Отогрей меня, ведьма (18+). Серия: Как меня ебали

Пролог: Свинец и иней

Свинец затекал под ключицы медленно, толчками, вымораживая нутро до сухого треска в ребрах. Итан Ренн сидел на краю массивного дубового стола, упираясь онемевшими пятками в каменные плиты пола, и не мог даже моргнуть вовремя — ресницы слипались от кристаллизующейся влаги. Каждое движение век отзывалось резью, будто под кожу насыпали толченого песка. За узкими прорезями бойниц выл буран, швыряя в кладку колючую ледяную крупу, но в келье стояла мертвая тишина. Только шипел сальный огарок на полке да тяжело оседал запах растопленного воска, стынущей крови и едкого морозного озона.

Откат боевой печати разрывал сосуды изнутри. Предплечья Итана, выпростанные из распоротых рукавов мундира, затянуло пепельно-синей коркой инея. Сквозь полупрозрачную кожу проступали черные вздувшиеся жилы: кровь в них не текла — густела крошевом смертоносных ледяных игл. Пальцы скрючило, ногти потемнели, словно у покойника. Он попытался согнуть кисть, проверить остаток рефлексов, но сухожилия натянулись мертвыми струнами; в суставе что-то отчетливо хрустнуло, отозвавшись тупой, далекой болью. Воздух с хриплым свистом вырывался из легких, оседая на губах седой крупкой. Сердечные толчки становились все глуше, точно молот, бьющий сквозь толщу мерзлой земли. Еще четверть часа — и лед дойдет до сердечной сумки, разорвав ее на мелкие осколки, как дешевый стеклянный флакон на морозе.

Скрипнули половицы. Радалин не шла — кралась, но в каждом ее шаге сквозило бешенство зверька, которому внезапно бросили нож. На двадцатидвухлетней узнице была только грубая арестантская сорочка из серого льна, изодранная у ворота. От ее тела, разогретого лихорадочной огненной искрой, веяло сухим, печным жаром.

Она шагнула между его разведенных коленей без тени робости. Вскочила на стол, оседлала его бедра одним хищным движением. Подол задрался к пояснице, и обнаженная кожа ее бедер впечаталась в сукно форменных штанов. Температурный удар вышиб из груди Итана рваный судорожный вдох. Рада была обжигающе горячей — настоящий раскаленный уголь, брошенный в сугроб. От ее частого дыхания над его лицом клубился густой белесый пар, пахнущий медью и сухой полынью.

Радалин впечатала ладони в его ледяные скулы. Ее кожа — шершавая, с содранными о кандалы запястьями — обожгла так яростно, что на щеках зашипело, будто от раскаленного железа.

— Ну что, святой отец?.. — голос ее сорвался на злой полушепот прямо в его побелевшие губы. — Руки не слушаются? Пальчики свело?

Итан с трудом сфокусировал мутнеющий взгляд. В янтарной глубине ее зрачков плясали ведьмовские искры.

— Ты сдохнешь в этой башне, — протолкнул он сквозь онемевший язык. Каждое слово давалось с трудом, точно он ворочал во рту гранитные булыжники.

Она оскалилась и еще плотнее прижалась тазом к его окоченевшему паху, заставляя мерзлые мышцы сокращаться от нестерпимого контраста.

— Я-то позже, Ренн. А вот ты остынешь до смены караула за дверью.

Она сжала пальцы на его челюсти, вдавливая ногти в синюшную плоть.

— Попроси нормально. Скажи: «Рада, согрей». Умоляй меня, инквизитор. И я, может быть, дам тебе еще пару минут подышать.

В горле Итана заклокотал глухой, утробный звук. Унижение обожгло сильнее яда печати. Ярость — темная, первобытная, поднявшаяся со дна агонии — сорвала оковы паралича. Волна бешеного давления пробила застывшие протоки, заставляя кровь забурлить в предплечьях.

Его сведенные судорогой пальцы с силой впились в податливые, пылающие ягодицы Радалин, сминая обнаженную плоть так, что под ногтями брызнуло чужое тепло. Девушка коротко вскрикнула от резкой боли, попыталась отпрянуть, но Итан не оставил ей шанса. Левая ладонь взметнулась вверх, намертво захватила ворот сорочки и одним рывком разодрала ветхий холст до пояса. Обнажилась вздымающаяся грудь, соски, отвердевшие от ледяного воздуха кельи, и тонкие ключицы, ходившие ходуном от загнанного дыхания.

Тяжелая бронзовая пряжка его форменного пояса звякнула о заклепки, когда он рванул ее негнущимися пальцами. Металл содрал кожу на пальцах, но боль вернула контроль над телом. Замок разошелся с сухим щелчком. Сукно штанов подалось вниз, освобождая отвердевшую плоть — еще не отошедшую от смертного оцепенения, но требующую тепла с яростью раненого зверя. Радалин шумно втянула воздух сквозь стиснутые зубы. Она поняла, что игра окончена, но не отшатнулась — лишь впилась ногтями в его плечи, принимая неизбежное.

Итан сжал ее бедра капканом сведенных мышц и насадил ее на себя. Без жалости, без подготовки, одним сокрушительным движением снизу вверх.

Сухое, узкое тело ведьмы приняло его с мучительным сопротивлением. Трение отозвалось острой болью для обоих, сдирая остатки рассудка. Радалин запрокинула голову, выгнулась назад тонкой дугой, и ее крик — высокий, сорванный — захлебнулся, перейдя в хриплый, вибрирующий стон. Мышцы судорожно стиснули его стальными тисками, пытаясь вытолкнуть чужака, но лишь глубже затянули в раскаленное нутро. С ее губ сорвалась горячая капля слюны, упав на его заледеневшую ключицу.

Итан подался вперед, впечатывая ее в дубовую столешницу, тяжело наваливаясь всей массой. Ледяной лоб уперся в изгиб ее шеи. Запах ее раскаленной кожи, пота, страха и вскипевшей крови ударил в нос, заставляя челюсти сжаться до крошева эмали.

— Молчи, тварь... — глухо прорычал он ей в пульсирующую жилу, ощущая, как ее спазмы выжимают из него остатки смертельного холода. — Грей меня.

Радалин судорожно всхлипнула, ее пальцы остервенело впились в его загривок. Ногти рвали кожу, оставляя глубокие борозды, но она не оттолкнула его — напротив, дернулась навстречу, прижимаясь пылающим животом к его окоченевшему торсу. Огненная искра внутри нее взбунтовалась, отвечая на вторжение. Ее магия хлынула в него не как спасение, а как стихийное бедствие — ядовитая волна расплавленного золота.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В животе Итана сдетонировал первобытный жар.

Волна чужой, дикой температуры рванула вверх по хребту, ломая ледяные запруды в сосудах. Под кожей предплечий отчетливо, жутко захрустело: наросты внутри жил крошились, размалывались в пыль под бешеным напором закипевшей крови. Боль выворачивала суставы, словно плоть сдирали с костей каленым железом. Итан захрипел, выгибаясь, чувствуя, как черная корка инея на руках трескается и осыпается на дубовые доски стола сверкающими хлопьями. Лед отступал перед звериной жаждой жизни.

Он перехватил ее бедра крепче, вмял податливую горячую плоть в дерево стола и, приподняв Радалин на дюйм, обрушил ее вниз, совершая первый бешеный, сокрушительный толчок. Звук удара тел потонул в грохоте бурана; крик ведьмы смешался с его рыком, и мир перед глазами раскололся на тьму и ослепительное пламя.

⚡ ГРАФИК ПРЕМЬЕРЫ (ЧИТАТЬ ВСЕМ)

????

КНИГА ПОЛНОСТЬЮ НАПИСАНА (143 000 знаков, ХЭ).

Она не застрянет в долгих черновиках — вся история готова от первой до последней строчки и уже загружается на сайт!

Чтобы не перегружать читалку и дать вам возможность посмаковать каждую сцену, выкладка идет в режиме

экспресс-марафона

:

⏰

ГРАФИК ОТКРЫТИЯ ГЛАВ (СТРОГО ПО МСК):

25 сентября (сегодня):

Пролог + Глава 1

(БЕСПЛАТНО)

26 сентября (суббота):

Глава 2 — 21:30

27 сентября (воскресенье):

Глава 3 — 21:30

28 сентября (понедельник):

Глава 4 — 21:30

29 сентября (вторник):

Глава 5 — 21:30

30 сентября (среда):

Эпилог и полный доступ ко всей книге —

в 18:00

✨ Добавляйте книгу в библиотеку прямо сейчас, чтобы не пропустить вечерние уведомления о главах!

