Принцесса для его Светлейшества

Глава 1

Была ночь, когда это случилось. Ветер бил в окна, срывая листья в саду, и где-то на башне постанывал флюгер — медный петух, давно потерявший половину своих перьев, но не потерявший гордости. Мне плохо спалось, кажется, тогда у меня начиналась горячка. Да и было мне всего лет восемнадцать от роду. Совсем ещё юная, но такая дорогая и бесценная для моего седого батюшки.

Он стоял на коленях возле моей кровати, а свечи дрожали от маха кадила над моей головой. Пот градом тёк по моему лицу, подушка под затылком сделалась горячей и мокрой, и я всё время поворачивала голову, отыскивая в ней прохладное место. В глазах стоял портрет матушки — тот, что в малой галерее. Я видела её в лице нянечки и знахарки, в лицах лекаря и приезжего зельевара, и каждый раз у меня обрывалось сердце: вот она, сейчас узнает меня и заговорит. Но лица наклонялись, отходили, шептались между собой, и матушки среди них не было. Единственным контрастом в царившей картине безумия было мрачное как ночь лицо моего отца.

Отец взял мою холодную ладонь. Его пальцы были сухими, горячими, и от этого контраста я поняла, как сильно он боится. В последний раз я видела его таким — в день, когда матушка ушла. Мне хотелось сказать ему, что я не боюсь и что всё это, наверное, скоро кончится, — но во рту пересохло, и языком я ворочала с трудом, как чужим.

— Папа, — тихо сказала я. — Я хочу пить.

— Сейчас, дорогая, — ласково сказал он мне, после чего закричал на слуг: — Несите воду живо! Принцесса хочет пить!

Слуги засуетились, но я видела, как он сжал кулаки. Его гнев был не на них — он был на весь мир, на судьбу, на то, что он не может вылечить меня простым королевским словом.

— Папа, — позвала я его, стремясь успокоить. — Не надо кричать. Они не виноваты, что это случилось. Не стоило мне ходить к реке.

— Что ты, солнышко, — он наклонился, и в его глазах блеснули слёзы — прозрачные, как утренняя роса. — Я не виню тебя. Всё будет хорошо.

Его сухая ладонь легла на мой лоб. Мне она показалась безумно холодной, прямо как та речная вода, что сомкнулась над моей головой. Я снова почувствовала, как течение тянет меня за подол, как вода заливается в рот и в уши, — и удивилась, что могу думать об этом спокойно, будто о чужой беде.

— Я надеюсь её увидеть, — прошептала я, улыбаясь.

Батюшка побледнел. Его глаза почернели, как безлунное небо.

— Не говори так, — сказал он тихо и опустил голову на простыни.

Он плакал. Я видела, как вздрагивают его плечи, как он сжимает край одеяла, будто пытаясь удержать меня за жизнь. Я хотела погладить его по волосам, но рука не поднялась. Она была тяжёлой, как камень. И от этого стало стыдно — он, король, стоит на коленях перед дочерью, а я не могу даже коснуться его. Я поняла, что боюсь не за себя. Я боюсь за него. Он ведь совсем один, если не считать меня.

Тишину разорвал топот шагов. Кто-то бежал, спотыкаясь, задыхаясь. Дверь распахнулась с таким грохотом, что служанка едва не выронила таз водой.

— Ваше величество! — прокричал худой как травинка слуга. — Там… там…

Его лицо было вытянуто от испуга, а пота с высокого лба лилось не меньше, чем у меня. Я посмотрела на него. Он был мокрый, как я, и дрожал, как я. Только он стоял на ногах, а я лежала. Мы, должно быть, выглядели как жалкое подобие друг друга.

— Говори, — резко бросил король.

— Возле замка нашли… — слуга заикался, указывая рукой в сторону коридора.

Отец замер на мгновение, обдумывая услышанное, затем поднялся с колен. Он взмахнул плащом, поправил свою тяжёлую корону и направился к двери. Мне хотелось крикнуть ему вслед:

останься, мне страшно!

Но я знала: если ночью будят короля и он надевает корону — значит, дело серьёзное. И просить его остаться было бы стыдно.

