул охране, те распахнули дверь в коридор. Через минуту внутрь впихнулись две девицы. На вид лет восемнадцать, не больше. Макияж нелепо яркий, накладные ресницы торчат в разные стороны, короткие юбки едва прикрывают бедра. Они жались друг к другу, хихикали фальцетом, пытаясь казаться развязными, но их выдавал страх в глазах.

Фанатки визжали бы оглушенно, увидев своих кумиров сейчас. Но здесь было тихо. Только щелчки зажигалок и бульканье алкоголя. Он беззастенчиво обнял одну за талию, вторую притянул за ягодицу, прижимая к своему бедру. Улыбнулся той самой улыбкой, от которой сходили с ума стадионы.

- Красавицы, - протянул он, дыша алкоголем прямо им в лица. - Давайте сделаем пару кадров для истории?

Они завороженно смотрели на него снизу вверх, пока он позировал перед камерой чужого телефона, крепко держа их за задницы.

- Хотите продолжим вечеринку в клубе? - шепнул он одной из них на ухо, щекоча мочку языком.

Ками сжала кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. От злости свело скулы. Она смотрела на эту сцену и чувствовала, как внутри поднимается горячая, ядовитая волна ненависти. Не только к нему. К ним обеим.

Клуб встретил их громким басом, который чувствовался прямо в груди, и душным воздухом.

Алекс шел впереди, расчищая путь сквозь танцпол. Он не пил ни капли. Сухой, собранный, идеальный менеджер. Правая рука.

Энджел пустился во все тяжкие. VIP-комната наверху оказалась душным аквариумом без окон. На столике уже стояла запотевшая бутылка мартини, лед таял в лужицах воды. Музыка отсюда долетала глухим гулом. Девушки группис расселись по диванам. Одна уже висла на Ларике, гитаристе, обсасывая его шею. Другая пыталась забраться на колени к Энджелу, который целовал её ключицы влажными губами.

Алекс подошел к Камилле.

- Ками, я вызову тебе такси, - мягко сказал он. Ему было неловко за этот балаган, но работа есть работа. - Мне надо проследить, чтобы этот идиот не наделал глупостей. Журналисты не дремлют, если они заснимут его с несовершеннолетней...

- Я останусь, - твердо сказала Камилла. Голос сорвался на последней букве, предательски дрогнув. Она отвернулась, пряча лицо, чувствуя, как защипало в носу. Чуть не плача от бессилия, от того, насколько она лишняя в этом зоопарке.

Она взяла бокал со стола. Руки тряслись. Мартини оказался теплым, приторным, отвратительным. Она запрокинула голову и опрокинула содержимое в себя одним глотком. Обжигающая жидкость обожгла пищевод, но принесла странное облегчение. Алкоголь всегда помогал заглушить совесть. И память о том, какой приличной девочкой она когда-то хотела быть.

Энджел - тогда еще просто Кирилл Гусицкий, всегда мечтал быть кумиром миллионов. Не музыкантом, не поэтом с гитарой у костра, а именно богом на сцене. Тем, кому скандируют стадионы.

Эта мечта родилась из лютой ненависти к реальности. Его непростое детство диктовало свои правила. Отец пил запоями, неделями не выходя из квартиры. Когда деньги заканчивались, он начинал бить мать. Жизнь была невыносимой. Маленький Кирилл быстро понял: чтобы тебя не размазали по стенке, нужно стать невидимкой или громким.

В школе он выбрал второе. Но его никто не слушал. Одноклассники ржали над ним в голос. Над старой болоньевой курткой, которая шуршала при каждом шаге. Над пиджаком, который был велик ему размера на два - наследство от двоюродного брата. Девчонки смотрели сквозь него. «Не крутой», - читалось в их глазах. Как же мерзко ему было от всего этого. От собственной бедности, от бессилия что-то изменить.

Единственным спасением стал Сашка Петров. Они скорешились в седьмом классе на общей почве презрения ко всему миру. Своя банда. Свой угол. Они били первыми, пока не ударили их. Вместе курили за гаражами, вместе прогуливали уроки. Только вдвоем они были силой, которую боялись трогать.

Когда маленький Кирилл доставал гитару, пытаясь подобрать аккорды Цоя на расстроенных струнах, отец орал из кухни так, что дребезжали стекла: «Заткнись со своим бреньканьем, ублюдок! Дай отдохнуть!» Только мать тихо плакала в подушку, думая, что сын не слышит, но никогда не просила замолчать. И только Сашка сидел напротив на продавленном диване, кивал и говорил: «Мы им всем еще покажем».

Однажды пьяный батя вошел в комнату, шатаясь. В руке блеснуло дерево грифа. Он размахнулся и ударил сына гитарой прямо по плечу. Раздался сухой треск кости. Боль пришла не сразу - сначала мир выключился, а потом взорвался белым светом. Кирилл оказался в больнице со сложным переломом руки. Мать сидела в коридоре, пряча синяк под глазом, и смотрела в пол.

Годы спустя Энджел стоял посреди VIP-комнаты дорогого клуба. На его коленях ерзала девчонка - то ли Лена, то ли Мила, он даже не пытался запомнить. Она хихикала, когда он запускал руку ей под юбку. Он целовал её пухлые, липкие от блеска губы глубоко, почти жестоко, втягивая в себя воздух.

- Называй меня папочкой, - грязно шептал он ей.

Он делал это не потому, что хотел эту Лену-Милу. Он доказывал себе каждую секунду: я смог. Я выбрался. Я хозяин жизни. Мне подвластно всё. Вот она, моя сцена. Никто больше не посмеется надо мной. Никто не назовет меня нищим.

Алекс сидел в углу комнаты, уткнувшись в ноутбук, подсвечивающий его бледное лицо синим. Энджел прервал поцелуй, тяжело дыша, посмотрел на друга мутным взглядом.

- О чем задумался, Ромео? - он громко, открыто заржал, обнажая зубы. – Давай оттянемся по полной? …

Сашка даже не поднял головы, привыкший к пьяным фортелям друга. Энджел снова заржал, запрокинув голову, сжимая упругие груди фанатки в своих руках.

Но внутри, там, где алкоголь еще не выжег все дотла, было пусто и холодно. Зависть. Черная, склизкая зависть. Ведь этот правильный мальчик Алекс знал, куда идет домой. У него была цель. Его любимая – Камилла. А он мог купить любую женщину в этом городе, но не мог найти покоя. Ни одна из них не закрывала ту черную дыру внутри, оставленную его отцом.

Пьяный мозг плыл, картинки двоились. Девица захихикала, выдыхая ему в ухо:

- Да, папочка...

Энджел закрыл глаза. На долю секунды вместо темноты клуба перед глазами встала кухня детства, летящая в голову гитара и крик матери. Он сильнее сжал пальцы на чужой коже, до боли, словно пытаясь раздавить воспоминание.

Глава 12

Наши дни

Солнечный луч пробился сквозь щель в тяжелых шторах и полоснул прямо по глазам. Даня поморщился, не открывая их, и нашарил рукой теплую фигуру Камиллы.

Даня сразу притянул ее к себе, зарылся носом в светлые волосы. От них пахло яблочным шампунем. Его пальцы скользнули по ареолам ее груди, нежно обводя сосок.

