Горько-сладкое блюдо 7 Пацанский аромат

Горько-сладкое блюдо

7

Пацанский аромат

В диковинные времена я, однако, попал. Бесценные книги за бесценок тащили мешками. Не купить никак невозможно. Равно как продать хоть за какие-то деньги, даже смешные. Когорта хорошо одетых не вызывающе, удостоенных приглашения заглянуть в подсобку на огонек, в невидимом бою полегла. Остатки рассеялись: кто на кладбище, кто за бугром. Вот такой фон новой истории, которую мне написать предстояло, если увижу героя, услышу шум времени, сумею уловить аромат не только эпохи, но и ее героя, который наиболее явственно ощутим, когда…

Представьте. Рассказчик сидит. Перед ним материализовался герой. Сидящий приоткрывает краешек трусов стоящего перед ним и уловляет. Представили? Ощутили? Забудьте. Наука еще не умеет достаточно гитик, чтобы запах на расстояние передать. Так что надо автору сценария найти такие детали, режиссеру так сконструировать сцену, носу актера-рассказчика и трусам стоящего перед ним сыграть так, чтобы зритель даже с насморком аромат уловил.

Скажете: ну и что? После вернувшего обоняние миллионам, порвавшего аудиторию «Парфюмера»? В том то и дело, что фильм тогда еще не родился, а роман читали… Сами знаете, сколько людей смотрят, а сколько читают. Я не читал. Буйство собственной жизни, и постельной, и творческой, роман от меня отлучили. Спустя годы прочел. Уже после фильма. В чем каюсь. И приношу знаменитому автору извинения.

Словом, пошел я путем совершенно другим. Собственным. Опыт теории предпочитая. Купленный в долю букинистический стал моей творческой лабораторией.

Первого претендента на должность длинноволосого я утвердил без раздумий. В тот же день он вплоть до закрытия познавал искусство книготорговли под руководством лысеющего длинноволосого. А я в подсобке пытался понять, чего в интервью мне не хватало. То, что попа на заднем плане осталась, ха-ха, меня не тревожило. Но вдруг, видимо, входная дверь распахнулась, сквозняк всколыхнул застоявшийся воздух, я ощутил исчезающий запах нового длинноволосого. И тут совершенно неожиданно для себя осознал, чего мне недостает. Извините, прямо скажу, не нанюхался. Но не того, о чем вы подумали.

Тут бы вставить поэму о запахах пацанов. Но пожалею читателя. Тем более что не написана.

Дегустаторы вин свои вкусовые ощущения описывают тщательно, детально и порой поэтично. Легкий привкус плодов земляничной поляны в летний час предвечерний. Вот так и я, в поэтичность стараясь не впасть, пытался пацанские запахи описать, детализируя по категориям: запахи общие (одетые и обнаженные), подмышечные, лобково-генитальные, жопные (в том числе отдельно с раскрытым аналом), до, во время и после соития. Хотел продолжить наблюдения над ароматами двух пацанов, начал даже, однако…

Как истового нюхача, истинного гурмана меня бесили запахи табака, бензина и много чего еще, уничтожающие мое удовольствие и даже экстаз при обонянии юношеских гениталий, особенно в момент, когда из них фонтан малофьи, брызгая, вырывался, сводя с ума исследователя, опыт производящего.

Сперва опыты проводились в подсобке. Но неистребимая книжная пыль чем дальше, тем больше мешала чистоте экспериментов. Пришлось большую часть проводить в родительской квартире. Но это было от центра далековато. Это, во-первых. Во-вторых, и там было не все слава Богу. Застарелый запах былой, не скажу нищеты, но бедности и безнадежности никак не выветривался. Пахло прошлой эпохой, что было не слишком приятно.

Стало ясно, важен не только доминирующий аромат, но и фон, контекст так сказать. Как говорится, жить в обществе и быть свободным от него невозможно. Перефразируя: жить в мире запахов и быть свободным от них, не получится.

Как всегда, открытие было случайным. Вот так в одночасье случилось.

Была годовщина смерти отца. Лысеющий длинноволосый довез меня до кладбищенских ворот, и мы распрощались. Купил цветы. До родительских могил минут десять неспешного хода. Оба памятника с общей нижней плитой, еще при жизни отцом установленные, были покрыты слоем летней пыли тяжелой и рыжеватой. Надо на обратном пути в контору зайти, договориться пусть памятники помоют и заодно цветочки посадят.

Однако зверь ведь не зря бежит на ловца. Зверем был парень на мотороллере. С ним и договорился. Не только о памятниках. До границы кладбища на его драндулете доехали.

(Тут бы психологический этюд обязательно вставить. Как я его, а парень меня, друг друга, словно консервные банки, осторожно вскрывали, чтобы на лицо и одежду не хлюпнуло.)

Кладбище на расчищенном от леса участке некогда учредили. От бывшего леса осталась рощица небольшая. Туда и двинули со студентом, подрабатывающим на кладбище, что было несомненной удачей, по крайней мере, с точки зрения материальной. Рощица была совершенно пустынной. Добраться до нее было никак невозможно, на кладбище не заходя. А посетителей кладбища она не волновала.

Словом, никто не мешал. В эксперимент, мной проводимый, случайного партнера посвящать я не стал. Но он был поставлен. Пацан был обнюхан во всех местах, согласно программе эксперимента обнюхиванию подлежащих. И было установлено, что лобково-генитальному пацанскому запаху на фоне смешанного леса с преобладанием сосново-смолистого аромата, соединенного с запахом жухлой травы с легким нюансом недалекого старого кладбища (иной сказал бы, аромата смерти, я воздержусь) в моей табели о рангах нет места иного, кроме первого, для других недостижимого.

