104. Одежда Упала в Ванну

Она положила руку рядом со мной на поручень - и я увидел, как аккуратно подрезаны ногти - нет этих пик на концах пальцев. Я загляделся, и захотел узнать побольше о девушке, что подстригает ногти коротко - ой, как мне это нравится.

Взгляд у нее был альпийский - взгляд синего неба над белоснежными горами.

Елизавета Уальдовна была зачехлена просто: на сетку с водкой, мою бороду и Яшу - он к тому времени стал еще более гладкошейный, еще более джонленноновский стал у него нос; что касается мамы, то она уже сломала о своего сына три выбивалки. Я поставил Якова рядом с поручнем, на котором была девичья кисть и сказал:

- Кирсан (я иногда давал ему другие имена), я сейчас тебе в ухо буду класть слова, а ты передавай дальше.

Я увидел, что с альпийским взглядом улыбнулись. Раз женщина улыбнулась - все!

- Извините, вы не могли бы до завтра дать  пять рублей? - Яша повернул свой нос и пророкотал в профиль соседки эти мои слова.

Она обратила к нему мыслящие глаза и увидела наивно-растерянный взгляд то ли молодого ученого, то ли маменького сынка. Потом заглянула за плечо - там как ни в чем не бывало стоял оглеблоид с бородой и сеткой, из которой в разные стороны торчали бутыльи горлышки - девушка следила за нашей операцией с самого начала - она снисходительно улыбнулась и ответила:

- Дам.

- Говори ей, можно нам  с вами  пойти, делай умильное лицо.

Яша сделал и сказал.

Девушка подняла одну бровь и стала пробираться к выходу.

На улице я у нее спросил:

- Как вы относитесь к Ренессансу? Где здесь винный магазин? - я перебрал артистического волнения и совсем забыл о том, что держу в руках продукты из винного магазина.

- Нельзя ли сказать что-нибудь стоящее? Обязательно, чтоб познакомиться с девушкой, говорить о всякой чепухе?

- Извините. Можно я вам прочту свои стихи?

Она посмотрела мне в переносицу.

Нам пора в лесопарк, где осенние виды

Нарушаются цветом листвы,

Где тропинки мои красно-желто расшиты,

Как тесемки в нарядах мордвы.

Не всегда удавалось подумать о хладе,

Что стекляннится между стволов.

Время шло, как наждак, в технотронной ограде,

В перекрестке купеческих слов.

Лесопарк, лесопарк, мое светлое буйство!

Мой задумчивый взгляд в небеса.

Ты бросаешь меня в неприятное чувство

И влажнишь звездоцветно глаза.

Скоро грянут, как гром, на небесном уклоне

Мои риффы, словесные сны,

Закаленные с юности в солнечном  звоне

Милосердной лесной тишины.

Где от первого и до последнего  шага

Паутина сияла в лучах,

Как нетронутый мир, красота и отвага

Бытия в позабытых углах.

Этот мир заосенних небыстрых свиданий,

Эта странная гордость потерь.

Я молчу, словно вихрь, в блеске всех увяданий

И ложусь я крестом средь полей.

И я лег к ее ногам, раскинув руки. Сетку с водкой поднял над собой.

- Ну, ну, - красавица тронула меня узенькой туфелькой, - вон ты какой, - и потом прибавила:

- Ждите меня - я скоро приду.

Теперь вспомним о Бачищине, а потом вернемся.

Бачищин был руководителем семинара на Всесоюзном семинаре самопевов в Кабандотовской балке. Фестиваль организовывался Союзом молодежи - контролировался службами госбезопасности - аналитическим отделом.

Бачищин - в свое время предоставлявший ночлег диссиденту Мирону Крэдову до его отъезда зарубеж, где тот впоследствии опубликовал труд о лесбиянках, проникнутый ненавистью и к буржуазному строю и к коммунистическому,   держался особняком. Он - не в самопевной тусовке, где  верховодили многодетные матери с гитарами в руках и доктора наук , преподаватели столичных вузов, возящие этих матерей на турслеты и поющие им там все новые и новые песни; он офицер другой армии, высокого причем ранга - так казалось.

О нем даже забыли, когда руководители семинаров подводили итоги и награждали лауреатов на сцене перед огромным, переполненным залом. Евлампий Бачищин сказал: а я? - и полез через колени со зрительского места к микрофону - высказаться о молодых авторах.

Автором был и я. Евлампий Ануарович дал мне диплом и номер телефона московской квартиры - приезжай, поговорим.

Я приехал и увидел картины члена СХ, подписанные Е точка Башь: две женщины в мороз хохочут на безлюдном бульваре на фоне девятиэтажек нового микрорайона в Москве. Видно, что они бывшие лимитчицы, строившие эти дома -и сейчас у них все в порядке, стоят в шубках - прижавшись щеками друг к дружке - подруги  пьяненькие идут из гостей, остановились, смотрят на вас: ну, что - пошли?