- Малышка, - шептал он ей. Она чувствовала спиной его возбуждение.

Его член нетерпеливо вошел во влагалище Камиллы, а настойчивые губы оставляли пламенные поцелуи на ее шее. Даниил ритмично двигал тазом, проникая в любимую партнершу все глубже. Камилла чувствовала, как прилив возбуждения снова накрыл ее.

- Давай, малышка, - самодовольно сказал он, пощипывая клитор. - Хочу тебя зацеловать до забвения.

Даниил вытащил член из лона, перевернув ее на спину, закинув стройные ноги девушки себе на плечи. Его движения стали резкими, быстрыми, оживляя каждую клеточку тела Камиллы. Один оргазм следовал за другим. Камилла потеряла счет времени. Даниил поражал ее своей выносливостью.

Потом они лежали, тяжело дыша, переплетясь ногами. Даня водил пальцем по ее лопаткам:

- Ками, - начал он осторожно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я больше так не могу.

- Мм? - она прижалась лбом к его плечу.

- По гостиницам мотаться. Перебирайся ко мне. Ключи дам сегодня же. Шампунь свой поставишь, зубную щетку...

Ками замерла. Она чуть отстранилась, натянув простыню до подбородка, словно ей вдруг стало холодно. Глаза огромные, зеленые, испуганные.

- Дань... я не знаю. Правда. Не сейчас.

- Почему? - он нахмурился. - Тебе со мной плохо?

- Нет! Просто... я хочу дождаться решения суда. Пока этот ад не закончится. Мне кажется, если я перееду сейчас, окончательно сожгу все мосты. Словно я прячусь за твоей спиной.

Даня закатил глаза и фыркнул. Терпеть не мог эти ее интеллигентские рефлексии.

- Да плевать мне на суд, Ками. Какой еще ад? Эти мудаки свое получат, мы найдем другого адвоката. Я хочу тебя себе. Все. Без условий. Поехали, - он резко откинул одеяло и встал, потягиваясь всем телом. - Прямо сейчас поедем в бутик. Купим тебе нормальное шмотье, а то ходишь черт знает в чем.

Он говорил небрежно, почти приказным тоном, направляясь в сторону ванной. Но Камилла видела, как напряжена его спина. Для него это был вопрос жизни и смерти - застолбить территорию.

- Надеюсь, ты заблочила этого придурка Игната везде, - внезапно жестко добавил Даня, оборачиваясь у самой двери. - Не хочу видеть его номер в твоем телефоне. Ты моя женщина.

Зашумела вода в душе.

А Камилла осталась сидеть среди сбитых простыней. Она подтянула колени к груди, обхватив их руками. Его «ты моя женщина» должно было согревать, но почему-то обжигало кожу.

В голове вспыхнуло воспоминание, яркое, как вчерашний день. Их первый раз с Алексом. Он очень волновался, путался в бретельках ее топика, долго извинялся, когда ничего толком не получилось в первый заход. А потом гладил ее по волосам часа два подряд, пока они смотрели какой-то старый боевик по телевизору, и шептал: «Прости, я идиот. Ты простишь меня?».

Рядом с ним она никогда не чувствовала себя вещью. Камилла встала, накинув халат на свое тело. Подумав, о том, что суд казался ей меньшим злом, чем эта идеальная клетка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 13

Наши дни

Кладбище встретило её ледяным ветром, который пробирал до костей даже сквозь плотное пальто. Октябрь в этом году выдался сырым и черным - земля чавкала под ногами, грозя стянуть дорогие ботинки прямо в жирную глину.

Камилла нашла его не сразу. Плелась между одинаковых черных плит, пока ноги сами не остановились у свежего холмика, на котором еще не просела земля. Фотография на граните была светлой. Алекс улыбался так широко, что от уголков глаз разбегались морщинки-лучики. Таким она помнила его в их первое Рождество.

Она коснулась кончиками пальцев холодного камня. На мочках ушей качнулись серьги-бабочки. Тонкие серебряные крылья, которые он застегивал сам, в вечер зарождающегося нового 2018 года. Подарок был с виду простым и ничего не значащем, но для неё они весили больше, чем бриллианты Даниила.

Ее лицо было сосредоточенным, почти каменным. Губы плотно сжаты, плечи расправлены. Прохожий подумал бы, что женщина просто пришла почтить память. Но внутри всё рвалось. Там бушевал пожар такой силы, что хотелось выть в голос, грызть эту мерзлую землю зубами, лишь бы достать до него. Но плакать было нельзя. Слезы давно кончились.

Ни одни глаза больше не посмотрят на меня так

, - билось в голове. —

Ни один голос не прошепчет мое имя вот так сладко, когда я злюсь. Никто не будет сидеть со мной в три часа ночи на кухне, молча глядя, как остывает чай.

Она закрыла глаза, проваливаясь в себя.

И когда ты снова попросишь любовь, Ками... вспомни хорошенько. Вспомни это кладбище. Ты готова довериться? Один раз. До конца. Чтобы потом опять сгореть дотла? Чтобы тебя размазало по асфальту так же неистово? И знаешь, что? Да. Будешь. Ты будешь просить Господа об этой боли на коленях. О безусловной, теплой любви, которая ничего не требует взамен. Которая просто греет. И ты снова станешь молить о пощаде, чтобы эта лихорадка хотя бы на секунду вернулась в твою жизнь, потому что без нее дышать невозможно.

- Камилла…

Голос ударил сзади. Камилла вздрогнула всем телом, но головы не повернула. Она узнала этот тембр из тысячи. Голос, который теперь вызывал только тошноту.

Энджел подошел бесшумно. Встал рядом, засунув руки глубоко в карманы дорогого кашемирового пальто. Он смотрел на фотографию Алекса с грустью.

- Перестань портить наши жизни, Камилла, - процедил он сквозь зубы. - Просто перестань. Живи дальше.

Она медленно обернулась. Её трясло мелкой дрожью, но смотрела она прямо, ненавидяще.

- Наши жизни? - выдохнула она с таким надрывом, что эхо пронеслось между оградами. - Это ТЫ испортил мою жизнь, Кирилл. Нашу жизнь. Ты превратил её в пепел и теперь требуешь, чтобы я делала вид, будто мы сидим у костра?

Он дернулся от звука своего имени. Постаревший лет на десять за эти месяцы. Под глазами залегли тяжелые тени, в волосах появилась ранняя седина, а во взгляде стояла такая густая, мутная тоска, что стало страшно. Психологический триллер всегда начинается с момента, когда монстр оказывается человеком, которому больнее всех.

- Мы оба виноваты, - устало сказал он, опускаясь на мокрую скамейку неподалеку. - Не строй из себя святую. Ты сама лезла в этот огонь.

- Замолчи, Энджел, — прошептала она.

Она не понимала, кого ненавидит больше в эту секунду. Кирилла, который смеет ставить ее предательство на одну полку со своим иезуитством. Или себя - ту идиотку, окончательно потеряла себя.

Он ушел, оставляя её одну. Шаги затихли в шорохе дождя.

Камилла опустилась на колени прямо в грязь. Ей было плевать на пальто, на репутацию, на всё. Она достала из ушей бабочки. Серебряные крылья тускло блеснули в сером свете. Последняя ниточка.

