Аукцион

Пролог

— Пятьдесят первый этаж?.. — спрашивает она.

Ловлю растерянный девичий взгляд в отражении зеркальной панели лифта.

Красивая.

Охуенно красивая просто.

Губы прикусывает, чуть волнуясь.

По ней видно, что она не ожидала, что мы едем в пентхаус. Это меня заводит ещё больше.

Да, детка.

Ты только что подцепила в баре, наверное, самого заряженного мужика в этом отеле. Так я думаю о себе самодовольно, глядя на неё сверху вниз.

Нажимаю кнопку, отрываю палец и, не дожидаясь, пока двери закроются до конца, прижимаю её к зеркальной панели.

В последний момент ловлю в отражении её светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам, торчащие сквозь тонкое платье соски, её приоткрытые губы.

Вторгаюсь языком в её рот, потому что нахер взорвусь, если не сделаю этого прямо сейчас.

Её язык скользит по моему, втягивает, играет умело. Её пальцы впиваются мне в затылок, тянут волосы.

Лифт несëтся вверх.

Мы всё целуемся, не отрываясь. Параллельно глажу её, стискиваю аккуратную грудь. Ладонь скатывается по её стройному телу.

Подхватываю под коленом, задираю её ногу и вжимаю в себя, заставляя почувствовать мой стояк. Каменный.

Она сладко постанывает в поцелуй, выгибается мне навстречу... Блядь. Если этот чëртов лифт сейчас не допрëтся до места, трахну её прямо здесь.

Воздух пропитывается запахом её смазки. Нашей похоти. Башню срывает окончательно от плотности этих молекул.

На последних морально-волевых отрываюсь от её губ.

Тяжело дышу, как после забега на десять км. В груди — бетономешалка. Ширинка, сука, врезается до боли, ткань брюк трётся о головку при каждом движении.

— Как тебя зовут?

— Тома, — быстро отвечает она, и снова врезается в мои губы.

Целуемся, выходя из лифта.

Потом в коридоре. Прислоняю её к стене, она стонет мне в рот, впивается ногтями в мои плечи.

Ночь. Никого. Пентхаус.

От неё жар. Кожа горячая, влажная от блëсток каких-то. Хер знает, что она на себя намазала, но выглядит шикарно. Как сладкий леденец, который я сейчас весь от края до края вылижу.

Мошонка сжалась в тугой ком. Каждое движение бёдер отдаётся тупой болью в паху. Пульс долбит так, что я слышу его даже сквозь её стоны.

Около моего номера прикладываю карту.

Дверь открывается. Вваливаемся в номер.

Раздеваем друг друга.

Я стягиваю с неё платье, оно длинное, дорогое. На ощупь — Италия. Я недавно купил текстильную фабрику, так что это — профдеформация — обращать внимание на подобную хуйню в самый неподходящий момент.

Тома стягивает с меня рубашку.

Я сдёргиваю ремень, расстёгиваю брюки — и когда молния наконец расходится, яйца с облегчением подаются вперёд, но тут же упираются в трусы, и это уже новая пытка.

Под её платьем — прозрачное кружевное бельё. Тело — чистый шёлк.

Мускулы у меня играют под кожей, кровь кипит так, что шумит в ушах, а внизу — ствол раскалился до звона. Чувствую, как головка трётся о ткань трусов, оставляя влажный след.

Меня на этой фее сразу закоротило, как только увидел.

Там, в баре, на первом этаже отеля. После крайне перспективных переговоров с арабами. Такой подарок.

Она забежала. Врезалась в меня своими огромными голубыми глазами. И всё.

Я закончился как разумный человек.

Теперь мной руководит только член, а голова только кивает в такт и посылает импульсы через язык прямо в головку.

Укладываю её на кровать.

Снимаю с неё всё. Избавляюсь от собственных трусов последним движением. Член выпрыгивает, тяжёлый, налитый, блестящий от смазки, а мошонка поджалась, как перед ударом тока.

Каждое прикосновение к простыне отдаётся в паху глухим, ноющим толчком.

Тело её — шик. Грудь, талия, бёдра, ноги, кожа.

И этот запах.

Аромат такой, что крышу сносит. Мошонка втянулась, как от холода, и яйца аж болят так, будто готовы лопнуть от одного её мутного взгляда.

— А тебя как? — спрашивает она, глядя на меня снизу.

— Родион.

Она мокрая.

Соков столько, что простынь под нами хоть выжимай.

Воздух в номере пропитан будущим сексом так густо, что его можно пить.

Я опускаю пальцы на припухшие половые губы, провожу по мокрым горячим складкам. И сразу погружаю глубже. Медленно, чувствуя, как её внутренние стенки смыкаются вокруг.

Сжимают меня.

Толкаю указательный и средний, большим давлю на клитор.

Туго.

Пиздец, как туго. Я даже не ожидал.

Она громко, протяжно стонет, откинув голову на подушку.

И морщится.

Как от боли.

Какого хуя?

Даже для пальцев в ней слишком узко. А у меня, скажем так, член побольше будет.

Я на секунду замираю, чувствуя, как что-то внутри меня переключается.

— Ты что, девственница?

Она отводит взгляд.

— А какая разница?.. — отвечает.

Блядь.

По ней видно, что молоденькая, но такого поворота я не ожидал.

Я торможу окончательно. Пальцы убираю.

— Сколько тебе лет?

— Я совершеннолетняя. Мне девятнадцать!

Она снова тянется ко мне, лезет целоваться, руки ко мне на грудь, на шею, в волосы, впивается, цепляется.

Хер мой, естественно, настаивает на продолжении, но мозг уже проснулся после нокаута.

Факты: плюс минус взвешиваю.

Ценник она не называла. Но, ясен хуй, простые туристки на первого встречного не запрыгивают, пусть даже и в одном из самых пафосных отелей Эмиратов.

Но это...

— Ты отдаёшь себе отчёт, что делаешь?

Поверить не могу, что говорю это.

Ствол раскалился так, что я чувствую каждый свой сосуд, каждую вздувшуюся вену.

Но я, дебила кусок, поднимаюсь и сажусь на кровати. Глаза тру.

Сука.

Съездил в командировку поблядовать, называется. Три года решался на то, чтобы жене изменить, но, походу, — не судьба.

Тома за мной.

Подскакивает и садится сверху на мои бёдра. Коленями меня обнимает и чуть отодвигается, раскрывая для моих одуревших глаз свою промежность.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Бляяяяяяя.

— Ляг на место, пока я тебя не трахнул. Ты под кайфом что ли? — огрызаюсь.

— Нет. И я отдаю себе отчёт...

Её ладонь скользит по моему стволу.

Вниз.

Вверх.

От этого прикосновения мошонка подтягивается ещё сильнее. Кровь опять устремляется подальше от извилин. Прощай, разум.

Тома целует меня, окончательно добивая.

Осыпает поцелуями — шею, грудь, ключицы, плечи, всё, до чего дотягивается.

Трётся о меня, скользит по стволу. Сама берёт мой член в руку и начинает дрочить.

Всё.

Рассудок ушёл в отпуск без обратного билета. Кровь приливает к головке так, что она налилась, и кожа на ней натянулась до блеска, напряжённая до звона, и каждое движение её пальцев отдаётся где-то в самом низу позвоночника.

— Какого хуя происходит?.. Тома...

Чердак от неё напрочь отлетает, я даже не понимаю, как его удержать. Три года без секса.

Три.

Года.

И сама богиня похоти приподнимает задницу, направляет мой член...

— Так. Блядь. Стой, — ловлю её за плечи. Не даю опуститься.

— Пожалуйста, — шепчет она прямо мне в губы, спуская мои руки вниз, освобождаясь от хватки. — От этого зависит моя жизнь...

И насаживается на меня резко.

Со вскриком.

Практически на всю длину...

1

Тома

Странно устроена память: детский сад помню, подготовку к школе помню, даже то, как сестра тихо плакала по ночам в ванной, включив воду, чтобы я не услышала, — помню.

А маму с папой — почти нет. Только по фото.

Они разбились в аварии, когда мне было шесть. И с тех пор меня растила сестра.

Лада.

Разница у нас — тринадцать лет.

Она взяла надо мной опеку, когда сама ещё толком не выросла.

Девятнадцать — а на руках шестилетний ребёнок, кипа бумажек и соседи, которые шушукались за спиной: «Лучше б в детдом сдала, сама ж детë ещё».

Ладе пришлось перевестись с очного на заочку в нашем инженерном, чтобы работать и одновременно быть мне вместо мамы.

Из-за меня вообще не жила для себя. Не тусовалась, не путешествовала, ни с кем толком не встречалась дольше пары месяцев.

Всё время работа, подработки, экономия.

Она инженер-конструктор, зарплата — не сказать чтобы шикарная, поэтому вечно подрабатывает то репетиторством по черчению, то ещё какой-нибудь фигнёй с фриланс-биржи.

Копит на новую квартиру — мечтает выбраться из нашей однушки в двушку.

Вот прям цель жизни у неё такая.

Я ей правда благодарна. По-настоящему. Она у меня самый родной человек на свете...

Но мне иногда кажется, что она из-за всего этого какая-то... ограниченная.

Не в смысле глупая! Она умная, конечно.

Но будто зациклилась на этом своём «стабильность, надёжность, копи понемногу, всё придёт со временем». Как будто весь мир для неё сузился до размера нашей кухни и графика зарплаты два раза в месяц.

А мир-то огромный!

Я это чувствую всей кожей.

Листаю сторис у блогеров, вижу, как люди живут в других городах, летают куда-то, работают удалённо из любой точки мира — и понимаю: там столько возможностей!

Сестра их просто не видит.

Не хочет видеть.

Закостенела в своей квартирке, в своей инженерной должности, в бедности, в своём «надо копить».

А мне восемнадцать, и я желала совсем другое будущее — яркое, безграничное, моё собственное... И да. Оно отличается от того, как живёт сейчас Лада.

Высшее образование в этом плане было для меня почти священной темой.

Не потому что я так уж горела инженерией или там экономикой — если честно, мне было вообще как-то слегка плевать, на кого учиться.

Главное — сам факт: студентам дают общежитие в Москве.

А я реально грезила Москвой.

Читала про неё запоем — какие там районы модные, куда сходить, сколько стоит съёмная квартира в складчину с подругами. Строила в голове целые картины: вот я иду по Патрикам с кофе навынос, а ко мне подлетает мужик с микрофоном.

— Какая столица Таиланда?

А я ему:

— Бангкок!

И все в комментариях: Вау! Какая красивая и умная девушка!

Да... А если не буду знать ответ, то просто улыбнусь. В комментариях буду только красивая.

В этом у меня сомнений никогда не было.

Просто моё лицо... оно правильное.

Прямо вот идеально правильное, я это ещё в пятом классе поняла, когда учительница по рисованию как-то на уроке возилась с пропорциями человека и вдруг сказала: «Тома, встань, покажи классу — вот образец классических пропорций».

Все тогда обернулись, а я покраснела от того, что меня разглядывают как какой-то учебный пример.

Губы у меня пухлые, без всякой коррекции. Нос маленький, аккуратный, курносый чуть-чуть. Глаза большие, светлые, ресницы длинные. Тушь вообще без надобности, но я всё равно крашусь, потому что... красиво же. Волосы русые, но на солнце отливают почти золотом.

В общем — модное в нашем веке лицо, за которое другие платят целые состояния клиникам пластической хирургии.

А у меня оно просто есть. Своё. С рождения.

И я рано осознала — это не просто «повезло», а самый настоящий билет в другую жизнь.

Сестра мне вечно талдычила: «Тома, развивай ум, ум важнее всего, красота проходит, ты останешься только с умом».

Только вот что ей это «умом-умом» дало?

Диплом инженера и работу за копейки, где она разрабатывая какие-то чертежи, которые никто, кроме десятка таких же инженеров, в глаза не увидит.

А красота — это то, что видят все. Сразу. Без диплома и стажа.

Я выиграла в генетическую лотерею — и было бы просто преступно тупо этим не воспользоваться, всю жизнь просидев тихонько в уголке. Как будто это не моё, как будто это не имеет значения.

Поэтому пока мои одноклассницы заводили отношения с какими-то сомнительными пацанами на байках, а потом взахлёб хвастались этим на переменах — кто с кем, кто где, — мне рассказывать было решительно нечего.

У меня никогда не было секса.

Не потому что не звали — звали, ещё как звали, чуть ли не с седьмого класса я просто купалась во внимании парней.

Но ничего серьёзного я не хотела. Не хотела привязываться.

Как будто внутри сидел какой-то встроенный сигнал тревоги: сблизишься с кем-то тут, в этом городе — и всë.

Любовь, свадьба, дети, ипотека на тридцать лет вперёд. И вот я уже старая. Обычная.

Ещё одна женщина, у которой ничего не вышло.

Мой самый главный страх — не пожаров и не пауков — а того, что застряну здесь.

Навсегда.

Как в болоте — вроде и не тонешь сразу, а с каждым годом всё глубже засасывает, и однажды понимаешь, что выбраться уже невозможно, потому что корни пустила.

Не-не-не.

Не с моим лицом.

В Москве у меня был шанс. Моделинг нормального уровня, блогерство, кино. Только бы на волну попасть и всё у меня получится.

В моей голове всё было идеально...

Но потом — я завалила ЕГЭ.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

2

Господи, как я готовилась.

Точнее, как я себе внушала, что готовлюсь, а на самом деле нервничала так, что толком ничего в голову не лезло.

И в сам день экзамена меня буквально трясло — руки дрожали, когда конверт с заданиями вскрывали, в глазах всё расплывалось.

А билеты попались... ну просто издевательство какое-то. Темы, которые я откровенно прохлопала при подготовке.

Вышла с экзамена — и как будто отключили что-то внутри.

Несколько дней вообще ничего не хотела — ни есть, ни разговаривать, лежала в темноте и слушала, как в голове крутится одно и то же: «Ты всё испортила, дура!.. Ты никуда не поступишь!».

Я была права.

С такими баллами про бюджет в Москве можно было забыть вообще. Даже в самый захудалый столичный ВУЗ требовалось больше.

Только платно...

Но Лада сказала:

— Не выдумывай! Зачем платить за то, что можно получить бесплатно? Наш универ — нормальный, я тут училась, и ты будешь. Хватит витать в облаках, Тома. Бюджет — это бюджет. Это твой шанс не остаться вообще ни с чем.

Я тогда обиделась страшно.

Хотелось кричать, что она вообще не понимает, о чём я мечтаю, что для неё что угодно — лишь бы бесплатно и надёжно, а я хочу другого!

Но... я не имела никакого морального права с ней спорить.

Я знала, что всегда была для неё обузой.

Лада не должна вторую работу искать, чтобы мою учёбу оплачивать...

А вот мама Юли нашла вторую работу, и Юля поступила на коммерцию в МТИ.

Юля — моя школьная подруга.

Мы с пятого класса за одной партой сидели, она у меня половину домашки списывала все эти годы.

Сестра её недолюбливала — говорила, что от Юльки одни авантюры и никакой ответственности.

А я обожала её. Она была такая живая, дерзкая, всегда знала, чего хочет и как это получить.

Она мне ещё и позвонила тогда:

— Ты дура, что ли?! Надо было со мной ехать, землю грызть, но зацепиться в Москве! А ты тут теперь среди этих нищебродов будешь штаны на лекциях просиживать.

— Зато я на бюджете, — огрызнулась я тогда, хотя внутри просто выла...

Первый раз Юля приехала на Новый год.

Каникулы.

Подруга выглядела уставшей. Не слегка. Дело было вообще не в перелёте и легком недосыпе.

Юлька конкретно задолбалась.

Тёмные круги под глазами, которые не спрятать за тональным кремом. Обкусанные заусенцы на пальцах. Серый цвет лица. Ломкие волосы.

Она рассказывала про бар, где устроилась официанткой.

За месяц она сменила уже три подработки, потому что «то график не сходится с парами, то администратор — редкостная сука».

Слушая её, я вдруг почти успокоилась насчёт своего выбора... Может, думала я, потягивая компот на нашей кухне, может, и правда хорошо, что я осталась?

Поучусь здесь на пятёрки, сделаю пару научных работ. А там — переведусь курсу к третьему.

Поживу пока спокойной студенческой жизнью... Влюблюсь?

С любовью у меня по-прежнему был полный провал.

На свиданиях я бывала чуть ли не чаще, чем на учёбе, но дальше третьего как-то не шло. По моей инициативе.

Ровесники-студенты — все как один одержимые сексом, будто в голове у них не мозг, а только фильтр: даст/не даст.

Мужчины постарше нравились мне больше. Только вот всерьёз меня не воспринимали. Да и я... просто не умела с ними общаться. Как? Два разных мира же.

Наверное, на мои вкусы повлияло то, что я с детства варилась в компании сестры и её взрослых друзей: после этого парни моего возраста казались мне скучными.

Им не хватало той самой... мужественности что ли? Не знаю, как правильно назвать. Но меня от них совсем не торкало.

Не хотелось заводить отношения абы с кем лишь бы было, как у всех. Хотелось настоящих чувств. Чтобы бабочки в животе и ночи без сна в ожидании встречи...

В общем, в ту зиму мы с Юлей сидели на моей кухне, две почти одинаково несчастные девчонки, и мечтали вслух о другой жизни.

Мечтали одинаково.

Только я мечтала в комфорте собственной квартиры — а она пыталась выжить в большом враждебном городе.

И Юля выжила.

На летние каникулы она приехала совсем другим человеком.

— Господи, Юль... — только и смогла выговорить я, разглядывая её с ног до головы. — Ты... ты так классно выглядишь!.. Это Биркин?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

3

«Белуга».

Самый дорогой ресторан в нашем городе, куда люди моего круга не ходят.

— А, — она бросила короткий взгляд на кожаное великолепие в своей руке, — это? Да. Оригинал. Это подарок.

Сквозь шок у меня внутри что-то ёкнуло — сладко и завистливо одновременно, будто проглотила кусочек льда.

Передо мной стояла не та затраханная жизнью девчонка.

Волосы классного благородного цвета. Кожа сияет. Стрижка шикарная!

Платье — вообще отвал бошки. Стоит, наверное, бешеных денег, потому что сидит на теле как вторая кожа.

Украшений столько...

— Вау, Юль... Ты очень красивая.

— Правда? — она улыбнулась, будто не услышала в моём голосе тщательно скрываемого офигевания.

Чмокнула меня в щёку, обдав ароматом духов, от которого у меня закружилась голова.

Тоже что-то неприлично дорогое.

— Пошли. Столик на мою фамилию.

Внутри было тихо и приглушённо, официанты двигались бесшумно, будто на роликах, а я, открыв меню, почувствовала, как у меня медленно холодеют кончики пальцев.

Я слишком хорошо знала зарплату сестры, чтобы не пересчитать в уме: один-единственный ужин здесь съедал её месячный оклад целиком.

— Юль, — прошептала я, наклонившись через стол, — может, в другое место пойдём? У них здесь даже чай больше косаря стоит.

— Перестань, — она махнула рукой небрежно. — Подружка, я плачу. Заказывай что хочешь.

— Ты... — я замялась, подбирая слова помягче, — ты там парня себе нашла что ли? Он сын олигарха?

Юля подняла на меня глаза. Чуть насмешливые. Она открыто наслаждалась моей реакцией.

— Почти угадала. Мужчину нашла, — сказала она просто.

Вау!

Ну подруга даëт!

Я широко улыбнулась, предвкушая рассказ про какого-то мажора из её московского вуза, богатенького мальчика с папиным бизнесом.

Все же знают эти истории: девочка из провинции цепляет столичного оболтуса, и вот у неё уже сумка за полмиллиона.

— Точнее, мужчин. Я занимаюсь сопровождением.

— Чем?..

Юля откинулась на спинку, закинула ногу на ногу. Туфли шикарные. Улыбка белоснежная. А в глазах — чистый неприкрытый восторг... который, кажется, вызван тем, что у меня челюсть отвисла.

— Ну смотри, — начала она, — это моя новая подработка. Девочка одна, моя одногруппница, предложила отправить анкету в одно модельное агентство. Она с ними с выпускного работает. И меня приняли.

— Погоди, — перебила я, понизив голос до шëпота, — это эскорт что ли?

Она закатила глаза.

— Как сейчас опошлили это слово! Просто сопровождение. В Москве много мужчин серьёзных. Взрослые и занятые. У них нет времени на поиск компании и свидания. Им нужно, чтобы рядом была красивая, умная девушка, которая поддержит беседу, улыбнётся в нужный момент, создаст атмосферу. Никто никого не заставляет ничего делать. У нас солидное агентство с репутацией.

Она помолчала, дала мне переварить.

— Представляешь: ужин в хорошем ресторане, разговоры об искусстве, о политике, о бизнесе. Ты сидишь, пьёшь вино, слушаешь. Иногда надо просто держать за руку, иногда — молчать и смотреть с восхищением. Всё это — на высшем уровне. Отели, рестораны, самолёты, подарки. Никто тебя не заставляет делать что-то против воли. Просто будь красивой и приятной. И всё.

Я слушала и не понимала, где заканчивается «сопровождение» и начинается... треш! То от чего меня сестра с пеленок оберегала.

— Юль, ты серьёзно? Кто за ужины и разговоры будет Биркин дарить?

Я заткнулась, потому что к нам подошёл официант.

Молчаливый, вышколенный, в белоснежной рубашке и с безупречной профессиональной улыбкой, от которой делается неловко.

— Том, ты выбрала? — как ни в чём не бывало спросила Юля.

— Чай.

Юля, не глядя в меню, спокойно и уверенно назвала самые дорогие блюда в двойном экземпляре.

Я сидела и хлопала глазами.

Мне казалось, что я оказалась в другом мире.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

4

Дальше она говорила, а я слушала.

Рассказывала про свою подработку. Как сходила на первое свидание с мужчиной, который одним своим присутствием перечеркнул всех её прежних ухажёров.

Потом про другого.

Потом про агентства вечера, приёмы и форумы, на которых бывала. Про свою новую интересную и насыщенную жизнь.

У Юли были мужчины, которые осыпали её подарками, возили по миру. Один из них снимал ей обалденную квартиру.

— Том. Ты не понимаешь. Там просто другой уровень. С такими мужчинами и бесплатно бы переспать — целая очередь. Надо ещё постараться, чтобы понравиться. Взрослые, уверенные в себе. При власти. У них за плечами целые империи, собственные самолёты, острова, яхты, которые мы с тобой только в кино видели. Дело ведь реально не в их деньгах! Самые властные мужчины — самые лучшие любовники. Ты, кстати, ещё девственница?

Я кивнула.

Мы обсуждали мою скудную личную жизнь зимой. Но тогда и у Юли была примерно такая же. За плечами один парень в выпускном классе.

— Вот и отлично. Не спи с нищебродами! Ауру себе испортишь. Крутые мужики это считывают.

— Юль... Но это же всё равно... За деньги?

Она откинулась на спинку дивана. Повела плечом, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном.

Продемонстрировала ещё раз свою сумку.

— Томка, для них это как для нас — оставить чаевые официанту. Они даже не смотрят на ценники. Сумки, украшения, шмотки, поездки — это всё приятные мелочи, не более. Они дают это не потому, что я что-то там требую, а потому что им это в радость. Порадовать меня. Понимаешь? Это их способ сказать «ты мне нравишься». Это другой уровень жизни. Другой мир. И там всё устроено иначе. Там нет нашей нищеты, наших ссор из-за копейки, нашего вечного «потом». Там есть только «сегодня» и «хочу».

Я смотрела на неё и не верила.

Сначала я не поверила своим глазам, когда она зашла. А теперь вот я не верила ушам.

— Кстати!

Она достала телефон, полистала и повернула экран ко мне.

Страница в запрещëнограме. Новая. Не та, на которую я была подписана.

Профессиональные фотографии — на яхте, в спортзале, в каком-то доме с панорамными окнами на море. Безумно красивые. И Юля на всех фото — королева.

— Ого, сколько подписчиков уже... — вырвалось у меня.

Я даже сама не поняла, чего в моём голосе было больше: восхищения или испуга.

— И это всего за пять месяцев. Тебе тоже надо страницу вторую завести, — сказала она.

Я не понимала, к чему она клонит.

Точнее — понимала.

Но где-то на самом донышке сознания, куда старалась не заглядывать, потому что заглянуть значило бы признать очевидное.

— Слушай, — Юля вдруг подалась вперёд. — В субботу вечеринка будет в честь открытия какого-то нового пафосного клуба. Меня пригласили, я возьму тебя с собой. Просто съездишь, развеешься на выходных, посмотришь, как нормальные люди живут. Потусим вместе, как раньше.

Предложение её... как холодной водой окатило. Я прямо растерялась.

— Юль, я не могу... Юль, это не для меня, наверное...

— Ты хочешь жить, как твоя сестра? — перебила она. — Вот честно, Том. Не надоело шмотки в секонде покупать? И со всякими сыночками-корзиночками по рыгаловкам ходить. Терпеть их разговоры тупые. Я вот вырвалась из этого, назад оглядываюсь и от жизни этой тошно. Нет ничего благородного в нищете, Том. Нет. Я вот маме помогать стала. Она вторую работу, наконец, бросила, а то бы к пятидесяти уже скопытилась на своём комбинате. Том, что "не для тебя"? Покататься на поезде, чтобы в нормальном месте потанцевать? А потом со мной в человеческой кровати выспаться? С видом на Сити между прочим.

Я молчала. А что тут скажешь, если правда ведь мне очень хочется поехать.

Я за этот год дурацкий, за первый курс в ВУЗе, где мне даже учиться неинтересно, чуть плесенью не покрылась от тоски.

— Том, ты же такая красотка. Ну что ты от мира себя прячешь? — Юля задорно откинула голову на бок, улыбнулась, — Просто потанцуем.

Она смотрела на меня в упор, а я смотрела на её биркин, лежащий на соседнем стуле как маленький трофей.

Как вещественное доказательство совсем другой жизни.

— Ох, Лада будет в ужасе, — произнесла я риторически.

— А ей зачем говорить? Скажем, что ты ко мне в общагу наведаешься. Помочь. Будем типа обои клеить мне новые.

Я усмехнулась, прокатившись по этой расфуфыренной кукле взглядом. Сверху вниз и обратно.