Ваши звездочки ⭐ и комментарии помогают истории подниматься в топе! ❤️

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 1: Пыточный пар

Капля срывалась со свода раз в двенадцать ударов сердца. Звук получался сухим, коротким, похожим на щелчок костяшки о гранитную плиту: чпок. Вода в карцере Норд-Валлена не текла струями — она сочилась сквозь столетнюю толщу скалы, напитываясь солями селитры, известью и въевшимся в камень трупным духом. Стекала по склизким, бурым от плесени прожилкам, повисала на острие белесого соляного нароста и падала прямиком в лужу у ног Радалин.

Лужа уже подернулась ломкой, игольчатой пленкой. Лед здесь не таял даже к полудню.

Радалин пошевелила пальцами босых ног. Ступни давно потеряли чувствительность, превратившись в два куска мерзлой говядины, присыпанных гнилой соломой. Стоило чуть сместить вес с пятки на носок, как в щиколотку стреляло острой, раскаленной спицей. Подвешенные к высокому каменному блоку цепи натянулись. Ржавые железные браслеты, изнутри покрытые заскорузлой коркой ее собственной засохшей сукровицы, врезались в запястья, сдирая свежие струпы. Металл заскрежетал о скобу — глухо, безнадежно.

В подземелье пахло застоявшейся гарью чадящих факелов, закисшей мочой, которую никто не смывал из пристенного желоба, и сыростью — тяжелой, погребальной, забивающей носоглотку до тошноты. Воздух был настолько плотным от ледяной взвеси, что каждый вдох отдавался в легких саднящим скрежетом.

Ей было двадцать два года, но последние трое суток стерли возраст, оставив лишь натянутые до предела сухожилия и тупую, пульсирующую боль в треснувших ребрах.

Караван взяли на перевале Черного Лога в сумерках. Все произошло буднично и грязно: ни трубных звуков, ни предупредительных выкриков. Просто из сизого предвечернего тумана, клубившегося над валунами, выметнулись арбалетные болты с узкими бронебойными наконечниками. Первый же сбил с козел старика-возницу, пригвоздив его овчинный тулуп к деревянному борту. Лошади захрипели, вскидываясь на дыбы на обледенелой тропе, повозка накренилась, колесо соскочило в рытвину, и мешки с сушеным волчьим лыком, связки тысячелистника и драгоценные тугие холщовые тюки с корой белой ивы посыпались в мерзлую жижу.

Радалин не успела даже сорвать с пояса нож. Всадники в черных суконных плащах с серебряными иглами Инквизиции на воротниках сработали по уставу: подсекли сухожилия второй упряжной, сбили ее саму в грязь ударом кованого сапога в бок и скрутили мокрыми сыромятными ремнями раньше, чем она сумела вытолкнуть из легких спасительную огненную искру. Обоз с лекарствами для южных мятежных лагерей не дошел до границ долины каких-то четырех миль. Лекарства втоптали в навоз, горшки с мазями от гангрены растоптали тяжелыми подковами, а ее бросили поперек заводного мерина и повезли на север — туда, где над зубчатыми пиками скал нависала туша Норд-Валлена.

С тех пор как ее швырнули на эти мокрые камни, ее ни разу не поили теплой водой. Только ковш ледяной жижи с песком раз в сутки и тычки тупыми концами алебард, когда от холода ее тело начинало колотить слишком громко.

Но огонь внутри не сдох. Он сжался, ушел вглубь, затаился под ребрами плотным, раскаленным добела угольком. Она берегла его. Дышала коротко, мелко, не позволяя морозу выстудить нутро до самого дна. Если инквизиторы узнают, какой силы искра дремлет в ее крови, ее не просто вздернут на виселице у внешних ворот — ее привяжут к столбу с железным намордником на лице и будут жечь медленно, обкладывая сырыми осиновыми дровами, пока кости не побелеют.

Сверху, из темноты винтовой лестницы, донесся тяжелый, мерный звук.

Это не была шаркающая походка тюремщика Варна, волочившего подагрическую ногу, и не суетливая дробь младших дознавателей. Шаги были редкими, гулкими, наливающимися свинцовой тяжестью по мере приближения. Железо подков впечатывалось в каменные ступени с размеренностью маятника на настенных часах. Каждый удар отдавался слабой вибрацией в сводах камеры. Вместе с шагами вниз сползала волна нового, еще более острого холода — не сырого, подвального, а мертвого, стерильного, пахнущего свежезамороженным мясом и выжженной молниями пустошью.

Два тюремных стражника в стеганых поддоспешниках вынырнули из арочного проема первыми. Их лица лоснились от пота, несмотря на мороз, а глаза бегали — псы боялись того, кто шел следом, куда больше, чем запертой ведьмы. Они вжались спинами в ослизлую стену у входа, держа древки алебард обеими руками, побелевшими на перехватах.

Итан Ренн перешагнул порог, не пригибаясь под низкой каменной перемычкой.

Он казался неестественно массивным в полутьме карцера. Черный форменный колет из толстой бычьей кожи был застегнут под самое горло на глухие костяные пуговицы; плечи покрывал широкий плащ из грубого армейского сукна, не подбитый мехом, но задубевший от въевшейся дорожной соли. На широком ремне с массивной стальной бляхой покоился длинный граненый кинжал в ножнах без украшений — рабочий инструмент палача, а не оружие придворного щеголя.

От него разило бойней. Застарелой кровью, гарью сожженных приграничных хуторов, конским мылом и тем самым морозным озоном, от которого у Радалин мгновенно встали дыбом тонкие волоски на предплечьях.

Итан остановился в трех шагах от нее. Его лицо, выхваченное неровным пламенем факела из коридора, казалось высеченным из серого песчаника: жесткие носогубные складки, перебитая у переносицы перегородка и глаза цвета мутного речного льда под весенним снегом. Под этими глазами залегли темные, почти черные полукружья — следы бессонницы или той тайной, грызущей нутро хвори, о которой шептались даже пьяные обозники на постоялых дворах.

Он не стал тратить слова на приветствие. Неторопливо стянул с правой руки тяжелую кожаную перчатку с крагой. Кожа с сухим шорохом отделилась от пальцев. Рука у главного инквизитора северного округа была широкой, узловатой, со следами старых ожогов поперек тыльной стороны ладони, но ногти отливали странным, мертвенно-пепельным оттенком.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Выйдите, — бросил он через плечо, не повышая голоса.

Голос прозвучал глухо, словно из пустого деревянного гроба. Стражники у двери даже не переглянулись — они вымелись в коридор с торопливым лязгом железа, плотно притянув за собой кованую дверь, оставив лишь приоткрытым смотровое окно на уровне груди.

Итан подцепил ногой стоявший у стены колченогий табурет, приволок его ближе — ножки с визгом прочертили по мокрым плитам две белые борозды — и сел напротив Радалин. Расстояние между ними сократилось до длины вытянутой руки. Теперь она ощущала исходящий от него холод физически: от его мундира веяло так, словно в камеру затащили глыбу речного тороса.

— Три телеги, — произнес он. Слова падали ровно, без интонаций, точно он зачитывал список конфискованного зерна. — Сорок тюков противолихорадочного корня. Двенадцать бочонков очищенного спирта. Шесть ящиков со скальпелями и шовным шелком казначейской выделки. Кто оплатил груз в столице?

Радалин стиснула зубы, чувствуя, как мелкая дрожь в челюстях грозит выдать ее страх. Она заставила себя вскинуть подбородок. Цепи натянулись, звенья впились в растертую кожу ключиц.

— Я подобрала их на тракте, — хрипло отозвалась она. Горло драло от сухости, язык ворочался с трудом. — Лошади шли без хозяев. Я просто хотела продать траву знахаркам в предгорьях.

Итан даже не усмехнулся. Он медленно наклонился вперед, положив предплечья на колени. Ткань штанов на его бедрах натянулась; он двигался с едва заметной скованностью, какую дают глубоко запрятанные застарелые раны.

— На тюках стояли клейма гильдии аптекарей Верхнего Города, — так же мерно продолжал он. — Они вышли со склада три недели назад. Обоз везли по поддельным подорожным за подписью интенданта гарнизона. Девка двадцати двух лет из приграничья не покупает такой груз на ярмарке. И не знает тайных троп через волчьи расселины, если только ее не вели за руку.