Сережки упали вниз, исчезнув во тьме.

Она засыпала их землей, утрамбовывая пальцами.

– Прости меня, - сказала она фотографии.

По щеке наконец скатилась одна-единственная слеза. Горячая, соленая. Она упала на гранит и тут же смешалась с каплями ноябрьского дождя, став неотличимой от них.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 14

Наши дни

Зал суда номер три дышал тяжело. Скамьи были полны - журналисты, зеваки. Развязка маячила так близко, но никто не знает, какой она будет.

Энджел сидел на своём месте. Кирилл Гусицкий. Он похудел за эти месяцы - костюм висел на плечах, как на чужом. Но держался ровно. Не дёргался, не оборачивался, не искал сочувствующих взглядов. Только пальцы - те самые, которыми когда-то перебирал струны, — медленно, машинально сжимали край деревянной перегородки.

Прокурор поднялась. Она расправила бумаги, посмотрела на судью, потом обвила взглядом зал. И начала.

- Ваша честь. Уважаемый суд.

Она сделала паузу. Не для красного словца, чтобы собраться. Потому что то, что она сейчас скажет, было не формулой обвинения.

- Мы живём в мире, где у любви есть цена. Где восхищение - это валюта. Где девочка в восемнадцать лет платит за близость кумиру своим телом, своей самооценкой, своим будущим - и даже не понимает, что платит. Потому что ей сказали: ты особенная. Ей сказали: он тебя выбрал. Ей сказали: это и есть счастье. А когда счастье обернулось болью - ей сказали: ты сама пришла.

Она повернулась к скамье подсудимых. Энджел не шевельнулся.

- Кирилл Гусицкий не просто музыкант. Он - система. Вокруг него выстроен механизм: менеджеры, охранники, фанатские чаты, гримёрки, VIP-зоны, «приглашения за кулисы». И эта система работает не на музыку. Она работает на доступ. На контроль. На то, чтобы девочка, которая вчера плакала на концерте от восторга, сегодня оказалась в номере отеля и не знала, как сказать «нет» человеку, которого боготворила с двенадцати лет.

Прокурор опустила глаза. Потом подняла. Ее голос стал тише.

- Я не могу заглянуть в тот номер. Я не могу с уверенностью сказать, что именно произошло в отеле «Метрополь» двенадцатого ноября. Нет свидетелей. Нет записей. Есть только её слова - и его слова. И между ними -стена. Стена из переписок, из репутации, из «она сама хотела», из «она пришла добровольно». Но я прошу суд подумать вот о чём. Когда женщина приходит на свидание - это не согласие на секс. Когда женщина пишет «я буду ждать тебя» - это не согласие на насилие. Когда девушка в восемнадцать лет, выросшая на постерах этого человека, идёт к нему в номер - она идёт к мечте. А мечта не имеет права бить. Мечта не имеет права затыкать рот. Мечта не имеет права говорить: «Ты же сама хотела».

Она помолчала. Зал не дышал.

- Свидетельницы, которые выступали перед вами - это не статистика. Это живые люди. Каждая из них пришла в этот мир из любви. Из восторга. Из того чистого, бескорыстного чувства, которое заставляет подростка ехать через полстраны, чтобы увидеть своего кумира. И каждая из них вышла из этого мира с чем-то сломанным внутри. Не всегда можно доказать, кто сломал. Но можно - и нужно - назвать это по имени. У нас нет видеозаписи. У нас есть показания, которые частично противоречат друг другу. У есть переписка, которую можно трактовать и так, и так. Я это знаю. Я это вижу. Я не могу требовать осуждения, если не уверена. Но я прошу суд увидеть то, что лежит за бумагами. За формулировками. За «он сказал — она сказала». За всем этим стоит девушка, которая когда-то клеила постеры на стену и плакала под песни этого человека. И этот же человек, по её словам, сделал ей больно. И если даже мы не можем доказать - мы обязаны помнить, что недоказанность - это не невиновность. Недоказанность - это просто недоказанность.

Прокурор закрыла папку. Руки у неё чуть дрожали, но голос был твёрдым.

Адвокат встал медленно. Он не торопился. Дал тишине повисеть. Дать словам прокурора осесть.

- Ваша честь. Уважаемый суд. Я слушал коллегу. И я понимаю боль, которая стоит за каждым её словом. Я понимаю, что за этим делом - живые люди, изломанные судьбы, девочки, которые пришли в этот мир с любовью и вышли с травмой. Я это вижу. Я это не отрицаю.

Он сделал шаг к трибуне. Положил ладонь на край — спокойно, почти по-домашнему.

- Но суд - это не место, где боль решает. Суд - это место, где факты решают. И вот что говорят факты.

- Факт первый. Камилла Воронина имела отношения с Александром Петровым - менеджером обвиняемого. Она вращалась в тусовке. Имела доступ к артисту. Была на репетициях, на вечеринках, в доме артитста. Это не девушка с улицы, которую затащили в номер. Это человек, который был частью этого мира. Годами.

- Факт второй. В переписке, представленной суду, свидетельница сама инициировала контакт. «Я буду ждать тебя». «Хочу быть рядом». Это не слова жертвы. Это слова человека, который ищет встречи. И который эту встречу нашёл.

- Факт третий. Показания свидетельницы противоречивы. Она не может точно описать последовательность событий. Она не может назвать время. Она путается в деталях, которые в такой ситуации человек, как правило, помнит до секунды. Это не упрёк. Это наблюдение. Человек, переживший насилие, может блокировать память. Но суд не может строить приговор на заблокированной памяти. Суду нужны факты. А фактов - нет.

Он обвёл зал взглядом.

- Факт четвёртый. И, пожалуй, главный. Мотив. Свидетельница потеряла доступ к тусовке, к артисту, к миру, в котором жила несколько лет. И через некоторое время - появляются заявления. Я не говорю, что она лжёт. Я говорю, что мотив существует. И суд не имеет права его игнорировать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он повернулся к скамье подсудимых. Энджел смотрел на него - впервые за всё заседание - и в его взгляде было что-то странное.

- Кирилл Гусицкий - не святой. Я это знаю. Он знает это лучше меня. Он жил в мире, где границы размыты, где доступность воспринимается как согласие, где «нет» иногда звучит как «может быть». Я не оправдываю этот мир. Я говорю, что в этом мире он - такой же продукт системы, как и те, кто пришёл с обвинениями. Но суд не судит мир. Суд судит человека. И человека нельзя осудить без доказательств. Без фактов. Без уверенности - не эмоциональной, не моральной, а юридической. Той уверенности, которая позволяет сказать: да, это он. Без тени сомнения. А сомнений - больше, чем тень. Сомнений здесь столько, что ими можно заполнить этот зал. И пока они есть - пока есть хоть один вопрос без ответа - суд не имеет права вынести обвинительный приговор. Потому что лучше оправдать виновного, чем осудить невиновного. Это не мои слова. Это принцип. На котором стоит всё, что мы называем правосудием.

Адвокат закрыл папку. Помедлил секунду. А потом сказал — тихо, почти лично, будто обращаясь не к залу, а к Камилле:

- Я не знаю, что произошло в том номере. Правда. Не знаю. Может быть, всё было так, как она говорит. Может быть - нет. Суд работает с тем, что есть. А того, что есть, - недостаточно для осуждения моего подзащитного.