Обои клеить. Ага.

— Только ты в таком виде Ладе на глаза не показывайся, — предупредила я.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

5

Тот первый раз на вечеринке разделил мою жизнь на «до» и «после».

Клуб назывался «Éclat».

Вывеска без единой лишней буквы, минимализм, за которым чувствовались миллионы.

Юля потащила меня к входу мимо толпы, что топталась за бархатным канатом.

Охранник — гора мышц в идеально сидящем костюме — отступил и протянул руку в пригласительном жесте.

Внутри музыка не играла — она жила.

Басы вбивались прямо в грудную клетку, отдавались в рёбрах, в кончиках пальцев, будто моё сердце синхронизировалось с чужим ритмом.

Свет плыл фиолетовыми и золотыми волнами по потолку, стены дышали, а в воздухе стоял густой коктейль из дорогих духов.

— Вау, — только и выдохнула я, вцепившись в Юлин локоть. — Юль, это вообще что...

— Это, подружка, — она наклонилась к моему уху, перекрикивая биты, — Москва. Добро пожаловать.

Столики огибали танцпол полукругом. За каждым сидели люди, при взгляде на которых у меня подкашивались колени...

Не от восхищения даже, а от какой-то первобытной оторопи, будто я, деревенская мышь, забралась в человеческий дом.

Юля подвела меня к столику в самом центре зала.

— Познакомься, — сказала Юля, слегка подтолкнув меня вперёд, — это Ариадна Игоревна.

Женщина, сидевшая во главе стола, поднялась мне навстречу — плавно, без единого лишнего движения. Лет сорока пяти, может, чуть больше — но время на ней будто споткнулось и застыло, побоявшись оставить след.

Волосы цвета тёмного шоколада, собранные в низкий узел, обнажали шею. Глаза у неё были серо-зелёные, кошачьи, и смотрели оценивающе.

— Так вот ты какая, Тома, — произнесла она низким, бархатным голосом, от которого у меня почему-то мурашки прошли по спине. — Юлечка мне все уши прожужжала про свою красавицу-подругу. Она была права. Ты и правда красавица.

Я смутилась. Щёки вспыхнули, слова застряли в горле.

Но Ариадна Игоревна вдруг взяла меня за руку и усадила рядом с собой.

— Не тушуйся, солнце, — сказала она, разливая шампанское по бокалам. — Здесь никто никого не ест. Здесь просто умеют жить красиво. Знаешь, в чём секрет?

Я помотала головой, заворожённая.

— В том, чтобы не бояться этой красоты хотеть.

Весь вечер она была рядом. Приятная, обволакивающая, как тёплое море. Заходишь по щиколотку... и вдруг понимаешь, что уже плывёшь.

Она расспрашивала меня про учёбу, про сестру, кивала с таким искренним сочувствием, что мне самой захотелось себя пожалеть.

Не давила совсем. Ни капельки не наседала, а даже напротив — пыталась максимально убедить меня в то, что мне не о чем беспокоиться.

И в том, что я — не дефектная. В Москве не так уж и много москвичей. Все из провинции. Это не клеймо, а всего лишь биография. Самое её начало.

Я окончательно расслабилась после разговора с хозяйкой агентства. Слова её легли куда-то глубоко, ровно, без нажима.

Я перестала оглядываться, перестала чувствовать себя чужой.

И вместе с Юлей пошла танцевать.

Танцпол был огромный. Музыка — огонь. Свет бил в глаза, выхватывал из темноты лица, руки, силуэты.

Я двигалась и не думала ни о чём. Так классно!

Впервые за долгое время — ни о деньгах, ни о Ладе, ни о завтрашнем дне не думала. Просто музыка.

Просто здесь и сейчас.

Просто я... и Юля рядом хохочет.

Коктейли были вкусные, лёгкие, с трубочками и ягодами. Один, потом второй. Я даже не заметила, как расслабилась настолько, что перестала следить за тем, кто вокруг.

Но вдруг меня как током ударило.

Чья-то рука легла мне на задницу. Прямо, без стеснения толстыми пальцами впилась в мою ягодицу, крепко.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

6

Меня будто ошпарило.

Я резко скинула её и отпрянула.

Обернулась.

Передо мной стоял мужчина. Взрослый, в дорогой рубашке. На руке — часы, от которых даже я, ничего не понимающая в этом, поняла: стоят как машина.

Он улыбался пьяно и развязно.

— Эээ, шлюха, — сказал он. — Ты куда пошла? На место вернулась.

Я растерялась.

Не смогла ничего ответить, но отвечать мне и не пришлось.

Рядом возник молчаливый, широкоплечий охранник, из ниоткуда.

Он встал между нами, вежливо, но твёрдо взял мужчину под локоть и увёл в сторону. Юля увела меня в другую.

Сердце колотилось, как ненормальное.

Через минуту к нам подошла Ариадна Игоревна.

— Ты не переживай, солнце, — сказала она, мягко коснувшись моего плеча. — Этого больше не повторится. Ничего ведь не случилось ужасного, правда?

На самом деле, она была права. На свиданиях с парнями из института меня лапали и похуже. А тут: стоило посетителю распустить руки, как меня сразу же защитили.

К тому же, потом я узнала от кого именно защитили. Мужчина этот оказался топ-менеджером крупной газовой компании. Кто он и кто я?

Но тем не менее, Ариадна Игоревна, даже не разбираясь, встала на мою сторону.

И это подкупало.

В квартиру Юли мы вернулись под утро.

Я не спала до обеда, прокручивая в голове каждую секунду, каждую молекулу того вечера, пытаясь понять: неужели вот так, оказывается, живут люди?

Неужели где-то параллельно нашей квартире-однушке, нашим макаронам по акции и Ладиным подработкам существует вот такой мир? Лучше, чем в моих мечтах.

С этого вечера всё завертелось так, что уже не остановить.

Юля начала таскать меня по местам, о существовании которых я раньше и не подозревала.

Закрытые показы. Дегустации в ресторанах, куда попасть простому смертному можно только по приглашению. Презентации.

Лада начала что-то подозревать. Пыталась распрашивать, давить. Лезла со своими советами.

Но мне дела не было до её брюзжания.

Я плыла по этому миру, как в тумане, ловя восхищённые взгляды крутых мужчин. Взрослых, как мне всегда нравилось. Привыкая к тому, что метрдотели узнают меня, что фотографы на входе в клубы иногда щёлкают и в мою сторону тоже.

И страницу я себе новую тоже завела.

Любители поглазеть на красивую жизнь стали подписываться десятками. А жизнь моя по-настоящему стала красивой.

Она дала первую трещину, когда на одной из вечеринок Ариадна Игоревна спросила:

— Солнце, у тебя есть загранпаспорт?

Но тогда я этого ещё не знала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

7

Загранник у меня был. Я сделала его ещё в начале лета по настоянию Юли.

— Я лечу в Дубай завтра. Хочешь составить мне компанию?

На эмоциях я согласилась сразу. Да и как я могла отказать? Москвы мне было уже мало, хотелось мир посмотреть.

Девчонки из модельного агентства постоянно куда-то летали. Я была не в штате, поэтому ни о каких командироаках и речи не шло.

Но мне хотелось...

Юля в этот раз спасовала. У неё было что-то своё, какие-то свои дела, про которые она отвечала уклончиво. Я поняла только, что это как-то связано с мужчиной, который ей снимает квартиру.

— Раз Ариадна тебя зовёт — значит, доверяет, — сказала она, пожимая плечами. — Просто соглашайся, дурочка.

Я бы сорвалась, не раздумывая, в ту же секунду...

Но домой за вещами и документами всё равно пришлось ехать. Нельзя было терять ни минуты. Город неблизко.

До квартиры я добралась глубокой ночью.

Дверь я открывала своим ключом, медленно, стараясь не звякнуть замком.

Тихо не получилось.

Лада, конечно, не спала.

Она вышла из своей комнаты в старой футболке, с чертёжным карандашом за ухом. Видимо, сидела над очередным проектом.

— Явилась, — только и сказала она, скрестив руки на груди.

— Привет и тебе, — огрызнулась я.

Стянула кроссовки резче, чем нужно, будто в этом движении можно было выплеснуть всё накопившееся раздражение.

— Тома, нам надо поговорить. — с наездом сразу. — Серьёзно поговорить.

— О чём? — я уже шла в свою комнату, доставая из шкафа старую спортивную сумку, в которую как попало начала запихивать вещи.

Джинсы. Платье. Косметичку.

Лада за мной.

— О твоих гулянках, естественно! Том. Долго это будет продолжаться? Ты каждую неделю на три дня уходишь из дома, а потом четыре дня отсыпаешься. Ты понимаешь, что это ни к чему хорошему не приведёт! Эта Юля твоя...

— Ой, вот только не надо опять про моих друзей! Я уже взрослая и сама могу выбирать тех, с кем общаться!

— Я нашла серьги, Тома. В твоей тумбочке. Сначала одежда новая, духи, теперь ещё ювелирка. Ты с начала июня у меня ни копейки не взяла. На что ты в Москве гуляешь, Том? Деньги на всё это откуда у тебя? Не делай вид, что не понимаешь, о чём я.

Я замерла на секунду с зажатой в кулаке футболкой.

Внутри у меня будто что-то оборвалось и одновременно вспыхнуло горячей смесью стыда и злости, от которой запылали щёки.

— Господи, Лада! — я развернулась к ней. — Это копейки! Серёжки эти — раздавали всем на презентации, понимаешь, всем, просто как сувенир, и ты из-за этого устраиваешь мне тут допрос, будто я преступление совершила!

— А что мне думать?! — Лада шагнула в комнату, глаза огнëм горели, — Ты вся стала другая! Смотришь на меня, будто я тебе никто, будто не я тебя растила все эти годы! На Юлю свою молишься, блин!

— Лада, прекрати! — сумка выпала у меня из рук, вещи рассыпались по полу, но мне было уже всё равно. — Ты вообще ничего не знаешь! Ты насмотрелась своих дурацких роликов в интернете, начиталась страшилок и решила, что весь мир такой же убогий и опасный, как твоя однушка и твоя зарплата!

— Тома... — голос у неё сломался, но я уже неслась дальше.

Не могла остановиться! Достала! Открыла шлюз, и оттуда хлынуло всё, что копилось месяцами.

— Ты понятия не имеешь, с какими людьми я теперь общаюсь! Я всего могу добиться сама, без твоих нотаций про стабильность и надёжность! Меня уважают, меня ценят! А ты сидишь тут со своими чертежами и завидуешь, потому что у тебя самой в жизни никогда ничего такого не было и не будет!

Это было жестоко.

Я поняла это сразу же, в ту же секунду, как слова вылетели изо рта.

Поняла по тому, как у Лады вдруг дёрнулось лицо, как она отшатнулась, будто я её ударила по-настоящему, раскрытой ладонью, с размаху.

Но забирать слова назад было поздно.

Да и, если честно, в тот момент мне совершенно не хотелось их забирать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

8

— Хорошо, — сказала она тихо. — Может, и не было. Может, и не будет. Но пока ты в этой квартире живешь, ты будешь жить по моим правилам.

— Это квартира наших родителей!

— И я платила за неё все эти годы. Уйдёшь из неё сейчас — можешь вообще не возвращаться.

Лада так легко это мне прямо в лицо бросила, что я на секунду растерялась.

Но уже в следующую выпалила:

— Ну и пожалуйста! — хватая с пола раскиданные вещи, комкая их в сумку как попало. Руки тряслись, пальцы не слушались. — Прекрасно! Счастливо оставаться в этой дыре!

Я уже почти дошла до двери, когда она вдруг метнулась следом и схватила меня за локоть.

— Нет. Никуда ты не пойдёшь, — голос у неё снова взлетел, сорвался. — Тома, хватит истерить, как маленькая! Успокойся, положи сумку, мы всё нормально обсудим.

— Ты же сама сказала, чтобы я не возвращалась! — я вырвала руку, отшатнулась к косяку. — Определись уже, Лада!

— Я же не думала, что ты реально уйдешь! Куда собралась? К Юльке своей опять?

— Не твоё дело, где я буду жить! — крикнула я.

— Не моё?! — лицо у неё исказилось от боли пополам со злостью. — Я тебя, значит, растила все эти годы не для того, чтобы ты мне вот так вот «не твоё дело» в лицо кидала! Я разве так тебя воспитывала? Разве этому я тебя учила?

— А ты меня вообще никак не воспитывала! Ты только и делала, что пахала за копейки! Работа, подработки, работа — вот и всё твоё воспитание! А может, я так не хочу! Может, я не хочу всю жизнь считать копейки до получки, как ты!

— Тамара!

— Ты на меня посмотри! — меня уже несло, остановиться я не могла, слёзы текли сами собой. — Я родилась красивой! Такой же, как мама была! А мама свою жизнь просрала — вышла замуж за папу, родила нас, и всё, и больше в её жизни ничего не было! Я не хочу так же просрать свою красоту, как она!

На секунду в комнате стало совсем тихо.

Лада смотрела на меня так, будто я её не словами ударила, а чем-то куда более тяжёлым.

Оглушила, вышибла воздух из лёгких.

Губы у неё дрожали, но она справилась, взяла себя в руки, и голос, когда она заговорила, звучал уже холодно, отстранённо.

Будто она разговаривала с чужим человеком.

— Окей. Вали, — сказала она тихо. —Неблагодарная. Упрямая. Дура.

Сама ты дура.

Вслух я ничего не ответила.

Развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что весь подъезд, наверное, вздрогнул.

Дверью я хлопнула так, что во всём подъезде, наверное, зазвенели стёкла.

Слёзы с новой силой хлынули уже на лестнице.

Обжигающие, злые.

Как же я на неё злилась!

В поезде, который вёз меня в Москву, я вдруг поняла, что сердце у меня болит по-настоящему, физически, будто кто-то сжал его в кулаке и не отпускает.

Меня трясло. Руки дрожали так, что я едва могла держать телефон.

Неблагодарная? Я?

Мне теперь надо до конца дней своих её рабыней быть, чтобы долг отдать?! Так не брала бы надо мной опеку, если я такой обузой была!

Боде!

Какая же Лада ограниченная! Дальше носа своего не способна посмотреть!

Или это зависть банальная? О да. Зелëная женская зависть!

У меня есть шанс, настоящий шанс на другую жизнь, она с этим смириться никак не может.

Мысли крутились одна острее другой.

Ничего. Я и без неё проживу.

Под мостом жить не останусь. Первое время у Юли, а потом сниму квартиру. А потом на свою собственную квартиру заработаю, без её нравоучений.

Обойдусь! Прекрасно обойдусь.

Аэропорт Шереметьево оглушил меня холодом стекла и бетона. Место огромное, гулкое, с бесконечными коридорами и табло, на которых вспыхивали названия городов.

Я впервые в жизни была здесь. Впервые летела за пределы России.

Под ложечкой тянуло. Глухо, нудно, как перед прыжком с высоты. Я не понимала, куда идти, что говорить, куда смотреть. Стояла и чувствовала себя потерянной, маленькой, чужой среди этих людей с чемоданами на колёсиках и уверенными лицами.

Мне казалось, что вот-вот меня выставят отсюда, как самозванку.

Ариадна Игоревна приехала минут через двадцать после меня.

В лёгком льняном костюме цвета топлёного молока, с неизменной ниткой жемчуга на шее, свежая и невозмутимая. Перелёты для неё были не тяжелее прогулки по парку.

Рядом с ней шла девушка — совсем юная, помладше меня на вид, хотя, как позже выяснилось, мы были ровесницами.

Круглые, по-детски пухлые щёки, которые не убрала бы никакая взрослая стрижка и никакой контуринг. Огромные испуганные глаза. Чуть подрагивающие пальцы.

Она беспрерывно теребила лямку рюкзака.

— Знакомьтесь, девочки, — сказала Ариадна Игоревна с улыбкой радушной хозяйки. — Тома, это Катя. Катенька, это Тома.

— Привет, — тихо сказала Катя.

Мы обменялись неловкими, скомканными улыбками.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

9

Самолёт вздрогнул и покатился по полосе.

Двигатели взревели, спину вдавило в кресло, а в животе стало щекотно и пусто. Как на качелях, когда взлетаешь слишком высоко.

Земля за иллюминатором накренилась и побежала вбок, домики стали игрушечными, а потом их и вовсе проглотили облака.

— Ну всё, самое страшное позади, — выдохнула я.

По коже пробежали мурашки от восторга, немного от страха. А ещё немного просто от того, что жизнь моя, кажется, окончательно расцвела.

Катя тихонько вцепилась в подлокотник, зажмурилась на секунду, а потом улыбнулась. Сдержанно, но так, что стало ясно: внутри у неё всё поёт.

— Уши закладывает, — сказала она негромко, потирая висок. — Я вообще первый раз лечу. Никогда никуда на самолёте не летала.

Ариадна Игоревна расположилась впереди. За шторкой бизнес-класса.

Мы же с Катей летели эконом-классом, плечом к плечу. От этой тесноты между нами быстро завязался тихий, доверительный разговор.

Катя оказалась совсем не той, какой я её представляла по первому впечатлению в аэропорту.

Речь у неё была аккуратная, в чëм-то даже слишком литературная. Видно, что она много читает.

О себе она рассказывала спокойно, без надрыва... хотя там такая жесть была.

Отец у неё был игроманом.

Не просто человеком, который иногда ставит на футбол, а настоящим. Из тех, что тащат из дома последнюю кастрюлю.

Проиграл квартиру. Проиграл машину. А потом начал поднимать руку. Сначала на мать, потом и на Катю, когда та вставала между ними.

В шестнадцать она сбежала.

Ночевала у подруг, потом на вокзале, потом снова у подруг. По кругу, пока не встретила девушку, которая и привела её к Ариадне Игоревне.

— А ты тоже в аукционе будешь участвовать? — спросила она, повернувшись ко мне.

Спросила тихо, почти смущённо, будто сама не до конца понимала, зачем спрашивает.

— Эм... Нет, наверное, — замялась я. — Если честно, я даже не знаю толком, что это за аукцион. Я просто за компанию лечу.

Катя чуть покраснела и на секунду отвела глаза, будто тема была ей самой немного неловкой.

— Тебе совсем ничего не объяснили? Это аукцион только для состоятельных людей. Инвесторы, бизнесмены, кто-то из правящей семьи Эмиратов, ещё какие-то гости — я не очень разбираюсь в списках гостей, если честно.

— И что там будут выставлять? Что-то из искусства?

Катя помолчала растерянно. Взвешивала, стоит ли продолжать, а потом всё-таки решилась, понизив голос.

— Нет... Не искусство. Девушек. В смысле, ночь с девушкой. С девственницей.

Пульс мой резко сорвался вверх и забился где-то у самого основания горла. По хребту прокатилась волна липкого холода.

— Прости... что? — я сбавила тон до полушёпота, сама не сознавая зачем.

— Я знаю одну девушку, она из нашего города, — начала Катя, глядя куда-то вперёд, на ряды кресел и снующих людей. — В прошлом году она проходила через это. И, представь себе, после такого аукциона она смогла купить себе квартиру в Москве. Я, когда узнала, была просто поражена — насколько всё может обернуться, если подойти к вопросу с умом.

Она помолчала, будто давая мне время переварить, потом продолжила всё тем же ровным, чуть отстранённым голосом.

— Я, если честно, очень рада, что успела. Что не переспала со своим парнем раньше. У меня есть парень, да. Мы с ним всё обсудили, и он меня поддержал. Сказал, что это редкая возможность — так стрельнуть по жизни, какой больше не представится. Девственность-то у нас одна, и её всë равно рано или поздно придется лишиться.

В её взгляде не было ни хвастовства, ни сомнения. Только спокойная, почти детская убеждённость в собственной правоте.

— Ариадна Игоревна говорит, что у меня большие шансы. Что меня хорошо купят. А моя подруга, которая через всё это уже прошла, рассказывала, что там был такой мужчина — внимательный, чуткий, просто супер. Доктор какой-то. Она до сих пор о нём вспоминает с восторгом. Потом ещё несколько раз встречались, он ей столько подарков подарил.

Я какое-то время просто переваривала собственный афиг.

— Ничего себе...

— Я, если честно, волнуюсь, — сказала она, продемонстрировав подрагивающие пальчики. — Но Ариадна Игоревна говорит, у меня хорошие шансы на большие ставки. У меня бэби-фейс. Мужчинам такое нравится... У тебя, кстати, тоже. Ты такая красивая, за тебя бы очень много предложили, если бы ты участвовала.

— Да я... Как-то не планировала.

— А, парень ревнивый?

— У меня нет парня.

Катя на секунду зависла, а потом выдала невинно:

— Тогда чего ты теряешься?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

10

В Дубае нас поселили в отель. Не небоскрёб — приземистый, но такой... уютный: такие здания для туристов не самого высшего класса.

Внутри — прохлада, приглушённый свет, огромные вазы с цветами. Тишина такая, в которой слышно собственные шаги.

Из окна моего номера открывался вид на другую гостиницу — огромный, сверкающий монстр, взметнувшийся в небо этажей на пятьдесят, а может, и больше. Он стоял совсем близко. Даже удивительно, как у такой громадины по соседству вскочила наша неприметная пятиэтажка из белого камня.

Нам с Катей дали один номер.

Первый день мы просто отдыхали.

Отсыпались после самолёта, привыкали к жаре, к чужому воздуху, к тому, что мы здесь, в другой стране... И не в какой-то. А в Эмиратах.

Центр мира.

На второй день началась подготовка.

С утра пришли стилисты. Не одна девушка с чемоданчиком, а целая команда — волосы, ногти, лицо, тело.

Катю усадили первой. Её мыли, скрабили, мазали, массировали, красили. Она сидела с закрытыми глазами, впитывала лоск, как губка.

Видно было, что ей это в новинку, но приятно. Иногда она открывала глаза и улыбалась мне, отпускала какую-то несмешную шутку.

Меня тоже привели в порядок. Но Катю — основательнее.

К вечеру она стала другой. Не той девочкой из Твери, что тряслась в самолёте, а ухоженной, светящейся, юной красавицей с бархатной кожей.

Я смотрела на неё и понимала: если бы я была мужчиной, она бы мне понравилась.

Вечером мы поехали на аукцион.

Ресторан, куда нас привезли, назывался «Аль-Махара».

Внутри был полумрак, свечи и живая музыка. Потолок терялся в темноте, стены были отделаны золотом и деревом.

В воздухе стоял аромат кардамона, кофе и вина.

На каждом столике лежал планшет. Плоский, чёрный, в матовом корпусе.

У нас он был выключен — тёмный прямоугольник, который я сначала приняла за меню или рекламный буклет.

Но за другими столами планшеты светились.

Половина зала — местные, арабы. Мужчины в белоснежных одеяниях, с головными платками, уложенными с идеальной чёткостью.

Их куфии были схвачены обручами — кто-то с золотом, кто-то с драгоценными камнями. На запястьях — часы, на пальцах — перстни. Рядом с ними молчаливая охрана в тёмных костюмах, без эмоций на лицах.

Другая половина — иностранцы.

Костюмы дорогие, смокинги, рубашки без галстуков.

Кожа разных оттенков: от бледной европейской до тёмной африканской. Разрез глаз — от европейского до азиатского.

И всех этих посетителей роднило одно: уверенность. Она не требует доказательств и не знает сомнений.

Она бывает только у людей, привыкших повелевать. За это лето я много таких мужчин в Москве видела.

Разговаривала с ними на приёмах, в ресторанах, на показах, куда меня приглашали.

И очень скоро я начала по-настоящему понимать, о чём говорила Юля в нашу первую встречу. О том, что с такими и без денег любая хочет быть.

Они и вправду были другими.

Не просто богатыми — интересными. Взрослыми. Уверенными. Рядом с таким типом мужчин чувствуешь себя особенной.

Я бы, может, и не против была познакомиться поближе.

С кем-то. Некоторые были не только богатыми и интересными, но и красивыми, мне очень нравились. Может, даже завести что-то типа отношений... как пойдёт.

Но каждый раз, стоило мне проявить хоть каплю интереса, как меня мягко, но настойчиво уводили в сторону.

Девочки из агентства. Ариадна Игоревна. Администратор. Все они.

Никто ничего не запрещал прямо. Никто не говорил: «Не смей».

Но я кожей чувствовала: нельзя.

Не сейчас.

Не с ним.

Не переступай черту.

Меня словно держали за невидимую нить — чуть потянусь, и меня тут же тянут обратно, в безопасную зону, в рамки, в роль гостьи.

Тогда я не понимала, почему так.

А теперь — понимаю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

11

В ресторане женщин почти не было. Только несколько девушек — таких же, как мы, — за дальними столиками.

Мы сели за столик в углу. Я и Ариадна Игоревна. Катю увели администраторы сразу, как только мы пришли.

Ведущий объявил что-то на арабском. Заиграла медленная музыка. На сцену вышла первая девушка.

В белье.

Тонком, светлом, почти и не было его видно.

На животе у неё был нарисован номер — единица, выведенная прямо по коже.

Она двигалась под музыку, медленно, неуверенно, как будто репетировала всего пару раз. Плечи чуть зажаты, шаг неровный, руки ищут, куда деться.

Молоденькая, как и мы с Катей. Но, скорее, даже младше.

На профессиональную танцовщицу она не походила — скорее напоминала студентку, которую впервые вывели на сцену и сказали: «Просто двигайся».

У меня пальцы стали ледяными.

Я сжала их под столом, чтобы никто не заметил. Внутри всё схлопнулось туго и горячо, запульсировало где-то под рёбрами.

Следующая мелодия. Следующая девушка.

Цифра два.

Так девушки выходили по одной. Красивые, ухоженные, в красивом нижнем белье.

Мужчины за столиками смотрели.

Воздух в зале был натянут, как струна, но внешне всё держалось в рамках приличий. Приём. Светский вечер со странного вида шоу-программой.

Я набралась смелости.

— Ариадна Игоревна, можно вопрос?

— Конечно, солнце. Спрашивай.

— Почему вы со мной так? Ну, возитесь. Я же никто. Я вообще не понимаю, зачем вы меня сюда привезли. Я же не собираюсь... ну, участвовать. Вы меня не заставляете. Просто показываете что-то, водите по ресторанам. Почему?

Она отставила бокал. Посмотрела на меня внимательно, чуть склонив голову. И улыбнулась.

