110. И Это Все?

Расцветова как-то сказала, ни к кому не обращаясь:

- Хочу, чтоб меня мужик оттрахал.

(Или отгрохал? - хотел поправить я - в смысле воздвиг, как статую. Женщину ваяет мужчина - как и наоборот).

Мужиком  оказался я. Примитивно драл я ее полночи.

В Салтыковке я ее увидел и понял, что смотрю чуть дольше. Там была презентация энциклопедического краеведческого сборника статей о деятелях культуры: Паустовский, Полонский, Хвощинская, Салтыков-Щедрин… Писатель  Белокурова написала обо мне. "Из  рабочей семьи", еще что-то… Не совсем точно, как всегда.

Председательствовал некий Дофоткин, который десять лет назад подвизался при КПСС в Доме политпроса, и забегал к дизайнеру-оформителю Киру Драгоценновинову что-нибудь подрисовать, и к кому я приходил просто так. Драгоценновинов улыбался его приходу: мол, чудак - вот суетится - поправляет шрифты (как набор стекляшек на ручке тупого фраерского ножа). Этот чудак неожиданно для себя стал кандидатом политических наук, потом председателем Облдумы. Глядя на него, я вспоминал, как писатель Аксенов сказал про Брежнева: в застойное время его выперло вверх, и еще приходила на ум пословица: на безрыбье и рак — рыба. Шрифтовой рак был особенный: коммунист - на словах ратующий за простых людей - на деле занятый тем, что прибавлял зарплату себе и депутатам до американского уровня - в дотационном районе России.

Как-то так получилось, что главными стали ханыги и хапуги - это соотносилось с предсказаниями, изложенными в Ведах - миром завладеют цари-млечихи из низкородных шудр с низменными страстями. Чтобы спастись, надо поклоняться фаллосу - еще убеждалось.

В то время приглянулось открытие американских ученых: чем больше грудь у женщины - тем больше ума. За умом я ходил - к сиськам!

Ту, на которой я в библиотеке остановил свой взгляд, в осенний вечер я проводил до дома.

Мой экземпляр сборника статей весь исписали автографами - многим знакомым и незнакомым я его подсунул - предложил и ей расписаться; так мы познакомились.

Она пришла в Бибку на мой рок-бардовский концерт.

Через некоторое время говорит:

- Я начала писать стихи - и виноват в этом ты.

Иногда я рассматривал сочиняющих в рифму, как людей ищущих последнее пристанище. Здесь уместно вспомнить Кушнера:

Я видел подлость и беду.

Но стих прекрасно так устроен,

Что вот я весел и спокоен,

Как будто я в большом саду.

Черты случайные сотру,

Свое внимание утрою!

Чему стихи нас учат — строю.

Точнее стройности. Добру.

Человек стремится структурировать хаос внутри себя (и вне) и прибегает к ритмизированной, рифмованной речи.

Но у меня были тогда струнные риффы, как валуны, голос, как катящийся ворох стальной проволоки, и строфы — сияния беспокойных строк.

И все равно девушку проняло.

Я послушал, что она пишет - какая-то несуразица.

И пошло-поехало. Отношения.

Еще спустя неделю она объявляет:

- Я в тебя влюбилась, - и дальше - про мужика.

Говорилось вообще, но подразумевался мастер гитарного боя. То, что испытала на моем концерте, она хотела испытать на своем женском начале.

Она думала, во какой ялдак стоит в песнях - ведь он и наяву такой же!

А в  то время был голод в Эрзории - пировали одни ханыги и хапуги, я как и весь народ мало ел, и запасов в подъяичниках никаких не было.

Зачем же ты тогда снимал баб? - спросите вы.

А вот так, был верен ведическому мировоззрению, что в Кали-югу главное - шивалингам и йони.

Короче, о вмандении пробки - и думать было нечего.

Но если дело доходило до дела - то девиз был такой: хоть пластилином, но дырку залеплю.

Друзья, увиливать я начал от наезда этой девы. Ведь потом она стала просто говорить:

- Давай, дербалызгай!

Ну, думаю, подожди. И вот однажды я пел, пел с ковров могуче и фаллосно - и уверился, что и между ног у меня-также. И после литобъединения "Пискля и ревун" (было такое, мной возглавляемое для рокеров, пишущих стихи - туда заглядывали и сероводородные поэтессы) - я взял на последние деньги две бутылки "Шацкой смородиновой", две пачки пельменей, и не на последние чувства - поэтов Батурина - Долгих, Афромякину с Радзивилловой и домогающуюся самку, и повел в одну квартирную студию звукозаписи - ключ мне хозяин иногда давал.

Читали стихи, ели, пили, опять читали. Расцветова осталась.

Я опрокинул диванный матрац на пол - днем он был приставлен к исписанной всякими знаками-мыслями стене, поставил тихо дышащую на колени и вгребся узловатым. И - понеслась трехпалая по простыням.

Я напился водки, наелся мяса, и силы какие-то присутствовали.

Ну, как силы... Я бросил, уже когда не мог удержаться, палки три, - ведь я вырос рядом с лесопарком - который называли «лесопалка».

И один раз спустить - означало бросить одну палку.

Все эти слова потеряли сейчас значение, потому что появился компьютер, и стали больше смотреть в лупу - а не в залупу, а если в нее - то все равно в компьютерную. Ушла  в небытие вся словесная атрибутика: стали просто говорить — трахаться. И уже нигде нельзя услышать: засадить по самые помидоры, по самый не балуйся,   на полфюлера, залупа конская,… Впрочем, появилось очень мощное: вмандить пробку, и еще: с грохотом отсодомировать.

Эй вы, ревуны с писклями, пишите на полях этой страницы сходные по смыслу выражения.

Спать я Глафире Расцветовой не дал.

Маму она предупредила - я там-то за этим-то.

В следующую встречу в Библиотеке культуры и отдыха на сцене Глафира сказала мне:

- И это все?

Эту фразу я всегда потом произносил после панковских концертов: и это все? - оглядывая разрушенные и сладкие взгляды слушателей.

Но это был не панковский концерт - это была голимая попса.

Сделаем перепросмотр ситуации - от начала до конца.

Я был в зале один. Расцветова простучала в коридоре каблуками.

Я закрыл дверь на ключ. И прямо на сцену повел поэтессу. Слева была ниша, закрытая перепончатой шторой. Я затащил туда поэтессу, как в схрон; спустил с нее трусики, и вклинился: горец вошел в узкое ущелье. Тык-тык, тык-тык. И вот уже содрогания, и вылетело все, что я копил эти дни - я развернул шланг - она взяла его рукой - и струя полетела на пол. Застегнулся. Отошел от куклы литературной. Снял с барабанной установки зеленую материю и вытер капли платины. А рифмовальщица и говорит:

- И это все?

Раскрыла звенящие губы и исторгает слова.

- Да, все, - ответил, как литератор, понимающий предыдущую фразу, чтоб создать последующую.

Покрывало до сих пор специально не стираю.

Оно одним цветом с флагом, под которым разрешен мужчинам гарем.