Судья слушала обе речи, не меняя выражения лица.

Когда стороны закончили прения , она посмотрела на зал. На скамью подсудимых. На журналистов, на фанаток, на вспышки камер за стеклянной перегородкой.

- Суд удаляется для вынесения решения, - сказала она.

Зал загудел.

Вернулись через сорок минут. Сорок минут, которые тянулись как сорок часов. Энджел сидел неподвижно, будто прирос к скамье. Адвокат рядом с ним перебирал бумаги - больше для виду, чем для дела. Прокурор смотрела в стол.

Судья вошла. Зал встал. Сел.

- Суд установил, - начала она, и голос её звучал сухо, — что обвинение, предъявленное Кириллу Гусицкому, основывается на показаниях потерпевшей, которые носят противоречивый характер. Материалы дела содержат данные, указывающие на наличие у потерпевшей личных мотивов, которые могут повлиять на объективность показаний. Дополнительных доказательств, подтверждающих факт применения насилия со стороны обвиняемого, в материалах дела не имеется.

Пауза. Длинная, как вдох перед прыжком.

- На основании изложенного, руководствуясь статьями… — она перечислила номера, и они прозвучали как удары молотка, — суд постановляет: Кирилла Гусицкого по предъявленному обвинению оправдать за отсутствием состава преступления. Оправдательный приговор.

Молоток ударил по дереву. Короткий звук. Как точка в конце предложения, которое писали месяцами.

Энджел не шевельнулся. Он сидел и смотрел перед собой. Его лицо не выражало ничего. Ни радости, ни облегчения, ни торжества. Только та же усталость, которая была с ним с первого дня. Усталость человека, который прошёл через что-то, что нельзя ни доказать, ни опровергнуть, ни забыть.

У входа в суд столпился народ. Камеры, микрофоны, крики. «Энджел! Кирилл! Скажите несколько слов!» Фанатки с плакатами вопят так, будто это не суд, а концерт. Некоторые плачут - от счастья, от облегчения, от веры в своего кумира, которая только что подтвердилась бумагой с печатью. Новый менеджер - молодой, лет тридцати, в модном пиджаке и с белейшими зубами - хлопает Кирилла по плечу. Энергично, по-деловому.

- Ну вот, - говорит он. - Всё позади. Сейчас надо быстро - интервью, пара заявлений, может, трек запишем. Тебе же нужна новая волна, Кирилл. Народ на твоей стороне. Надо пользоваться, пока горячо.

Кирилл смотрит на него. Потом - на толпу. На фанаток. На камеры. На чьё-то лицо в толпе, которое на секунду показалось знакомым - светловолосое, хрупкое, но обернувшись, понимает, что ошибся. Нет там никого.

Он поворачивается к камерам. Поднимает уголки губ. Улыбается. Грустно, устало, но - улыбается. Потому что так надо. Потому что его фотографируют. Потому что миллионы людей видят в этой улыбке победу, невиновность, торжество справедливости. И никто - никто - не видит того, что за ней стоит.

Потому что за ней стоит комната в отеле, и голос, который говорил «нет», и тишина, которая была ответом. Или не было голоса. Или не было комнаты. Или не было ничего, кроме двух людей и двери, которую закрыли с той стороны. Он знает. Она знает. Но зал суда - не знает. И никогда не узнает.

Фотограф щелкает затвором. Кадр выходит в ленту через три минуты. Заголовок: «Энджел оправдан! Звезда возвращается». Комментарии: «Легенда!», «Король!», «Мы верили в тебя!».

Новый сингл выйдет через две недели. Он займёт первое место в чартах. Тур будет аншлаг. Фанатки будут кричать так же, как кричали в тот вечер, когда он коснулся руки девушки у сцены - легко, почти случайно, как будто проверяя, настоящая ли она.

Энджел стоит на ступенях суда. Ветер треплет волосы. Камеры щёлкают. Журналисты кричат вопросы. Новый менеджер говорит в телефон, расплываясь в улыбке: «Да, да, всё позади, готовьте пресс-релист». Фанатки прорывают оцепление, кто-то сует ему маркер, он подписывает - машинально, не глядя. Улыбка не сходит с лица. Но глаза - глаза не улыбаются. Они смотрят сквозь камеры, сквозь толпу, сквозь город, туда, где нет ни света, ни звука. Туда, где есть только он и то, что он знает о себе.

Или не знает.

Или не хочет знать.

И не каждый оправдательный приговор означает невиновность. И не каждая улыбка перед камерой - радость. Иногда это просто маска, которую надевают, потому что без неё - нельзя. Потому что мир ждёт от тебя улыбки. И ты улыбаешься. И все вокруг говорят: «Какой он сильный. Сколько пережил. И улыбается».

А он просто не может не улыбаться. Потому что если перестанет- придётся посмотреть на то, что внутри. А туда он смотреть не хочет. Туда он не смотрит уже давно.

Фотограф щелкает последний кадр. Кирилл Гусицкий - он же Энджел, он же человек, который когда-то хотел быть кумиром миллионов и стал им - спускается по ступеням. Новый менеджер семенит рядом, что-то говорит про интервью, про трек, про расписание. Фанатки кричат. Тонированная, удобная машина ждёт у входа

Он садится. Дверь закрывается. И в этой небольшой передышке, он закрывает глаза. И на секунду, на одну-единственную секунду, улыбка исчезает.

Потом машина трогается. И он снова улыбается. Потому что так надо.

Не всё то золото, что блестит.

Глава 15

Ноябрь 2018

Она нашла его у служебного входа. Кирилл сидел на корточках, прислонившись спиной к холодной кирпичной стене, и курил, торопливо, жадно, как курят в пятнадцать, пряча от матери за гаражами. От него не осталось ничего от того Энджела, который два часа назад владел «Ареной», как бог владеет своим алтарём. Просто мужик в мятой рубашке, с потёкшими глазами и трясущейся рукой.

- Кирилл… - Камилла опустилась рядом. - Я читала. Про сингл. Это всё враньё, слышишь? Они просто…

Он не дал договорить. Он резко махнул рукой.

- Заткнись. Не надо… Не надо вот этого. «Всё враньё», «ты лучший», «мы тебя любим». - Он сплюнул. - Тошнит от этого.

Камилла замолчала. Она не знала, что сказать, потому что все слова, которые она готовила всю дорогу - в такси, в лифте, стоя у служебной двери, - вдруг показались бесполезными.

- Пойдём, - тихо сказал он. - Наверх.

Она подставила плечо. Не потому что он не мог идти - мог, конечно. А потому что ей хотелось быть нужной ему вот так: физически, буквально, как подпорка для стен, которые рушатся. Это было всё, на что она могла притязать, и она это знала. И всё-таки шла.

Номер в «Метрополе» был большой, тёмный, с тяжёлыми шторами, за которыми угадывался ночной город Энджел рухнул на кровать лицом вниз, не снимая ботинок. Камилла стояла у двери, не решаясь войти глубже.

- Закрой дверь, - сказал он, не поднимая головы. Голос был глухой, придавленный подушкой.

Она закрыла. Щелчок замка прозвучал тихо, буднично. Но в этой тишине он был единственным звуком, и Камилла вдруг почувствовала, как что-то изменилось.