— Проследите за Селеной, — бросил он на ходу. — Я скоро вернусь.

Дверь закрылась. Я осталась одна, и в этой тишине всё стало слишком громким. Свечи дрожали, тени ползли по стенам, а дверная ручка — медная сова — вдруг показалась мне живой. Камни-глаза вспыхнули, словно в них кто-то разжёг огонь, и я увидела чёрные зрачки, уставившиеся прямо на меня.

Сова открыла клюв. Показался раздвоенный язычок, шатающийся, как язычок пламени.

Я не испугалась. Мне было так жарко, что страху просто не осталось места, — и всё же я следила за ней, потому что отвести взгляд было не легче, чем дышать.

— Скорее! Несите воду! Принцесса теряет сознание!

Крик нянечки упал вместе со мной в пустоту. Чёрная, непроходимая тьма поглотила меня. В ней были только звуки: стук часов, треск полена в камине, далёкий вой ветра.

Когда я очнулась, рядом никого не было. Спальня утонула в полумраке. Камин догорал, и в углях что-то щёлкало, оседая пеплом. О страхе напоминал лишь забытый таз и кадило на тумбочке — оно ещё курилось, и сладкий дым царапал горло. Я лежала и слушала. Часы в коридоре шли. За стеной кто-то перекладывал дрова.

Значит, я жива

, — подумала я. Странно, но эта мысль меня почти не обрадовала.

Мне стало легче. Жар отступил, унося с собой кошмары. Но холод остался. Он жил внутри меня, как та речная вода, что так и не вытекла из костей. Одеяло лежало на мне тяжёлое, но не грело. Я дышала на ладони, растирала их, но тепло уходило, не задерживаясь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Закутавшись в большое одеяло, я спустила ноги на холодный камень, ища ботинки. С трудом натянув меховые валенки, я двинулась по тёмным коридорам родного замка. Мне хотелось найти батюшку — или хотя бы нянечку. И ещё мне очень хотелось узнать, кого нашли возле замка. В темноте об этом думалось легче, чем в темноте лежалось.

Я шла от факела к факелу, а в горле будто порхали ледяные бабочки. Одна из них застряла где-то в носу, щекоча меня своими усиками. Стены плыли, я держалась за них рукой, и ладонь оставляла на камне светлый след. Замок был тот же, что и всегда, а всё-таки не тот: слишком длинные коридоры, слишком гулкие шаги, слишком много моих собственных теней.

Я дошла до большой лестницы, ведущей вниз, и у меня закружилась голова. Ухватившись за уступ в стене, я едва не уронила столик с декоративной вазой. В ушах будто вата, а всё же до них дошёл звон колокола часов. Они били двенадцать раз, и я слышала их снова и снова. Пока не погрузилась во тьму.

К жизни меня вернули лёгкие поглаживания. Чья-то холодная ладонь прикасалась к моему лбу. Некто выводил на моей коже причудливые символы, из них я узнала только солнце, символ жизни. Я знала его с уроков: круг и лучи, и ещё огонь внутри — чтобы тепло возвращалось к человеку, а с ним и жизнь. Только писал его не по бумаге, а на моей коже.

Магия?

— мелькнуло в сознании. —

Но магия запрещена в Эшахаме. Воины света не допустят…

Я подняла тяжёлые веки и встретилась с пронзительным ледяным взглядом. Мужчина. Его лицо было красивым, но хищным — как у зверя, который никогда не знал пощады. Голубые глаза, оттенённые чёрными ресницами, смотрели на меня так, будто видели насквозь. Его зрачки были чёрными точками, и спрятаться от них было некуда — даже под одеялом.

— Бедная девушка, — с весьма странной улыбкой сказал он. — Мне жаль, что это последнее, что ты увидишь.

Последнее?

— промелькнуло в голове. —

Он пришёл убить меня?

Я хотела спросить, но губы не слушались. Из груди вырвался лишь сухой выдох. Меня утешало одно: если бы он хотел убить меня, то выбрал бы место получше.

Сознание снова поплыло. Я из последних сил схватилась за его рубашку — и почувствовала под пальцами тёплую, липкую влагу. Мои пальцы соскользнули. Я посмотрела на свою ладонь: она была красной. Его одежда была алой от свежей крови.