Мягко, по-матерински.

— Потому что ты особенная, Томочка. Я таких, как ты, вижу редко. И я не хочу, чтобы ты пропала. Понимаешь? Вот смотри.

Она кивнула в сторону зала.

За одним из столиков сидел араб.

Мы встретились глазами.

Не старый, но взрослый. В белом одеянии, с дорогими часами на запястье. Красивая, но в чëм-то жутковатая улыбка. Тëмные глаза.

— Видишь? Это шейх Абдул-Рахман. Племянник одного из эмиров. Очень влиятельный. Очень богатый. И очень... внимательный к деталям. Он смотрит на тебя уже минут десять.

Я вздрогнула и отвернулась.

По спине прокатилась волна холода, а к щекам, наоборот, прилила кровь.

Я чувствовала, как горят уши, как подкашиваются пальцы, как где-то внизу живота тянет — противно, но и сладко одновременно.

Мне хотелось исчезнуть. Провалиться. Стать невидимой.

Но в то же время что-то тëмное во мне. Что-то, что я старалась не слушать... Оно тянулось к этому взгляду.

Как мотылёк к огню.

— На меня? Зачем?

— Потому что ты — чистая. Он это чувствует. Они все это чувствуют. На уровне энергетики. Это не мистика, солнце. Мужчина всегда чувствует, была женщина с кем-то или нет. И таких, как ты, ценят. Иногда очень высоко ценят.

Она помолчала, дала мне переварить.

— Я не буду тебя уговаривать. И не буду заставлять. Ты уже взрослая девочка. Но я скажу тебе одну вещь. Есть такая концепция. Называется «энергетическая импринтация». Или, проще говоря, — след. Ты знаешь, что первая половая связь навсегда меняет женщину? Это не мистика. Это нейробиология. В момент первой близости в мозгу женщины выделяется колоссальное количество окситоцина. Гормона привязанности. И мозг — как губка — впитывает всё: запах мужчины, его манеру, его энергию, его статус. Это называется импринтинг. Запечатление. Как у утят, которые считают матерью первого, кого увидели.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

12

Я слушала.

Слова были сложные, но смысл доходил.

— И вот что происходит дальше. Если первым мужчиной женщины становится какой-нибудь нищий простачок, слабый, низкоранговый мужчинка — её мозг навсегда запоминает этот низкий уровень. И потом она будет притягивать именно таких. Таких же слабых. Таких же неуверенных. Таких же бедных.

— То есть как — притягивать? — перебила я. — В смысле, простите, но это звучит как-то странно.

— Это — нейроцепция. Мозг настроен на определённую частоту. И мужчины — они это считывают. Не умом. Нутром. По запаху. По вибрации. По тому, как она двигается, как говорит, как смотрит. И если женщина была с кем-то сильным, влиятельным — её аура становится другой. Она как будто светится изнутри. И мужчины такого же уровня — они к ней тянутся. Потому что она для них — своя. Она — не девочка из подворотни, не обслуга. Она — женщина, которая знает, что такое настоящий мужчина.

Она наклонилась ближе.

— Ты понимаешь, к чему я веду? Всё зависит от того, кто будет первым. Это не просто ночь. Это — стартовый капитал. Это — та планка, которую ты задаёшь на всю жизнь. Можно начать с мальчика, который даже не знает, где находится клитор. А можно — сразу на одну планку себя поставить с девочками, которым повезло родиться в богатых семьях. И быть с мужчиной, который знает цену себе и тебе. И тогда твоя аура настраивается на частоту богатства, силы, уверенности. И все мужчины в твоей жизни будут такими. Потому что ты сама стала такой. Через него. Через эту первую ночь.

Я молчала.

Внутри всё смешалось — непонимание, любопытство, страх. Ооочень много страха во мне сейчас плескалось, но вместе с тем...

Слова падали в меня, как семена.

И где-то в глубине, в самой тёмной части меня, что-то начинало прорастать.

— Это и есть аура богатства, Томочка. Не деньги. А то, что ты излучаешь в этот мир. И это закладывается один раз. Навсегда. Поэтому я всегда и говорю своим девочкам: не спускайтесь до нищебродов. А ты, Тома, с такой внешностью, дожила до девятнадцати и сохранила себя в чистоте. И это — твоя валюта. Твоя единственная настоящая валюта. И ты можешь обменять её на что-то стоящее. Или — слить. Как делают тысячи дурочек. С мальчиками, которые потом даже не вспомнят их имени.

Она снова взяла бокал.

—Подумай, солнце, — сказала Ариадна после глотка. — Послезавтра ещё один аукцион. И у меня есть сутки, чтобы внести твою кандидатуру. Одна из моих девочек отказалась. Точнее — забеременела от моего водителя. Абсолютная дурочка. Я обоих выгнала, конечно. Так что вот, Тома. Это твой шанс.

Я почувствовала как пересыхает во рту и тоже схватилась за своё вино. Выпила.

Ариадна выдержала паузу.

— Естественно, если ты скажешь мне «нет» — наши отношения с тобой закончены. Я такие шансы не каждому даю. Моя доброта не безгранична. Ты уже посмотрела на жизнь, которой живут мои девочки. Теперь пора принять решение. Ты с нами. Или ты возвращаешься к себе.

Она произнесла это спокойно. Обозначила условия.

Я молчала.

А в голове билось одно: мне некуда возвращаться. Да и... не хочу. Я не хочу жить, как раньше!

Я сглотнула. В горле опять было сухо и колко.

— Я... — голос сорвался. — Я не знаю.

Музыка ускорилась.

На сцену вышла Катя.

Отсюда, из нашего тёмного угла, плохо было видно — но я её сразу узнала. Тоненькая, чуть угловатая, с узкими плечами и талией.

На животе у неё была нарисована цифра.

Пятёрка. Чёрная, аккуратная, прямо по коже.

Как же она танцевала красиво...

Не просто переступала с ноги на ногу, как те девочки до неё, а именно танцевала. Легко, уверенно, слыша музыку всем телом. Плечи, бёдра, руки... всё в гармонии работало.

Похоже, что Катя много лет занималась танцами.

Когда музыка закончилась, Катя не ушла. Осталась стоять на сцена.

Улыбнулась широко и светло.

Ведущий что-то сказал в микрофон, опять на арабском. Я не разобрала. Но увидела, как на сцену вышли и остальные девушки. Выстроились в ровный ряд.

Мужчины за столиками потянулись к своим планшетам.

Экраны засветились.

Их пальцы заскользили по стеклу.

Ариадна наклонилась ко мне и тихо объяснила:

— Они делают ставки. Всё анонимно и конфиденциально. Никто не знает, какую ставку сделал сосед и каждый хочет победить и забрать ту, которая понравилась.

Катя стояла посреди зала, в самом центре с видом победительницы.

— Катюша умничка. Лучшая, — сказала Ариадна горделиво. — Я в ней не сомневалась. У меня глаз намётанный. Как у ювелира. Я неограненные алмазы за версту вижу.

Она помолчала. И добавила, будто сама себе:

— Завтра эта девочка проснëтся богатой женщиной. Вот увидишь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

13

Ту ночь я провела без сна.

Я знала, что Катя не вернётся: её выбрал шейх Абдул-Рахман. Тот мужчина, который смотрел на меня весь вечер.

Он заплатил за неё столько, что Ариадна Игоревна только присвистнула, когда узнала о сумме.

— Новый рекорд, — довольно бросила она.

Цифру мне не сказали, но я помнила, что подруга Кати за "нерекорд" квартиру купила.

Рекорд — ещё больше.

Я лежала на своей кровати, смотрела в потолок, на котором играли тени от уличных огней, и слушала тишину.

В номере пахло духами, которые для Кати подобрали стилисты. Лёгкий, цветочный аромат, с чем-то сладким.

Я вдохнула этот запах и почувствовала, как внутри всё сжимается.

Катя была хорошей. По-настоящему хорошей. Простой и доброй. Я сразу поняла это ещё в самолёте, когда она вцепилась в подлокотник и призналась, что летит первый раз.

Она не вернётся до утра. Так это устроено.

Я встала, накинула на плечи лёгкий кардиган и вышла на балкон.

Дубай дышал жарой даже ночью.

Воздух был густой, влажный, пропитанный запахом моря, цветов, благовоний, которые жгли в холле отеля.

Внизу, далеко, светились огни города. Они расползались по горизонту, как золотая паутина. В этой паутине угадывались силуэты небоскрёбов, дорог, машин, людей.

Чужая жизнь.

Чужая роскошь.

И я — посреди всего этого. Одна.

Я не могла больше оставаться в номере.

Накинула платье, взяла телефон и вышла. На улице было ещё темно. Небо только начинало сереть на востоке, но город уже жил.

Я дошла до набережной.

Села на парапет, свесила ноги. Вода была тёмной, спокойной, отражала огни. Я смотрела на неё и чувствовала, что упëрлась в стену.

Выбор без выбора.

Домой?

К Ладе с поклоном? Прощения вымаливать за возможность в комнате своей дальше существовать? В моих родных девяти квадратных метрах. О да! Мечта, а не жизнь!

Чтобы потом до конца жизни жалеть себя за трусость?

Может, я вообще старой девой останусь, семьёй нормальной так и не обзаведусь... Может, и не полюблю никогда. Раньше ведь не любила. Может, я вообще на вот такие глубокие чувства и не способна.

Тогда какой смысл себя хранить?

Как с яйцом со своей девственностью ношусь. Что мне с неё?

Её уже никто и не ценит в наше время. Напротив даже. Чудной считают, если узнают, что никогда серьезных отношений не было.

И к этому — возвращаться по доброй воле?

Или остаться.

Взять и переступить черту.

Один раз.

Одна ночь.

И всё.

Это ли не свобода? Распоряжаться своим собственным телом, как хочется.

Я просидела так, наверное, час. Может, больше. Смотрела, как встаёт солнце, как город меняет цвет, как вода становится розовой, потом золотой, потом обычной.

К тому моменту, когда первые лучи коснулись моего лица, я уже знала ответ.

— Я согласна, — сказала я Ариадне Игоревне, вернувшись в отель.

— Умница, — сказала она тихо. — Умница моя. Ты сделала правильный выбор. Поверь, ты об этом не пожалеешь.

И обняла. От этого объятия мне вдруг стало намного-намного легче.

Как будто я перестала тонуть. Кто-то наконец взял меня за руку и вытащил на берег.

Практически сразу меня проводили в медицинскую комнату при гостинице, где вежливая женщина-гинеколог провела осмотр, взяла какие-то анализы. Всё это время Ариадна Игоревна была рядом. Поддерживала и отвлекала, как будто ничего особенного не происходило.

Дальше день прошёл в странном вязком безделье и ожидании Кати, но соседка моя так и не вернулась.

А вечером Ариадна Игоревна куда-то уехала.

Сказала, что вернётся поздно, но не вернулась ни вечером, ни ночью.

Утром позвонила.

— Тома, солнце, — голос в трубке был жесткий, деловой и сильно отличался от её привычного тона. — Мне нужно срочно вернуться в Москву. Дела. Непредвиденные. Я тебя передаю своей подруге. Её зовут Амира. Ты можешь ей полностью доверять. Она будет с тобой. Всё в силе, залог за твоё участие я уже внесла. Твой аукцион будет вечером.

...

Дорогие читатели!!!

Наконец, могу показать вам новую книгу! Нелегко мне далось её написание, девочка у нас очень уж неоднозначная, как и её мужчина, как и ситуация в целом

????????????

Спасибо за вашу поддержку!!!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

14

На моём животе была выведена цифра «2».

Её наносили специальной кистью, тонкой, как для аквагрима. Краска была матовая, стойкая, не пачкающаяся. Она легла вокруг пупка, чуть выше, и казалось, что цифра на мне — клеймо...

Да так и было.

Клеймо и есть.

Сегодня я добровольно стала товаром.

Смотрела на себя в зеркало гримëрки.

Моë тело. Мой плоский живот, худой, с проступающими косыми мышцами... Всё это было чужое.

И в то же время — моё. Пока ещё. Ещё один вечер. Несколько часов в лучшем случае.

Боже.

Как эту ночь пережить?!

Меня разбирало изнутри, как старую игрушку по швам, по трещинам, по самым слабым местам. Ещё чуть-чуть, и я бы рассыпалась на части прямо здесь! Среди чужих духов и лака для волос.

Макияж ещё этот тяжёлый. С ним моргать тяжело и плакать нельзя. А плакать ой как хотелось.

Я ещё раз в зеркало вгляделась.

Тёмные тени, подводка, скулы, подчёркнутые румянами, губы — влажные, яркие, накрашенные в несколько слоёв. Волосы уложены, сбрызнуты лаком.

Воняют чем-то цветочным и химическим.

Бельё мне выдали самое шлюшье. С кожаными ремешками и полупрозрачной сеткой. Чтобы товар показать.

Покупателям...

Меня показать...

Товар...

Господи! Нет! Просто нет! Я не могу!

Когда со стороны смотрела, думала — супер! Всё просто. Делай как они, и будет у тебя всё, как у них.

Но как сделать?

Как?

Я почувствовала, что к горлу подкатывает тошнота. Я не могу. Я не могу здесь оставаться. Я не могу выйти на эту сцену. Я не могу. На сцене уже танцует девочка номер один. А я — номер два. Я не пойду!

Я резко развернулась и полетела к выходу.

Но у выхода стоял охранник. Огромный тип, у которого руки, как стволы деревьев.

— Тебе туда нельзя, вернись к остальным, — сказал он ровно.

— Я... мне нужно... — я запнулась. — Я хочу уйти. Я передумала.

— Нельзя, — повторил он.

Чëрт, чëрт, чëрт!

Не могут же они меня силой здесь держать!

Тут из-за шкафообразной спины появилась она.

Подруга Ариадны, которой меня передали. Высокая, худая, с длинными тёмными волосами и острым взглядом.

Увидела меня — и лицо её мгновенно изменилось. Стало жёстким, как камень.

— Что случилось?

— Я хочу отказаться, — выпалила я. — Я не могу. Простите, что подвожу, простите, что в последний момент. Но я не буду в аукционе участвовать.

Она схватила меня за руку.

Так сильно, что ногти впились в кожу. Резко оттащила в сторону, к стене, подальше от чужих глаз.

— Ты что, сдурела? — прошипела Амира. Голос был низкий, злой. — Ты понимаешь, что за тебя уже внесён залог? Большие деньги за участие. Твоя анкета уже в каталоге. Тебя уже приглядели гости. Ты думаешь, это игрушки? Ты думаешь, ты можешь просто взять и уйти?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

15

— Но я правда не хочу... Сколько бы там ни было в залоге... Я отдам, просто запишите эту сумму в мой долг. Я возьму подработку и отдам. Частями буду высылать, — пропищала я жалобно, но не встретила и капли понимания.

— А репутация? Мы её здесь годами строим и не собираемся из-за какой-то тупой пигалицы доверие уважаемых людей подрывать. Ты сделаешь то, зачем пришла. А иначе я не просто долг на тебя повешу. Я отдам тебя тем, кто не будет с тобой церемониться. Понимаешь, о чём я? Такие, как ты, для них — просто молодое мясо. Ты неделю потом не сможешь ноги свести. А может, и больше. А может, вообще никогда.

Меня трясло. Мелко, противно, изнутри. Пальцы леденели, в горле стоял ком, и я никак не могла его проглотить.

— Девственности ты всё равно сегодня лишишься, — продолжала она. — Так или иначе. Потому что за тебя уже всё подписано. Твоя мамка — Ариадна — бумаги подписала. Так что не строй из себя недотрогу. Не надо тут. Ты здесь такая же шлюха, как и все остальные. Просто пока ещё с номером. Так что иди. И делай что говорят.

Она отпустила мою руку. Отступила на шаг. Посмотрела на меня — холодно, без эмоций.

Как на вещь.

Я стояла. Не дышала. Внутри было пусто. И страшно. Так страшно, что даже слёз не было.

Только холод. И мысль: «Надо перетерпеть только одну ночь, только несколько часов до рассвета».

Охранник отвёл меня обратно.

Ариадне Игоревне не было смысла звонить. Кати тоже рядом не было. Она не вернулась в гостиницу. Я подозреваю, что она вместе с Ариадной в Москву улетела. Квартиру себе новую присматривать.

Я осталась один на один со своей беспросветной глупостью.

А рядом со мной — другие девочки.

Они держались кучкой.

Переговаривались, поправляли друг другу бретельки, хихикали. Счастливые, лёгкие, будто шли не на аукцион юных шлюх, а на выпускной.

Ноги подкашивались, как у новорождённого оленёнка.

Я вцепилась в край холодного, металлического стула и почувствовала, как пальцы сводит судорогой.

Мне хотелось закричать. Просто открыть рот и заорать так, чтобы задрожали стены, чтобы прибежали люди, чтобы всё это прекратилось.

Но я молчала. Только дышала коротко и часто, как загнанный зверь.

Я где-то читала — кажется, в учебнике по психологии, который Лада приносила.

Там писали, что в стрессовой ситуации нужно абстрагироваться. Посмотреть на всё со стороны. Как будто ты не в этом теле, не в этой комнате.

Я попробовала.

Закрыла глаза, представила, что смотрю на себя сверху. Вот я, вот девочки, вот занавес, вот сцена...

Но ничего не вышло. Меня тут же выбросило обратно в дрожь, в холод и в тошноту.

Дверь сцены открылась, и вошла девушка под номером «1».

Её звали Милица.

Сербка.

Она вернулась со сцены раскрасневшаяся, с блестящими глазами, с улыбкой. Но улыбка была нервная, натянутая.

Она сразу направилась к девчонкам.

Я стояла рядом, но не с ними. Просто рядом.

— Абдул-Рахман снова пришёл.

— Да ладно! Как его только пустили? После того, что он сделал?

— А ты думала? Конечно, пустили. Он же у них самый важный и уважаемый клиент. Я слышала, что его дядя — один из основателей аукциона. Если бы он эту девочку даже убил — его бы всё равно пустили.

У меня внутри всё оборвалось.

Я шагнула к ним. Ноги были ватные, но я всё равно шагнула.

— В смысле... какую девочку?..

Милица обернулась на меня. Оглядела.

— А ты не знаешь? Твой куратор не предупредил?

Я помотала головой.

— Тут позавчера был аукцион, — начала она, понизив голос. — Девочку из России выкупили. Выкупил вот этот... Абдул-Рахман. И он до такой степени её ночью... — она запнулась, подбирая слово, но не нашла. — Он её так избил, что она впала в кому. Сейчас её кураторша поехала с ней в Москву, в клинику. Точнее, с тем, что от неë осталось. Говорят, может, овощем будет до конца дней, а, может, вообще не выживет.

— Мы тут все с утра на взводе. Как новость расползлась. Никто не думал, что он так скоро придёт на следующий аукцион, — сказала вторая.

Я стояла, слушала и не дышала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

16

— Катя?.. Девушка, которая в коме — Катя?..

Милица подтвердила.

— Да, блин, а отказаться уже поздно? Если выкупит? Он же больной на всю голову, — третья, с номером "четыре".

— Ты что? Не в нашем положении носом крутить. Кто выкупит, тот выкупит. А этот ни разу не ушёл в одиночнечтве.

— Блииииин... Что делать теперь? Надо ему как-то не понравиться. Что он не любит? — вторая снова.

— Недевственниц он не любит. У него на них мало того, что не встаëт. Он вообще к ним прикасаться брезгует.

— Хоть на охранника залазь, если не подфортит, — шутка третьей. Вообще несмешная, как и вся эта ситуация.

Они ещё о чем-то говорили. Но я не слушала. Да и не слышала из-за шума в ушах.

Господи... Катя...

В коме.

— Номер два! Ты там где? — раздалось за спиной.

Администраторша аукциона влетела к нам с папкой в руках.

Ведущий громко объявил что-то.

Музыка подхватила, потянула за собой, обвила, как лиана.

Женщина в чёрном строгом платье, с планшетом, приклеенным к руке, вцепилась мне в локоть.

Потащила меня.

Свет ударил в лицо

Как пощёчина сразу на обе щеки.

Белый.

Плотный.

Он выжег всё — зал, лица, силуэты.

Осталась только маленькая я, в развратном белье, с цифрой на животе, и эта стена света, за которой пряталась чужая, немигающая тьма.

Музыка вилась вокруг меня, но я не шевелилась.

— Давай, — услышала я шипение администраторши справа. — Как договаривались, вы же репетировали! Танцуй!

Я осталась одна посреди сцены.

Под светом и взглядами, которых я почти не видела, но чувствовала кожей.

Ведущий что-то объявил. Гортанно, быстро. На арабском.

Я не поняла ни слова, но поняла смысл: это я. Мой лот. Второй. И сейчас я буду их развлекать.

Танцевать?

Нет уж.

Я закрыла грудь руками крест-накрест, как будто это могло меня спасти.

Просто стояла.

Ждала.

Смотрела в эту белую стену света и думала: «Перетерплю. Просто перетерплю. Сейчас это закончится, и меня никто не выберет. Я просто опозорюсь и уйду. Просто уйду».

Надежда была тонкая, как нитка. Но я держалась за неё.

Мне почему-то резко стало холодно.

Я перевела взгляд в сторону — и увидела Амиру.

Она спустилась в зал и стояла где-то там, около самых первых столиков. Я видела, как она поджала губы, сжала кулаки и вся подалась вперёд — будто хотела броситься на сцену и разорвать меня на месте.

Да и пожалуйста!

Бросайся!

Всë равно не буду танцевать.

Но холодно мне было не от её змеиных глаз. Кое-кто врезался ледяным лезвием в самое сердце.

Абдул-Рахман.

Третий ряд.

Белое одеяние. Пятно вместо лица. Но взгляд — я чувствовала его. Он смотрел на меня. Прямо на меня. Не на грудь, не на ноги, не на цифру.

В самую душу...

Я отвернулась резко и просто стала считать.

Раз. Два. Три... Тридцать... Сто тридцать...

Чувствовала — он не отводит глаз. Чувствовала, как его взгляд ползёт по мне, как что-то живое, как что-то, от чего не спрятаться. Сердце от этого будто замерло и не билось совсем...

Музыка тянулась медленно, но и она, наконец-то, оборвалась.

Я выдохнула.

Сердце снова забилось.

Но в следующий раз остановилась, когда спустя час Амира объявила:

— Собирайся, Тома. Тебя выиграл Абдул-Рахман.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

17

— Нет! Нет! Нет! Вы что, слов не понимаете! Нет!

Слёзы текли уже не ручьём. Потоком.

Размывая тушь, стекая солёными дорожками к подбородку, а я всё равно кричала, размазывая ладонями по щекам чёрные разводы, не заботясь о том, как выгляжу.

— Заткнись, — рявкнула Амира, хватая меня за запястье цепкими, холодными пальцами.

Ногти её впились в кожу так, что я задохнулась от боли.

— Ты мне тут истерику устраивать будешь? Совсем, блядь, охуела? Мне тебя на шею сбагрили, но я тебе не мамка, чтобы мне истерики закатывать! Забыла, что тебя ждёт, если не успокоишься?

Я вырывалась, чувствуя, как красные полумесяцы наливаются кровью на запястье.

— Отпустите меня, пожалуйста, я передумала!

— Поздно передумывать.

Она встряхнула меня так, что голова мотнулась, и наклонилась вплотную, обдав лицо резким запахом мятной жвачки поверх сигаретного дыма.

— Всё уже решено. То, что находится у тебя между ног, тебе уже не принадлежит. Моё дело — доставить товар в целости и сохранности до заказчика.

— Я не хочу к вашему заказчику! — я почти взвизгнула, отпрянула к стене, вжалась в холодный мрамор лопатками.

Охранник у двери даже не пошевелился. Стоял, скрестив руки, будто вырубленный из одного куска камня.

— Слушай сюда, дура, — Амира схватила меня за подбородок, вжала пальцы в скулы так, что стало больно до искр. — Мне нужно, чтобы ты сегодня отработала каждый доллар, который за тебя заплатили. Вот подружка твоя — видимо, старалась плохо, за что и получила. Не повторяй её ошибок.

— Вы... Чудовище! Нельзя так с людьми!

— А ты не человек. Ты шлюха. И если ты сейчас не начнешь вести себя, как элитная шлюха, то я тебя просто накачаю какой-нибудь дрянью. Понятно?

Понятно.

Вдруг мне стало понятно всё до такой степени, что апатия навалилась.

Резко, всей тяжестью.

Плечи опустились сами собой. Руки повисли, будто чужие. Я сползла вдоль стены на пол, обхватила колени.

Слёзы теперь текли уже без крика, без всхлипов. Просто текли, тихо, безнадёжно, будто из меня выкачали весь воздух вместе со всякой надеждой сопротивляться.

«Лада была права, — крутилось в голове, глухо, монотонно, как заезженная пластинка. — Она с самого начала была права. А я не слушала. Дура. Тупая, самонадеянная дура».

Меня отвезли обратно в гостиницу мою — готовиться теперь уже к поездке на личную виллу этого садиста.

Снова СПА, снова макияж — на этот раз нежный. Одежда и туфли. Бельë более классическое. Прическа без тонны лака.

Я смотрела в зеркало на своё отражение — с застывшим, чужим лицом — и думала только одно: «Всё кончено. Выхода нет».

Когда я была уже полностью готова к выходу, у Амиры зазвонил телефон.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

18

Она отошла на пару шагов, поднесла трубку к уху, лицо у неё дёрнулось.

— Что значит перенос?.. — прошипела она, отвернувшись к окну. — Ладно, ладно, поняла. Да, хорошо. Через два часа тогда выезжаем. Да.

Обернулась к нам.

— Встреча переносится. У Абдула незапланираванные дела. Ждём здесь ещё два часа.

Облегчение, дикое, животное, заполнило грудь так резко, что на секунду перехватило дыхание.

Два часа.

Ещё два часа жизни, где меня никуда не увезут.

Но следом за этим облегчением тут же навалилось опять... Перед смертью не надышешься.

Я опустилась на край кровати и уставилась в одну точку на стене. В узор обоев, бессмысленный, повторяющийся.

Просто смотрела, не моргая, пока глаза не начали слезиться сами по себе.

Амира подошла, помахала рукой у меня перед носом.