— Тогда спроси у интенданта, — оскалилась она, сплевывая на солому розоватую слюну. — Или святые отцы только баб в железо заковывать умеют?

Итан смотрел на нее в упор. Его зрачки были сужены в булавочные головки, не реагируя на пляшущий за решеткой факельный свет. В этом взгляде не было похоти, не было даже обычной для палачей злобы — лишь бесконечная, иссушающая усталость человека, который методично разгребает чужую гниль перед тем, как лечь в землю самому.

— Имя связного в Норд-Валлене, — сказал он. Пауза между словами стала чуть длиннее. Радалин заметила, как дернулась мышца на его шее, прямо над жестким воротом колета. — И ты умрешь от петли на рассвете. Без железа на ранах. Без костра.

— Какая щедрость, господин инквизитор, — протянула она, чувствуя, как внутри закипает злая, отчаянная дерзость загнанного в угол зверя. Терять было нечего. Выхода из этих каменных мешков не существовало — отсюда выносили только трупы, зашитые в рогожу, чтобы сбросить в безымянный овраг за крепостной стеной. — А если я скажу, что видела тебя во сне? В таком же гробу, только без крышки?

Итан не ответил. Вместо этого его рука метнулась вперед — быстро, с тяжелой, хищной точностью, какую не ждешь от человека с застывшим лицом.

Его пальцы — ледяные, твердые, как кованые клещи — сомкнулись на ее челюсти. Хватка была настолько мощной, что зубы Радалин сжались с сухим щелчком, едва не прикусив язык. Он сжал ее щеки, вдавливая мягкую плоть в кости, заставляя ее приоткрыть рот. Боль была резкой, унизительной; Радалин дернулась всем телом, цепи над ее головой взвыли на разные голоса, ржавчина посыпалась на голые плечи, но сдвинуть его руку она не смогла даже на полдюйма. Итан сидел неподвижно, удерживая ее голову на весу, словно неодушевленный предмет на анатомическом столе.

Он подался еще ближе. Его лицо оказалось в нескольких вершках от ее лица. Радалин увидела сетку тончайших, белых шрамов вокруг его рта и почувствовал его дыхание. Оно не согревало — от его губ пахло мерзлым железом и горькой полынной настойкой.

— Ты не дрожишь от сквозняка, — негромко констатировал он. Его холодные глаза скользнули по ее вздымающейся груди под рваным холстом сорочки. — Тебя бьет лихорадка, но кожа сухая. И зрачки расширены не от темноты.

Он не стал брать пробу серебряной иглой, как делали дознаватели на площадях. Итан Ренн проверял чистоту крови древним, грязным армейским способом.

Его освобожденный от перчатки большой палец, пахнущий оружейным маслом и застарелым морозом, грубо раздвинул ее губы и протолкнулся внутрь, надавливая на корень языка.

Ощущение было омерзительным. Чужая плоть, холодная, словно кусок замороженного сала, вторглась в ее рот, исследуя десны, прижимаясь к небу, выискивая ту самую скрытую температуру, которую невозможно подделать человеческим телом. Итан искал огненный след — привкус серы и перегретого сахара, который оставляет в слюне активная искра ведьмы-пиромантки.

На миг Радалин задохнулась. В горле поднялся рвотный спазм от жесткого давления на корень языка. Она увидела совсем рядом его неподвижный, оценивающий взгляд — холодный взгляд мясника, проверяющего качество туши перед разделкой.

Ярость внутри сдетонировала раньше, чем включился рассудок.

Она не стала отворачивать голову. Напротив — подалась чуть вперед, навстречу его руке, и со всей силой, какая оставалась в сведенных судорогой челюстях, захлопнула зубы.

Клыки с хрустом пробили грубую кожу на подушечке его пальца, вошли глубоко, сминая мякоть до самой надкостницы. В рот хлынула горячая, соленая волна с тяжелым металлическим привкусом. Но кровь Итана была странной — густой, почти черной в полумраке, и обжигающе холодной, словно она текла не по жилам живого мужчины, а вытаивала из ледника.

Итан не вскрикнул. Даже бровью не повел.

Лишь в глубине его зрачков на мгновение колыхнулась темная, глухая тень. Мышцы на его шее вздулись канатами. Другой рукой — той, что оставалась в перчатке — он нащупал болевую точку у нее за ухом, под основанием черепа, и с короткой, безжалостной силой вдавил большой палец в выемку за челюстным суставом.

Мир перед глазами Радалин взорвался белыми искрами. Челюсти рефлекторно разжались от парализующей боли, прострелившей позвоночник до самого копчика.

Итан медленно вытащил палец из ее рта. На разорванной коже вздулись две темные, почти черные капли, но они не капали — сворачивались прямо на воздухе плотными сгустками. Он поднес палец к глазам, потер кровь о подушечку указательного, принюхался.

— Третий ранг, — глухо произнес он. — Не знахарка. Боевой огонь южной ветви. Тебя учили в закрытых школах мятежников.

Радалин тяжело кашляла, сплевывая на солому остатки его стылой крови. Подбородок горел, в ушах стоял тонкий, противный звон от нажатия на нерв.

— Сдохни... — прохрипела она, задыхаясь. — Чтоб ты захлебнулся этой кровью, пес...

Итан поднялся с табурета. Движение вышло неестественно резким. Он выпрямился во весь рост, собираясь что-то сказать, его рука потянулась к рукояти кинжала на поясе — вероятно, чтобы срезать с нее амулет или срезать прядь волос для поискового ритуала.

Но пальцы не дошли до ножен.

Они замерли в воздухе, скрючившись, словно их свела внезапная, чудовищная судорога.

Радалин подняла голову, утирая окровавленным плечом губы, и осеклась.

Что-то изменилось. Воздух в камере словно выкачали, заменив его разреженным горным поветрием, от которого мгновенно заломило виски. Звук падающей воды прекратился: очередная капля не разбилась о камень, а застыла на лету белесой сосулькой, приросшей к своду. Пламя факела за дверным проемом сжалось в синий, трепещущий лепесток, от которого не шло ни тепла, ни света.

Лицо Итана Ренна стремительно теряло остатки живого цвета. Серая бледность сменилась восковой белизной, а затем под тонкой кожей скул и висков проступила отчетливая, ветвистая чернота.

Откат боевой печати.

Радалин видела такое лишь однажды, в детстве, когда на их деревню наложили заклятие абсолютной стужи. Магия, которую человек годами насильно удерживал в теле, не имея естественного щита, рано или поздно предъявляла счет. Стихия льда не прощала долгов — она просто начинала вымораживать носителя изнутри, превращая кровь в кристаллы, а легкие — в труху.

Итан шумно втянул воздух. Звук получился страшным — стеклянным, хрустящим, словно он попытался вдохнуть горсть толченого хрусталя. Его губы мгновенно приобрели темный, сливовый оттенок.

— Проклятье... — выдохнул он. Это было не ругательство — констатация факта.

Пальцы его левой руки сорвались с пояса. Тяжелый кинжал в ножнах выскользнул из ослабевших петель и с оглушительным, похоронным звоном грохнулся на каменные плиты, подскочив и задев босую ногу Радалин. Холодная сталь обожгла кожу, но она даже не вздрогнула, не отрывая взгляда от инквизитора.

Итан пошатнулся. Огромное, сильное тело, еще минуту назад казавшееся воплощением несокрушимой карающей силы трибунала, надломилось в пояснице. Он выбросил руку в сторону, пытаясь опереться о стену, но ладонь бессильно соскользнула по ослизлому камню, оставив на нем полосу мгновенно замерзшей слизи.

Колени инквизитора подогнулись. Он рухнул на одно колено прямо в грязную жижу пола, и глухой стук его сустава о гранит отозвался эхом под низкими сводами.

Его согнуло пополам. Из горла вырвался приступ мучительного, сухого кашля, от которого содрогалась вся его широкая спина. При каждом толчке из его рта вылетали не капли слюны, а белесые кристаллические хлопья, оседавшие на сукне плаща искрящейся игольчатой пудрой. Он уперся кулаками в пол, пытаясь удержать равновесие, но предплечья под сукном мундира уже сводило видимой глазу судорогой — мышцы дергались, собираясь в твердые, негнущиеся комки.

Смотровое окно в двери дернулось. В проеме показалось перекошенное страхом лицо одного из тюремщиков.

— Господин Ренн?.. — голос стражника сорвался на визг. — Милосердные боги... Печать! Печать пошла вглубь!