— Что… — выдохнула я, и ужас растёкся по венам, заглушая жар.

Он был ранен. Настолько сильно, что я не понимала, как он до сих пор не потерял сознание. И всё же он выводил на мне свои знаки, а не корчился в углу. Впервые в жизни я видела то, чего не могла объяснить.

Я открыла рот, чтобы позвать на помощь, но он зажал мне его ладонью.

— Тише, — прошептал он, рисуя кровью на моей шее символ солнца. — Ты же никому не скажешь об этом?

Я кивнула. Он отпустил меня, и я невольно залюбовалась им. Маг. Настоящий маг. Колдовство, о котором я только читала в запретных книгах, сейчас стояло рядом со мной. Мне хотелось спросить, откуда он, кто он, как он сюда попал. Но лихорадка снова сжала меня в своих ледяных когтях.

— Постарайся уснуть, — сказал он и улыбнулся.

И в этой улыбке было что-то странное. Что-то, что заставило меня поверить ему. И одновременно — испугаться. Так и надо бояться колдунов: тихо, из-под ресниц, чтобы ничем себя не выдать.

Я провалилась в сон, и он был беспокойным. Мне снилось, что этот человек ходит за мной по пятам. Я пряталась за занавесом, в шкафу, в бочке из-под сидра, пахнущей яблоками и мокрым деревом. Но он находил меня везде. Его шаги гремели по пустой зале, а ледяные глаза смотрели сквозь тьму.

Он был беспощаден, как луна, взывающая к нечистой силе.

Утром я очнулась от крика ласточек. Кто-то распахнул окно, и солнечный свет ударил в глаза, заставив меня зажмуриться. Пахло мокрой листвой и остывшим пеплом. Обычный, скучный утренний запах. В нём не было ничего страшного.

— Уже утро? — хрипло спросила я.

Мне казалось, что всё это был сон. Река, самодельные удочки из веток, мост, падение в ледяную воду и болезнь. Ничего этого не было. И таинственного незнакомца с ледяным взглядом тоже не было. Только шея у меня саднила, и я украдкой потрогала её. Но не нашла ни ран, ни следов. Решила, что это от жара.

— Вставайте, госпожа, — проговорила нянечка, доставая моё платье. — Завтрак уже подан.

— Разве я не буду завтракать в постели? — с надеждой спросила я.

Мне не хотелось вылезать из-под тёплого одеяла. Выздороветь означало вернуться к урокам, к противным учителям, к распорядку, который я ненавидела.

— Нет, — отрезала нянечка. — Вы здоровы. А это значит, что пора возвращаться к прежней жизни.

Она принялась расчёсывать мои волосы, и я взвизгнула, когда гребень наткнулся на колтун на затылке.

— Ай!

— Терпите, госпожа, — усмехнулась няня. — Красота требует жертв.

Няня щёлкнула заколками и отпустила меня.

Я облачилась в платье и вприпрыжку пустилась по коридорам. Настроение было просто неописуемо сказочным. Солнце било в окна, оседая на полу золотыми квадратами. Птицы носились из стороны в сторону, заводя чудные песни. Мне не терпелось как можно скорее выйти на прогулку и увидеть друзей. За ночь замок сделался добрее, и я почти поверила, что вчерашнее мне привиделось.

Но войдя в центральную залу, я замерла.

Батюшка стоял посреди неё в окружении рыцарей. Их мечи были обнажены, и лезвия ловили солнечный свет, рассыпая по стенам холодные блики. Острия смотрели на мага. А он стоял перед ними — невозмутимый, как скала, которую не может сдвинуть прибой. На его лице играла лёгкая, почти презрительная улыбка. Если бы он был зверем, я бы сказала, что это оскал. Он смотрел прямо на отца, и в этом взгляде не было ни капли страха. Только уверенность.

Я нырнула за колонну, стараясь дышать тише.

— Проваливай, Магнус, — голос отца звенел от гнева. — Несмотря на то, что мой дом оказал тебе помощь, ты посмел осквернить всё здесь своей проклятой магией. Отныне ты изгнан из Эшахама. И заслуги твоего отца перед короной не оправдают твоего гнилого происхождения.