— Эй, слышала? Два часа. Можешь тут пока телевизор посмотреть. Только хватит реветь, пожалуйста. Не хочу привезти клиенту бракованную куклу.

Я молчала.

Смотрела на неё снизу вверх зло, немигающе, вкладывая в этот взгляд всё, что не могла сказать вслух.

— И не делай из меня монстра, — она поморщилась, отступила на шаг. — Это ты нас всех подводишь. С тобой потом работать никто не захочет.

Она развернулась и вышла первой, бросив что-то отрывистое девушкам, которые тут же засуетились следом — одна прихватила косметичку, другая куталась в кофту, обе перешёптывались о перекуре и ужине для персонала.

Дверь номера захлопнулась, лязгнул замок снаружи. Не до конца, просто на защёлку.

В коридоре завозился, устраиваясь у стены, охранник.

Я осталась одна.

Сидела так минуту, может, две — оглушённая, пустая внутри.

А потом взгляд зацепился за приоткрытую дверь ванной, откуда всё ещё тянуло лавандовым маслом и тёплым паром: горничная утром набирала для меня ванну, запах до сих пор держался.

Номер у меня, как я заметила ещё в самый первый день, был не совсем обычный. Из тех «люксов», что расписывают в рекламных буклетах отеля: с отдельной душевой зоной, облицованной тем же камнем, что и в спа-центре.

С узкой дверью в дальнем углу ванной, ведущей в тот самый СПА-центр.

Горничная утром вкатывала тележку с полотенцами и маслами именно оттуда, не через основной коридор, а через эту неприметную дверцу.

Служебный проход. Для персонала, чтобы обслуживать номер.

Сердце подпрыгнуло так резко, что зазвенело в ушах.

Я метнулась в ванную, толкнула панель — та поддалась неожиданно легко.

За ней открылся узкий технический коридорчик, тускло освещённый, заставленный тележками с чистым бельём и корзинами использованных полотенец.

Именно сюда, судя по всему, горничные выкатывали свой инвентарь между номерами, не пересекаясь с гостями и охраной в парадном холле.

Я не думала.

Просто действовала — на инстинктах, быстрее, чем успевала испугаться собственной смелости.

Схватила с одной из тележек два пушистых белых полотенца. Толстых, махровых, с золотым вензелем отеля в углу.

Одно намотала на плечи и грудь крест-накрест, поверх открытого платья, предварительно его подвернув.

Второе — на голову, туго закрутив, спрятав уложенные волосы и заколки с камнями.

Каждое движение отдавалось в теле мелкой дрожью, но останавливаться было нельзя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

19

Коридор петлял, я считала повороты машинально, будто это могло пригодиться. За очередным поворотом путь оборвался распашными дверями.

За ними оказался другой мир.

Плеск воды, приглушённые голоса, тихая музыка для релаксации. Спа-зона.

Я толкнула дверь плечом, и меня окутал пар с запахом эвкалипта.

Людей здесь оказалось неожиданно много. Женщины в халатах и полотенцах лежали у бассейна, у кого-то на веках были патчи, кто-то неспешно пил воду с мятой из высоких стаканов.

Я натянула полотенце повыше, будто просто поправляла его после душа.

Заставила себя идти обычным шагом. Бег здесь привлёк бы внимание быстрее, чем что бы то ни было.

Двигалась вдоль стены, между шезлонгами и колоннами, считая шаги, чтобы не думать ни о чём другом.

Сердце стучало так, что я слышала его в ушах громче, чем плеск воды вокруг.

Каждую секунду ждала одного: что из-за угла появится кто-то из знакомых. Узнает! Позовёт! Вцепится в руку!

Боже! Так и от сердечного приступа недалеко!

Но взглядов, направленных на меня, не было. Здесь все выглядели одинаково. Мокрые волосы, полотенца, скрывающие фигуру.

Я была всего лишь ещё одной гостьей, каких десятки.

Прошла мимо ресепшена спа. Девушка за стойкой листала что-то на планшете и даже не подняла головы.

Впереди уже виднелся просвет, стеклянные двери, а за ними более яркий свет лобби.

Холл.

Я шла быстро, стараясь дышать ровно.

Взгляд скользил по лицам, я фиксировала каждое, как будто от этого зависела моя жизнь. И, возможно, так оно и было.

Никого знакомого.

Туристы с чемоданами у стойки регистрации, портье, занятый бумагами, мужчина в костюме, спешащий к лифтам.

У самых дверей сорвала с себя полотенце и скомкала его в руках.

Бросила его в кадку с искусственной пальмой у входа, машинально поправила платье, пригладила волосы.

Толкнула тяжёлую стеклянную дверь.

И вышла наружу, в густую влажную темноту, в шум и звон вечернего города, где, как мне хотелось верить, ещё можно было спастись...

— Excuse me, miss! — прямо за спиной!

Мамочки!

Обернуться я не могла. Не могла даже на долю секунды!

Тело среагировало раньше головы.

Я бежала, не чувствуя асфальта под ногами. Не чувствуя собственного тела. Только бешеный стук сердца и хриплое дыхание, вырывающееся из груди рваными толчками.

Каждый шаг отдавался паникой.

Мне казалось, я слышу за спиной шаги, чьи-то голоса, крики. Может, мне мерещилось. Может, нет.

Ноги подкашивались, лёгкие горели огнём, в глазах плыли чёрные пятна, а я всё бежала и бежала.

Пока впереди не вырос он.

Гигантский, сверкающий отель, уходящий в самое небо, будто спасительный маяк среди этого кошмара. Я с момента приезда заглядывалась на него из окна своего номера, а теперь — вот он.

Единственный мой шанс стать "дефектной" куклой, к которой Абдул побрезгует прикасаться.

Да!

А что мне ещё остаётся?

Я сама в Эмираты прилетела. Сама. По доброй воле. Села в самолёт, подписала бумаги, прошла осмотр, вышла на сцену. Никто меня не тащил за руки, никто не связывал, не запирал в подвале.

И теперь — куда? В полицию? В посольство?

Я не знаю адреса. Не знаю языка. Не знаю, где я нахожусь, в каком районе, на какой улице.

Дубай — это огромная, сверкающая, чужая планета, где я никто.

Меньше, чем никто.

Пылинка на стекле небоскрёба.

И ни одна душа здесь не станет возиться с русской девочкой, которая сама подписалась под тем, что с ней делают.

Нет у меня выхода!

Есть...

Только один. Один-единственный. Дикий, стыдный, отчаянный.

Я перестану быть той, за кого он заплатил.

И я сделаю это! Прямо сейчас.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

20

Я столкнулась с ним взглядом раньше, чем успела переступить порог бара.

Он как раз обернулся — в тот самый момент, когда я входила.

Я на секунду даже забыла, зачем я здесь. От какого кошмара бегу.

Как будто мир качнулся в сторону — чуть-чуть, на пару градусов... Или это просто адреналин, который до этого хлестал через край, вдруг схлынул, оставив после себя странную, звенящую пустоту.

Я поправила волосы. Мило улыбнулась. И быстро пошла в его сторону, стараясь держать спину ровно.

Он не сводил с меня глаз.

Я заметила, как он выпрямился. Как одёрнул пиджак. Как смотрит, практически не моргая.

Это показалось мне... милым.

За это лето я общалась с разными мужчинами, и я уже знала: такая реакция говорит о том, что я ему понравилась.

Это упрощало мою задачу.

Потому что он был мне приятен. Я надеялась, что в близости он окажется не противным. Даже не так — я не сомневалась. Я чувствовала, что физически этот мужчина — полностью мой типаж.

Волосы у него были оформлены красивой стрижкой. Волнистые, тёмные, с лёгкой небрежностью, которая выглядела так, будто он уложил их гелем ещё утром, а потом провёл целый день в делах, и теперь от укладки осталась только память.

Наверное... испанец.

Что-то в линии носа, в угловатой челюсти, в том, как он держал стакан.

А я испанского не знала ни слова... Ну и ладно. Будем общаться на языке феромонов.

Я подошла к бару.

Он сидел у дальнего края стойки, один.

— Привет, — сказала я. — Угостишь меня чем-нибудь?

Он ответил не сразу. Посмотрел на меня внимательно, чуть дольше, чем я ожидала. Потом кивнул.

— Конечно.

Чистое русское "Конечно".

У меня внутри что-то отпустило. Волна облегчения накрыла с головой. Он русский.

— Что ты пьёшь?

— Если честно... — я замялась. — Я не очень хорошо разбираюсь в алкоголе. Выбери мне сам. Что-нибудь.

Незнакомец повернулся к бармену. Что-то сказал на английском.

Руки у него были как у музыканта. Широкие ладони. Пальцы длинные, ровные, с аккуратными ногтями, но не холёные — скорее ухоженные без лишнего. Вены проступали под кожей, как рельеф на старом дереве. Из-под манжеты, на запястье, темнели волоски — чёрные, блестящие в свете бара.

Я засмотрелась на них так, будто впервые видела красивые мужские руки.

Молодой человек ответил, кивнул и потянулся за шейкером. Лёд звонко застучал о металл.

А мужчина повернулся ко мне.

— Заказал. Бармен говорит, это самый популярный у женщин коктейль.

Он улыбнулся.

Вау...

Это было не просто движение мужских губ — это была волна. Тёплая, тяжёлая... Она прошла через меня всю, от затылка до колен, и осела где-то внизу живота, растеклась там, как расплавленный воск.

Я даже дыхание задержала. На секунду.

Наверное... просто переволновалась.

Столько всего случилось за эти сутки... адреналин ещё гулял по венам. Тело среагировало на первого, кто оказался рядом. Наверное...

Но я не помнила, чтобы мне когда-нибудь в жизни так сильно нравился мужчина. Этот был каким-то особенным.

Тамара! Соберись!

И на максимум выкрути обаяние! И таять от его улыбки — прекращай.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

21

Чтобы напомнить самой себе о цели визита в этот бар, я оглянулась на дверь.

Выход из бара был далеко — за колоннами, за людьми, за всей этой чужой, дорогой жизнью. Но он была.

За мной всё ещё никто не гнался. Пока.

Я повернула голову обратно.

Увидела, что бармен уже поставил передо мной коктейль. Высокий бокал на тонкой ножке, доверху наполненный чем-то прозрачно-розовым, с плавающими кубиками льда и веточкой мяты. По краю — тонкая полоска сахара.

Свет играл в нём, дробился, рассыпался по поверхности. Такие пьют женщины в кино.

— Спасибо.

Незнакомец подвинул бокал ближе ко мне.

— Угощайтесь.

Пальцы соприкоснулись. На секунду... Нет. Меньше.

Но я почувствовала это так, будто он дотронулся не до руки, а до горла. Что-то горячее поднялось от запястья к плечу, перекатилось под ключицами, осело внизу живота тяжёлым, ноющим комком.

Я отдернула руку и сделала глоток.

Большой.

Чтобы скрыть, что у меня трясутся пальцы от волнения.

Коктейль обжёг горло холодом. Скользнул по пищеводу, обдал желудок ледяной волной. Через секунду меня уже бросило в жар от алкоголя.

Сколько тут градусов?

Блин... я же сегодня почти не ела. С утра ни крошки.

Меня развезёт. Точно развезёт, и это не могло не радовать.

— Вполне ничего, — сказала я. — Хотя и непривычно... крепко.

Официант — молодой араб, смуглый, с улыбкой на пол-лица — перевёл на меня взгляд и спросил с чудовищным акцентом:

— Водка?

Я прыснула. Не сдержалась. Слишком нелепо это прозвучало. Как будто я сошла со страниц старого анекдота.

Мой незнакомец хмыкнул. Сдержанно, но от этого ещё более очаровательно.

— Русским всегда предлагают водку, — сказал он. — Стереотип. Но так им кажется, что чая больше оставят.

— Я, если честно, никогда её не пробовала, — сказала я.

— Никогда?

— Нет.

— На вкус — не самый приятный напиток. Вряд ли тебе понравится.

— Закажи то, что понравится.

Мужчина задержал взгляд на моём лице. Это немного смущало. В иной ситуации я бы глаза отвела, стушевалась, но только не сегодня.

Глаза у него были тёмные. Как ночь над пустыней. Бездонные какие-то, но при этом тёплые, с искрой, которая тлела где-то в самой глубине.

В них можно было утонуть.

Можно было потеряться и забыть, зачем ты вообще пришла.

Я и потерялась. На секунду. На две. Три. Четыре.

Он нарушил тишину сам.

Повернулся к бармену, что-то сказал — коротко, негромко. Я уловила в его голосе уверенность человека, который привык командовать.

Бармен кивнул и ушёл вглубь стойки.

А мужчина повернулся ко мне.

— Я заказал тебе вермут, — сказал он. — «Carpano Antica Formula». Рецепт конца восемнадцатого века, воссозданный по старым документам. Подают в бутылках ручной работы, каждая пронумерована.

— Ты разбираешься в элитном алкоголе?

— Только в теории. Сам я придерживаюсь классики.

Он поднял свой стакан. Почти пустой, со льдом, на дне которого плескался напиток.

Поднёс к губам, сделал короткий глоток. Потом опустил руку и, не поворачивая головы, коротко посмотрел на бармена.

Тот понял без слов. Отвлëкся от открывания моего вермута. Шагнул ближе, наклонил бутылку с чёрной этикеткой — и в стакан потекла тонкая струя виски.

Я снова заправила прядь за ухо и бросила взгляд на двери.

Никого.

— Ты из этого отеля? — услышала я вопрос.

— Нет. Из соседнего. Просто решила прогуляться вечером.

Бармен поставил передо мной бокал для мартини. На тонкой ножке, с широким конусом, доверху наполненный густой янтарной жидкостью.

Ни льда, ни соломинки, ни украшений.

Только тонкая полоска апельсиновой цедры, прикреплённая к краю. В свете бара вермут отливал тёмным золотом, как старое стекло.

Напиток выглядел так, будто его создавали для того, чтобы им любоваться. Медленно. Смакуя каждый глоток.

Я взяла бокал и выпила залпом.

Вермут действительно был хорошим. Вкусным. Тоже сладким, но с приятной пряной сладостью.

Я поставила бокал на стойку намеренно медленно. И снова подняла на мужчину взгляд.

— А ты... в этом отеле живёшь? — спросила, понизив голос почти до хрипа. Очень волновалась.

— Да.

— Покажешь мне свой номер?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

22

Как же сладко он меня целовал... Никто никогда меня не целовал так... Мучительно... жадно, горячо и вместе с тем — нежно.

Я чувствовала себя цветком, который раскрывается навстречу солнцу после долгой зимней спячки.

Моя кровь пела. Моё сердце билось на пределе. Между ног пекло.

Я захлёбывалась собственными чувствами, как захлёбывается пловец, попавший в водоворот...

Лифт раскрылся.

Мы вместе выпали в коридор пятьдесят первого этажа, как в другой мир. Тихий, пустой, с бархатным светом бра и мягким ковром, в котором тонули шаги.

Он прижал меня к стене, спиной к прохладным обоям, лицом к себе. Я почувствовала лопатками холод, а грудью — его тепло. Жар. Пламя настоящее, которое меня вот-вот дотла спалит...

А ведь я даже не спросила его имени...

Его губы внезапно соскочили с моих губ, нашли мою шею, и мысли, на мгновение вспыхнувшие, в этой же вспышке и сгорели до ничто.

Он двигался, прикусывая кожу зубами, оставляя влажные ожоги языком. Я запрокинула голову, подставляя горло, чувствуя, как пульс бабанил в висках. Как кровь несётся по венам с такой скоростью, что кружится голова.

Нет больше тормозов. Теперь можно...

Нет.

Нужно...

Целуясь, мы ввалились в его номер. Тёмный, огромный. Окна во всю стену и видом на ночной город.

Огни внизу горели так далеко, что казались звёздами, упавшими на землю. И в этом свете всё было нереальным.

Как сон.

Как горячечный бред.

Я чувствовала себя бабочкой, летящей от одного огня к другому. Всё равно обожгусь. Всё равно будет больно. Так лучше я сама себе эту боль выберу... Эта хотя бы сладкая.

Моë платье испарилось так быстро, что я и не заметила. А вот то, как его одежда раскрывала его мощное сильное тело... это будто штампом в сознании отпечаталось. Штрих за штрихом.

Он был невероятно сложен — в самом буквальном смысле этого слова.

В нём не было ничего хрупкого.

Ни одной случайной линии.

Всё казалось собранным, выверенным: мощные плечи, рельефный торс, твёрдый живот, глубокие тени там, где мышцы сходились и уходили друг под друга.

Похоже он постоянную прописку в спортзале имеет...

Мне хотелось прикоснуться и я касалась. Гладила. Исследовала его подушечками пальцев, которые уже покалывало от моего собственного возбуждения.

Боже... Он настоящий?

Или просто плод фантазии загнанной в угол зверюшки?

Он сдёрнул ремень, расстегнул брюки.

Эрекция натянула боксеры до предела какого-то... Это ведь первый мужской член, который я увижу вживую. Не на картинке, а здесь, в реальности, перед собой.

И в себе почувствую.

Боже...

Мы уже на кровати.

Он снял с меня лифчик... трусы, стянул их вниз. Я осталась полностью обнажённой под ним, раскрытой. Прохладный воздух коснулся моей промежности. Я вздрогнула.

Его взгляд... Бездна, которая затягивала.

Я старалась не смотреть вниз, потому что от своего нижнего белья он тоже уже избавился.

— А тебя как? — вспомнила и сразу спросила.

— Родион.

Имя какое красивое...

Моего первого мужчину будут звать Родион.

Губы пересохли за пару секунд без его поцелуев. Я облизала их, опустила ресницы, сглотнув слюну, которой почти не было.

И...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

23

Взглядом врезалась в головку его обнажённого члена. И глаз оторвать теперь уже не могла.

Налитый тяжестью, блестящий от влаги, которая выступила на самом верху. Большой... Пугающе большой. И одновременно завораживающе. Вены на нём вздувались, будто повторяя рисунок вен на его руках. Мошонка под ним была тёмнее, была натянутой.

Я подумала о том, что это орудие, это копьё. Раскалённый острый камень, которому предстоит войти в меня.

От этой мысли низ живота сжался.

Смазка выступила между складок и стекла вниз тëплой каплей. Сладкий спазм, потом капля. Спазм, потом капля. И так несколько раз.

Моё тело отзывалось на этот вид, на эту близость, на эту неизбежность.

Я хотела его.

Я боялась его.

Я желала его так сильно, что кости плавились, что кровь закипала, что дыхание перехватывало.

Родион опустил пальцы вниз, коснулся меня между ног. Прокатился подушечками по поверхности. И на несколько миллиметров погрузился в глубь меня.

Это прикосновение было острым, жалящим.

Я вдохнула резко.

Он вышел и провёл по мокрым складкам, собирая смазку, размазывая её. Я почувствовала, как сжимается и разжимается что-то внутри. Как мышцы сокращаются в ожидании, в предвкушении.

Он погрузил палец глубже.

Это уже было не так приятно... Я ощутила наполненность, странную, чужеродную. Нервные окончания завыли вокруг его пальца.

Тело моё вдруг стало сопротивляться, сжималось, как раковина, захлопнувшая створки.

Он толкнулся ещё.

Грубо.

Растягивая, раздвигая меня слишком резко.

Одновременно надавил на клитор. Но эта сладость от прикосновения к самой чувствительной точке вообще боли не перекрыла!

Стоны, протяжные и громкие, вырывались из горла сами собой.

Боль была неожиданной, лицо поморщилось против воли. К глазам подступали слёзы, я закусила губу, чтобы их сдержать.

Родион замер, глядя на меня.

— Ты что, девственница? — напряжение в голосе.

Чëрт, не хватало только, чтобы он остановился.

Я отвела отвернула голову в сторону, посмотрела в окно, на ночной город, который сиял и переливался.

— А какая разница?.. — ответила.

Родион убрал руку.

Пустота.

— Сколько тебе лет?

Чëрт. Чëрт! По голосу понятно, что он передумал.

— Я совершеннолетняя. Мне девятнадцать!

Я готова была умолять, готова была плакать, готова была на всё, лишь бы он продолжил. Лишь бы этот огонь не погас, не превратился в холодный пепел, в котором меня и похоронят.

— Ты отдаёшь себе отчёт, что делаешь?

Да.

Или нет.

Не знала я! Не могла я мыслить последовательно. Заходила в бар и думала, что прекрасно понимаю, что происходит и куда ведёт каждое моё действие.

А сейчас...

А что сейчас изменилось? Ничего.

Я снова потянулась к нему, словно сама мысль о том, что между нами может появиться хотя бы несколько сантиметров пустоты, была для меня уже невыносима.

Обвила его руками, прижалась, снова нашла его губы, его шею, скулы — торопливо, почти беспорядочно. Думая, что лаской затяну его в эту бездну обратно. Вцепилась в него, как утопающий вцепляется в спасательный круг...

Но Родион оторвал меня от себя, поднялся, сел на кровати, потёр глаза, провёл ладонями по лицу.

Сердце сжалось.

Я подскочила следом, подавшись к нему всем телом, словно магнитом притянутая к его теплу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

24

Села сверху, оседлав его бёдра, и колени мои обхватили его бока, сжавшись, как слабые, но всё же тиски.

Чуть отодвинулась, приподнимаясь, раскрываясь навстречу.

Он замер.

Посмотрел на меня снизу, тёмными глазами, в которых плескалась смесь раздражения, непонимания и голода.

Особенно голода...

Который он из последних сил пытался подавить.

Родион грубо бросил, чеканя каждое слово:

— Ляг на место. Пока я тебя не трахнул. Ты под кайфом что ли?

— Нет. И я отдаю себе отчёт.

Прозвучало даже твёрже, чем я рассчитывала, без дрожи.

Моя ладонь, живя своей собственной жизнью, скользнула по его члену.

Пальцы обхватили твëрдую плоть. Горячую. Пылающую от жажды обладать моим телом. Мною обладать.

Вниз и вверх провела, оттягивая кожу.

Так же это делается?..

Медленно, изучающе, интуитивно касаясь так, как подсказывало мне шестое чувство.

Кожа его была обжигающе тëплой и влажной, напряжённой до предела. Вены пульсировали под моими подушечками, отзываясь на каждое движение.

Он выдохнул сквозь зубы. В голосе его слышалась хриплая, с трудом сдерживаемая похоть:

— Какого хуя происходит? Тома.

Выкрутив своë отчаяние на максимум, я снова поцеловала его. Ещё и ещё. Снова.

Я осыпала его поцелуями, спускаясь от шеи к груди, к ключицам, к плечам, оставляя на разгорячённой коже влажные следы, которые тут же высыхали под моим дыханием.

Тёрлась о него всем телом, ища больше трения, больше давления, больше его.

Скользила влажной промежностью по его члену... чувствуя, как раскалëнная плоть скользит между моих складок, размазывая смазку, и это движение отзывалось острым, жалящим ощущением внизу живота.

Под моими пальцами он вздрагивал. Раз... Другой...

Ствол дёргался, тонкая бархатная кожа натягивалась сильнее, член становился ещё тяжелее, ещё объемнее так быстро... Пульс его доходил до самой головки, отдаваясь в мою ладонь.

Что-то горячее, тягучее выступало на самом кончике, пачкая мои пальцы. А я размазывала эти капельки до самого основания, пока Родион напрягался всем телом.

Под кожей на его животе перекатывались мышцы. Его бёдра каменели под моими коленями.

А во мне в это время творится что-то безумное...

Между ног моих влажно и скользко пульсировало. Буквально.

Сжимаясь и разжимаясь в такт движениям моей руки. Словно там, в глубине меня, открывается и закрывается какая-то дверь. И от этого томно ноет низ живота. И тяжёлый, ноющий комок поднимается выше, давит, заполняет меня этим возбуждением.

Соски, затвердевшие, трутся о его грудь.

Каждое прикосновение отдаётся остро, жаляще... как игла, вошедшая слишком глубоко.

Я вся плавилась, стекала по нему, как воск по свече, и пальцы подрагивали, и колени, обхватывающие его бёдра, были будто не мои... и я боялась остановиться, потому что если остановлюсь, то рассыплюсь, разлечусь на куски, потеряю эту нить, которая ведёт меня сквозь мглу...

Это был мой первый раз.

Вот такой вот неправильный.

Но какой есть.

Пульс барабанил дробью. Сердце колотилось так, словно пыталось вырваться из груди.

Даже если бы не было внешней угрозы, не было этого аукциона и плена... я бы уже не остановилась.

Хотелось до края уже дойти и в шаг в пропасть сделать.

С ним.

Кто бы он ни был.

Я приподнялась. Медленно, опираясь на грудь Родиона. Под пальцами отвердевшие бугры мышц, у основания ладони билось его сердце.

Бах. Бах. Бах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

25

Другой рукой направила его член, обхватив тяжёлую головку, приставив ко пылающим чувствительным складкам.

Тело моё раскрылось, трепеща и содрогаясь в предчувствии.

Но в последний момент Родион поймал меня. Пальцы его впились в мои плечи, останавливая, удерживая на весу.

Я вздрогнула.

Он головой тряхнул и зарычал на меня сквозь зубы:

— Так. Блядь. Стой.

Грубиян какой...

Но мне было уже поздно отступать.

— Пожалуйста. От этого зависит моя жизнь, — слова вырвались сами собой, шёпотом сорванным и отчаянным.

Прежде чем он успел ответить, прежде чем его пальцы сомкнулись сильнее, я скинула его руки и рванулась вниз.

Насадилась на его член резко.

Сильно.

Глубоко.

Мой крик разорвал тишину пентхауса, отразился от панорамных окон, от потолка.

Боже... больно как...

Острота такая, что в глазах потемнело.

Казалось, ночной город за окном погас, сменившись мглой, густой и непроглядной.

Я задохнулась, хватая воздух ртом.

Слёзы брызнули сами, обжигающе стекая по щекам... Я зажмурилась, сжалась вокруг него так сильно, что звенело в ушах, так сильно, что, казалось, ещё немного, и я разорвусь пополам!

Боль буквально душила.

Как раскалённый прут, пронзающий насквозь.

— Тома. Глаза открой, — Родион приказал, и я подчинилась.

Он перехватил мои бёдра. Пальцы его впились в кожу, оставляя отметины.

Вверх...