— Молчать... — попытался прорычать Итан, но из его горла вытолкнулся лишь сиплый, влажный хрип. Он запрокинул голову, пытаясь поймать ртом воздух, и Радалин увидела, как по его шее, прямо от ключиц к основанию челюсти, расползается сине-черная сетка замерзающих вен. — Стоять... на... месте...

Но стражники не собирались подчиняться умирающему командиру. Для простых наемников Норд-Валлена откат высшей боевой магии был не болезнью — он был проклятием, заразной моровой язвой, которая выкашивала целые гарнизоны, если чародей взрывался ледяной волной в замкнутом пространстве.

— Белая скверна! — заорал за дверью второй голос, срываясь на панический лай. — Он мерзнет! Сейчас рванет! Беги за старшим лекарем! Святую воду тащи!

— Дверь держи, дурак! Если он в ледяного мертвяка перекинется, нам глотки перервет!

Тяжелый железный засов с лязгом и скрежетом опустился в пазы с той стороны. Шаги стражников застучали по винтовой лестнице вверх — торопливые, сбивающиеся, полные животного ужаса. Они бежали, бросив своего лорда-инквизитора подыхать в каменном мешке вместе с пленной ведьмой.

Эхо их шагов затихло на верхних ярусах. Наступила мертвая, противоестественная тишина, нарушаемая только треском замерзающих луж и тем жутким, натужным звуком, с каким Итан Ренн пытался протолкнуть хоть каплю воздуха сквозь спазмированную гортань.

Он повалился набок. Рука подломилась, и инквизитор тяжело завалился на левое плечо, подтянув колени к груди. Поза сильного человека, которого боль заставила свернуться зародышем.

Радалин замерла. Цепи на ее руках ослабли, когда она опустилась на колени следом за ним.

Вот он. Тот самый монстр, чье имя шепотом передавали по ночам в мятежных лагерях предгорий. Человек, сжегший три года назад переправу на реке Белой вместе с сотней раненых повстанцев. Тот, кто подписывал смертные приговоры, даже не глядя в лица осужденных. Сейчас он лежал на мокрой соломе у ее ног, в трех локтях от натянутых цепей, и его пальцы скребли по мерзлому камню, оставляя на извести царапины от почерневших ногтей.

Кинжал лежал рядом. Всего в полутора футах от ее правого колена. Тяжелый, сбалансированный клинок из каленой стали. Стоило дотянуться, сжать рукоять обеими руками — длины цепи могло хватить, если вытянуть пальцы и превозмочь режущую боль в вывернутых плечах — и вогнать лезвие ему под челюсть, прямо в незащищенное горло над кожаным воротом. Одним ударом покончить с кошмаром всего округа.

Она подалась вперед. Железо браслетов с глухим лязгом врезалось в мясо на предплечьях. Боль обожгла сухожилия, но Радалин даже не поморщилась, вытягивая руку к оружию. Кончики ее пальцев коснулись гладкой деревянной рукояти. Холодная древесина обожгла кожу.

Она замерла.

Взгляд упал на лицо Итана. Его глаза были полуоткрыты, подернуты мутной молочной пленкой, но в их глубине еще теплилось сознание. Он видел ее руку. Видел, как ее пальцы смыкаются на оружии. Но он не сделал попытки перекатиться, не закрылся рукой. Он просто смотрел на нее сквозь нарастающий слой ледяных кристаллов на ресницах, тяжело и ровно, словно ждал этого удара как избавления от того, что творилось сейчас в его грудной клетке.

И в этот момент холодный расчет вытеснил слепую жажду мести.

Если она убьет его сейчас, стражники вернутся. Они придут с арбалетами и факелами через десять минут, увидят мертвого инквизитора с пробитым горлом — и ее не повесят. Ее прибьют гвоздями к этой самой стене и оставят гнить заживо. Никаких допросов, никакого шанса на перевод в общий барак или побег во время этапа. Труп Ренна станет ее смертным приговором без права на рассвет.

Но если этот зверь останется жив... если он будет обязан своей мерзкой, поганой жизнью пленной ведьме...

Радалин выпустила рукоять кинжала. Металл звякнул о камень, откатившись чуть в сторону.

Она перевела дыхание, собирая в кулак всю волю. Цепи держали мертво, но нижняя точка крепления к стене давала небольшой люфт — около полушага, если согнуться к самому полу и ползти на животе, сдирая ребра о торчащие обломки кремня.

Она опустилась на четвереньки. Мокрая, вонючая жижа пропитала ткань сорочки на коленях и груди, ледяные иглы впились в ладони. Звенья за спиной взвизгнули, выбирая последние дюймы слабины. Кольцо в стене скрипнуло, посыпалась каменная крошка.

Она ползла к нему, хрипя от натуги, чувствуя, как плечевые суставы выходят из пазов под неестественным углом. Еще фут. Еще пол-ладони.

Итан лежал неподвижно. Его дыхание почти заглохло. Только в груди что-то мелко, страшно потрескивало — словно внутри него ломались сухие ветки под тяжестью налипшего мокрого снега. Кожа вокруг его рта побелела окончательно, превратившись в твердую, онемевшую маску.

Радалин выбросила правую руку вперед и дотянулась до его груди.

Ее пальцы скользнули по грубому сукну плаща, нашарили глубокую прорезь форменного колета на груди и протиснулись внутрь — сквозь разрез шерсти, сквозь тонкий лен нижней рубахи, прямо к голой коже над левым соском.

Температурный удар заставил ее вскрикнуть.

Ей показалось, что она опустила голую ладонь в бочку с жидким свинцом, охлажденным до состояния глубокой заморозки. Плоть инквизитора была не просто холодной — она вытягивала тепло, всасывала его с яростной, ненасытной силой пустой воронки. Кожа под ее пальцами была твердой, негнущейся, словно древесина дуба, вымоченная в ледяном рассоле. Сердце под ребрами едва ворочалось: один глухой, неровный толчок... долгая, мертвая пустота... затем судорожный, смазанный толчок, словно поршень заклинивало в мерзлом цилиндре.

— Что, замерзаешь, палач?.. — выдохнула она сквозь зубы. Слезы брызнули из глаз от боли в вывернутом плече, но она не убрала руку. Напротив — прижала ладонь плотнее, вдавливая подушечки пальцев в его грудную клетку.

Глубоко внутри ее живота шевельнулся огонь.

Огненная искра ведьм Юга не подчинялась законам книжной магии клириков. Она не требовала формул или жестов — она жила за счет злости, крови и инстинкта выживания. Почуяв смертельный холод, пытающийся перекинуться на ее руку, искра ответила яростным, слепым сопротивлением.

По руке Радалин побежала горячая, густая волна. Кожа на ее предплечье вспыхнула изнутри алым, полупрозрачным свечением — сквозь тонкую девичью плоть проступили контуры вен, по которым вместо крови тек жидкий, солнечный жар.

В месте соприкосновения ее ладони с грудью Итана с тихим шипением взметнулась струйка густого белого пара. Ткань его рубахи мгновенно отсырела от тающего инея.

Итан судорожно выгнулся всем телом. Гортанный, нечеловеческий звук вырвался из его горла; глаза распахнулись шире, зрачки дрогнули, обретая фокус. Он попытался отпрянуть от обжигающего прикосновения — для промерзшего до костей тела такое резкое тепло ощущалось как удар раскаленного клейма, сдирающего мясо до мякоти, — но Радалин вцепилась в складки его колета свободной рукой, удерживая его на месте с силой разъяренной кошки.

— Лежи, тварь! — прошипела она прямо ему в лицо. Пар от ее дыхания смешивался с ледяным туманом, поднимавшимся от его воротника. — Лежи и терпи!

Она навалилась на него сверху, насколько позволяла натянутая, дрожащая от напряжения цепь за спиной. Вторая ее ладонь легла ему на горло, прямо на сонную артерию, где под кожей бились черные ледяные кристаллы. Жар потек из обеих ее рук широкими, пульсирующими толчками.

Под ее пальцами отчетливо, жутко хрустело.

Это не ломались кости — это разрушалась кристаллическая решетка боевой печати, сковавшей его кровь. Лед внутри его вен плавился, превращаясь обратно в горячую, соленую сукровицу, которая с бешеным давлением ударяла в спазмированные стенки сосудов. Боль была чудовищной, первобытной: лицо Итана исказилось, зубы сжались с такой силой, что с губ сорвалась струйка свежей крови, но он не отвел взгляда. Он смотрел прямо на нее — мутно, сквозь пелену агонии, но уже осознанно.