Он сел. Медленно потер лицо ладонями Потом, потянулся к прикроватной тумбочке. Камилла увидела, как его пальцы достали белый порошок. Он наклонился. Всхлипнул. Выпрямился. Провёл по носу тыльной стороной ладони. Глаза стали пустыми.

- Кирилл, - сказала Камилла. Голос её дрогнул, но она держалась. - Может, тебе поспать? Я посижу рядом, если хочешь.

Он посмотрел на неё. Впервые за вечер. И в его взгляде не было ни благодарности, ни нежности.

- Встань на колени, - сказал он.

Камилла моргнула. Потом ещё раз. Слова не сразу сложились в смысл

- Что?

- На колени. - Он чуть наклонил голову, и по губам его поползла улыбка — не та, концертная, от которой подгибались ноги. Другая. Ленивая. Сытая. - Ты же любишь меня, Камилла? Ну вот. Докажи.

Она стояла. Ноги не двигались. Потому что это не так она себе представляла.

Она представляла - сотни раз, тысячи, лежа на кровати в своей комнате, глядя в потолок, оклеенный его лицо, что однажды окажется с ним наедине, и он посмотрит на неё так, как смотрел с той сцены: медленно, глубоко, как будто в мире нет никого, кроме неё. Что он возьмёт её за руку и скажет что-нибудь важное, такое, что она запомнит на всю жизнь. Что он будет рыцарем. Что он будет тем, кто защитит. Что в его руках будет нежность, а не хватка. Что дверь закроется - и за ней начнётся то, о чём пишут в книгах.

А он сидел на кровати в мятой рубашке, обдолбанный, и смотрел на неё как на вещь.

- Давай, сука, покажи, - рявкнул он, и голос его стал рваным. - Чего ждёшь? Думаешь, я не знаю, что ты течёшь от меня? Вы все течёте. Все одинаковые. Приходите, трясётесь, глазёнки строите - а потом делаете вид, что вы тут случайно. Что вы не такие. - Он рассмеялся, коротко, грязно. —Ты такая же. Просто ещё не призналась себе.

Камилла стояла. Слёзы подступили от того ужасающего, тошнотворного момента, когда человек, которого ты боготворил, оказывается не рыцарем, а просто - просто мужиком в номере, которому от тебя нужно одно, и который даже не считает нужным это скрывать.

И хуже всего было то, что она не могла уйти. Не потому что он её удерживал. А потому что, если она уйдёт - всё рассыплется. Вся её любовь, хрупкая, мучительно прекрасная конструкция, которую она строила с двенадцати лет - рухнет.

И она не знала, что страшнее - остаться или уйти.

- Я не… - начала она, - Я не об этом мечтала. Я не…

- А о чём ты мечтала? - он засмеялся. - О принце? О серенадах под окном? О том, как он возьмёт тебя на руки и понесёт в закат? - Он встал с кровати. Шагнул к ней.

Он стоял близко. Слишком близко.

- Скажи «нет», - сказал он почти ласково, и от этой ласковости по её спине пробежал холодок. - Скажи «нет» - и дверь открыта. Только потом не приходи больше. Не пиши. Не жди у выхода. Ты поняла?

Это был ультиматум, замаскированный под свободу. Но за этой свободой стояла клетка, которую Камилла построила сама: из любви, из восторга, из шести лет постеров и песен, из прикосновения к руке у выхода, из всего, что делало её Камиллой.

Уйти - значило убить себя. Ту себя, которая жила ради этих мгновений. Ту, которая ехала через полстраны, чтобы увидеть его. Ту, которая плакала под «Любовь в облаках». Уйти - значило признать, что всё, чем она жила, было ложью. Что принц - не принц. Что мечта - не мечта. Что она - не особенная, а просто очередная.

Она не ушла.

Кирилл приспустил джинсы с боксерами, небольших размеров член со сморщенной мошонкой, безжизненно свисали между ног. Ками вздохнула, слезы застилали глаза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Давай, детка, покажи, как ты любишь меня!

Камилла вздрогнула, опустившись на колени. Может сейчас он заметит ее. Гордыня застила глаза. Она столько лет боролась за его внимание, неужели она так просто отступит.

Она накрыла бордовую головку губами, понимая, что член буквально оседает у нее во рту. Опиаты делали свое дело. Слезы текли по щекам, когда она почувствовала твердую хватку рук кумира, крепко держащую ее за горло, пропихивая свой орган ей в глубоко горло.

Она начала всхлипывать и задыхаться. Вязкая слюна стекала по подбородку.

- Да, сука, - пыхтел он, тараня ее глотку. Член напоминал задремавшего часового, не твердо стоящего на ногах. Кирилл грубо схватил ее за волосы, словно она виновата в его неудачах. Схватился за полы ее блузки, жемчужные пуговицы с оглушительным грохотом посыпались на паркет.

Нагнул девушку, прогибая ее в пояснице:

- Ты делаешь мне больно. Перестань! – закричала Камилла, пытаясь отстранится. Ее беззащитность забавляла Кирилла, он нетерпеливо вогнал член под самый корень. Двигаясь, как безумное животное.

- Кирилл, прошу, - жалобно хрипела Камилла.

- Заткнись, блядь… - он вогнал пенис с такой силой, что Камилла забыла, как дышать. Мошонка звонка шлепала о ее ягодицы, разбавляя всхлипы Камиллы.

Камилла вцепилась в край матраса, трение его органа, стало пульсирующим и болезненным.

- Да… - захрипел Кирилл, получив долгожданную разрядку.

«Как быстро и нелепо я кончил» - пронеслось в его воспаленном мозгу.

Потолок был идеально белый без трещинки - такой, на который смотрят и не видят ничего. Камилла лежала на спине, и этот потолок был всем, что у неё осталось. Она смотрела на него так, как смотрят в окно поезда, который увозит не туда: с тупым, тяжёлым пониманием, что выйти нельзя, а ехать дальше - невыносимо.

Кровать была огромная. Кинг-сайз. Покоится в ней, как в лодке посреди озера, - и берегов не видно. Камилла натянула простыню до подбородка, будто бинтом, и лежала, маленькая, сжавшаяся, в центре этого огромного белого пространства - как мушка в янтаре.

Справа - Кирилл. Её мечта. Её кумир. Её принц с обложки журнала, которого она клеила на стену с двенадцати лет. Он лежал на спине, одна рука за головой, и курил. Дым поднимался к тому самому белому потолку, и расползался тонкой пеленой. Затянулся. Выдохнул. Не посмотрел на неё. Не прикоснулся. Не сказал ни слова. Просто - лежал. Рядом. Как чужой.

Потом потянулся к тумбочке. Камилла услышала, как зазвенел бокал. Кирилл не глядя нащупал бутылку, плеснул. Виски ударил по стенкам и поплыл по комнате, смешиваясь с табачным дымом. Он сделал глоток, не торопясь, поставил бокал обратно. Короткий звук стекла о дерево. Точка.

Камилла смотрела в потолок. Слёзы текли тихо. По щекам, по вискам, в волосы, на подушку. Она не вытирала их. Не шевелилась вообще. Лежала и смотрела в белый потолок, и слёзы уходили в ткань, и простыня темнела от них, и это было единственное, что менялось в этом мире, где всё остальное застыло.