Он приподнял меня. Медленно, на самый край, до той черты, где тело моё начало отпускать, где мука отступила.

Я выдохнула.

Выдох этот был похож на стон облегчения, потому что плоть моя, стиснутая, растянутая, вдруг ощутила пустоту.

Будто отлив случился.

Будто море, которое только что билось во мне лавой, отхлынуло, оставив после себя звенящую, саднящую... но всё же пустоту, и в этой пустоте всё смыкалось обратно, сжималось теперь уже от облегчения.

Он держал меня на весу.

Смотрел мне в глаза, не моргая. Взгляд был тяжёлым и тёмным, гипнотизирующим.

Я не могла отвести своих глаз.

Я тонула в этом взгляде, тонула и не пыталась выплыть.

И в этой пустоте, в этом отливе, во мне поднималась новая волна, тягучая, жаркая. Я ждала, сама не зная чего, но... тело моё уже знало ответ.

— Ещë...

Он опустил меня.

Настолько медленно, что я успела почувствовать каждый миллиметр его возвращения. Как он входит в меня. Как плоть моя расступается, принимая мужчину.

И когда он оказался внутри до конца, до той самой глубины, я опять вскрикнула, потому что наполненность вернулась, но вернулась по-новому.

Уже не как разрыв.

Уже как что-то, что заполняет меня всю, каждую клетку, каждую частицу меня, и не оставляет ни единого уголка, где я могла бы спрятаться от этого чувства.

Он замер на мгновение. Дал мне почувствовать это. Дал привыкнуть.

Потом снова приподнял.

Опять отлив. И опять его взгляд.

В третий раз Родион опустил меня ещё медленнее. Ещё глубже. Я чувствовала, как отлив сменяется приливом, как наполненность возвращается, растекается по всему телу, как вода в воронке, затягивающая меня всё глубже, всё безнадёжнее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

26

Боль ещё была.

Она жгла, но уже притуплённо, изнутри, где-то на самом дне.

А поверх неё поднималось другое. Тягучее горячее ощущение.

Он повторил. Ещё раз. И ещё. Медленно. Ритмично. Гипнотизируя меня этим взглядом, этой бездной, этим ритмом, который становился моим собственным.

Отлив. Прилив. Пустота. Наполненность.

И с каждым разом пустота становилась невыносимее, потому что я уже знала, что за ней последует, и ждала этого.

Я тонула. Я захлёбывалась. Я умирала. И воскресала.

Со счёта сбилась, сколько раз это было... Пока на очередной волне тело моё вдруг не перестало быть моим.

Что-то внизу живота скрутилось туго и горячо. И чувство это только росло. Узел натягивался, как тетива, как струна, которую крутят, крутят, крутят... ещё немного, и она лопнет.

— Нет... подожди... притормози... — шëпот мой рвался из горла вместе с дыханием.

Я сама не понимала, чего прошу. Что вообще со мной происходит.

Родион замер.

— Больно?

Я мотнула головой.

Нет...

Да... конечно, но почти уже нет.

Та прошлая боль почти совсем отступила. Но я не знала, как объяснить, как сказать, что я не понимаю, что со мной происходит.

Ведь прежде такого не было.

Родион приподнял меня, не доставая из меня члена, и уложил на спину, осторожно, придерживая ладонью под лопатками.

Сверху накрыла его тень.

— Скажи, если будет неприятно.

Я кивнула машинально, до конца не осознав смысла его фразы.

Грудь легла на мою, соски затвердели, прижались к его коже. Дыхание его стало моим дыханием.

Колени мои обняли его за спину и притянули ближе.

Родион снова начал двигаться.

Медленно, выверенно, вытягивая из меня каждый миллиметр и возвращая обратно.

Толчки длинные, с размахом, и каждый возвращался в меня с той самой глубиной, от которой подгибались пальцы на ногах.

Поцелуи.

Один сплошной поцелуй и секс, кульминацией которого стало то, что меня буквально разорвало на молекулы.

Жар рванул наружу, во все стороны, по низу живота, по бёдрам, по пояснице, вверх, в грудь, в горло, ударил румянцем в щëки.

— Родион... А-а-а!

Он замедлился, но это было уже не остановить.

Спазмы пошли по телу. Не только между ног, а внутри — везде. Меня выгнуло, повело... я вцепилась в него, потому что тело моё перестало слушаться, потому что его вело куда-то, а я не знала куда, и не хотела знать.

Раз, другой, третий, так сильно... Каждое сокращение выбивало из меня короткий стон. Я хватала воздух ртом, как будто вынырнула с глубины, и снова шла под воду.

Волна шла за волной, накатывала, откатывала, накатывала снова, и в этой волне было горячо, мокро, сладко, и я тонула, тонула, тонула...

Родион резко поднялся и вышел из меня, обхватил свой член рукой, и я увидела, как он кончает.

Капли спермы упали на кожу.

Тёплые...

Мой живот дёрнулся под ними, а сама я вздрогнула всем телом, почувствовав, как белые струйки быстро стекают по бокам и груди.

Родион упал на кровать рядом со мной и выдохнул сквозь зубы какие-то слова, но я ничего не разобрала.

Волна отходила. Медленно, неохотно, но всё же уступая место чëтким и ясным мыслям.

Ну вот я и стала женщиной.

Жаль, что мы, скорее всего, с ним больше не увидимся... Я бы повторила...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

27

Родион

Кайф...

Чувство такое, что я кончил впервые за три года.

Яйца ноют так, будто я на них весь день таскал мешки с цементом. Мошонка поджата, член подрагивает, как загнанная лошадь после финиша.

С натяжкой, это предположение недалеко ушло от правды.

Три года всухую, если не считать собственной ладони. Рукоблудие — это как зарядка. Быстро, механически, без эмоций. Снял напряжение и забыл.

А тут — мозг плавится, и ты лежишь, как выжатый лимон, только лимон этот кайфует.

Думал, может, после измены чувство вины какое-то появится. Но нет ничего подобного.

Даже напротив. Чувствую себя свободным. Как здоровенный валун с плеч сбросил... С члена.

И от этого тоже кайфово.

Я поворачиваю голову.

Тома лежит рядом.

Развалилась на простыне, голая, мокрая, волосы растрёпаны по подушке. Дышит неровно, смотрит в потолок.

Потом чувствует мой взгляд, поворачивается.

Голубые глаза. Чистые, как вода в бассейне.

Красивая. До чего хорошенькая, с ума сойти. Ещё красивее, чем когда была девственницей.

Девятнадцать лет?

Дохуя у нас разница.

Это целая жизнь, которую я уже прожил, пока она ещё не родилась. Впервые я трахал настолько молоденькую девчонку.

Даже если брать всю жизнь в расчёт.

Самой младшей моей любовнице было двадцать, и она тогда была старше меня на три года.

Замечаю краем глаза пятно на белой ткани, смазанное, тёмное. На моем члене и её бёдрах — следы её крови. Немного, но достаточно, чтобы понять: она реально была девственницей.

Девственницу я тоже трахал впервые.

В голове всплывают её слова, сказанные в процессе, когда я хотел остановиться. «Пожалуйста. От этого зависит моя жизнь».

Что за хуйня?

Мысли лезут в голову, как тараканы.

Не могли же её ко мне подослать? Или могли. А я, дебил с острым недотрахом, повëлся?

Только кому надо это?

Точно не жене. И не её родне, которая трясëтся над нашим браком, как над хрустальной вазой.

Встаю.

Мышцы гудят, как трансформатор под нагрузкой, и ноги держат еле-еле, но держат.

Тянусь к ней и сгребаю в охапку.

— Что ты делаешь?..

— На руки тебя поднимаю. Не бойся, не уроню.

Она лёгкая, тёплая, как перьевая подушка. Обнимает меня за шею, прижимается, прячет лицо у меня в шее.

Смущается.

Несу её в ванную.

Ноги ступают по холодному мрамору, этот холод бьёт по ступням, отрезвляет.

Там зеркала в полный рост и мягкий жёлтый свет, режущий глаза после полумрака.

Завожу Тому в кабину и ставлю под душ, придерживая за плечи. Открыв воду, проверяю струю рукой.

Тëплая.

— Стой ровно, — говорю, потому что она уже пытается отстраниться, будто ей неловко от того, что я делаю.

Нашла время стесняться.

После того, что только что на кровати устраивала.

Смываю кровь с её бёдер.

Её оказывается больше, чем я вначале прикинул. Вода сначала идёт розовая, а потом светлеет и уходит в слив.

Когда Тома чуть зажимается, подаваясь назад, я молча разворачиваю её за плечи, ставлю под струю как надо.

Она снова замирает, глядя куда-то в сторону, лишь бы не в зеркало.

— Это полное имя — Тома? — спрашиваю.

— Тамара.

Она стоит, прижав руки к груди, и похожа на дикого зверька, которого застали в свете фар.

Красивый молоденький оленëнок, которого я намыливаю пеной. Мочалка здесь есть, но я всё делаю руками.

И у меня, естественно, снова на неё встаëт.

Слишком у неё сексуальное тело, чтобы мой член мог долго его игнорировать.

Я ж не железный.

Тома замечает это. Ошпаривается от вида и голову резко в сторону отводит. Закусывает губу опять.

Намеренно меня провоцирует?

Пользуясь моментом рассматриваю её.

Задница перевёрнутым сердечком. Две округлые половинки. Между ними ложбинка, к которой так и тянет прикоснуться.

— Повернись.

Слушается.

Я намыливаю её грудь.

Она аккуратная, размером как раз в мужскую ладонь. Моей руке идеально подходит. Две округлые чаши, посаженные высоко, плотные, без единой складки, без единой морщинки.

Кожа у неё молодая, тугая, натянутая, как на спелом плоде.

Свет падает сверху, из-под потолка. По нижнему краю груди идёт мягкая тень, а верх залит жёлтым. Каждая венка, каждая прожилка под тонкой кожей видны, голубоватые, тонкие, как нитки.

Соски твёрдые, тёмные, стоят торчком, задравшись вверх, как будто им холодно, хотя вода горячая.

Кружки вокруг них небольшие, ровные. Того же тёмного цвета, чуть сморщенные по краю. Сами соски напряглись, вытянулись, собрались в тугие горошины.

Возбудилась уже?

Да...

И задышала чаще.

С первого раза вошла во вкус. Ещё бы. Так кончить. Во время оргазма она так сжала мой член в себе, что, думал, не сдержусь и кончу прямо в неё

Урчание.

Громкий звук, доносящийся из её живота, на всю ванную.

Тома краснеет моментально, пятнами. Краснота эта растекается вниз, к ключицам, к груди и ниже.

Она отворачивается, прячет лицо, уставившись в кафель, будто там что-то написано.

Руки прижимаются к животу, будто это может заглушить звук.

Я поднимаю бровь.

— Ты голодная?

— Да... немного. Ну всё, спасибо. Я чистая, пойду, — и на выход порывается из кабинки.

А мой член уже к тому времени стоит колом.

И я в пене.

И велика вероятность, что она собирается вообще нахер из номера моего смыться.

Тормоза перегорают к чёртовой матери.

Я перехватываю её за запястье. Возвращаю обратно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

28

Струи воды падают сверху. Текут по её плечам, по моим рукам, по нашим телам. Пар от них стоит такой, что дышать тяжело.

— Что?..

Я беру её за затылок, пальцами в мокрые волосы, и притягиваю к себе.

Она упирается ладонями мне в грудь, но не отталкивает, а держится, и это её касание я чувствую всей кожей.

— Подожди убегать, — говорю я.

А затем нахожу её губы и вхожу в них языком сразу, глубоко, без разгона. Разгон был там, на кровати, а здесь уже не до него.

Она выдыхает мне в рот. Этот выдох я забираю себе, и дышу им, и снова сознание накрывает ахуем от того, насколько сильно хочу её трахнуть.

Мне её мало.

Отпускать не хочу. Теперь точно это понимаю.

Я держу её за затылок, чтобы не отвернулась, чтобы не ушла, чтобы стояла и получала, а другой рукой веду по спине. Вниз. По позвонкам, до поясницы.

Членом в её кожу впиваюсь. Трение рубит последние предохранители.

Поднять бы её за задницу, раскинуть ноги и засадить... И если она не прекратит так охуенно в мой рот стонать и языком мой язык таранить, блядь, сделаю ведь. Не сдержусь.

Пах уже снова огнём горит.

Блядь.

Нельзя же. Так скоро. Хуй знает, сколько времени до второго раза пройти должно, когда из девушки ведро крови вылилось, но что-то мне подсказывает, что двадцать минут — мало.

Но она вся такая податливая, мокрая, тёплая и скользкая. Целую жадно, в губы, в шею. Напоследок.

И с мясом буквально себя от неё отрываю. Дышу, как, блядь, конь загнанный.

Хочу её.

Но — стоп.

Хватит пока.

Отстраняюсь.

Грудь у неё вздымается. Поднимается и опускается часто. Я вижу, как ходит под кожей дыхание. Губы припухли. Стали больше, чем были. Блестят от моих губ и от воды.

Глаза шальные.

Зрачки расширены так, что почти не видно голубой радужки. В этих глазах нет ни страха, ни стыда.

Куда-то подевалась та смущёная девочка, которая минуту назад пряталась от меня у стекла.

— Пойдём. Я закажу ужин в номер.

Она кивает.

Выхожу первым, снимаю с крючка полотенце и кидаю ей. Тома ловит, прижимает к груди, собирая влагу.

Махровый халат висит на крючке. Белоснежный, плотный, подобранный под рост випового постояльца.

Я — метр девяносто три.

Тома надевает его. Плечи уходят куда-то в стороны, рукава свисают ниже ладоней. Она подворачивает их дважды, чтобы освободить пальцы.

В этом халате она выглядит ещё мельче, чем есть, а есть в ней метр шестьдесят пять, не больше, и я это вижу сейчас особенно ясно.

Она выходит из ванной комнаты первой.

Озирается и решает остановить своё внимание на окне.

Я не впервые в Эмиратах. Но это первый раз, когда все бумаги по крупной строительной сделке идут через мою подпись.

А не через подпись моего тестя.

Завтра вечером обратный рейс.

Тома становится у панорамного окна. Я подхожу сзади. Встаю за её спиной и взглядом ловлю её взгляд, отражённый в стекле.

Пора задавать вопросы.

— Кто ты?

— Тома. Я же представилась.

— Я про имя спрашиваю другое. Откуда ты?

— Из России.

В комнате пахнет её мокрыми волосами и мылом из ванной. Пахнет моим халатом, который она на себя напялила.

— Здесь что делаешь?

Не хочет отвечать.

Уводит взгляд. Смотрит на своё отражение в стекле. Потом в пол. Потом снова на город.

Её пальцы теребят край халата. Скручивают ткань, разглаживают, снова скручивают.

— Почему в дорогих шмотках, в украшениях за миллион, но без сумки и, соответственно, телефона? Документов тоже у тебя нет?

Молчание.

Плечи у неё напряглись. На шее выступили тонкие жилки. Дышит она чаще, чем нужно. Румянец на щеках становится ярче.

Ресницы подрагивают.

Я вижу, что ей стыдно. За этим стыдом стоит что-то. И я узнаю, что.

— Почему сказала, что твоя жизнь зависит от того, трахну я тебя или нет?

Тома подрывается с места и шагает к платью, которое так и осталось валяться у кровати.

Доходит и начинает одеваться, быстро, нервно. Натягивает бельё, потом платье. Туфли берёт в руки и прижимает к груди, как будто они могут её защитить.

— Мне пора.

Блядь.

Она не скажет.

Ясно.

Но и уйти я ей не дам.

Я в несколько шагов пересекаю номер, встаю на пути и ловлю за руку.

Тома испуганно переводит взгляд на мою руку. Пальцы мои лежат на её запястье. Стараюсь не давить.

— Подожди. Я ещё ужин не заказал.

Тома открывает рот, чтобы что-то сказать, но прикусывает губу.

Всё это время она отводила взгляд, а сейчас просто берёт и обезоруживает меня тем, что резко вскидывает на меня глаза.

Твою мать...

Противозаконно быть такой красивой.

У меня аж дыхание спëрло.

— Я тебя всё равно не отпущу. Ты это знаешь. Так что останься сама. Я не буду ничего спрашивать. Просто останься.

Пауза.

Она смотрит на меня в упор, глаза блестят. Не плачет, но близко.

— Или хочешь спуститься, в ресторане поужинать?

— Нет!

— Почему?

— Если ты будешь задавать вопросы, я уйду.

Мокрые волосы прилипли к её щеке. Она их не убирает, потому что руки заняты.

В одной — каблуки. Второй — прикрывает декольте. Натянула его повыше, и из-за этого движения край съехал вверх. Теперь платье сидит криво.

И даже так красивая.

Ещё охуеннее стала, когда не изображает из себя роковую шлюху. А такая. Как есть.

Настоящая.

— Ладно. Никаких вопросов. Сегодня.

— Спасибо.

— Но только сегодня. Завтра либо рассказываешь мне всё, либо валишь на все четыре стороны.

Она опускает глаза. Кивает. Я на сто процентов уверен, что завтра она ничего не скажет.

Но мне похуй.

Сегодня она останется. А завтра — завтра будет завтра.

Тома выдыхает с облегчением, кусает губу смущённо, убирает волосы за ухо. Смотрит на меня, как котëнок.

— Закажи мне какую-нибудь пасту, пожалуйста.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

29

Тома

Утро приходит рано. Солнце бьёт в панорамные окна. Я просыпаюсь от этого света раньше, чем успеваю сообразить, где нахожусь.

Первое, что я чувствую, это страх. Резкий, холодный, поднимающийся откуда-то из живота к горлу.

Я уснула?

Открываю глаза и смотрю в потолок, в этот ровный белый потолок.

Слушаю тишину. В этой тишине нет никого.

Родиона рядом нет.

И меня никто не нашёл, не забрал и не наказал за мою выходку...

Я сажусь в кровати и прижимаю к груди одеяло.

Тело у меня тяжёлое, чужое, как будто я всю ночь таскала камни. Ноги гудят. Внизу живота тянет...

Ох, мамочки... Вчера это ощущалось как-то приятнее.

Губы ноют. Я провожу по ним языком и чувствую эту припухлость. От этого воспоминания накатывают сразу, все, разом.

Я краснею, краснею в пустой комнате, где меня никто не видит.

Ладно.

Мне пока везёт, но так не может продолжаться вечно... Какова вероятность того, что мой телефон всё ещё в моём номере в соседней гостинице?

Иду в ванную и умываюсь холодной водой. Она бьёт по лицу и неплохо отрезвляет.

Только тревога остаётся.

Сидит где-то под рёбрами и уходить отказывается.

Я смотрю на себя в зеркало.

Лицо у меня чужое, глаза тёмные, губы с мелкими ранками и большие, волосы всклокоченные.

На шее, у самого основания, темнеет пятно.

Я трогаю его пальцами и понимаю, что это засос. Судя по размерам и цвету, он останется ещё дня на три.

Так...

Что мы имеем.

Дубай.

Чужой номер на пятьдесят первом этаже шикарной гостиницы.

Денег нет.

Документов нет.

Я провела ночь с мужчиной, который старше меня почти в два раза.

Вчера я здорово удивилась, когда за ужином он назвал свой возраст. Я думала, что он младше. Выглядит моложе. Лет на тридцать с небольшим... Ну, может, тридцать три.

Он рассказал о себе совсем немного. В Эмиратах по делам, связанным со строительным бизнесом какого-то его родственника. Сегодня улетает обратно...

А, может, уже улетел?

Чëрт, чëрт...

Я смотрела на себя и ощущала, как тревога, свернувшаяся под рёбрами плотным живым комком, постепенно становится тяжелее. Словно за ночь успела напитаться всеми моими страхами и теперь получила достаточно сил, чтобы занять всё пространство внутри.

Из одежды у меня только платье.

Дорогое и слишком приметное. Я смотрю на него и понимаю, что в таком виде мне никак нельзя выйти отсюда.

Но в шкафу нахожу его рубашки и костюмы. Родиона.

Значит, он ещё здесь.

Становится немного спокойнее.

Я беру одну, самую большую, белую, которая кажется мне самой плотной, и надеваю поверх белья.

Она мне чуть ниже бёдер.

Далее нахожу его ремень, на узкой полке, скрученный в кольцо. Оборачиваю ремень вокруг талии дважды. Застёгиваю пряжку.

Получается вроде неплохо... Если закрутить рукава до локтей, то даже похоже на платье. Сидит на мне свободно, но не мешком, и ремень держит ткань на талии так, что фигура читается.

В этот момент дверь с тихим щелчком приоткрылась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

30

Я вздрогнула и резко обернулась.

В номер вошла горничная в чёрной форме, толкая небольшую тележку с полотенцами, средствами для уборки и свежим бельём.

Увидев меня, женщина остановилась, произнесла несколько слов по-английски и слегка отступила, собираясь выйти.

— Здравствуйте, — сказала я, стараясь улыбнуться.

Женщина ответила короткой фразой, которую я разобрала с трудом. Она извинилась и что-то про время попыталась выговорить. Уже повернула тележку обратно.

— Подождите, пожалуйста.

Я перехватила рубашку у горла и, собирая в голове простейшие английские слова, спросила:

— Я бы хотела найти хозяина этого номера.

Горничная посмотрела на меня, затем быстро ответила по-арабски, и из всей её фразы я разобрала лишь два знакомых слова — «халиджи» и «аль-футр».

Боже.

И на что я рассчитывала?

Родион может быть где угодно. Не могу же я у каждого встречного о нём спрашивать.

Я кивнула с видом человека, который прекрасно понял объяснение.

— Окей. Можете продолжить, я вам мешать не буду.

Я надела туфли и мимо горничной вышла в коридор.

Там было прохладно от кондиционера и так безупречно тихо, что собственное дыхание стало казаться слишком громким.

Я подошла к лифту и нажала кнопку.

Когда двери открылись, я вошла внутрь и нажала первый этаж.

Пятьдесят первый.

Первый.

Пятьдесят этажей вниз.

Двери сомкнулись, и моё отражение появилось в зеркальных стенах сразу с четырёх сторон.

Надо было расчесаться...

Судя по тому, что солнце только начинало свой подъëм, Родион, возможно, ещё не уехал.

Спрошу у администратора внизу его контакты. Очень надеюсь, что это не конфиденциальная информация, хотя... такой уровень отеля. Вряд ли мне запросто дадут ему позвонить.

Но других вариантов я просто не видела. В номере сидеть было откровенно страшно. Наверняка люди из моего "модельного агентства" уже поняли, куда именно я убежала.

В конце концов, двадцать первый век, и везде камеры. Особенно в Эмиратах.

Лифт остановился.

Двери разошлись.

Я вышла в лобби и сразу почувствовала огромность пространства, в котором оказалась: мраморный пол тянулся до стеклянных стен, дневной свет заливал холл, люди двигались между стойками и дверями с деловой сосредоточенностью.

Вокруг стоял особенный гостиничный запах, состоящий из холодного кондиционированного воздуха, кофе, цветов и дорогого парфюма.

Я пошла вперёд.

Каблуки стучали по мрамору слишком громко.

Я старалась ставить ноги мягче, однако от волнения движения стали скованными, и каждый шаг казался мне отдельным событием, на которое окружающие обязательно обращают внимание.

Главный ресепшн этого отеля виднелся в самом конце холла.

За широкой мраморной аркой.

Пока я шла к нему, мне пришлось миновать открытую зону ресторана, которая тянулась вдоль всей правой стены...

Стоп.

Столики, белые скатерти, официанты, блеск посуды у окна. И за одним из столов я увидела Родиона.

Он сидел полубоком ко мне.

На нём была тёмная рубашка, волосы аккуратно уложены, одна рука лежала рядом с чашкой кофе, а напротив него сидел... Абдул-Рахман.

Он...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

31

Я остановилась.

Всё внутри меня мгновенно сжалось.

Я перестала ощущать ступни.

Казалось, мрамор под каблуками стал холодным и мягким одновременно, словно земля потеряла плотность, а тело продолжало стоять только благодаря какой-то внешней силе.

Абдул поднял глаза и... посмотрел прямо на меня.

О Господи...

Меня нашли. Он нашёл. Купил и нашёл!

Кровь отлила от лица.

Щёки мгновенно стали холодными.

Желудок сжался и поднялся к горлу, слюна стала вязкой, и мне пришлось сглотнуть, чтобы удержать подступившую тошноту.

Колени задрожали.

Внизу живота разлилась тяжёлая болезненная тяжесть, от которой хотелось согнуться и прикрыть себя руками.

Я сделала шаг назад.

Абдул продолжал смотреть. Улыбнулся. Мне улыбнулся!

Я отступила ещё на шаг, совершенно забыв о людях вокруг, о стеклянных стенах, официантах и собственных каблуках... Внутри всё вопило о том, что надо бежать.

И я бы даже побежала, ногу уже занесла, но в последнее мгновение Родион тоже повернул голову в мою сторону.

А вот он не улыбался. Ни капли.

Он поднял руку. Ладонь, затем указательный палец, которым он спокойно поманил меня к столу.

Почему он вообще с этим садистом за одним столом сидит? Они знакомы?

Ну уж нет! Не пойду я к ним!

Я сделала ещё шаг назад, не отводя взгляда от Родиона. Потом ещё один. И третий.

Но спина упёрлась во что-то твёрдое.

Я почувствовала давление между лопатками, затем под тканью рубашки ощутила тепло чужого тела и поняла, что позади меня стоит человек.

Я замерла.

Медленно подняла голову.

Передо мной возвышался мужчина, настолько высокий, что мне пришлось запрокинуть шею, чтобы увидеть его лицо.

Чёрный костюм подчёркивал ширину его плеч, толстые запястья выглядывали из-под рукавов, ладони казались огромными, а тяжёлая фигура полностью закрывала пространство позади меня.

Шаг в сторону.

Мужчина протянул руку и взял меня за локоть.

Его пальцы сомкнулись поверх ткани рубашки.

— Подождите, нет, куда... — попыталась сказать я. Собственный шёпот прозвучал настолько тихо, что я сама его почти не услышала.

Мужчина продолжал вести меня к столику.

И чем ближе я подходила, тем сильнее становилось ощущение, что всё происходящее было решено ещё до моего побега...

Я пыталась дышать глубже, однако грудь словно перетянуло тесной лентой.