Его пальцы — еще синие, неловкие — шевельнулись, поднялись с каменного пола и тяжело легли на ее запястье. Он не пытался сбросить ее руку. Хватка была слабой, умоляющей, хотя гордость инквизитора никогда бы не позволила ему признать это вслух. Он просто держался за нее, как утопающий хватается за осклизлый край спасительной плотины.

Сердце под ее левой ладонью сбилось с медленного темпа, затрепыхалось, как пойманная птица, а затем выдало мощный, глубокий удар. Потом еще один. С каждым ударом чернота на его шее бледнела, уступая место багровым пятнам возвращающегося кровотока.

Радалин тяжело дышала. Отдача собственного пламени выматывала ее, перед глазами плыли темные круги, во рту пересохло, словно она наглоталась золы. Но она не отпускала его.

Она наклонилась ниже — так близко, что кончик ее носа коснулся его похолодевшей щеки. Его щетина царапнула ее кожу. От него пахло оттаивающим железом, мокрой шерстью и кровью — той самой, которую она пролила пять минут назад.

Она выдохнула горячий, влажный воздух прямо в его полуоткрытые, синеющие губы, заставляя его втянуть это тепло внутрь, прямо в обожженное холодом горло.

— Ты сдохнешь через четверть часа, святоша, — прошептала она, и каждое ее слово обжигало его лицо, как раскаленный песок. Голос ее вибрировал от ненависти и триумфа. — Твои псы сбежали. Твои лекари не успеют подняться по ступеням, пока ты не превратишься в кусок мерзлого мяса. Только я могу растопить эту дрянь у тебя в груди. Только мой огонь.

Итан закрыл глаза на долю секунды, пережидая очередной спазм в легких, затем снова вперил в нее свой тяжелый, затуманенный взгляд. Грудь под ее ладонью вздымалась все чаще; колет на нем промок от талой воды, превращаясь в тяжелую, липкую броню.

— Чего... хочешь?.. — вытолкнул он сквозь зубы. Слова давались ему с хрипом, но в них уже прорезалась прежняя, металлическая сталь.

Радалин дернула подбородком назад, указывая на цепи, впивающиеся в ее кровоточащие запястья.

— Прикажи снять с меня железо и забрать наверх, — ее ногти глубже впились в его плечо, напоминая о том, кому сейчас принадлежит его жизнь. — В тепло. В сухое место. Или я прямо сейчас уберу руки, отползу к стене и буду с удовольствием смотреть, как твои легкие лопаются от льда прямо на этой вонючей соломе. Выбирай, Ренн. Быстро.

Итан молчал несколько ударов сердца. Его пальцы на ее запястье сжались чуть плотнее — в них возвращалась сила, пока еще слабая, но уже опасная. Он взвешивал решение не как спасенный человек, а как командир, подсчитывающий цену потерь на поле боя.

Гордыня требовала оттолкнуть девку и сдохнуть в соответствии с уставом Трибунала — непобежденным и верным клятве. Но жажда мести, незаконченные дела на южной границе и то темное, голодное бешенство, которое всегда вело его вперед, оказались сильнее святых писаний.

Сверху по винтовой лестнице снова донесся шум.

На этот раз звуков было больше: стук подкованных сапог целого взвода, крики десятника, звон ведер и тяжелое, хриплое дыхание старика — судя по всему, стража волокла гарнизонного лекаря с его бесполезными медными припарками и серебряными кропилами.

— Быстрее, шевелитесь, трупоеды! — гремел бас десятника в коридоре. — Если лорд-инквизитор остынет, комендант со всех нас шкуры спустит и на воротах развесит! Алебарды к бою держите, если тварь вырвалась!

Тяжелый засов с той стороны дрогнул, заскрежетал, выбираясь из каменного гнезда.

Итан не отвел взгляда от глаз Радалин. Черная сетка на его шее почти исчезла, сменившись воспаленной краснотой, но губы все еще оставались мертвенно-бледными. Он понял ее условия. И принял их — так же цинично и холодно, как заключал любые другие сделки в застенках Норд-Валлена.

Кованая дверь карцера с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

В проем хлынул свет десятка факелов, выхватывая из темноты мокрый пол, висящие цепи и двух людей, замерших в неестественно тесном, опасном сплетении. Впереди стояли трое стражников с выставленными вперед наконечниками пик, за их спинами маячил седой лекарь в замасленном фартуке с медным чаном дымящегося отвара в руках.

— Стоять! Не двигаться, ведьма!.. — заорал десятник, вскидывая арбалет и целясь прямо в затылок Радалин. — Отойди от него, шалава, или я пригвозжу тебя к плите!

Радалин не шелохнулась. Она продолжала держать горячую ладонь на груди Итана, чувствуя, как его сердце мерно и тяжело бьет под ее пальцами.

Итан с трудом оперся здоровой рукой о мокрый камень пола. Медленно, преодолевая сопротивление непослушных, налитых свинцом мышц, он приподнялся, заслоняя девку своим широким плечом от нацеленного арбалета.

Повернул голову к замершим в дверях солдатам. Его лицо в желтом свете факелов казалось страшной, перекошенной маской мертвеца, вернувшегося из могилы, но голос, прозвучавший под сводами, заставил десятника мгновенно опустить оружие стволом в пол.

— Отставить, — прохрипел Итан. Звук был низким, рваным, со свистом выходящим из обожженной гортани, но в нем звенела безоговорочная власть.

Он сплюнул под ноги темный сгусток оттаявшей крови, вытер губы рукавом и, не глядя на Радалин, бросил короткий, беспощадный приказ застывшим у входа людям:

— Ключи сюда. Раскуйте ее.

Десятник моргнул, словно не веря собственным ушам:

— Господин инквизитор... но ведь это государственная преступница... приказ коменданта...

— Раскуйте, — повторил Итан, и в его единственном шаге вперед было столько первобытной, вернувшейся ярости, что стражники синхронно отступили на шаг назад. — Снять железо. Завернуть в сухое сукно. И доставить наверх. В мои личные покои. Живо.

Глава 2: Молитва на полу

Свинцовые плиты лестничных маршей кончились на седьмом витке. Сюда, под самую крышу Дозорной башни Норд-Валлена, не долетали крики из казарм нижнего двора и вонь открытых выгребных ям. Здесь хозяйничал другой воздух — сухой, разреженный, пахнущий просмоленной дранкой кровли и многолетней гарью огромного очага.

Личные покои Первого Клейматора напоминали скорее арсенал, чем спальню офицера высокого ранга.

Половину дальней стены занимал камин, сложенный из циклопических базальтовых глыб. В его глубоком зеве гудело настоящее пламя: смолистые сосновые кряжи трещали, лопаясь багровыми искрами, и выстреливали в железную решетку каплями кипящего вара. На полу, поверх неструганых плах лиственницы, в три слоя лежали тяжелые, невыделанные волчьи шкуры. От них тянуло звериным духом, старой солью и сухим чабрецом, которым пересыпали мех от моли. Вдоль стен темнели дубовые лари с коваными полосами, узкая походная койка под верблюжьим одеялом и массивный стол, заваленный исчирканными картами приграничья и оловянными склянками с чернилами.

Стражники втолкнули Радалин внутрь и тут же с грохотом захлопнули дубовую дверь. Железный засов снаружи не упал — Итан запретил запирать покои на ключ в присутствии гарнизона, чтобы не плодить слухов о своей немощи. Вместо этого в прихожей выставили караул из двух ветеранов с взведенными самострелами.

Радалин стояла посреди комнаты, не двигаясь.

Ее босые ступни утопали в густом, колючем подшерстке серых хищников. После ледяного могильника в подземелье здешний воздух казался густым, как патока; от тепла мгновенно заломило оттаивающие пальцы, в ушах зашумело, к горлу подступила тошнота.

В углу, за ширмой из тисненой бычьей кожи, стояла широкая дубовая бадья. От нее валил густой, белый пар. Воду для господина натаскали еще до того, как его настиг удар в подвале, и она все еще держала крутой, обжигающий жар. Рядом на табурете лежал брусок серого щелочного мыла, жесткое холщовое полотенце и глиняное блюдо, накрытое оловянным колпаком.

Радалин не стала оглядываться на инквизитора. Гордость была хороша для помоста, но сейчас ее тело требовало топлива, чтобы не сгореть изнутри.

Она сдернула с себя грязную тюремную сорочку — ткань затрещала, отрываясь от подсохших корок на плечах, — и шагнула в бадью.