Вторая картина- самый дух песен барда-художника: мальчик на балконе. Ослепительно-желтая стена, вдали ярко зеленая трава, курчавящийся лес. Мальчик в трусиках стоит к вам спиной. Все говорит о том, что он вступает в прекрасный мир,   картина полна какого-то изумрудного зноя.

Теперь вернемся к обладательнице рук с понравившимися мне ногтями.

Был сильнейший теплый дождь 24 мая, и мы, промокшие до трусов, ввалились  в квартиру Елены, приятельницы Ебашия - на его день рождения.

За столом была сплошь творческая интеллигенция, дамы, бородачи в очках, юноши, одетые, черт знает как, с нервным взглядом, остальные - сонные девушки с улыбками.

Нам искренне обрадовались - сочувствовали попавшим под дождь; люди тогда были все вместе  - не делились на богатых и бедных, молодых и старых - делились на даровитых и тех, кто дар свой хочет обрести.

Поэтому новоприбывших усадили за стол, поставили чистые приборы и вновь, как пишет Булгаков в "Театральном романе", потекла разноцветная кулебяка тостов, чоканья, смеха и разговоров.

И вот мне дали гитарку — спой. И взял я ми минор и запел "Побелите колокольню" - я ее написал день назад.

Побелите колокольню,

И позолотите крест.

Стала старенькою больно

Мать окрестных мест!

Дождь и ветер вперемежку

Налетают на нее,

Она никнет безутешно,

Вспоминая житие.

Пусть живет она в почете

У больших детей,

И о будущем печется

Памятью своей.

Только чувствую - конец моему горлышку.

Стало горло, как прохудившийся пол - встает моя нога, и проваливается - горло перестало держать звук. Но все-таки допел при общем понятливом молчании.

И на ночь повезли нас с Лизой, - один сосед по столу, по имени Игорь  Маев - к себе домой (гостей разобрали по Москве до следующего дня) - у него квартира была в состоянии ремонта, сломана стена, разбросаны вещи, в одной комнате кровать стояла.

Лиза приняла ванну и, воскликнув: у меня одежда упала в воду (мокрая вдобавок упала в воду!) - скользнула ко мне под одеяло.

И произошло раздвигание теплых добрых ног двадцатичетырехлетней комсомольской работницы, у которой были брови вразлет.

И член мой двигался, как поршень в прессовочном оборудовании.

Потом дева Лиза встала к окну, подняла руки и заколола волосы.

Мне показалось - она хотела, чтоб я запомнил этот миг - я запомнил.

Она стоит облитая лунным светом - с приподнятыми сосками.

Вниз от пупка у нее шел крупный шрам.

- Это я аборт делала в девятнадцать лет.

Она потеряла дитя.

И снова мы вкладывали и выкладывали мою сабельку, как добивали остатки вражеских войск.

Сношал я Уальдовну и в трюме дебаркадера.

За иллюминатором слышались крики купающихся - круги расходились по воде.

Она утром ласково поглядела на меня:

- Ты зачем меня сюда привез?

Мол, когда пойдем в трюм?

Звала она меня мелодичным всегда голосом:

- Витольд.

Спортивная говорила:

- Я в теле. В теле я.

Щелочка узкая. Входишь, качков пятьдесят делаешь и - вянешь, невозможно удержаться. Да я и не хотел. Потом появлялась апатия, старость, голос ощущался, как ветхая сырая рогожа. Он на глазах терялся. Я задумывался.

Напоследок,   скажу, что именно Лиза открыла мне творчество Крэдова - принципиальное и непримиримое - дала почитать книгу.

Когда я ее прочел — я в который раз вспомнил  поэта: "Сия юная питомица талии и Мельпомены.. Боже, да поставь -  молодая хорошая актриса".

Пушкин учит, пиши как есть, не приукрашивай.

Вот и Крэдов взял и ввалил в листы такое, отчего буквы по краям страницы стали сползать - приходилось их собирать со стола, подвинчивать к тексту.

Сейчас, используя опыт классиков, протирая тряпицей свинцовые знаки - вбиваем их подряд, вспоминая свое же стихотворение:

Как всегда мы главного не скажем,

Потому что жизнь не понимаем.

Мимо цели постоянно мажем,

В яблочко случайно попадаем.

Что лежит на голове принцессы,

Понимаешь, с чем имеешь дело?

Что за неприятные процессы -

Портить фрукты иль девичье тело.

Лучше тыкать удным пальцем в небо,

Быть литературною приблудой -

Не останешься без водки и без хлеба

Со своей словесною посудой.

В звоне канонического смысла,

Что мозги слегка насквозь проплавил,

Ева вместо яблока возникла -

Хочет, чтоб Адам удар направил.