Мужчина остановился возле стола.

Родион поднялся и отодвинул стул.

— Доброе утро. Садись, позавтракаем.

На столе уже стояли две чашки кофе, рядом лежала пластиковая папка для документов. Тоже две. Одна на другой.

Абдул слегка откинулся на спинку кресла, пожирая меня глазами.

Я опустилась на край сиденья, аккуратно поджав ноги, и тут же уткнулась взглядом в столешницу, потому что любое движение глаз в сторону собеседников казалось мне сейчас слишком рискованным.

Старалась не смотреть на Абдул-Рахмана.

Но его липкий взгляд я чувствовался кожей. Мне это не нравилось.

И ещё сильнее мне не нравилось видеть его рядом с Родионом. Потому что Родион сейчас сидел напротив него совершенно спокойно, словно перед ним находился обычный деловой партнёр. Будто всё нормально. Будто они просто обсуждали условия очередного контракта.

Мне приходилось буквально заставлять себя сохранять неподвижность.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

32

К счастью, к столу подошёл официант.

Он положил передо мной меню, затем поставил рядом стакан воды.

— Выбери пока себе что-нибудь, — спокойно сказал Родион.

Я подняла глаза на секунду, увидела его лицо и тут же снова опустила взгляд.

— Хорошо.

Получилось тихо.

Я взяла меню обеими руками с такой поспешностью, словно это была спасательная шлюпка, которую мне бросили с борта тонущего корабля.

Английские буквы поплыли перед глазами.

Я очень плохо знала английский. Моего школьного уровня было достаточно для простых разговоров. Однако сейчас названия блюд складывались в бессмысленные длинные цепочки.

Я подняла глаза на секунду, увидела его лицо и тут же снова опустила взгляд.

«Avocado toast».

Вот. Это понятно. Просто и ещё это самый недорогой вариант из всего меню.

Ариадна Игоревна объясняла, что на первой встрече с мужчиной, лучше переборщить со скромностью, чем с аппетитом.

Десять раз подумать, прежде чем произнести слово «лобстер». Потому что женщина, набрасывающаяся на меню с голодными глазами, рискует выглядеть деревенской голодранкой, впервые увидевшей в ресторане морепродукты и решившей срочно попробовать всё, название чего раньше встречалось исключительно на упаковке чипсов.

Стоп!

Забыли и Ариадну Игоревну, и все её советы. Советы её вон... чуть до комы меня не довели, как Катю.

Я покосилась на Родиона.

Он говорил на арабском очень быстро.

Без заметного русского акцента, без остановок. Говорил легко, уверенно, меняя интонации, сокращая слова, вставляя короткие реплики Абдул-Рахману, иногда улыбаясь и слегка наклоняя голову.

Так, словно пользовался этим языком годами.

Через минуту интонации их изменились. Стали веселее. Садист широко улыбнулся.

Затем оба одновременно поднялись из-за стола.

Я тоже инстинктивно начала вставать, потому что увидела движение рядом и решила, что так принято... однако остановилась, заметив, что Родион жестом показал мне оставаться на месте.

Абдул-Рахман протянул правую руку.

Родион ответил ему.

Они держали руки чуть дольше, чем я обычно видела у мужчин. После чего Абдул-Рахман приблизился, положил левую руку Родиону на плечо, и мужчины коротко коснулись щеками, сопровождая прощание ещё несколькими словами на арабском.

Я замерла, наблюдая за ними.

И всё?

А я?

Это было прощание.

Человек, выкупивший меня вчера за бешеные деньги, с этим высоким охранником уходил из ресторана. А я оставалась!

Через несколько секунд они скрылись за стеклянными дверями.

И только после этого медленно выдохнула. Сомневаюсь, что я вообще дышала всё это время.

Но сейчас — дышу! Ещё как! Чуть не плачу при этом!

Так... а документы мои?

— Ну что ж, Тома, — Родион снова сел напротив меня, — твоих объяснений я не дождался, поэтому пришлось довольствоваться сторонними источниками.

— Спасибо! — воскликнула я на эмоциях, и тут же рот рукой прикрыла, потому что слишком громко вышло. — Спасибо, Родион. Боже... Тебе рассказали во что я вляпалась?..

— Весьма подробно. Но можешь быть спокойной. Обязательств перед теми людьми у тебя больше нет.

Я запнулась. Стыд ударил краской в щëки, но радость и облегчение всё равно были сильнее.

— Я не хотела в этом участвовать, — опустив глаза, говорить было легче, — я пыталась отказаться. И раньше... Ничего такого не делала. Ты же понимаешь, что у меня раньше никого не было? Ты видел... Ну, в смысле, такое ведь не подделать. А мои документы забрали, и телефон тоже. Мне не к кому было за помощью обратиться.

Блин, что ж так слова трудно из себя выдавливать...

Наверное, потому что я понимала, что сама виновата. Скажу, что я просто жертва... это же будет ложь. Я не жертва, я дурочка, которая мечтала о красивой жизни. Смотрела на девчонок и думала, что раз у них получается к этому так легко относиться, то и у меня получится.

Не получилось.

И я рада, что не получилось, на самом деле.

— Твои документы здесь, — Родион по столу подвинул в мою сторону одну из папок.

— Спасибо. Правда, спасибо тебе большое, что помог, — глаза мои защипало от подкативших эмоций, я подняла на него взгляд, — а... Как ты смог их убедить отстать от меня?

Усмешка.

Я не поняла, почему он так странно усмехнулся. Но Родион пояснил:

— Перекупил тебя, конечно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

33

Родион произносит это и даже не меняется в лице.

К столу как раз подходит официант, и мой первый мужчина спокойно поворачивается к тому и начинает заказывать завтрак.

На английском.

Быстро, уверенно, без малейшего напряжения, перечисляя блюда одно за другим. Названия которых успевают промелькнуть мимо сознания, оставив после себя только отдельные знакомые слова.

— А ты что будешь?

Меню лежит рядом. Палец сам находит знакомую строчку.

— Вот это.

Официант задаёт какой-то вопрос, из которого до меня долетают только два слова.

Улыбка.

Кивок.

— Авокадо тост.

Официант уходит.

Несколько секунд тишины, наполненной звоном посуды, приглушёнными разговорами с соседних столиков. Запахом свежего кофе.

А потом всё-таки вырывается:

— Родион, что это значит?

— Что именно?

— «Перекупил».

Он чуть откидывается на спинку кресла.

— Теперь я принадлежу тебе?

На этот раз его взгляд становится внимательнее.

— Я не рабовладелец, Тома. Мне такие вещи неинтересны.

Два пальца легко касаются пластиковой папки.

Тук.

Тук.

— Здесь всё, что тебе принадлежало. Паспорт, документы, телефон. Деньги на обратный билет тоже здесь. И ещё деньги на такси до аэропорта с запасом. Можешь уехать в любую минуту.

Несколько секунд требуется, чтобы смысл этих слов уложился в голове.

Уши предательски нагреваются.

От смущения хочется спрятаться куда-нибудь за эту папку...

Вроде бы надо просто обрадоваться.

Ещё минуту назад собственные документы казались недостижимой роскошью. А теперь они лежат в нескольких сантиметрах от моих пальцев, билет куплен, дорога оплачена, и человек напротив совершенно спокойно сообщает, что я могу уйти.

Только почему-то вместо облегчения, которое должно было бы накрыть меня с головой, внутри возникает странная растерянность... и совершенно запредельное восхищение.

Этим мужчиной.

Родион утром выглядит ещё лучше, чем вчера.

Свежая рубашка, аккуратно уложенные волосы, спокойное лицо, уверенные движения. Чашка кофе в руке.

Он ведёт себя так, будто и не сделал ничего необычного. Но ведь сделал.

Он спас мне жизнь... Но почему-то ничего не требует взамен.

Официант приносит заказ почти сразу.

Передо мной появляется тарелка.

Тост выглядит роскошно.

Хрустящий хлеб, толстый слой авокадо, зелень, маленькие помидоры, семечки и ещё какие-то хрустящие штуки, назначение которых мне неизвестно. Но выглядят они настолько красиво, что становится почти жалко всё это есть.

Приходится всё-таки начать.

Родион завтракает напротив.

Я решаюсь спросить:

— А много ты за меня заплатил?

Салфетка оказывается у него в пальцах. Он медленно проводит ею по уголку губ, складывает вдвое и кладёт рядом с тарелкой.

— В денежном выражении — нисколько. Можешь об этом не переживать.

— Как это?..

Небольшая пауза.

— Объясню.

Он отставляет чашку.

— Я приехал в Эмираты, как представитель крупного строительного холдинга. Мы здесь строим большой комплекс для одного из местных заказчиков. Вчера у нас был последний этап переговоров с арабами. И во главе их комиссии его дядя, эмир, на этот раз поставил Абдул-Рахмана. По сути, мы уже закрывали сделку, оставались только несколько коммерческих условий.

Нож его замирает над тарелкой.

Я внимаю каждому слову.

— Его дядя специально отдал ему этот проект, рассчитывая, что на переговорах такого уровня он наберётся опыта и постепенно начнёт самостоятельно вести крупные контракты. Для него это вопрос репутации и семейного доверия: если бы он провалился, получилось бы, что ему дали шанс, а он его не использовал. Но команду, в силу неопытности, он собрал слабую, несколько важных вещей они просчитали ещё до нашей встречи, а сам Абдул-Рахман слишком рано начал показывать, насколько ему важно закрыть проект именно сейчас. Я это увидел практически сразу и на переговорах довольно сильно его продавил по цифрам.

В его интонации совершенно отсутствует хвастовство. Я это отметила.

Он просто рассказывал, как есть.

— Торговаться арабы любят, — добавляет он после короткой паузы. — А вот проигрывать любят значительно меньше. Так можно и врагов себе нажить. В перспективе такие маленькие победы могут принести больше вреда, чем пользы. Поэтому сегодня я собирался сделать ему встречную уступку. Небольшой жест доброй воли перед подписанием, чтобы обе стороны ушли довольными.

Вилка его снова коснулась тарелки. Родион вернулся к своему завтраку.

— Но потом подвернулась ты.

— И ты решил меня... использовать, как повод уступить?

— Я решил использовать обстоятельства.

Он произносит это настолько спокойно, что обижаться почему-то совершенно невозможно.

— Для Абдул-Рахмана это выглядело более чем выгодно. Он получил то, чего хотел, сохранил лицо и теперь уверен, что очень хорошо провёл переговоры.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

34

— А ты?

— Я тоже получил то, что хотел.

Несколько секунд остаётся только жевать и пытаться осмыслить услышанное.

Вот оно что.

Просто две сделки, оказавшиеся в одном месте... А моя девственность каким-то невероятным образом превратилась в дополнительный пункт в переговорах.

От этой мысли становится легче.

Улыбка сама появляется на губах.

— Ничего себе...

Но следующая мысль возвращает тревогу почти мгновенно.

— А как ты вообще узнал, что мы с ним связаны?

Родион молчит.

— Ты уже знал, кто я, когда я вчера пришла в бар?

Холод постепенно добирается до кончиков пальцев.

— Ты был там? На том вчерашнем аукционе?

А что, если он действительно видел меня там? Если заранее знал, кто я такая и кому меня собирались передать? Знал, кто я такая, и воспользовался ситуацией?

— Не говори ерунды. Я такой грязью не занимаюсь. Сегодня утром мне позвонил человек, — бросил Родион с пренебрежением. — Владелец твоего агентства.

Пальцы скомкали край его рубашки под столом.

— Я не состою ни в каком агентстве. Я не эскортница, — выдавила я через силу.

Родион моё уточнение проигнорировал.

— Он сообщил, что у них пропала девушка, которая сейчас находится у меня, и вежливо попросил тебя вернуть. Потому что ты у них украла крупную сумму.

Грудь снова становится тесной, но теперь уже от другого.

— Я не воровала ничего.

— С этим мы разобрались. Когда я узнал, кто именно был твоим покупателем, пообещал организовать встречу с Абдул-Рахманом лично. Эту встречу ты и видела.

— А хозяин агентства?

Боже. Я даже понятия не имела, что у агентства есть какой-то хозяин. Думала, что Ариадна Игоревна всем заправляет.

— После нашего разговора он больше не заинтересован в твоём возвращении. И не заинтересован в сотрудничестве. С тобой.

Из груди вырвалась горькая усмешка.

И слава Богу!

От благодарности грудь начинает болеть.

Хочется сказать ему столько всего, но подходящих слов почему-то совсем нет.

Тост лежал всё такой же красивый, как с картинки, но аппетита не было. Кофе остыл, стал безвкусным — ни горечи, ни сладости, ничего.

Я отодвинула тарелку, потом чашку, и только после этого, не поднимая глаз, сказала:

— Знаешь, хочу тебе ещё кое-что сказать... Абдул-Рахман после такого же аукциона очень сильно избил мою подругу. Она сейчас в коме находится.

Пауза.

— Может, ты... не просто выкупил мою свободу. Может, ты мне жизнь спас. Так что... спасибо ещё раз, Родион. Спасибо. Никогда никто ничего подобного для меня не делал.

Получается тихо, очень неловко.

Он лишь слегка кивает.

— Принято. Но подругам твоим я не помогу, у меня лишь один контракт.

— Нет! Я не прошу большего. Ты и так столько всего... Я просто тебе очень благодарна.

— Ешь.

Кое-как ковыряясь в бутерброде, я всё время смотрю на папку.

В ней мой паспорт. И, наверное, телефон. Моя жизнь, аккуратно сложенная в пластик. Свобода...

И почему-то вместе с осознанием этого приходит тоска.

Ещё недавно я мечтала только о том, чтобы получить обратно паспорт и оказаться как можно дальше от этого места, а теперь мысль о самолёте вдруг вызывает такое чувство, будто вместе с Эмиратами придётся оставить здесь ещё часть себя.

Домой.

Надо домой.

Надо помириться с сестрой.

Надо хотя бы попытаться объяснить ей, куда и почему я исчезла.

Я поднимаю голову к выходу из ресторана.

За стеклянными дверями уже вовсю кипит утро: люди проходят мимо, разговаривают по телефону, спешат по своим делам.

Эта жизнь кажется сейчас почти нереальной, словно стоит за тонкой прозрачной перегородкой, которую достаточно открыть рукой.

Пора уходить.

Но тело почему-то продолжает сидеть.

— Ещё раз спасибо, Родион.

Голос получается совсем тихим.

— Я рада, что встретила тебя здесь. Именно тебя.

Ладонь ложится поверх папки.

Голова сама чуть склоняется, и на несколько секунд становится совсем тихо.

Чëртовы слëзы!

Ну уйди ты хоть раз с достоинством!

Голову подняла, папку в руки и на выход. Чтобы спина прямая и волосы назад, не оборачиваясь.

Но влага уже подступила к глазам. Дышать не хотелось. Я растягивала каждую секунду, будто могла задержать этот момент, не дать ему закончиться.

И вдруг Родион наклонился ко мне.

Я почувствовала его дыхание раньше, чем поняла, что он делает.

Оно коснулось кожи и раскалённым металлом скатилось по моей шее. Мурашки вспыхнули мгновенно, от горла до затылка, и вниз по позвоночнику.

Он заговорил тихим полушепотом. Хрипло. Прямо мне на ухо.

— Знаешь, а я ведь живу в пентхаусе. В самом крутом номере в этой гостинице. С самым лучшим видом на Дубай.

Я сглотнула.

Горло пересохло, слюны не было совсем, она испарилась мгновенно, потому что всё тело чистым жаром вспыхнуло. Сердце ударилось о рëбра.

Я повернула к нему голову медленно.

Наши лица оказались близко. Несколько сантиметров их разделяло. Я видела его тёмные глаза, снова густые, как сама арабская ночь... Как вчера.

И спросила тихо:

— Покажешь мне свой номер?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

35

Родион

Знаю. Надо было её отпустить.

Я собирался.

Но как отпустить по доброй воле такое сокровище?

Эта девочка смотрит на меня как на бога.

И это льстит мне так, как не льстил ни один подписанный контракт. А кроме работы и контрактов у меня уже много лет нихуя интересного.

Я одиннадцать лет женат.

Сексом в этом браке мы занимались только первый год. Дальше моя жена скорее отбывала супружескую повинность. Ради продолжения рода, которого так требовал её влиятельный папочка.

С отцом её спорить — опасно для жизни. Эти арабские педики, срывающие свои комплексы на проститутках, и рядом не стоят с масштабом фигуры моего тестя.

Но детей у нас с Лаймой так и не получилось.

Три года назад она заболела и выяснилось, что и не получится. Её яичники для такого не пригодны, матка что-то там не примет, и вообще — шансов ноль, живи для себя.

Тогда Лайма выдохнула.

И со спокойной душой съехала сначала в другую спальню, а потом и в другой дом.

Сейчас мы не видимся месяцами.

Два года назад я спросил её напрямую, не пора ли нам развестись.

Она посмотрела на меня как на сумасшедшего.

Я прекрасно понимал причину такого взгляда.

Этот брак был нужен нам обоим. По факту он оставался взаимовыгодным сотрудничеством, а не нормальным союзом двух любящих людей. Хотя я еë любил сильно, особенно в начале наших отношений.

Да и сейчас. Наверное.

В каком-то своём извращённом роде чувства сохранились. Хоть я и понимаю, что ей на меня, как на мужчину, с высокой колокольни срать было ещё до того, как я сделал ей предложение.

В принципе, как и на всех остальных мужчин. Лайма живёт в нашем загородном особняке со своей подругой.

А я...

Поехал в столицу эскорта, чтобы, наконец, прервать этой заебавший меня целибат. Но за неделю так и не заставил себя снять шлюху.

Но в последний вечер — Тома.

Возвращаясь в свой номер, я сажусь в кресло и хлопаю себя по коленке.

Этот жест — молчаливое приглашение.

Моя благодарная девочка понимает всё без слов.

Она подходит близко. Садится на мои колени, лицом ко мне, бёдрами обхватывает мои ноги.

Как вчера.

Смотрит в глаза долго, своими голубыми глазищами. А в этом взгляде нет ни страха, ни расчёта, ни той деловой пустоты, которую я привык видеть в чужих лицах.

Она не шлюха.

Шлюхи смотрят иначе. Я хоть и не трахал их никогда, но видел достаточно.

У них в глазах калькулятор, который щёлкает непрерывно, отсчитывая стоимость минуты, и они знают, зачем пришли. Знают, сколько стоит мужская похоть.

А у неё в глазах искренность.

Она глядит с восхищением. Хочет меня. Хочет, чтобы я сделал с ней то, что вчера сделал.

И за сегодняшний мой подгон — буквально течëт уже.

— Родион?..

— Да.

— Ты говорил, что сегодня улетаешь обратно?

— Так и есть.

— А можно... я тебя дождусь? Можно с тобой улететь?

Вместо ответа я подаюсь вперёд, сокращая расстояние между нами до одного вздоха. Нахожу её рот и целую.

Её губы, тёплые и податливые, послушно раскрываются навстречу. Я вхожу в них языком.

По трезвому, она ещё вкуснее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

36

Мы сплетаемся в медленном, тягучем ритме.

Держа её за затылок, я запускаю пальцы в волосы. Прижимаю большой палец к её сонной артерии. Ощущаю под подушечкой этот ровный, частый толчок.

Низ живота срывается вниз. Горячая кровь приливает к паху.

Словно внутри меня что-то распустили, размотали, отпустили тормоз. Вся масса тела потекла в одну точку.

Член тяжелеет, раздаётся, распирает ширинку изнутри с настойчивостью, которая не терпит возражений. Ткань натягивается по шву. Ствол прижимается к бедру. Головка утыкается в пояс, требуя места.

Это приятной, но вместе с тем мучительное давление. Оно бьëт в копчик, в самую нижнюю точку позвоночника. Оно пригвождает меня к креслу.

Тома сладко стонет мне в рот. Звук проходит по моему языку.

Я глотаю его. Насытиться не могу.

Кровь окончательно уходит из мозга, в голове мутнеет, шумит. Я плохо соображаю, что делаю.

— Родион, можно?..

Оторвалась и снова поцеловала.

Провокаторша мелкая.

Её тело прижимается к моему. Её бёдра ложатся на мои бёдра. Через ткань я чувствую её тепло.

Выебать её хочу.

От мысли, что рано пока, и лучше не надо торопиться, хочется выть. Первыми воют яйца.

Но и просто целовать её — охуенно. Я мог бы делать это часами. Пить эти поцелуи. Питаться ими.

— Родион... — опять оторвалась, тяжело дыша.

— Можно. Полетим вечером.

Она отвечает хрипло. Тихо. Но так, что каждое слово падает в тишину номера, как камень в воду:

— Спасибо.

Мало мне уже одного спасибо.

— И насколько же сильно ты мне благодарна?

В её взгляде огоньки пошлые.

Какая умная. Какая понимающая красавица.

Тома спускается с моих бёдер медленно. Глядя мне в глаза. Не отводя взгляда опускается на колени передо мной, на ковёр.

Шикарная картинка.

Молодая красотка сидит передо мной на коленях, поджав под себя ноги и выпрямив спину.

Её силуэт, подсвеченный утренним солнцем из панорамного окна, кажется почти невесомым на фоне тёмного ковра.

Моя рубашка, накинутая поверх её соблазнительного тела и перехваченная ремнём на талии, сползла с одного плеча.

Обнажилась ключица.

Тонкая полоска кожи. Её соски через кружево лифчика. Рубашка расстёгнута у ворота, край отвернулся в сторону, и в этот отворот попадает грудь.

Тонкое чёрное кружево, которое отлично просвечивает. Под ним угадываются тёмные кружки, маленькие, аккуратные.

Сами соски натянули ткань двумя острыми бугорками. Торчат так, что не заметить их невозможно.

Мне хочется взять его в рот и прикусить.

— Очень сильно... Научишь меня тебя благодарить?

Бляяяяя.

Ещё одна такая фразочка её и мне никакого нахер минета надо не будет. Я кончу прямо в штаны, блядь.

Тома расстёгивает мою ширинку дрожащими пальцами. Двигается неумело. Долго. Нервно.

И это заводит ещё сильнее.

Чем больше она волнуется, тем сильнее я хочу оказаться в её влажном ротике.

Она достаёт мой член.

Смотрит на него, как на гигантскую конфету. Завороженно. Как на чудо какое-то.

Замечаю, как расширяются её зрачки и сбивается дыхание.

Как она облизывает губы.

Как сглатывает.

Это зрелище — отдельное удовольствие. Я умею его ценить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

37

— Он... такой...

Я усмехаюсь самодовольно. По-мужски.

Я имею право на эту усмешку. Имею право на это превосходство. И на ещё один вечер без тормозов — ещё как имею. Ночью я уже буду в Москве, в своëм привычном колесе, но сейчас собираюсь сполна насладиться обстоятельствами.

Вряд ли мы с этой девочкой ещё когда-либо увидимся.

— И какой же мой член по-твоему? — уточняю.

— Большой... Представить не могу, как он во мне вчера поместился...

Ахереть. Да она издевается.

Этот комплимент падает в меня булыжником, раздавливая в крошку остатки здравого смысла.

Так, наверное, профессионалки и разводят мужиков на бабло. Уже чувствую в себе жгучее желание ей что-нибудь подарить.

Член согласно кивает на мой душевный порыв. Наливается кровью ещё сильнее. Основание идëт толчками. Сосуды нахрен вздулись до ломоты.

Она берёт его в руку осторожно.

Как будто он хрупкий и она боится его сломать.

Тело прошивает разрядом тока. От кончика члена до самого позвоночника.

Я чувствую, как промежность напряглась. Как всё внутри трепещет в предвкушении того, что будет дальше.

— Что мне делать?

Она смотрит снизу вверх.

Ученица внимает своему учителю.

— Для начала просто подержи, — говорю я. — Обхвати рукой у основания, ближе к корню, и сожми чуть сильнее, чем тебе кажется нужным. Мне это понравится.

Она обхватывает.

Пальцы у неё тонкие, и на мой ствол их едва хватает.

Воздух застревает где-то в ноздрях, и я слышу собственный вдох, короткий и рваный.

Сжимает. Ладонь обхватывает меня плотным кольцом.

Тепло её руки проходит через кожу.

Кровь приливает ещё сильнее. Основание натягивается, как будто кто-то тянет меня за жилы изнутри.

— Теперь веди вверх. Медленно. До самой головки.

Она ведёт.

Медленно, следя за моим лицом, готовая остановиться в любой момент.

Её ладонь скользит по стволу вверх. Это скольжение отзывается в копчике, в пояснице, в самом низу живота. Когда она доходит до головки, всё натягивается до предела, как будто струна лопнет.

— Остановись на секунду. Проведи большим пальцем по самому краю, по кругу. Вот здесь.

Беру её руку, веду большим пальцем по венчику, показывая.

Она повторяет.

Её палец идёт по кругу, медленно, тщательно. Ощущение простреливает до затылка.

Сжимаю зубы, чтобы не застонать.

— Ещё раз. И не торопись.

Она повторяет.

Потом ещё раз.

Потом ещё.

Её палец обводит венчик раз за разом.

С каждым кругом всё сильнее натягивается мошонка. Промежность каменеет. Низ живота становится твёрдым, как камень.

— Так?..

— Умница.

Девочка, судя по всему, вошла во вкус. Дышит глубже, чем минуту назад. В глазах появился блядский блеск.

Ей самой это нравится. Тома подаётся вперёд, ловит каждое моё движение, следит за тем, что со мной происходит. И сама ловит от этого кайф.

— Теперь наклонись и проведи по этому же краю языком. Только по краю. Медленно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

38

Её дыхание на головке, и от одного прикосновения воздуха всё тело дёргается.

Потом её язык касается венчика.

Это касание идёт по самому чувствительному месту. Меня нахер насквозь прошивает. Как будто пружину завели до отказа.

— Обведи по кругу... Вот так... Не спеши. Дай мне почувствовать.

Обводит.

Язык мягкий, тёплый, влажный, идёт по краю. Каждая точка, где он останавливается, бьëтся где-то в глубине.

Сжимаю подлокотники кресла до немоты в костяшках.

Пульс бьётся в самой головке, отдаваясь в её язык. Девочка это ощущает. Делает медленнее, тщательнее, глубже.