Кипяток ожег ноги так свирепо, что из горла вырвался шипящий стон. Кожа мгновенно пошла пунцовыми пятнами, сотни мелких порезов и ссадин от цепей отозвались острой, зудящей болью. Она опустилась на дно, погружаясь по самую шею, и зажмурилась. Щелочное мыло пахло золой и бараньим салом; Радалин яростно, до содранного эпидермиса, терла руки, ключицы, бедра, вымывая въевшуюся в поры подвальную слизь, запах чужого страха и запекшуюся кровь Итана из-под ногтей.

Вода в бадье стремительно темнела, окрашиваясь в бурый цвет уличной грязи и селитры.

Выбравшись наружу, она даже не стала вытираться насухо — накинула на мокрое, пылающее тело длинную мужскую сорочку из небеленого льна, оставленную на сундуке, и метнулась к столу.

Под колпаком обнаружился кусок запеченной бараньей лопатки, еще истекающий застывающим жиром, и половина каравая тяжелого ржаного хлеба с тмином.

Радалин не ела трое суток. Она впилась зубами в мясо прямо с кости, сдирая волокна вместе с поджаристой, перченой коркой. Горячий жир брызнул на подбородок, потек по пальцам, закапал на чистый лен сорочки, но она не замечала ничего вокруг. Челюсти работали с механической, звериной скоростью. Она давилась сухим хлебом, с хрустом разгрызала хрящи, заглатывая куски едва прожеванными, чувствуя, как тяжелый мясной сок падает в пустой желудок горячим камнем. Пальцы свело от жадности; она облизала кость до блеска, втянула солоноватый костный мозг и шумно, прерывисто выдохнула, утирая рот тыльной стороной замасленной ладони.

Только утолив первую, слепую ярость голода, она повернула голову к очагу.

Итан сидел в высоком дубовом кресле, пододвинутом почти вплотную к огню.

Он не раздевался. Черный форменный колет был расстегнут у горла, обнажая бледную, бугристую ключицу, но поверх плеч был наглухо запахнут тяжелый дорожный плащ из толстого сукна, подбитый волком. Его ноги в высоких сапогах стояли на чугунной решетке очага, подошвы почти дымились от жара углей, но самого инквизитора продолжало колотить.

Это была не простая дрожь озябшего человека. Его сотрясало изнутри длинными, тягучими судорогами. Широкие плечи вздрагивали с мелкой, дробной периодичностью; челюсти были сжаты с такой силой, что желваки на худых скулах ходили ходуном, а пальцы, стиснувшие резные подлокотники кресла, побелели до синевы в суставах. Древесина под его ногтями глухо поскрипывала.

Он не сводил с нее глаз.

Взгляд Итана был тяжелым, воспаленным, налитым темной сукровицей бессонницы. Зрачки оставались расширенными, почти полностью затопив серую радужку, словно он все еще смотрел сквозь морок ледяного морока. Он видел, как она мылась. Видел, как жадно рвала мясо, как капли воды стекали по ее мокрым волосам на ключицы, просвечивая сквозь тонкий холст рубахи очертания высоких грудей с темными сосками.

Но в его лице не было ни капли вожделения. Только голод хищника, загнанного в капкан собственной плотью, и холодный расчет шахматиста, вынужденного играть битой фигурой.

— Наелась? — спросил он.

Голос звучал хрипло, со свистом на согласных, словно связки все еще покрывал тонкий слой инея. Итан заставил себя разжать правую руку; пальцы двигались нехотя, со стеклянным щелканьем в суставах. Он указал подбородком на остатки мяса.

— Если сблюешь на шкуры — будешь слизывать языком. Мне плевать на твои повадки, но вонь в комнате я терпеть не стану.

Радалин медленно опустила обглоданную кость на оловянное блюдо. Еда и горячая вода сделали свое дело: кровоток восстановился, сердце колотилось ровно и мощно, разгоняя по телу дремавшую огненную силу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

После трех дней ледяного карцера приток калорий и внешнего тепла подействовал на ее ведьмовскую искру как мех, раздувающий горн.

В животе, чуть ниже пупка, завязался тугой, раскаленный узел. Это не было метафорой — пиромантия южных кланов жила в теле физически, требуя постоянного сброса избыточного давления. Теперь, когда смертельная опасность отступила, накопившаяся энергия хлынула в кровь. Кожа на предплечьях зачесалась; Радалин почувствовала, как по бедрам и спине бегут мелкие, колючие искорки, волоски на руках приподнялись, а ладони стали сухими и горячими, как раскаленный кирпич.

Ей нужно было выплеснуть этот жар. Разорвать пространство, швырнуть фаербол в каменную кладку, пробить окно — иначе огонь начнет пережигать собственные сосуды.

Она сделала два шага к очагу, остановившись в трех футах от его кресла. Льняная рубаха едва доходила ей до середины бедер. От ее чистой, распаренной кожи поднимался едва заметный сладковатый пар, пахнущий вереском и сухим сеном.

— Ты дрожишь, святой отец, — процедила она, скрестив руки на груди. Ткань натянулась, очерчивая твердые соски. — Тебя трясет так, словно ты сидишь голым задом на леднике. Твой камин не греет, а? Железо в твоих кишках не любит дровяного дыма?

Итан медленно перевел взгляд с ее ног на лицо. В его серых глазах плеснула ядовитая, застарелая злоба.

— Мое железо сгниет в могиле вместе со мной, — ответил он, и при каждом слове из его рта все еще вырывался белесый парок, хотя температура в комнате заставляла смолу плакать на балках потолка. — Но ты сдохнешь раньше. На пару дней. Если забудешь свое место.

— Мое место? — Радалин коротко, зло рассмеялась, запрокинув голову. Волосы, все еще влажные на концах, хлестнули ее по спине. — Твое место сейчас — на четвереньках возле этой лохани. Ты дышишь только потому, что я сунула пальцы тебе под колет. Без меня твои лекари уже мерили бы твою тушу аршином для гроба.

Итан сжал зубы. Желваки натянулись так, что кожа на щеках побелела. Он резко, одним рывком подался вперед, сбрасывая плащ с левого плеча.

— Ты здесь не спасительница, девка. Ты — арестованное имущество трибунала.

Он говорил медленно, вколачивая каждое слово, как костыль в мерзлую шпалу. Его левая рука, обнаженная до локтя, все еще несла на себе синюшные следы утреннего приступа: жилы на предплечье напоминали черные узловатые корни, застывшие под пергаментной кожей.

— Условия просты, — продолжил он, глядя ей прямо в переносицу. — Ты остаешься в этих покоях. Каждую ночь, когда откат пойдет на второй круг, ты будешь отдавать мне свой огонь. Столько, сколько потребуется, чтобы растопить лед в сердечной сумке. Будешь греть меня своей шкурой, своим дыханием, своими кишками — мне плевать, как ты это сделаешь.

— А взамен? — ее брови взметнулись вверх. В янтаре глаз заплясали опасные золотые крапинки.

— Взамен я не подпишу ордер на твое сожжение завтра на утренней поверке. Комендант считает, что я держу тебя для непрерывного допроса третьей степени. Для гарнизона ты — кусок мяса, который медленно ломают в башне. Попытаешься сбежать — часовые на зубцах снимут тебя из арбалетов раньше, чем ты перемахнешь через ров. Высунешься в окно — я сам переломаю тебе голени.

Он криво, страшно усмехнулся одними уголками губ:

— Ты будешь жить ровно столько, сколько бьется мое сердце. Заглохнет оно — тебя поволокут на плац в тот же колокольный звон. Так что молись за мое здоровье, ведьма. Молись истовее, чем монашки в скитах.

Радалин стиснула кулаки. Жар внутри взбунтовался против этой холодной, ублюдочной уверенности. Ее собственное тело горело, избыток огня требовал действия, крови, удара. Ей хотелось броситься на него, вцепиться ногтями в эти серые шрамы на его щеках, выдавить пальцами эти неподвижные, мертвые глаза.

— Пошел ты к черту, Ренн, — бросила она сквозь зубы.

Она резко развернулась на пятках и зашагала прочь от очага.

Комната душила ее. Слишком много сухого тепла, слишком много запаха самца, пропитанного железом и умирающей магией. Ей нужен был мороз. Настоящий мороз, чтобы остудить кипящую кровь. В узкой северной стене чернел глубокий оконный проем — без стекла, забранный лишь тяжелой дубовой ставней на кованых крюках. Сквозь щели между досками свистел буран, затягивая в комнату колючие белые струйки снега.