Она думала: вот. Вот оно. То, о чём она мечтала шесть лет. Шесть лет - постеры, журналы, тексты песен, исчёрканные пометками, концерты, где она рвалась к сцене, чтобы быть ближе, ещё ближе, к нему, к его голосу, к его рукам, к его глазам. Шесть лет - и вот. Белый потолок. Чужая кровать. Запах виски и табака. И он - рядом. Тот самый человек, который когда-то коснулся её руки у выхода из «Арены», и от этого прикосновения она не могла дышать. Лежал рядом, курил, пил, и не смотрел на неё. Как будто её не было. Как будто её никогда не было.

Камилла закрыла глаза. Стало легче. Не потому что темнота спасала, а потому что белый потолок был слишком чистым. Слишком идеальным. Слишком далёким от того, что только что произошло в этой кровати.

Стук в дверь прозвучал резко.

Кирилл, не торопясь, поднялся с кровати. Совершенно голый, с той ленивой, самоуверенной походкой человека, который вообще не ждёт от жизни ничего, кроме очередного удовольствия. Он даже не подумал прикрыться. Просто потянулся к ручке и распахнул дверь, уже готовый бросить что-то раздражённое про то, как долго тащат шампанское.

Но вместо официанта увидел лицо Алекса.

И кулак.

Удар пришёлся в нос с такой силой, что Кирилл даже не сразу понял, что произошло. Только хруст, вспышка боли и горячая кровь, хлынувшая по губам. Он отлетел в сторону, врезался плечом в стену, а Алекс уже шагнул внутрь и захлопнул дверь за собой так, что в номере дрогнули стёкла.

Камилла подскочила с кровати, будто её тоже ударили. Простыня судорожно скомкалась в руках, прикрывая тело, но не спасая от того ужаса, который уже успел заползти под кожу. Она стояла бледная, и смотрела на них так, словно мир в одну секунду треснул пополам.

- Ками… — выдохнул Алекс.

И в этом одном слове было всё. Шок. Боль. Неверие. И что-то ещё, совсем страшное - то, что ломает сильнее крика.

Он никогда не был человеком, который плачет. Не из тех, кто распадается на глазах у других. Но сейчас слёзы сами выступили у него на глазах, и это было даже страшнее, чем его ярость.

Он резко развернулся к Кириллу и пнул его в бок, когда тот попытался подняться.

- Тебе было мало фанаток? Мало этих шлюх, мало внимания всей страны? - голос Алекса сорвался, стал хриплым, рваным. - Ты захотел ещё и самое дорогое, что у меня есть? Мою жену? Мою любимую?

Кирилл, зажимая нос ладонью, тяжело дышал и даже не пытался встать.

- Она сама… - выдавил он, но слова прозвучали жалко. Пусто. Как оправдание человека, который уже всё проиграл.

Алекс медленно повернулся к Камилле.

- Камилла… оденься. И пойдём отсюда.

Он протянул ей руку. Не потому что был уверен, что она возьмёт. Не потому что верил в какой-то красивый финал. Просто потому что всё ещё любил её так, как любят неразумно, до боли, до последнего вздоха. Любил настолько, что даже сейчас, в эту секунду, сердце отказывалось принимать правду. Оно цеплялось за неё, как за последнюю нитку, и шептало: нет, это ошибка, это не она, это не может быть она.

Но Камилла молчала.

Не потому что не хотела говорить. Просто будто горло сжало железной рукой. Ни вдохнуть нормально, ни выдавить хоть звук. Она смотрела на Алекса - на его родное лицо, на дрожащую ладонь, всё ещё протянутую к ней, - и понимала: он никогда не сможет простить ее. Даже если и скажет, что простил.

В его глазах что-то медленно погасло. Не сразу. Сначала там ещё теплилась надежда, тонкая, почти детская. Потом она дрогнула. Потом сломалась. И в этой пустоте стало так тихо, что Камилле захотелось закричать.

Потому что она вдруг увидела: он не просто злится. Он умирает внутри.

Алекс медленно опустил руку.

И в этот момент между ними будто что-то оборвалось - тонкое, невидимое, но очень живое. То, что держало его на ногах все эти годы. То, ради чего он терпел, ждал, верил, прощал, закрывал глаза на собственную боль. Всё это рухнуло в одну секунду.

Он больше не смотрел на неё. Не мог.

Развернулся и почти выбежал из номера, будто за ним действительно гналась стая чертей. Дверь хлопнула так, что в комнате снова повисла мёртвая тишина.

Алекс сидел в салоне автомобиля, и тишина внутри машины казалась физически давила на барабанные перепонки. Перед глазами всё ещё стояла эта картинка: Ками. Его Ками. Обнаженную в номере Энджела - человека, которого он считал братом. Это не было похоже на случайность или ошибку. Это было предательство, выжженное на сетчатке глаза, как клеймо.

Он сжал руль так, что побелели костяшки пальцев. В груди зияла дыра, из которой выкачивали весь кислород. Он пытался дышать, но воздух был горьким, пропитанным запахом её духов, который до сих пор мерещился ему повсюду.

«Смогу ли я простить?» - вопрос пульсировал в висках. Он не знал. Но он знал другое: без неё жизнь превращалась в серую, бессмысленную декорацию. Его любовь к ней не была просто чувством, это была его суть, его скелет, его единственная правда. Он понимал с пугающей ясностью: если не она, то никто. Он скорее выберет вечное одиночество, чем станет имитировать близость с кем-то другим, превращая свою жизнь в фальшивый спектакль.

По щекам катились крупные, обжигающие слёзы. Он не плакал так с самого детства, когда учился держать удары судьбы, сжимая зубы до боли. Но сейчас трос, на котором держалась его душа, лопнул. Он летел в бездну, и падение было стремительным, беспощадным.

Трясущимися руками он повернул ключ зажигания. Мотор отозвался глухим рокотом. Алекс вырулил на дорогу, не видя ничего сквозь пелену слёз. В голове крутились вопросы, которые он задаст ей завтра. «Почему? Чего тебе не хватало? Где мы свернули не туда?» Он хотел понять, хотел дать ей шанс, хотел просто снова дышать.

Но завтра для Алекса не существовало.

В это же время за сотни километров от трассы Нелли Борисовна опустилась на колени перед иконой. Она шептала молитву, вкладывая в неё всю материнскую тревогу, как вдруг пламя свечи дрогнуло и погасло, оставив после себя лишь тонкую струйку едкого дыма. Женщина вздрогнула, чувствуя, как холод пробежал по спине, а сердце пропустило удар.

- Господи, помилуй… - прошептала она, прижимая ладонь к груди, чувствуя, как силы покидают её.

Она ещё не знала, что в этот самый момент на оживлённой трассе, среди визга тормозов и мигалок, полицейские уже накрывали белой тканью лицо человека, чьё сердце только что перестало биться от любви к женщине, которую он был готов простить все что угодно.

Глава 16

Утро ворвалось в номер без стука, бесцеремонно и холодно. Ноябрьское солнце, бледное и совершенно не греющее, прорезало полумрак, выставляя напоказ то, что ночь так милосердно пыталась скрыть. В сумерках всё казалось сном, дурным наваждением, но при дневном свете реальность ударила под дых.