Всё-таки маг. Настоящий маг, живой, дышащий, стоящий перед моим отцом. Я знала его имя — Магнус. И почему-то оно прозвучало как приговор.

— Неужели? — усмехнулся он, и его глаза скользнули по зале. Я сжалась, но колонна была широкой. — Мне кажется, это вы должны мне. Я спас вашу дочь.

— Ты осквернил её! — взревел отец, и рыцари разом шагнули вперёд, принимая боевую стойку.

— Я исцелил свои раны и её. Она просто оказалась рядом, — Магнус развёл руками, и в его голосе зазвучала театральная скорбь, которую он явно изображал для публики. — Она умирала, я не мог пройти мимо.

Он замолчал. А потом оскалился — по-настоящему, как зверь, у которого кончилось терпение. Его губы растянулись, обнажая белые зубы и острые клыки. Я видела их всего мгновение, но эта картина врезалась в память, как раскалённое клеймо.

— И теперь она принадлежит мне, — прошептал он, и его голос стал низким, как гул подземной реки. — На праве невесты.

— Этого не будет, — отозвался король, и его голос дрогнул.

Я знала этот закон. Его вбивали в нас на уроках этики: если мужчина спасает женщину, та обязана выйти за него замуж, а её родители — благословить этот брак. Спасённая жизнь должна породить новую жизнь для того, кто её сохранил. Я повторяла эти слова как заклинание, и они звучали в моей голове, как гул похоронного колокола.

Вот оно. Теперь это касается меня.

Магнус поднял голову, обнажая шею — в этом жесте было что-то вызывающее, почти хищное.

— Будет.

— Она у меня одна! — отец шагнул к нему, и в его голосе была мольба, которую он пытался спрятать за гневом. — Я не позволю!

— Сейчас она мне не нужна. И принуждать её я не вправе, — Магнус развернулся, и моё сердце остановилось. Из его спины, из-под лопаток, торчали два обрубка. Я смотрела на них, не в силах отвести взгляд. Это были не крылья. Это были их следы. — Я пришлю подарок на её двадцатилетие. Если она его примет, тогда за ней приедет мой слуга.

Король залился хохотом. Он звучал неестественно, резко, как треск льда.

— Твой слуга? — он шагнул к Магнусу, подходя почти вплотную. Отец был ниже и плотнее, но в нём было больше власти, больше веса. — Ты безродный, лишённый дома воин света. У тебя ничего не осталось. Даже твой покойный отец отрёкся от тебя, узнав о проклятье. — Он смотрел ему прямо в глаза, и в его голосе звенела сталь. — Она не примет ни одного твоего подарка. Ни одного, слышишь? Тебе не удастся провести меня!

— Это мы ещё посмотрим, — Магнус хмыкнул, и его взгляд метнулся в сторону.

Я не успела спрятаться. Наши глаза встретились. Я стояла, прижавшись к колонне, с открытым ртом, как пойманная воровка. И он смотрел на меня — спокойно, внимательно, будто видел меня насквозь.

— До встречи, госпожа, — он поклонился мне, прикладывая ладонь к сердцу, после чего ушёл.

Я осела на пол. Ноги просто не держали меня. Я хлопала глазами, пытаясь осмыслить услышанное. Полное отсутствие подарков? Или вынужденный брак за безродного колдуна с обрубленными крыльями? Что из этого хуже? И кто он вообще такой — бывший воин света, проклятый, изгнанный, сын отца, который от него отрёкся?

Король широким шагом подошёл ко мне. Схватив за руку, он рывком поднял меня на ноги. Я вскрикнула — и тут же получила подзатыльник. Прямо при всех. При страже. При слугах, которые делали вид, что ничего не видят.

— Больше никаких подарков?! — прошипел он мне в лицо. — Ты меня поняла?!

— Да, отец, — выдохнула я, опустив глаза.

В зале было тихо. Слишком тихо. И в этой тишине я слышала только, как стучит моё сердце — глухо, тяжело, как барабан.

Конец