Видал ли он виды до нашей встречи или не очень, похоже, неожиданно новый любовник парнишку весьма удивил. Но удивление скромно спрятал в карман на животе комбинезона, когда одевался.

А до этого сраженный дурманом неслыханным (сказать бы лучше, не обоняемым) под скрип и хруст сосновых игл под подошвами я его в попочку аккуратно и тщательно поимел и, судя по вулканичности извержения, кладбищенского работника удовлетворил. Кончая, содрогался в моих руках, пацана держащих за бедра, и мой вздыбленный старался не без успеха в его попочке, оттягивая финал, оставаться как можно дольше.

Это было первое мое почти кладбищенское соитие, но не последнее. Я еще приезжал, принимая выполненную работу, потом заказал помыть памятник и посадить цветы на могиле моего букиниста. А когда кончилось лето, и он с кладбищенской службой покончил, мы специально ездили вплоть до дождей в нашу сексуальную рощицу, поражавшую ароматами, но и это, увы, закончилось, как кончается все.

Мой околокладбищенский любовник, в нем я видел себя, которого когда-то профессор тщательно дегустировал, стал отращивать волосы, и был принят в магазин на полставки, хотя и одного длинноволосого было более чем достаточно. Продавать было много чего. Но покупателей с гулькин нос или, скажем иначе, учитывая, что это проза как-никак эротическая, с ребеночью письку.

Я не сразу разобрался в том, что же произошло. А когда стал понимать, ужаснуло осознание: в отличие от зрительных образов и слуховых, обонятельный невозможно запомнить и даже в малой степени приближения воспроизвести.

Миг — улетучилось. Как сама мотыльковая жизнь. А другой нет и не будет.

Я чувствовал, словно с ума потиху схожу. Свое состояние к тому времени уже длинноволосому пацану объяснил. На удивление понял. Чуть ли не каждый день, пока еще было тепло, ездили в наш околокладбищенский рай. Может, близость смерти имеет тот запах, без которого я жить разучился?

Любили мы друг друга на краю непознаваемой вечности. Вот так за неумением просто и ясно скажу несколько вычурно.

Подъезжали к воротам. Шли по кладбищу. Переходили незаметный для глаза кордон, направляясь от сосен к дубам: там на земле не было сухих колких иголок. Расстилали полотнище, шкуру неубитого медведя, как его называл мой любовник.

Через минуту он стоял передо мной голый, руки раскинув, лучи солнца вбирая. Еще через пару минут обласканный с ног до головы лежал на спине, ноги подтянув к голове, а я, лаская его внутренние поверхности бедер, нежные, без единого волоска, вдыхал наркотический аромат пацанской мне одному открытой таинственнейшей из тайн, от познания которой оторваться даже под страхом смерти никак невозможно.

Из хвойного и дубового славно прогретого благоухания, приправленного запахами жухлой травы, желтеньких и беленьких цветочков, из этого удивительного аромата, вбирая-одолевая, пробивалось острое пацанское: аромат набрякшего вспухшего желания, розовеющей чуть влажной залупы с белесой капелькой неудержимости на полоске, раздвигающий гриб пополам. Острота смягчалась ароматом мешочка-мышонка, потненько излучающего нежно цветочное, словно полные яйца сквозь кожу свой запах несли в подарок моему обонянию и без того очумелому. Замешанный на запахе пота вносил свою лепту и анус: он был полуприкрыт, но и его благоухание не терялось.

В эпицентре этого запаха, аромата, благоухания было источаемое стояком, пронзающее помутившееся сознание и повергающее меня в совершеннейшее неистовство. Я желал этот пацанский аромат длить бесконечно, этим благоуханием саму смерть, без которой человеку жить невозможно, одолевая. Одновременно желал от наважденья избавиться, как от малофьи, к самому краю терпения подступившей и готовой вырваться бурным фонтаном, горячей обжигающей лавой, все испепеляя.

Написал. Перечитать не могу. Как получилось, так получилось. Лучше все равно не сумею. Великие запахи любви описывать не брались. Куда мне до великих, на свой вечный пир меня, букиниста и сценариста, звать не желающих.

Забегая вперед: околокладбищенский мой стал прототипом героя, а наши встречи послужили основой сюжета.   Этот сценарий, дописавшись, спас меня от зависимости. Даже по сторонам в поисках нового персонажа поглядывать стал.

Блюдо это получилось воистину горько-сладким.

Только кто это поставит, кто это сыграет? Я словом аромат кое-как передать попытался. А кто сумеет мимикой, жестами изобразить одурение, наваждение от пацанской плоти разверсто раскрытой?

— А что, вы спросите, с магазином?

— Конечно, спрошу.

— Удивитесь.

— Приятно, надеюсь.

— Неожиданно стал оживать, сказал бы даже воспрянул.

— Стали покупать старые книги?

— Скорей не старые — новые.

— Что магазин вернулся в те времена, когда букинистический был только отделом?

— Не совсем.

— Так что же спасло бывшего предводителя?

— Уж не помню, в чью голову идея пришла. Точно знаю, что не в мою. Слишком ароматами плоти пацанской была одурманена. Открыли новый отдел. Эротической книги. Как некогда подсобка, он и держал магазин на плаву. И здесь получилось и горько, и сладко.

— Что же тут горького?

— А то, что истинные сокровища, которые в самое голодное время скупили, так и оставались нетронутыми.

— Уверен, их время придет.

— Вашими устами…