Она сделала пять быстрых шагов к двери, ведущей на крошечный балкон дозорного яруса, собираясь сорвать щеколду и вдохнуть ледяной ветер перевала.

Она не учла одного.

Итан двигался бесшумно. Даже разбитый параличом, даже сотрясаемый ознобом, он оставался псом войны, выученным убивать на слух в темноте болот.

Шорох волчьего меха за ее спиной был едва слышен. Радалин успела лишь вскинуть руку к щеколде, когда тяжелая ладонь впечаталась ей между лопаток.

Удар был коротким, страшным, лишенным сомнений. Ее швырнуло вперед; деревянная створка массивной дубовой двери встретила ее грудь и лоб глухим гулом. Нос обожгло болью от столкновения с неструганым деревом, зубы клацнули, вышибая слезы.

Прежде чем она успела развернуться и выбросить сноп искр из ладоней, Итан навалился на нее сзади всей своей чудовищной массой.

Его вес вдавил ее в дубовые доски двери. Плечо инквизитора прижало ее шею, перекрывая дыхание, а колено с силой вбилось между ее бедер, грубо разводя ноги в стороны.

— Куда собралась? — прорычал он ей в самое ухо.

Голос вибрировал от ярости, но это была не ярость хозяина — это был слепой инстинкт загнанного волка, почуявшего попытку бунта. От его лица веяло холодом ледника, но внизу, там, где его пах через толстое сукно форменных штанов уперся в ее крестец, Радалин ощутила другое.

Тяжелый, твердый как железо стояк.

Его тело, умирающее от боевого отката, цеплялось за жизнь единственным оставшимся биологическим способом. Смертельный холод требовал компенсации — темной, яростной, требующей крови и чужого жара.

— Пусти, сука!.. — взвизгнула Радалин, извиваясь под ним.

Она попыталась ударить его затылком в лицо, но Итан перехватил движение: его левая рука, онемевшая, но все еще способная дробить кости, намертво впечатала ее лицо в шершавое дерево двери. Щеку ободрало о занозы, рот наполнился привкусом пыли и железа.

Его правая рука скользнула вниз. Пальцы — жесткие, ледяные, с содранной кожей на костяшках — бесцеремонно сгребли подол тонкой льняной сорочки и одним резким движением вздернули ткань к ее лопаткам.

Холодный воздух комнаты лизнул обнаженные ягодицы и влажную после мытья поясницу. Но куда страшнее был контраст, когда широкая ладонь Итана легла на ее голое бедро.

Радалин вскрикнула.

Это было похоже на прикосновение мертвого тела, вытащенного из проруби. Холод его пальцев мгновенно проник под кожу, заставляя мышцы сжаться в паническом спазме. Внутренний огонь взвыл, бросая в место контакта сотни раскаленных игл; она забилась сильнее, царапая ногтями дубовые доски, оставляя на них глубокие белые борозды.

— Ты хотела тепла? — прохрипел Итан, наваливаясь тяжелее, вжимая ее таз в дверной косяк. — Ты хотела торговаться?

Его зубы с лязгом разошлись, и он с силой впился в мягкую ткань ее плеча, прямо сквозь остатки ворота сорочки.

Боль пронзила трапециевидную мышцу. Радалин зашипела, выгибая спину, пытаясь достать его локтем под ребра. Ее рука взметнулась назад, пальцы нащупали его затылок, впились в короткие, мокрые от холодного пота волосы, с силой потянули, выдирая пряди с корнем.

— Ненавижу... — выдохнула она сквозь стиснутые до крошева зубы. — Ненавижу тебя, мразь...

Итан не разжал зубов, пока не почувствовал солоноватый привкус ее крови на губах. Только тогда он оторвался от ее шеи, оставив на смуглой коже багровый, сочащийся след укуса.

Его свободная рука дернула собственный ремень. Бронзовая пряжка звякнула о железную скобу засова — звук получился гулким, металлическим, раскатившимся по всей башне. Засов вздрогнул в пазах. Сукно штанов подалось вниз, освобождая горящую жаждой плоть.

Он не стал тратить время на ласки. В его движениях не было ни капли той нежности, какую ищут любовники в постелях. Это было вторжение. Захват высоты.

Итан обхватил ее бедро за внутреннюю сторону, вздернул ее правую ногу вверх, упирая ее колено в массивный железный запор двери, и вошел в нее одним мощным, неотвратимым толчком.

Сухое, не успевшее подготовиться тело ведьмы разорвало болью.

Радалин запрокинула голову назад, ударившись затылком о его грудь. Ее крик застрял в горле, превратившись в прерывистый, сдавленный хрип. Мышцы влагалища рефлекторно сжались, встречая чужое вторжение как удар клинка — узко, враждебно, пытаясь вытолкнуть плотный, горячий шток, но Итан лишь глубже вбил себя внутрь, до самого упора лобковой кости в ее ягодицы.

Дверь застонала. Массивные дубовые доски скрипнули под весом двух сплетенных тел, железные петли отозвались сухим визгом.

На мгновение они замерли.

Радалин тяжело, судорожно глотала воздух, упираясь ладонями в дверное полотно. Ее ногти крошились о сухую древесину. Внутри нее пульсировало чужое, требовательное естество. От него исходил странный, неестественный жар — жар кипящего свинца, готового вот-вот застыть коркой льда.

Итан шумно втянул воздух через нос. Его лоб уперся между ее лопаток. По его телу прокатилась мощная, тягучая волна разрядки: соприкосновение с ее огненным нутром ударило по его онемевшим нервным окончаниям, как разряд молнии.

— Смотри на меня... — выдохнул он, и голос его сорвался на рычание.

Он перехватил ее подбородок пальцами, с силой повернул ее голову назад и вбок, заставляя Радалин смотреть в его лицо.

Их глаза встретились в полумраке у двери.

В его взгляде больше не было пустоты. Там полыхал первобытный, беспощадный огонь выживания. Капли пота с его лба падали на ее обнаженное плечо, и каждая капля казалась ей обжигающе холодной, словно талая вода с ледника.

— Не отворачивайся, ведьма, — прохрипел он, вдавливая пальцы в ее щеку. — Смотри, кто тебя берет.

Он подался назад, почти полностью покинув ее раскаленное, спазмированное нутро, и тут же обрушился вперед с новой, сокрушительной силой.

Удар вышиб из Радалин стон. Звук получился высоким, сдавленным, полным злобы и внезапного, предательского отклика тела. Трение было грубым, жестким, на грани сдирания кожи, но именно эта боль заставила ее ведьмовскую искру вспыхнуть с новой силой.

Огонь внутри нее больше не прятался. Он рванул навстречу чужаку.

Стенки ее влагалища обожгли его плоть таким жаром, словно Итан погрузил член в расплавленное золото. Мышцы сокращались ритмично, мощно, обхватывая его со свирепой жадностью, пытаясь переварить, растопить, подчинить себе этот ледяной стержень, посмевший вторгнуться в ее святилище.

Итан зарычал ей в затылок.

Его ритм стал бешеным. Он вбивал ее в дверь мерно, методично, с неумолимостью стенобитного орудия. С каждым толчком дубовые плахи содрогались, железный засов брякал в гнездах: клац-клац-клац. За дверью, на лестничной площадке, замерли часовые — они слышали этот грохот, слышали скрип петель и хриплое дыхание своего командира, но ни один не посмел бы даже шевельнуться.

Радалин больше не пыталась вырваться.

Она поняла правила этой бойни. Она откинулась назад, вжимаясь лопатками в его мокрый от пота колет, и начала отвечать на каждый его выпад. Ее бедра двигались навстречу его толчкам с хищной, злой точностью. Она ловила его ритм, сжимая мышцы в момент наивысшего проникновения, заставляя инквизитора захлебываться собственным рычанием.

Это не было подчинением. Это была схватка, в которой плоть служила оружием.

Итан согнулся над ней, его свободная рука скользнула вперед, грубо смяла ее левую грудь, пальцы сдавили сосок до вспышки острой боли. Другой рукой он держал ее за бедро, оставляя на коже темные полосы синяков от железной хватки.

Сквозь стиснутые зубы инквизитора начали прорываться обрывки слов.

Это были не ругательства. Он читал Канон.