Я слышу, как она дышит носом, часто и глубоко, как сглатывает слюну, как её рука, лежащая у меня на бедре, дëргается сама собой.

— Теперь спустись ниже. Там, снизу, есть полоска, прямо под головкой. Проведи по ней языком. Короткими движениями.

Она находит эту полоску сразу.

Её язык касается уздечки. Ощущение резкое, острое, как игла, вошедшая слишком глубоко.

Держусь из последних сил, чтобы не податься ей навстречу бёдрами.

— Ещё. Не останавливайся. Вот так.

Она работает языком по уздечке, короткими, частыми движениями.

В паху всё натягивается до ломоты.

Мошонка уходит вверх. Сосуды вздуваются так, что больно. Из головки выступает влага.

Она смачно и с удовольствием слизывает эту влагу. Стонет от её вкуса.

Охуеть. Охуеть я вчера в баре виски перед сном зашëл хлебнуть. Повезло крошке, что она именно на меня нарвалась.

Давай, девочка.

Теперь отрабатывай удачу.

От удовольствия темнеет в глазах.

А она уже не просто выполняет мои команды. Она пробует делать что-то сама. Она изучает мой член и его реакцию.

Вылизывает ствол с жадностью, не скрывая, какое неземное наслаждение это приносит ей самой. Тома мычит себе под нос, тихо, почти беззвучно, но вибрация идёт по её языку прямо мне в головку.

— Теперь возьми его в рот. Обхвати губами. Плотно. Прижми языком снизу, к той самой полоске. Не двигайся пока. Просто держи.

Она обхватывает.

Влажное, тёплое, плотное кольцо вокруг головки. Язык прижимается снизу.

Пульсирует у неё на языке.

Тепло стекает по стволу вниз. Она сглатывает. От этого глотка по мне проходит волна, от которой подгибаются пальцы на ногах.

— Теперь медленно опускайся. Насколько сможешь. Без спешки.

Ствол проходит между её губ. Язык скользит по нижней стороне. Она доходит до предела, останавливается.

Её горло создаёт шикарное давление вокруг головки.

Да... Блядь... Да...

Это сжатие отдаётся в самом низу живота.

Держусь.

Но голос совсем нахер хрипнет, вычерпываю последнее:

— Поднимайся. И снова вниз. Вот так...

Дальше кладу руку на её затылок. Мои пальцы глубоко уходят в её светлые волосы.

Тома плавно двигается.

Глубоко берёт.

Её гибкий язык скользит по стволу. Красивая, сука, до невозможности, и это сочетание покорности и жадности в её лице сводит меня с ума.

Она пытается взять больше, резко захлëбывается и поспешно отстраняется. Глухой кашель. Слёзы. Частое дыхание через нос.

Слюна стекает у неё по подбородку, тянется вниз и капает на грудь.

— Дыши носом. Когда будешь готова, начнешь заново.

Она тихо кивает.

Снова берёт, глубже. Головка упирается в её узкое горло. Оно сильно сжимается вокруг.

— Вот так. Вот так, девочка.

Хватка на затылке становится крепче.

Резко насаживаю глубже. Её горло сжимается вокруг головки, как будто хочет выдавить из меня всё. Яйца подтягиваются так, что становится тесно в собственном теле.

Из глаз у неё брызжет влага, по щекам расползаются мокрые дорожки, дыхание рвётся, и она хрипит, захлёбываясь, но упрямо терпит, тянет меня в себя. Не отпускает.

Я медленно ослабляю.

Даю жадно вдохнуть.

И снова, глубже, быстрее, жёстче.

Каждый раз, когда я вхожу до конца, из её горла вырывается мокрый, булькающий звук.

Ритм, как отбойный молоток, как поршень, как игра на музыкальном инструменте. Здесь либо полностью отдаёшься процессу, либо механически действуешь.

Это больше не минет. Это я её трахаю в рот.

По позвоночнику медленно поднимается что-то обжигающее.

Всё внутри сильно сжимается. Яички плотно прилегают к основанию.

Член как раскалённый прут.

Влажный, блестящий, натянутый до предела. По нему течёт её слюна, стекает вниз, к яйцам, и там собирается, тяжёлое и распирающее чувство.

Транс — чистый, полный, абсолютный.

Доминирование, контроль, удовольствие, бешенство — всё смешалось в этом моменте.

И посреди всего этого хаоса — её лицо, запрокинутое, мокрое, опухшее от слёз, и до того прекрасное, что у меня внутри возникает чëткое знание: нихуя это не наша последняя встреча.

С собой тебя заберу, девочка.

Я купил тебя. Теперь ты моя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

39

Тома

Первые пару месяцев в Москве я вообще не помню себя от счастья.

Дни сливались один в другой, будто их кто-то нарочно склеил из самых ярких кадров: свет из окон нашей новой спальни, запах свежего ремонта, ещё не выветрившийся до конца...

И секс, секс, секс, секс...

Так много секса, что у меня в крови, а сплошные гормоны, которые во время оргазмов вырабатываются.

Дофамин, серотонин, окситоцин или как там их — я раньше думала, что это просто слова из статей.

Теперь я чувствую их каждой клеткой, каждой венкой, каждым нервом.

Каждый раз — волна, от одного его взгляда, от одного прикосновения, от того, как он утром прижимает меня к себе...

Обожаю, как начинаются наши утра.

А вечером всё повторяется. И ночью. И потом снова с рассветом.

Мы не можем насытиться друг другом. Я не понимаю, как я жила без этого раньше.

Хотя нет, понимаю... Раньше я не знала Родиона.

А без него секс вообще не имеет смысла.

Потому что только он — мой учитель, мой мужчина, мой самый лучший, самый горячий, самый невероятный.

Боже, поверить не могу, что мы практически живём вместе!

Сразу прилетели из Эмиратов и съехались!

Нет. Формально, конечно, только я живу в квартире этой. У Родиона есть свой дом за городом, ещё какая-то недвижка... Я постеснялась о таких вещах расспрашивать.

А эти сто квадратных метров в закрытом ЖК Родион снял специально для меня.

Ну... Потому что мне всё ещё негде жить: сестра меня выгнала, и мы до сих пор не помирились.

Да и не хотела я из Москвы в родной город возвращаться... А Родион меня не захотел отпускать.

И вот.

Нашел для меня квартиру, и сам же в ней и остался. Со мной! Потому что оторваться от меня не может!

ЖК классный.

Он тихий, немноголюдный, из тех, что не мелькают в блогах и рекламе, а известны только тем, кто в теме.

Дом сдали буквально перед нашим переездом — во дворе рабочие доделывали ландшафт, укладывали последние плиты на дорожках.

Квартира была пустая почти совсем — застройщик отдавал с красивой отделкой, но мебели было мало, и вот эту чистую, ничем не занятую пустоту мне и предстояло превратить во что-то уютное.

Родион вручил мне карту и сказал просто:

— Делай, как хочется тебе.

Я тогда растерялась даже сначала.

Никогда в жизни не занималась ничем подобным — а тут вдруг я, девятнадцатилетняя провинциальная девушка, листаю лучшие каталоги мебели.

Ну там и цифры, конечно...

Но когда цена не имеет значения, вопросы решаются намного быстрее. Меньше, чем через четыре недели я превратила квартиру в место, куда Родиону хотелось возвращаться каждый день.

Ещё перед тем как сесть в самолёт из Эмиратов, Родион сказал негромко, но так, что сразу стало ясно — это не просьба, а условие:

— Тома. Мне бы хотелось, чтобы ты закрыла все контакты с той средой, из которой я тебя вытащил.

— Хорошо, — кивнула я тогда сразу, даже не раздумывая особо.

— Я не хочу, чтобы мою женщину хоть как-то связывали с этим миром. Если ты со мной, то только со мной, — добавил он.

И вот это самое — «мою женщину» — прошлось по мне тёплой волной, до кончиков пальцев.

Я тогда, кажется, целую минуту молчала, просто наслаждаясь этим определением, прокручивая его в голове.

Да я и сама, если честно, ни капли не горела желанием возвращаться в ту среду.

Всё это теперь ощущалось, как какая-то грязь.

Агентство, вечеринки, ощущение, будто тебя постоянно оценивают, и надо держать планку.

Единственная, с кем мне всё же хотелось повидаться, — Юля.

Она ведь не просто из той среды — она моя одноклассница, лучшая подруга.

Так что, когда Родион спросил сегодня за завтраком, какие у меня планы на день, я сказала просто:

— Встречаюсь с девочкой из моего класса.

И ведь чистую правду сказала.

Даже фотку ему показала. С её старой страницы: Юля обычная совсем, простая, в школьной форме, сидит рядом со мной за одной партой.

Он мельком глянул, кивнул одобрительно, и разговор на этом закрылся.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

40

Встретились мы с ней в обед в небольшом уютном ресторанчике с конскими ценами.

Но на этот раз я сама буду за себя платить.

Картой Родиона.

Юля меня разглядывала с самого начала — взгляд у неё цепкий, профессиональный почти.

Задержался на сумке — штучная работа, без логотипов даже, — потом на серьгах. Ещё на мне были браслеты, платье из новой коллекции, айфон последний (разумеется) и самые удобные в мире туфли.

Родион меня баловал.

Думаю, он влюблён в меня с первого взгляда. Мы, конечно, о таких вещах не говорили, но в своих чувствах я не сомневалась.

Я — влюблена. Впервые в жизни. В самого лучшего мужчину на свете.

— А-хре-неть, подруга, — протянула она, наклонившись ближе. Челюсть её с большим скрипом захлопывалась обратно.

— Да ладно, ерунда, — отмахнулась я скромно. — Привет, Юля, я соскучилась ужасно. Какие новости?

— Ты! Ты и есть главная моя новость. Ничего себе размах, Том, поздравляю! Жирного папика себе отхватила.

— Не называй его так. У нас с ним всё серьезно, дело вообще не в его деньгах. И он совсем не старый, кстати.

— На сколько лет старше?

Я запнулась. Цифра "на девятнадцать" звучала так себе... Но мне всё равно пришлось её назвать, а для полноты картины показать фотографию Родиона.

Юля только восхищённо присвистнула.

Как же это было приятно! Хоть с кем-то своим счастьем поделиться.

Страницу в запретограме я удалила. С Ладой попробовала по телефону поговорить, но мы опять поссорились и снова не общаемся.

А с подругами у меня туго. Юля только.

Мы сделали заказ и ещё немного поболтали на тему брендов.

Юля снова хвалила меня и толкала свою философию на тему того, что есть женщины, которым мужчины хотят дарить подарки — просто за то, что те в мир женственность излучают и бла, бла, бла, бла.

У представительниц самой древней профессии столько философий!

На любой вкус и размер кошелька.

— А у тебя как с твоим? — спросила я, чтобы сменить тему.

Она отмахнулась небрежно:

— Даааа, он в прошлом. И та квартира, где мы с тобой зависали. Жена его, короче, на развод подала и половину финансов перекрыла. Отжать пытается. Не до плотских радостей ему сейчас, так что я другого спонсора ищу.

— Подожди. Он что? Был женат? — вырвалось у меня чуть резче, чем хотела.

Юля усмехнулась, но без злости — скорее с той снисходительностью, с какой смотрят на маленького ребёнка, уверенного в собственной правоте.

— Ну естественно. Все они женаты, дорогая.

— Родион нет, — упрямо заявила я.

— Ну да, ну да, — она покрутила бокал в тонких пальцах, глядя на меня чуть прищурившись. — А ты у него спрашивала вообще?

Нет. Не спрашивала. Да и кто спрашивает о таком? Мы вместе живем!

И кольца у него на пальце нет.

— Юль, Родион бы мне сказал о таком, — фыркнула я. — У нас всё серьёзно. Я не его содержанка. Я его девушка.

— Да-да. Естественно, — согласилась она как-то слишком быстро.

Мне стало не по себе от этого тона на секунду — но я тут же отогнала эту мысль.

Что за бред вообще, даже думать об этом не хочу.

— Ладно, не лезу, закрыли тему, — подняла руки Юля примирительно. — Про Катю слышала уже?

Сердце сжалось.

— Нет. Как она? — тихо спросила я.

— Нормально. Прогресс, — Юля вздохнула, и в её голосе впервые за весь разговор не было той привычной лёгкости. — Сама кушает потихоньку, не встаëт, конечно. Я к ней ездила недавно — на себя не похожа стала совсем.

Я хотела спросить что-то ещё, но Юля вдруг перевела взгляд на меня в упор, будто что-то заметив.

— У тебя стала больше грудь. А сама не поправилась. И бледная какая-то. Ты не залетела ли часом от своего мачо-мэна?

— Конечно, нет, — отрезала я, — мы предохраняемся.

— Презервативы? Знаешь, сколько девчонок из-за порваных резинок потом здоровье чистками гробили? — деловито спросила она.

— Да я сразу, как только прилетела, в очень хорошую клинику сходила, — успокоила я её и заодно саму себя. — Сдала все анализы, мне подобрали противозачаточные таблетки.

— Ну и правильно, — кивнула она удовлетворённо. — Это самое главное.

Я кивнула вслед за ней, соглашаясь.

Но про себя, где-то на самом донышке сознания, куда я старательно не заглядывала весь этот разговор, шевельнулась неприятная мысль: таблетки-то я пила, да... Но там в самом начале, в первую неделю как-то с графиком не заладилось. Пару раз пропустила.

А месячные...

Доктор говорила, что цикл может плавать, пока организм привыкает к новым гармонам.

Вот он и плывёт у меня... Второй месяц.

Такси я заказала только до парка. Домой возвращалась пешком — вечер был тёплый, и мне хотелось пройтись, привести мысли в порядок.

Но чем дальше я шла, тем настойчивее в голове крутилась одно и тоже слово — тест.

У аптеки на углу своего квартала я замедлила шаг, потом развернулась и всё-таки зашла внутрь.

...

Дорогие!

В эти выходные на сайте проходит большая распродажа любовных романов. И ооооочень много моих книг включены в подборку.

Заглядывайте на мою страницу за большими скидками))

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

и много ещё других...

41

Родион

На экране высветилось сообщение:

«Во сколько будешь? Я ужин приготовила»

Я набрал: «Я сегодня переночую у себя, работы много».

Ложь.

Никакой работы у меня сегодня не было. По крайней мере такой, ради которой стоило бы ночевать в месте, от которого меня выворачивало.

Я ехал в особняк моего тестя и прекрасно понимал, что там меня ждёт.

Вопрос был только в форме.

Люди вроде него редко предупреждают заранее, когда собираются перейти от слов к действиям. Они просто делают так, чтобы человек понял всё уже после первого удара.

Я убрал телефон в карман и откинулся на сиденье. В висках неприятно пульсировало, хотя я ещё даже не приехал.

Самое смешное заключалось в том, что я мог развернуть машину прямо сейчас, вернуться домой, открыть дверь, увидеть Тому, которая наверняка снова ходила по квартире босиком, завернувшись в мою рубашку, на столе её трахнуть, потом в постели, для закрепления ещё в душе.

Вечер был бы охуенный, как и много вечеров до этого.

Мог.

Только я слишком хорошо знал своего тестя, чтобы рассчитывать, будто проблема исчезнет, если сделать вид, что её нет.

Она не исчезнет.

А ебать потом будут уже меня самого.

Особняк встретил меня тем же холодным великолепием, которое я помнил по десяткам семейных ужинов. Камень, стекло, охрана, идеально подстриженный газон, машины у входа.

Всё стояло на своих местах, всё блестело, всё выглядело так, будто здесь никогда не происходило ничего грязного.

Хотя именно в таких домах грязи обычно больше всего. Просто её убирают быстрее.

Я успел пройти несколько метров от машины, когда справа появился первый человек.

Удар в живот пришёлся неожиданно. Воздух вышибло мгновенно, мышцы живота сами сжались, тело согнулось вперёд, и на секунду весь окружающий мир превратился в серое пятно.

Я услышал собственный хрип и почти сразу получил второй удар.

На этот раз в бок.

Я попытался развернуться, но третий пришёлся в плечо и заставил меня потерять равновесие.

Колено ударилось о камень. Ладонь скользнула по мокрой поверхности, и в голове совершенно спокойно, почти буднично возникло: «Спасибо, что не по яйцам».

Я только начал подниматься, когда меня схватили за затылок и резко дёрнули вниз.

Лицо ударилось о дорожку, сначала щекой, потом скулой.

Сука.

Вот это хорошо было. Жёстко.

В глазах вспыхнуло белое, из носа хлынула тёплая кровь. На несколько секунд я перестал понимать, где верх, где низ.

Каменная крошка впилась в ладони и щёку, во рту появился вкус металла.

Я медленно поднялся с колен, вытер лицо тыльной стороной ладони и посмотрел на человека перед собой.

— Всё?

Охранник посмотрел на меня. Я так и не вспомнил его лица.

Новенький, наверное, хотя у тестя эти уроды зоновские служат десятилетиями.

— В кабинет.

Меня провели через холл к массивным деревянным дверям. Давно здесь не был. Отвык уже от тяги моего тестя к гигантизму.

Видать, с членом у него совсем беда.

Виктор Аркадьевич — человек, который застрял где-то в девяностых, потому что ему там было слишком удобно.

Он привык жить по правилам, которые для остальных людей давно стали уголовными статьями, а для него остались просто рабочими инструментами.

Закон он уважал ровно до той границы, за которой закон начинал мешать. Дальше переступал, когда требовалось, спокойно, без истерики и лишнего героизма, почти бытовым движением.

И, если уж совсем честно, я мало чем отличался от него в этом отношении.

Только у него эти девяностые сидели в крови, а у меня — в бизнес-модели.

Самое херовое заключалось в другом: я прекрасно понимал, откуда у меня вообще взялась моя нынешняя жизнь.

Все эти кабинеты, связи, контракты, люди и бабки, возможность одним звонком решить практически любой вопрос, — нихуя этого у меня не было бы без семьи моей жены.

Нищебродом и до штампа не был, с юности вкалывал, построил бизнес, вышел на приличные обороты. Но, женившись, я выбился в другую лигу.

В высшую лигу.

Но чем дольше у нас не появлялись дети, тем хуже были наши отношения с тестем. А когда стало известно, что внуков ему не дождаться, испортились совсем.

Я вошёл в кабинет.

Он сидел за столом и читал документы.

Даже головы сразу не поднял.

Я остановился напротив него, чувствуя, как сердце всё ещё ебашит быстрее обычного. Руки были тяжёлыми, в мышцах стояло неприятное напряжение, живот сводило от каждого глубокого вдоха.

Организм ещё жил теми несколькими минутами на улице, хотя разум уже переключился на другое.

Тесть перелистнул страницу.

— Садись.

Я сел.

Несколько секунд мы молчали.

Потом он поднял глаза.

— Ты совсем охуел?

Я провёл большим пальцем по губе и посмотрел на кровь.

— И тебе добрый вечер, папа. Объяснишь, что это такое было?

Он откинулся в кресле.

Пока мы не виделись, он разжирел ещё сильнее.

Пузо тяжело лежало в дорогом костюме. Одна рука спокойно покоилась на подлокотнике, пальцы другой медленно постукивали по крышке стола.

Невыразительное, тяжёлое лицо почти не двигалось, только маленькие глаза смотрели цепко и холодно.

— Это мой жест доброй воли, Родион. Я мог бы сделать это с твоей шлюхой сразу, но вместо этого доходчиво объяснил тебе, что с ней будет, если она в кратчайшие сроки не уедет из города, в котором живёт моя дочь. И твоя жена, если ты забыл.

Блядь.

У него самого на содержании несколько любовниц. Не ожидал, что тесть так близко к сердцу воспримет мою интрижку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

42

Тома

Я...

Я беременна!

Эта мысль крутилась в голове по кругу, снова и снова, и каждый раз пробирала заново, будто я узнавала об этом впервые.

Как обухом по голове.

Только обухом сладким, тёплым, от которого хотелось то ли смеяться, то ли реветь в голос.

Я ворочалась на постели уже который час. Спать было невозможно, хотя стрелка на часах уже перевалила за цифру четыре и медленно ползла к пяти.

Да и какой сон?

Когда тело гудело от какого-то первобытного, дикого трепета.

Я то и дело касалась пальцами живота.

Там был малыш. Сын Родиона. Или дочка, но я каким-то шестым чувством чувствовала, что это именно мальчик.

Тест я сделала ещё вечером, как только домой пришла.

Знала, конечно, что по инструкции нужно делать утром, на голодный желудок, — так честнее, точнее. Но сил ждать не было совсем. Сделала прямо сразу, кусая губы, волновалась ужасно! Пописала на пластиковую палочку — и будь что будет.

Две полоски проступили моментально.

Яркие, уверенные, никаких сомнений и полутонов.

Я смотрела на этот тест ещё минут десять.

Просто сидела на краю ванны, глупо улыбаясь, будто он мог исчезнуть, если моргнуть.

Родион будет папой.

При одной мысли о нём внутри всё переворачивалось. Хотелось вскочить, набрать его немедленно, прямо сейчас, и закричать в трубку: у нас будет ребёнок!

Но нет. Нет, нет, нет.

Такое не говорят по телефону.

Я хотела видеть его лицо.

Видеть, как у него меняются глаза в тот момент, когда он поймёт. Как расползается улыбка. Как он, может быть, растеряется на секунду, а потом подхватит меня на руки и закружит по комнате, как в кино.

И обязательно-обязательно будет мой живот целовать!

А может... может, даже сделает мне предложение?

Нет!

Не думать об этом!

Наверное, он не сразу сообразит. Растеряется сначала. Для мужчин это, наверное, стресс. Мне нужно как-то помочь ему с этим стрессом справиться...

Но сегодня, к сожалению, именно сегодня у него много работы и Родион не приедет.

Значит, скажу завтра.

Он будет счастлив. Я не сомневалась в этом ни секунды.

Мы созданы друг для друга. Всё, что между нами происходит с самого начала — не просто отношения. Это что-то больше. Что-то настоящее.

Как в кино... Нет. Ещё лучше.

Я перевернулась на другой бок, подтянула колени к груди, обняла себя за плечи.

И вдруг — тихий щелчок замка.

Почти пять утра...

Я замерла.

Дверь.

Сердце подпрыгнуло.

Он приехал? Значит, всё-таки смог вырваться раньше. И сразу примчался ко мне.

Я слетела с кровати, забыв про всякий сон, и почти бегом кинулась в коридор — босиком, в одной его футболке, с растрёпанными от ворочания волосами.

Дверь открывалась медленно, осторожно, будто он старался не шуметь, не разбудить меня.

— Ты почему не спишь? — услышала я его голос из прихожей, тихий, чуть удивлённый.

Я улыбалась во весь рот, не в силах сдержаться... Пока не увидела его лицо.

Улыбка сползла мгновенно.

Ледяной ужас прошёл по спине, снизу вверх, парализуя каждую клеточку.

Скула рассечена. Бровь. Тёмное пятно вокруг глаза, уже наливающееся синевой. Губа распухла с одной стороны. На воротнике рубашки — бурые разводы, и я не сразу поняла, что это засохшая кровь.

— Что случилось?! — вырвалось у меня почти криком. — Родион! Что с тобой?!

— Тихо, тихо. — Он попытался улыбнуться, но получилась только гримаса кривая. — Всё нормально. Ничего страшного.

— Нормально?! Да ты посмотри на себя!

— Ограбление, такое случается. Нужно меньше бывать на улице по ночам, — он пожал плечами.

— О Боже...

— Я цел.

Цел?! Я чуть не задохнулась от этого слова.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

43

Я подошла ближе, дрожащими пальцами коснулась его щеки — там, где не было ран, — провела по скуле, по линии подбородка.

— Ты весь... — голос предательски сорвался. — У тебя грязь в рану попала, может пойти инфекция.

На виске у него запеклась земляная крошка, будто он падал, катался по земле.

Боже, как представлю... его, лежащего на земле, чужие руки, чужие удары — и внутри всё сжалось от ужаса, от бессильной ярости.

— Пойдём, — сказала я, беря его за руку. — В ванную, нужно срочно промыть.

Он не сопротивлялся, только слегка поморщился, когда я потянула его за собой по коридору.

В ванной я усадила Родиона на край бортика, включила воду потеплее, достала аптечку из шкафчика

Руки тряслись так, что я едва не рассыпала бинты по полу.

Смочила ватный диск, наклонилась к его лицу.

— Потерпи, — прошептала я. — Будет немного щипать.

— Том, не надо. Я сам.

— Пожалуйста.

Он послушно закрыл глаза, доверившийся мне полностью.

Что-то в груди у меня сжалось до боли — такая нежность, такая тревога, что хотелось обнять его и не отпускать.

Я осторожно вела ватным диском по рассечённой брови.

Стараясь не давить, хотя он и так морщился при каждом прикосновении.

— Извини, — шептала я. — Потерпи, я сейчас, сейчас закончу.

Он приоткрыл один глаз, посмотрел на меня снизу вверх — усталый, но тёплый взгляд.

И попытался улыбнуться разбитой губой.

— Ты чего вообще не спала? — спросил он тихо.

Я прикусила язык.

Хотела сказать. Прямо сейчас хотела выпалить: у нас будет ребёнок! Но нет. Не сейчас. Не когда он такое пережил.

Пусть это будет в особенный момент.

— Так, не спалось без тебя. Давай лучше помолчи секунду... я тебе сейчас пластырь клеить буду.

Я отрезала маленький кусочек пластыря, поднесла к его брови.

Повинуясь какому-то порыву, наклонилась и подула на ранку. Легонько, нежно, будто он уже был моим мужем, о котором мне хотелось заботиться.

А потом коснулась губами этого места — осторожно, невесомо, едва касаясь кожи.

Он замер.

— Тома...

— Тшшш, — прошептала я, заклеивая рану пластырем. — Тут ещё кое-что нужно заклеить.

Я перешла к скуле, к синяку под глазом.

Осторожно, невесомо, ведя губами по здоровой щеке, по линии челюсти, по уголку разбитого рта.

Кровь на губе уже подсохла. На языке остался её солёный, ржавый привкус.

Потом я набралась смелости и поцеловала в губы...

Родион, кажется, вздрогнул, но через миг ответил, подавшись мне навстречу всем телом. Я углубила поцелуй... сама, подключая язык и входя в его рот с каждым толчком языка всё глубже, ближе, жарче...