Камилла сидела в глубоком кресле, сжавшись в комок. Роскошь люкса теперь казалась ей пустой. Вчерашняя ночь - эта нелепая, отвратительная близость с тем, кто был лишь картинкой на экране, - теперь выглядела не как приключение, а как акт саморазрушения. Осколки её девичьих грез, которые она так бережно собирала последние годы, рассыпались в пыль.

Телефон на столике коротко вибрировал. Сообщение от Энджела: «Мы совершили глупость».

Она прочитала это, и внутри что-то оборвалось. «Ты сделал мне больно», - отправила она в ответ, и слезы, горячие и горькие, хлынули из глаз.

Оцепенение, державшее её в плену, наконец отступило, сменившись удушающим ужасом. В голове всплыло лицо Алекса. Его руки, которые всегда бережно касались её плеч, его голос, лечивший её израненную душу. Он был тем, кто научил её снова чувствовать себя женщиной - ценной, желанной, настоящей. Он собирал её по кусочкам, а она… она просто взяла и раздавила всё это одним махом.

Камилла вскочила, сбивая с ног подушку. Хаотичные движения, дрожащие руки, сгребающие вещи в сумку. Нужно к нему. Сейчас же. Упасть в ноги, умолять, вымаливать прощение, хотя какое прощение может быть у того, кто отдал тебе всё сердце?

Она набирала его номер, прижимая телефон к уху так сильно, что побелели костяшки.

Гудки. Длинные, пустые, равнодушные. Еще. Гудки.

Она не знала, что в этот самый момент мир вокруг неё уже перестал быть прежним. Она ещё не понимала, что за одну ночь, за один миг слабости, она вычеркнула себя из жизни человека, который был готов положить к её ногам весь мир. Она всё ещё надеялась на чудо, не подозревая, что самое страшное открытие ждет её впереди, когда вечер окончательно погасит свет, оставив её в полной, оглушительной тишине.

Она разрушила всё. И теперь, глядя на своё отражение в зеркале, она видела не ту женщину, которую любил Алекс, а чужую, потерянную тень, которая только что собственноручно сожгла свой единственный дом.

***

Ноябрьское небо висело над кладбищем низким, свинцовым куполом, готовое в любую секунду разразиться ледяной крупой. Ветер рвал полы пальто, впивался в лицо тысячами невидимых игл, но Камилла ничего не чувствовала. Она стояла, вцепившись побелевшими пальцами в край венка, и смотрела на гроб.

Ей казалось, что это какая-то чудовищная ошибка, дурной сон, от которого она вот-вот проснется в их общей постели, где еще пахнет его парфюмом. Но реальность была здесь, в закрытом деревянном ящике. Она знала, что внутри - лишь то, что удалось собрать по частям. Сотрудники морга работали почти сутки, пытаясь скрыть следы той мясорубки, в которую превратилась машина, но Камилла видела: даже сквозь плотный грим и мастерство реставраторов проступала чужая, пугающая неподвижность. Это был не Алекс. Это была лишь оболочка, которую жизнь покинула слишком стремительно и жестоко.

Где-то сбоку, словно раненый зверь, выла Нелли Борисовна. Ее крик перекрывал даже завывания ветра - высокий, надрывный, полный такой первобытной боли, что у присутствующих стыла кровь. Двое мужчин едва удерживали ее за локти, пока она, захлебываясь слезами, выплевывала проклятия.

- Это ты! Ты его убила! Тварь, чтоб ты сгнила заживо! - ее голос срывался на хрип, она рвалась к Камилле, желая разорвать ее на куски.

Камилла не шелохнулась. Она не слышала слов. В ушах стоял лишь гул, похожий на шум океана, в котором она тонула. Черная косынка сползла на плечи, открывая лицо, бледное, как мел, но она даже не попыталась ее поправить.

Чуть поодаль, в тени старой ели, застыл Энджел. Он смотрел на происходящее с таким выражением лица, будто его самого только что вырезали из жизни. За эти несколько дней он постарел лет на десять: кожа на скулах натянулась, глаза ввалились, а в уголках рта залегли глубокие, болезненные складки.

Он смотрел, как гроб медленно уходит в сырую, жадную землю, и внутри него что-то окончательно ломалось. Алекс был не просто менеджером. Он был его якорем. Человеком, который вытаскивал его из пьяного угара, когда Энджел был готов сжечь свою карьеру дотла. Он был тем, кто верил в него, когда весь мир отвернулся, тем, кто стоял плечом к плечу, когда они пробивались к вершине.

«Как же круто ты просрал свою жизнь, Кирилл», - пронеслось в его голове, и к горлу подкатил тошнотворный ком.

Он вспомнил их последний разговор - глупый, пустой, о каких-то контрактах с лейблом. Если бы он знал, что это «прощай», он бы сказал совсем другое. Но теперь остались только крики матери, стук комьев земли о крышку гроба и осознание того, что вместе с этим человеком в могилу ушла и та часть Энджела, которая еще умела быть искренней.

Ветер усилился, швырнув в лицо горсть мокрого снега. Камилла, наконец, закрыла глаза, и по ее щеке, оставляя горячую дорожку на ледяной коже, скатилась первая, самая тяжелая слеза. Мир вокруг перестал существовать. Осталась только пустота, такая же глубокая и холодная, как эта ноябрьская яма.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Эпилог

Ноябрь вышел не таким, каким его ждали. Мягким. Деревья вдоль шоссе горели так, будто кто-то пролил на них мёд и забыл потушить: янтарь, охра, тёмная медь, а кое-где - совсем рыжее, почти кирпичное. Зелень ещё держалась кое-где, редкими упрямыми пятнами, но осень уже забирала своё. Медленно, по-хозяйски, без спешки, как женщина, которая точно знает, что никуда не денутся.

Клены роняли листья на лобовое стекло - один, другой, третий - и Камилла смотрела, как они кружатся. Каждый сам по себе. Но все - в одном потоке. В одном ветре. Как будто, так и должно: упасть не в одиночестве, а вместе со всеми, кто падает.

И было в этом что-то прощальное и тёплое разом, как последний разговор перед долгой разлукой. Когда уже не страшно, не больно, не обидно. Просто... тихо. Тихо так, что слышишь, как падает лист.

- А я тебе говорю, там будет отпад! - Даниил за рулём оживлённо жестикулировал, то и дело бросая на неё лучистый взгляд. - Бунгало на воде, представляешь? Прямо над океаном. Просыпаешься - под тобой рыба плавает. Я уже всё забронировал, два дня назад. Прозрачно намекаю: это будет лучшая неделя в нашей жизни, Ками. Самая лучшая.

Он говорил быстро, взахлёб, будто боялся, что, если остановится, тишина успеет вклиниться. Его глаза по-детски, тепло горели.

Камилла смотрела в окно. Лес за стеклом полыхал и полыхал, и она думала: почему красота всегда приходит перед потерей? Как будто природа знает, что сейчас что-то оборвётся, и даёт тебе напоследок вот это - золото на ветках, свет сквозь листву, чистый, горький воздух.

Она кивала. Улыбалась, когда он ждал улыбки. Но внутри было пусто.