Древние, заученные до автоматизма строки Инквизиторской Молитвы Очищения — те самые слова, которые младшие братья твердили у костров, сжигая еретиков на площадях столицы. Но сейчас они звучали как безумное, богохульное заклинание, перебиваемое хрипом и стуком разгоряченных тел:

— Изыдет... скверна... — толчок, от которого Радалин прикусила губу до крови. — Ибо плоть... слаба пред ликом... хлада...

— Заткнись... — прохрипела она, закидывая руку назад, находя его шею, впиваясь ногтями в пульсирующую вену. — Заткнись со своими молитвами!..

— Огнем твоим... — он проигнорировал ее слова, вбивая себя еще глубже, доставая до самого шейного зева, заставляя ее выгибаться дугой. — Огнем... судимы будем... Смотри на меня, тварь! Смотри!

Она повернула лицо. Ее зрачки расширились так, что янтаря почти не осталось — только две бездонные, черные воронки, на дне которых бушевало чистое, неразбавленное пламя.

Их губы столкнулись.

Это не был поцелуй — это была драка ртами. Итан впился в ее губы, слизывая кровь от собственного укуса, его язык ворвался внутрь грубо, властно, исследуя горячее небо, пока Радалин яростно сжимала его челюсти своими губами, втягивая его дыхание в себя.

Она пила его холод.

Через слюну, через пот, через бешеный контакт половых органов внутрь нее текли тонкие струи чистейшего, мертвого льда. Для обычного человека этот мороз означал бы остановку сердца, но для ее перегретого, лихорадочного нутра он стал желанной влагой в пустыне. Искра жадно поглощала эту ледяную скверну, перерабатывая ее в чистую энергию, перемалывая кристаллы печати в топке своего естества.

Темп нарастал. Дверь ходила ходуном.

Итан двигался уже вслепую, ведомый лишь древним, первобытным ритмом самца, побеждающего смерть. Его толчки стали короткими, сокрушительными, сдирающими последние остатки сознания. Рука, державшая ее за бедро, дрожала мелкой, электрической дрожью.

— Рада... — вырвалось из его горла.

Впервые он назвал ее по имени, и это имя прозвучало не как приказ, а как стон человека, падающего в бездонную пропасть.

В ее животе сдетонировало.

Оргазм накрыл Радалин не волной удовольствия — он ударил ее вспышкой белого, ослепляющего пламени. Мышцы ее таза свело чудовищной судорогой, зажав его плоть в мертвые, пульсирующие тиски. Она вскрикнула — громко, сорванно, не сдерживая больше голос, и ее крик зазвенел под высокими сводами покоев, заглушая вой бурана за окном.

Итан захрипел.

Его тело выгнулось, натянувшись как тетива перегруженного осадного арбалета. С глухим, утробным рыком он вогнал себя в нее до предела, насаживая ее на свой стержень, и замер, содрогаясь всем телом от мощных, нескончаемых толчков семяизвержения.

Горячая, густая волна обожгла ее нутро, смешиваясь с ее собственным кипящим соком.

И вместе с этим семенем из него хлынул остаток черного, мертвого холода. Последняя ледяная пробка в его сосудах лопнула, отдавая яд печати наружу — прямо в ее ненасытную, пылающую утробу.

Итан тяжело рухнул на нее, прижав ее распластанное тело к двери.

Его дыхание было частым, рваным, со свистом вырывающимся из свободных от льда легких. Сердце за его ребрами колотилось с бешеным, яростным грохотом — живое, горячее, освобожденное от оков.

Несколько долгих минут в комнате слышен был только их прерывистый хрип да треск догорающих сосновых бревен в камине.

Затем колени Радалин подогнулись.

Она соскользнула вниз по гладким дубовым доскам, как подрезанная трава. Итан не стал ее удерживать — сам с трудом устоял на ногах, отступая на шаг назад, машинально подтягивая сукно штанов онемевшими, но уже теплыми пальцами.

Радалин упала на колени на волчьи шкуры. Ее сорочка была задрана к шее, бедра блестели от пота и смешавшихся жидкостей, на пояснице багровели отпечатки его пальцев. Она тяжело уронила голову на грудь, упираясь дрожащими руками в густой мех.

Ее колотило. Но это была уже не та злость, что прежде.

Это была чудовищная, нечеловеческая усталость. Ее внутренний огонь не просто растопил его лед — он сожрал его без остатка, и теперь внутри нее, под желудком, ворочалась тяжелая, холодная сытость, от которой кружилась голова.

Итан молча подошел к камину, подбросил ногой выпавшую головню обратно в угли. Повернулся к ней.

На его лице больше не было синевы. Кожа на скулах порозовела, темные круги под глазами побледнели, а жилы на руках вернулись к своему обычному, здоровому виду. Он глубоко, полной грудью вдохнул горячий воздух комнаты — без кашля, без хруста кристаллов в бронхах.

— Залезай на шкуры, — бросил он тихо. В его голосе не было торжества — лишь холодная усталость солдата, пережившего тяжелый штурм. — Завтра в полдень прибудет обоз с юга. Мне нужны ясные мозги.

Он лег прямо на походную койку, не снимая сапог, натянул верблюжье одеяло до подбородка и закрыл глаза. Через минуту его дыхание выровнялось, став глубоким и мерным сном абсолютно здорового человека.

Радалин с трудом доползла до края шкур возле очага.

Она свернулась калачиком, подтянув колени к подбородку, натянув разорванную сорочку на озябшие плечи. Огонь в камине грел ее спину, но внутри...

Внутри происходило что-то неправильное.

Холод, который она выпила из инквизитора, не растворился. Он осел на дне ее огненного резервуара тяжелым, ядовитым осадком. Ее искра металась, пытаясь переварить чужеродную магию печати, раздувалась, раскаляя внутренности до безумных температур.

Она провалилась в тяжелый, липкий морок, где не было снов — только грохот дубовой двери и вкус железной крови на губах.

Серый рассвет пробился сквозь щели оконных ставен тонкими, пыльными полосами.

Буран за стенами башни стих, оставив после себя лишь мертвое, ледяное безмолвие высокогорья. В комнате пахло остывшей гарью, кислым потом и сосновой смолой.

Итан Ренн открыл глаза мгновенно, без перехода от дремоты к бодрствованию — привычка командира гарнизона.

Он сел на койке, спустив ноги на пол. Первым делом поднял руки к лицу.

Кожа была чистой. Ни инея, ни черных узлов вен, ни ломоты в суставах. Он сжал кулаки: пальцы согнулись легко, упруго, сухожилия работали идеально. Он встал, сделал глубокий вдох. Легкие раскрылись полностью, без малейшего намека на боль или хрип. Откат боевой печати отступил, растворился, словно его выжгли каленым железом.

Он был жив. Он был полон сил.

Итан повернулся к очагу, намереваясь разбудить девку и приказать караулу принести свежей воды и завтрак.

Слова застряли у него в глотке.

Радалин лежала на волчьих шкурах в той же позе, в какой уснула ночью, но все ее тело неестественно, мелкой судорогой выгибалось назад.

Ее лицо было не просто красным — оно пылало страшным, багрово-лиловым жаром. Влажные пряди волос прилипли к взмокшему лбу, губы растрескались до крови, запекшейся черными струпьями. Холст сорочки на ее груди насквозь промок от горячего, пахнущего серой пота.

Она металась, тихо, жалобно скуля сквозь стиснутые зубы, царапая мех шкуры скрюченными пальцами.

Итан сделал два быстрых шага и опустился на одно колено рядом с ней.

Его ладонь коснулась ее лба — и он рефлекторно отдернул руку.

Кожа Радалин была раскалена, как чугунная крышка печи. От нее исходил сухой, удушливый жар, обжигающий даже на расстоянии вершка. Ее дыхание было частым, поверхностным, похожим на клекот раненой птицы.

— Рада... — позвал он, встряхивая ее за плечо.

Девушка не отозвалась. Ее веки дрожали, но глаз она не открывала; под тонкой кожей век яростно метались зрачки.

Итан перевел взгляд на ее лицо и похолодел.

Из ее левой ноздри, медленно прочерчивая алую дорожку по бледной носогубной складке, сочилась тонкая, дымящаяся струйка крови. Кровь капала на серый волчий мех, и там, где тяжелые темные капли касались шерсти, ворс с тихим шипением обугливался, оставляя круглые черные подпалины с запахом паленого пера.

Ее огненная искра не справилась с поглощенным льдом. Она замкнулась сама на себя, превращая тело ведьмы в ревущий, неуправляемый котел, готовый разорваться изнутри в любую минуту.