Они вышли из машины. Даниил забрал чемоданы, подмигнул, сказал что-то про дьюти фри. Она не расслышала. Просто шла рядом с ним, и его рука привычно нашла её, тёплая, крепкая, чуть влажная от волнения. Она не убрала. Пока не убрала.

Аэропорт гудел. Люди сновали с чемоданами, рюкзаками, детьми на руках. Кто-то смеялся в телефон, кто-то ругался на стойке регистрации, кто-то спал на жёстком кресле, накрывшись пуховиком. Жизнь текла, как река, мимо них, вокруг них, сквозь них. До посадки оставалось минут сорок. Даниил поставил чемоданы, повернулся к ней, и его лицо открытое, счастливое, на секунду заставило её усомниться.

- Дань, - сказала она тихо. - Мне нужно тебе кое-что сказать.

Он улыбнулся, не почувствовав. Взял её за обе руки, потер большими пальцами.

- Что? Опять про купальник? Я тебе говорю, купим все, что ты пожелаешь…

- Я не могу быть с тобой.

Он замолчал. Секунду ещё улыбка держалась, как лист на ветке, из которого уже ушла жизнь. А потом упала.

- Что? - он сказал это тихо, почти шёпотом, будто если сказать громко это станет правдой. - Ками, о чём ты? Как - не можешь? Всё позади, Ками. Суд закончился. Я знаю, что не в нашу пользу, но мы обжалуем, найдём другого адвоката, я всё сделаю...

Он говорил быстро, сбивчиво, цепляясь за слова, как за верёвку над пропастью. Глаза бегали: по её лицу, по залу, по часам на стене, будто искали выход из ситуации, в которой выхода не было.

- Дань. Послушай меня.

- Нет, ты послушай! - он сжал её руки крепче, и в его голосе впервые проступил страх, - Всё это - суд, показания, всё - это уже позади. Мы справились. Мы вместе. Я рядом. Я всегда рядом, ты что, забыла?

- Я не люблю тебя.

Он моргнул.

- Ну и что? - он выдавил смешок, но он вышел кривым, нелепым, как улыбка на разбитом лице. - Мне... мне достаточно того, что ты рядом. Честно. Мне больше ничего не надо. Ну, не любишь - бывает. Это пройдёт. Я подожду. Я умею ждать, ты знаешь.

«Перестань портить наши жизни. Попробуй начать заново. С мужчиной, который слепо любит тебя» - словно из ниоткуда в голове Камиллы всплыли слова Энджела, сказанные им у могилы Алекса.

Слепо. Вот слово, которое резануло. Слепо - это не видя. Не зная. Не спрашивая. Любить слепо - это как идти по краю, не глядя вниз. Даниил любил её слепо. Алекс тоже любил слепо. И она этим пользовалась. Каждый раз. Не потому что была злой, потому что не знала, как иначе. Потому что любовь казалась валютой, которой можно платить за то, что нужно. Близость. Доступ. Ощущение, что ты не одна.

Алекс умер. И с ним умерла иллюзия, что так можно жить.

Она сморгнула. Слёзы пришли непрошеные, горячие, злые на саму себя. Внутри бушевало, рвало, крушило. Она чувствовала всё сразу: и нежность к Дане, и вину, и страх, и отчаянное желание схватить его за руку и сказать: «Ладно. Поехали. Я попробую». Но нет. Нет. Больше она не будет использовать любовь человека, как средство. Ни для чего. Ни для ощущения безопасности, ни для тепла, ни для того, чтобы не остаться одной. Хватит. Хватит с неё чужих жертв.

- Солнышко, прошу, - Даниил наклонился к ней, заглядывая в глаза, и его голос сорвался на хрип. - Дай шанс нашим отношениям. Ну, пожалуйста. Я всё исправлю. Что бы ни было, я исправлю. Я клянусь.

Страх. Вот что она увидела в его глазах. Тот, от которого пересыхает во рту и подгибаются колени. Страх человека, который всё держал на одной опоре на ней, на Камилле. И сейчас чувствует, как эта опора уходит из-под ног. Он не знал, как жить без неё.

Она медленно вынула руку из его ладони. Его пальцы дёрнулись.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Услышь меня, - сказала она. Тихо. Твёрдо. Голос не дрогнул, хотя внутри всё рвалось. - Я не люблю тебя. Всё закончилось, Дань.

Слеза скатилась по щеке. Одна. Она не стала её вытирать. Пусть видит. Пусть знает, что это не равнодушие. Это - выбор.

Камилла развернулась и пошла. Не оглянулась. Хотя каждая клетка тела кричала, обернись. Просто взгляни. Просто...

Она не обернулась.

Даниил стоял и смотрел, как она уходит. Маленькая фигура, светлые волосы, прямой взгляд, сквозь толпу, мимо стоек, мимо гудков и голосов, мимо чьих-то чемоданов и чьих-то жизней. Она шла уверенно, ровно, и это было хуже всего. Если бы она плакала, он бы побежал за ней. Если бы колебалась, он бы выхватил её из толпы, прижал, уговорил. Но она шла так, будто уже приняла решение давно. Может, ещё в машине. Может, ещё раньше.

Внутри у него что-то треснуло. Не порвалось. Нет, это слово слишком простое. Треснуло. Как лёд на реке в марте. Сначала тонко, потом глубже, шире, пока всё не провалится в чёрную, ледяную воду. Его мир держался на ней. Не на работе, не на друзьях, не на чём-то ещё - на ней. На её голосе, на её запахе, на том, как она говорила «Дань». На том, как спала, свернувшись, подтянув колени к груди. На том, как морщила нос, когда смеялась. На каждом вздохе рядом.

И вот этого больше не будет. Не будет утра, когда он проснётся раньше неё и будет смотреть, как она спит. Не будет случайных касаний, от которых сердце замирает. Не будет её руки в его руке. Не будет.

Воздух стал твёрдым. Даниил почувствовал, как давит со всех сторон, как вода на глубине. Люди шли мимо, задевали плечами, катили чемоданы, кричали в телефоны. Мир был полон движения и шума. А он стоял посреди всего этого, и не мог сдвинуться.

Он готов был снова и снова просить всевышнего об этой любви. Снова и снова. На коленях, шёпотом, в три часа ночи, когда темно и страшно. Готов был довериться ещё раз, и ещё, и ещё, зная, что разобьётся, зная, что снова будет стоять вот так, в пустоте, с двумя чемоданами, которые вез не для себя. Лишь бы снова, хоть на секунду, почувствовать это. Её руку в своей. Её голос. Её присутствие. Любовь, от которой болит всё тело, но без которой нет ничего.

- Камилла, - прошептал он в пустоту.

Никто не услышал. Люди сновали туда-сюда, каждый в своих мыслях, со своими проблемами - багаж, паспорта, опоздания, встречи, расставания. Чужая боль всегда невидима. Тем более вот такая. Тихая. Без крика, без драмы. Просто человек стоит посреди аэропорта и теряет всё, что было смыслом.

Чемоданы тихо стояли рядом. На бирках значилось: Даниил. Камилла.

Вот так просто рушится мир любящего. Не с грохотом, не с взрывом, а с шёпотом. С именем, которое некому услышать. С рукой, которая больше ничего не держит. С тишиной там, где раньше звучал смех. С огромной, бесконечной пустотой, как океан, на берегах которого они так и не побывали.

Конец