Его слюна, тёплая, чуть солоноватая. Опять металлический вкус, ещё более яркий. Вкус его боли... Он растекался по мне, и в этом было что-то пьянящее, дурманящее, отчего голова шла кругом и хотелось ещё, ещё, ещё...

— Тома... подожди...

— Нет. Я тебя хочу, — выдохнула я ему в губы.

Мои руки уже тянулись к его ремню.

Я расстегнула пряжку, потом пуговицу, потом молнию.

Запустила руку внутрь, поверх белья. Под тканью его член поднялся, тяжелел, встал навстречу моей руке, упираясь головкой в мою ладонь.

Я обожала это ощущение.

Подсела на него плотно.

Чувствовать, как член моего мужчины быстро набухает прямо под моими пальцами...

Я обхватила его через бельё, повела вверх-вниз. Сквозь ткань проступила влага, липкая и тёплая.

Родион выдохнул сквозь зубы. Его руки легли мне на талию, притянули к себе, прижали так, что я чувствовала его жар и жажду меня.

— Понятия не имею, как без тебя жить буду... Хочу тебя, моя девочка, всегда, — сказал он хрипло.

Он только что сказал... что жить без меня не может?

Это же почти признание в любви...

Я быстро стянула его пиджак с плеч. Он помог, сбросил его назад, в ванную.

Следом рубашка.

Я расстёгивала пуговицы одну за другой, торопясь, срываясь. Через пару секунд она уже летела туда же.

Под рубашкой открылась его грудь, тёмные волосы, широкие мышцы.

А ниже, на рёбрах, справа, расползался синяк. Огромный, тёмно-багровый по краям!

Я смотрела на это и не могла дышать.

— Родион, — выдохнула я и припала к этому месту губами.

Провела языком по ссадине. Вкус его кожи ударил в нос чем-то тёплым, мужским, знакомым до дрожи в коленях.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

44

Я хотела спуститься ниже.

Поцелуями, по груди, по животу, до самой резинки трусов, потому что соскучилась по вкусу его члена.

Но прежде стало жарко. Слишком. Кожа горела, воздух в ванной сделался тяжёлым, душным, и я не выдержала.

Я выпрямилась, взялась за край футболки и стянула её через голову.

Обнажив грудь.

Соски торчали двумя твёрдыми бугорками. Ныли от жажды прикосновения.

В его глазах разгорался тёмный голод.

— Иди сюда, — сказал он.

Я подалась вперёд.

Хотела поцеловать, но Родион резко подхватил меня, развернул, прижал к раковине.

Перед нами висело большое зеркало, и в нём отражались мы двое.

Я — светлая, почти прозрачная, с бледной кожей, которая в этом свете казалась фарфоровой. С растрёпанными белокурыми волосами, рассыпавшимися по плечам.

Маленькая, тонкая, едва достающая ему до подбородка.

Мой живот, который пока выглядит, как обычно...

А грудь действительно стала больше.

И Родион — широкий в плечах, возвышающийся надо мной. С тёмной, загорелой кожей, с тёмной жёсткой щетиной на щеках и подбородке

Взрослый мужчина, от которого веяло силой и властью... и желанием меня.

В зеркале мы смотрелись как два разных времени года: я — ранняя весна, бледная, тонкая, чуть тронутая солнцем, он — конец августа, тяжёлый, налитой, обожжённый дочерна.

Я попыталась поправить волосы, очень уж они напоминали солому сейчас.

Родион поймал мою кисть и опустил обратно на белый фаянс.

— Ты. Прекрасна. Самая красивая женщина из всех, что я видел, — сказал он над ухом.

От его низкого голоса по спине поползли мурашки.

Его член лежал у меня на пояснице, твёрдый и горячий, как кусок раскалённого металла.

Он жёг меня сквозь тонкую ткань трусов.

Родион наклонился и поцеловал меня в плечо.

Потом в шею.

Щетина колола кожу.

От этой грубой ласки меня вело сильнее, чем от любой нежной.

Это чувство беззащитности заводило меня, заставляла трепетать от предвкушения удовольствия, которым мой любовник... мой любимый мужчина так щедро меня одаривал.

Потом его рука сползла по животу вниз и легла на клитор через трусы. Я была в красивом дорогом белье, стоившем целое состояние.

Родион покупал мне только лучшее, приучал к роскоши...

Сегодня на мне был тонкий шёлк, он пропитался влагой ещё пока мы целовались. Сейчас он был мокрый насквозь. Хоть выжимай.

Я ощутила это по тому, как ткань облепила кожу, сделавшись тяжёлой и липкой

Родион стал водить пальцами по кругу. Я задышала громко, застонала, откинула затылок ему на грудь.

— Глаза не закрывай.

Открыла.

Наше отражение было похоже на начало порно-ролика.

Внизу живота разлился жар, тягучий и острый одновременно.

Я застонала громче. Его пальцы заходили по кругу быстрее, напористее, безжалостнее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

45

Раскалённая волна поднималась откуда-то из самой середины меня, разъедая изнутри, и я таяла под его рукой, как воск под пламенем свечи.

Я выгнулась назад, ища его рот.

Родион поймал мои губы, вошёл языком глубоко, без разгона, впиваясь так, словно хотел выпить меня до дна.

Еще один стон сорвался сам собой, а Родион проглотил его, не размыкая поцелуя.

После этого он раздвинул меня коленом, продавил ладонью мою поясницу вниз, сорвал скользкую ткань с бёдер и толкнулся внутрь меня одним долгим движением члена.

Он трахал меня неторопливо, изучающе, с расстановкой, словно старался впитать каждое мгновение нашего секса.

Входил на всю длину и выходил почти до конца...

А пальцы его всё ещё истязали мой клитор, и двигались в такт толчкам, не останавливаясь ни на секунду.

Мммм... его член внутри... глубоко, и его пальцы снаружи... Жар, который до этого горячо тлел, вдруг вспыхнул разом.

Снизу.

Из-под его пальцев. И рванул вверх по всему телу. Клитор запульсировал, набух, стал центром всего. Я почувствовала, как от него волна расходится в живот, в бёдра, в поясницу.

— Вот так. Горячая, отзывчивая, моя... — хрипел он в ответ на мои стоны.

Колени подкосились, я осела бы на пол, если бы не была нанизана на его раскалëнный ствол.

Оргазм шёл не изнутри, а снаружи, от его знойной ласки.

Спазмы шли по телу волнами, я стиснула его член внутри себя так сильно, что он застонал мне в шею.

— Блядь... Как же я тебя обожаю трахать...

Волна за волной, и каждая следующая была глубже предыдущей. Я дрожала, как в ознобе, и не могла остановиться.

А он не дал мне передышки.

Почувствовав, как меня сводит, Родион ускорился. Резко, зло, без перехода.

Он теперь вбивался в меня на всю глубину, и каждый толчок выбивал из меня новый вдох, а пальцы его не отпускали клитор, продлевая и продлевая эту волну, пока я не начала рассыпаться на молекулы.

Второй рукой он дотянулся до моей груди.

Сжал.

Пальцами зажал сосок, потянул, и от этой грубой, злой ласки меня продрало новой волной.

Бросил... Но только лишь для того, чтобы подняться выше по моей коже, к шее моей. К горлу, из которого уже даже не стоны, а чистые крики лились...

Его ладонь на моём горле.

— Так не хочу тебя отпускать, девочка моя. Ты ведь моя?

— Да... — одними губами произнесла, голоса не было.

Голова закружилась, кровь прилила к лицу, и в этом было что-то настолько развратное, настолько неправильное, что меня сразу же накрыло во второй раз.

Это было иначе.

Не снаружи, а изнутри.

Оттуда, где он упирался в меня членом. В самой глубокой точке, в которую он бил.

Жар поднялся, заполнил весь живот, растёкся по телу обжигающими спазмами... судорогами... волнами...

Если бы я могла кричать, я бы кричала... Могла бы плакать — плакала...

Но я только чувствовать могла, и чувства эти разрывали моё тело на куски, где каждый кусок будто дрожал и сжимался отдельно.

Родион держал меня за горло и вбивался всё глубже, ловя каждый спазм.

Его плоть во мне натянулась, член его стал ещё твёрже, ещё больше, и он, наконец, сорвался.

Родион застонал глухо, низко. Горячая влага разлилась внутри, заполняя меня до самого края. Толчок, второй, третий, и каждый выносил новую порцию спермы.

В меня...

Мы замерли.

Он дышал мне в затылок, тяжело, рвано. И только сейчас разжал пальцы на моём горле.

Воздух хлынул в лёгкие, и я закашлялась, согнувшись над раковиной.

В глазах потемнело, колени дрожали так, что я едва устояла. Дикая слабость растекалась по всему телу, как будто из меня вынули кости.

Родион отступил на полшага.

Я покачнулась, ухватилась за край фаянса, выпрямилась и повернулась к нему. Сперма стекла по моему бедру тонкой струйкой.

Но я пока не спешила в душ.

Сейчас.

Идеальный момент — сейчас.

Чувствую.

Я смотрела на отца своего будущего ребёнка снизу вверх.

В его глазах стояло такое удовлетворение, что мне стало жарко. Он прикрыл веки, запрокинул голову и размял себе шею ладонью.

— Родион, я беременна!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

46

Слова вырвались сами.

А в ответ...

Тишина повисла в воздухе, густая, вязкая, как будто время в ванной комнате замедлилось само по себе.

Он замер.

Я смотрела на него снизу вверх, всё ещё улыбаясь, ожидая...

Вот сейчас! Ещё секунда, и его лицо расплывётся в улыбке, о которой я мечтала весь вечер, лёжа без сна и представляя его руки на моём животе...

Но лицо его менялось совсем в другую сторону.

Расслабленность, ещё минуту назад разлитая по его чертам, стянулась, окаменела.

— Что ты сказала? — переспросил он.

— Я беременна, Родион, — повторила я тише, чувствуя, как внутри, где-то под рёбрами, начинает разрастаться холодок, растекаясь неприятной, тянущей волной.

Он молчал.

Разглядывая меня, а потом выдохнул:

— Блядь.

— Эм... Ну да, ты станешь отцом, а я мамой, — улыбнулась я...

Для мужчины ведь новость такая — стресс, можно понять.

— Ты уверена? — выдавил он наконец.

— Да, я... я тебе покажу тест, он там, в шкафчике лежит, — залепетала я, чувствуя, как голос предательски срывается на визгливые, жалкие нотки.

И тест нашла. И сразу же ему протянула, только Родион на него даже не посмотрел.

— Ты что, таблетки свои бросила? — оборвал он меня резко, подавшись вперёд.

В глазах его, тёмных, ещё секунду назад полных нежности, теперь плескалось что-то острое.

Внутри всё сжалось от несправедливости, от того ледяного, обвиняющего тона, каким он это произнёс.

— Я пила! — вырвалось у меня почти криком. — Конечно пила, каждый день, как надо, но никакая защита не даёт стопроцентной гарантии! Там даже на упаковке написано: девяносто девять процентов!

— Девяносто девять — это, знаешь ли, дохуя. Скорее поверю в то, что ты таким образом решила место рядом со мной застолбить и специально на колёса забила.

Что?..

Я не могла поверить собственным ушам.

Почувствовала, как к глазам подступают слёзы, горячие, предательские, размывающие его лицо перед моими глазами в расплывчатое пятно.

— Может, пропустила пару раз, случайно... я же не специально, Родион, я бы никогда...

Я замолчала на полуслове, потому что он вдруг отвернулся и нервно прошëлся руками по волосам.

И опять тихо заматерился себе под нос. С какой-то отчаянной злостью.

— Я думала, что ты обрадуешься...

— Нет. Я не рад, — обратно обернулся.

Чужой. Жестокий.

— Я понимаю, это, наверное, неожиданно. Я тоже не ожидала, но ведь дети... это же прекрасно. Они от любви появляются. Я тебя люблю...

— Крошка, давай без этого, — перебил.

Я растерялась окончательно, чувствуя, как земля будто уходит из-под ног.

Вцепилась пальцами в край раковины сзади, чтобы не покачнуться.

— Ладно, — сказал он, потерев уставшие глаза. — Так, Тома. Смотри. Я тоже тебе кое-что собирался сказать. Касательно нас. Но этот вопрос отложим до утра. Нужно сначала эту проблему решить. Сейчас пять. В семь открывается клиника, в которой ты была уже, там быстро и качественно всё сделают. Можешь начинать собираться.

Я стояла, хлопая глазами, не в силах осознать, что происходит.

— О чём ты говоришь? — прошептала я. — Какая клиника? Ты о чём вообще?

— Я говорю об аборте, Тома. Нежелательная беременность прерывается абортом.

Это слово не вошло... оно осыпалось на меня, как крыша старого дома. Внезапно, без предупреждения.

Погребая под обломками всё, что я успела построить в своих мечтах за одну эту ночь.

Господи...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

47

Руки сами потянулись за халатом.

Сняли его с крючка, продели в рукава — а я будто наблюдала за собой со стороны.

За какой-то бледной, потерянной девочкой, которая совсем не была похожа на ту, счастливую, что ворочалась в постели всего час назад.

Ноги понесли меня по коридору. Медленно, неровно, будто я разучилась ходить.

На кухне остановилась у раковины. Горло горело сухим, колючим огнём — хотелось пить так, как не хотелось никогда в жизни.

Сзади слышалось, как включилась вода в душе.

Родион за мной не вышел. Родиону не нужен наш ребёнок. Родион не хочет, чтобы он родился.

Я потянулась за стаканом.

И тут увидела свои руки.

Они дрожали.

Мелко, часто, беспомощно...

Кое-как налила воды. Расплескала половину, тонкими холодными дорожками потекло по запястью, по пальцам.

Я даже не почувствовала холода.

Внутри всё онемело, оглохло, ослепло разом.

Чувств нет. Он их выключил, оставив одну только пустоту — огромную, звенящую, женскую пустоту там, где секунду назад билось моё материнское, ещё совсем неопытное, но такое живое сердце.

И ещё одно сердце. Там, внизу, в животе.

Оно же есть!

Он есть!

Наш ребёнок.

Как Родион может быть таким жестоким?

Когда он вышел из душа, я замерла в дверях кухни, глядя на него растерянно.

Он был уже одет.

В свою одежду. В ту же. С бурыми разводами на воротнике.

— Куда ты? — вырвалось у меня. — Почему ты оделся? Что происходит?!

— Я скоро вернусь за тобой. В семь хочу увидеть тебя на пороге. Готовой и собранной. И без слëз, — коротко бросил он.

Не глядя в мою сторону, застёгивая манжету рубашки резкими, отрывистыми движениями.

— Подожди, Родион...

— И можешь начать собирать вещи. Из квартиры ты съезжаешь. Этот разговор я хотел отложить, но теперь, думаю, не стоит. У тебя два часа.

Слова эти обрушились на меня, будто ушат ледяной воды.

Я даже задохнулась на секунду, не в силах вымолвить ни звука.

А в следующую взорвалась:

— Что? Родион! Почему ты так реагируешь? Можешь нормально мне объяснить? Давай поговорим! Почему я должна съезжать?! Я не хочу делать аборт, слышишь? Не буду! — я шагала в его сторону размашисто и зло.

— В смысле не будешь? — спокойно. — Конечно будешь. Мне на стороне дети не нужны.

Это слово — "на стороне" — влетело в меня, будто пощёчина.

Я резко остановилась в полуметре от него.

— В смысле... на стороне? — прошептала я, чувствуя, как земля окончательно уходит у меня из-под ног. — О чём ты вообще говоришь?

Он молчал секунду, разглядывая меня с каким-то новым, отстранённым выражением, а потом полез во внутренний карман своего пиджака.

Достал оттуда что-то маленькое, блеснувшее в свете кухонной лампы.

Обручальное кольцо.

Он надел его на палец медленно, будто нарочно растягивая эту пытку, глядя мне прямо в глаза.

— У меня есть жена. Есть семья. И если ты хочешь остаться в моей жизни, тебе придётся это принять. Как и тот факт, что родителями мы с тобой не станем.

Будто сквозь толщу воды...

Будто звуки доходили до меня с чудовищным опозданием, искажённые, приглушённые...

— Во-первых, тебе придётся завтра отсюда съехать, — продолжал он тем же бесстрастным, деловым тоном. — Я найду тебе другую квартиру. Скорее всего, в Подмосковье. Может, в каком-нибудь соседнем городе. Видеться будем реже.

Комната поплыла перед глазами.

Я слышала его голос, различала отдельные слова, но смысл ускользал, растворяясь в белом шуме, гудящем в ушах.

— Ты вообще меня слушаешь?

Я моргнула, пытаясь сфокусироваться на его лице.

Это он и не он одновременно.

— Тома. Твоя жизнь не сильно ухудшится, если ты и дальше будешь умницей. Какое-то время мы видеться не будем. Но я буду продолжать тебя обеспечивать, а дети... Поверь, дети нам не нужны.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

48

Пол в холле клиники был выложен мрамором, того благородного оттенка, что стоит бешеных денег и должен, по замыслу дизайнеров, успокаивать нервы пациенток.

Меня он не успокаивал ничуть. Каждый мой шаг отдавался гулким, каким-то похоронным звуком.

Родион держался рядом.

Я подписывала бумаги дрожащей рукой, не разбирая толком, что там написано.

Ожидание.

Оплата.

Белые халаты.

Моё время.

А потом, уже у самых дверей процедурного кабинета, Родион вдруг наклонился ко мне с телефоном и произнёс:

— Я нашёл тебе новую квартиру. Заедем посмотреть, как только закончим здесь.

Экран с картинкой.

Перед моим лицом.

Что-то внутри меня взорвалось беззвучно, будто лопнула натянутая до предела струна.

Я выхватила у него телефон прямо из рук.

Швырнула телефон об пол.

Тот самый благородный мрамор, что должен был успокаивать нервы, охотно раскрошил стекло на десятки мелких осколков, разлетевшихся по всему холлу.

— Ты вообще охренел?! — закричала я, забыв про администраторшу, про пациенток вокруг, про приличия. — Ты думаешь, я на самом деле собираюсь после этого с тобой жить? После того, что ты меня заставляешь делать? Ты чудовище! Лжец!

Я колотила кулаками по его груди, по этой чëртовой белоснежной рубашке. По мышцам.

— Я тебе никогда не лгал, — произнёс он, перехватив мои запястья. — Ты сама никогда не интересовалась моей семейной жизнью.

— Всё равно! Ты должен был сказать! Нормальные люди о таком говорят! — почти взвизгнула я. — Сволочь ты! Я не хочу тебя знать, не хочу видеть! Пошёл вон отсюда! Не нужен мне ни ты, ни гены твои!

Я развернулась и рванула к дверям процедурного кабинета, не дожидаясь ни его ответа, ни разрешения медсестры.

Хлопнула дверью так, что стёкла в шкафчике с инструментами жалобно звякнули.

Внутри было прохладно и стерильно.

Пахло чем-то химическим.

Я разрыдалась сразу, как только осталась одна, оседая на кушетку, обхватив себя руками, будто пыталась удержать в себе хоть что-то живое.

Медсестра вошла почти сразу, деловая, привычная к чужим слезам.

— Раздевайтесь, пожалуйста, до пояса, ложитесь на кресло. Сейчас доктор подойдёт, начнём процедуру.

Я подошла к этому креслу, смотрела на него, на холодный металл подлокотников, на белую простыню, и ноги вдруг отказались слушаться.

— Подождите, — прошептала я. — Дайте мне минутку.

Медсестра нахмурилась, переглянулась с кем-то за моей спиной, потом смягчилась.

— Хотите воды?

Я кивнула, хотя пить совсем не хотелось — просто нужна была любая отсрочка, любая лишняя секунда, чтобы не подходить к этому креслу ближе.

Сидя на краешке кушетки, я вдруг коснулась ладонью живота.

Просто провела рукой по этому месту, ещё совершенно плоскому, ещё ничем не выдающему тайны, что жила внутри меня.

Убить?

Моего ребёнка убить?

За этим я сюда пришла?

Это чувство накрыло меня не мыслью, а чем-то более древним, более глубоким — тем самым, что заставляет птицу защищать гнездо, даже не зная толком, зачем.

— Простите, — обратилась я к медсестре севшим голосом. — Это долго? Сложно?

Она удивлённо моргнула, но ответила профессионально ровно:

— Нет, что вы, у вас совсем небольшой срок. Операция минут десять, вы даже толком ничего не почувствуете.

Я кивнула, снова опустилась на кушетку, обхватила колени руками, позволила себе просто посидеть.

Поплакать без слов, без объяснений, впитывая эту новую, странную решимость, разгоравшуюся внутри вопреки всему.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

49

Доктор заглянул в кабинет минут через пять, окинул меня быстрым, профессиональным взглядом и присел рядом на низкий стул.

— Вы как? — спросил он мягко. — Готовы?

— Ещё немного, — прошептала я, вытирая мокрые щёки тыльной стороной ладони. — Простите. Мне нужно время.

— Это нормально, — кивнул он, снял очки, протёр их краем халата, будто нарочно давая мне ещё пару секунд передышки. — Многие волнуются перед процедурой. Это неприятно, но не больно, честное слово. Через полчаса вы уже сможете идти домой.

Медсестра тем временем разложила на столике какие-то инструменты, звякнула металлом о металл.

От этого звука меня передёрнуло с новой силой.

— Может, чаю? — предложила она уже мягче, заметив, видимо, как побледнело моё лицо. — Сладкого. Полегчает.

Я помотала головой.

Снова опустила взгляд на свой живот.

И почувствовала, как внутри всё туже сворачивается тугим, отчаянным узлом.

— Тома, — доктор произнёс моё имя неожиданно тепло, наклонившись чуть ближе, — если вы не готовы сегодня, мы можем перенести. Никто вас не торопит.

Его слова прозвучали так по-человечески.

Так непохоже на ту холодную деловитость, с которой Родион обсуждал мою "проблему".

К горлу подкатил новый ком.

— Просто ещё чуть-чуть, — повторила я, вцепившись пальцами в край кушетки. — Пожалуйста.

Он кивнул, поднялся. Медсестра осталась рядом, тихо перебирая какие-то бумаги, не торопя меня, не глядя даже в мою сторону, будто давая мне возможность побыть наедине с собственными мыслями хотя бы ещё немного.

Но выделенное мне время закончилось слишком быстро.

— За вами уже следующая девушка, — произнёс доктор, взглянув на часы с лёгким нетерпением.

Я вскочила, будто меня толкнули.

— Нет, нет, я не могу, — выпалила я, хватая свою сумку. — Я не буду этого делать!

И выбежала из кабинета, не оглядываясь.

Конечно, нет, малыш! Как я могу позволить им тронуть тебя!

Выскочила мимо стойки регистрации, на улицу, вытирая слёзы рукавом, чувствуя, как холодный уличный воздух обжигает мокрые щёки.

Нет!

Никогда я не сделаю тебе больно!..

Родион стоял у машины, курил, прислонившись к капоту.

Никогда прежде не видела его с сигаретой.

Я прошла мимо, глядя прямо перед собой.

Будто видела его впервые в жизни — случайного прохожего, не стоящего даже взгляда.

— Подожди, — окликнул он, сделав шаг следом. — Ты как? Как себя чувствуешь?

— Супер, — выдавила я, не оборачиваясь. — Чувствую себя свободной от проблем.

— Я понимаю, ты злишься. Но так нужно было, — в его голосе прозвучало неприкрытое облегчение. — Поехали поговорим теперь серьезно, позавтракаем где-нибудь заодно. Обсудим, как нам быть дальше.

Я резко обернулась.

— Ты что, не понял? Тупой, что ли?

— Следи за языком, девочка.

— Я тебе не девочка! Я не буду с тобой завтракать! Я не хочу тебя видеть никогда! Иди к своей жене, вот с ней и завтракай! А если ты вообще посмеешь меня преследовать — я ей позвоню и всё расскажу! А лучше сразу в прессу пойду! Интервью дам! Хочешь? Мне терять нечего!

Он схватил меня за локоть, крепко, не давая вырваться. Его попытка держать меня аккуратно, не смыкая до конца пальцев, выглядела смешно.

— Отпусти!

Желваки на его лице напряглись и заиграли. Но пальцы на моей руке будто подрагивали. И глаза — блестели красным нездоровым блеском от бессонной ночи.

— Тома. Пожалуйста. Ты ведёшь себя как истеричка. Успокойся уже.

— Нет! — выдернула я руку рывком. — Я не истеричка. Я просто наконец-то тебя увидела.

— То, что ты в мире розовых единорогов до этого жила и меня каким-то принцем видела, — не моя вина. Я тебе не лгал никогда. Недоговаривал. Да. Поехали, договорю. Если тебе интересно, конечно. Пора уже повзрослеть, Тома.

Он давил взглядом. Ростом. Авторитетом. Пытался прогнуть меня и вернуть овечку в стойло.

Овцу.

Тупую, но такую красивую и молоденькую. Влюблëнную в него по уши и готовую на всё. Даже ребёнка своего убить, лишь бы комфорту хозяина не мешать.

Да?

Нет.

Ребенок мой всё ещё со мной.

И ему не нужен такой отец.

— Иди ты нахрен, Родион, — отчеканила я, глядя ему прямо в глаза.

Родион офигел от моих слов. Не ожидал.

Но я тоже не ожидала, что он окажется таким бессердечным ублюдком.

Сказала это, вырвала руку и потопала прочь, не оборачиваясь, чувствуя спиной его тяжёлый взгляд.

...

Девчонки!

Не успеваю сегодня дописать, там ещё столько всего...

Окончание книги ждите завтра ❤️

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

50

Годы спустя.

Мир не спрашивает, готова ли ты к испытаниям. Он просто ставит перед фактом — вот тебе жизнь, разбирайся. И ты разбираешься, потому что деваться некуда.

А начиналось всё с гордости.

Глупой, отчаянной гордости, на которой я тогда продержалась три месяца.

После расставания с Родионом, я не хотела уезжать из Москвы. Считала это поражением.

Снимала студию в Бирюлёво, с окнами на заброшенную стройку.

Держалась за эту квартирку, как за последнее доказательство того, что я не сломалась, что справлюсь сама. В интернете ведь полно историй о том, как женщины из грязи поднимались.

В одиночку. С ребёнком или даже с несколькими детьми. Бизнес строили, работали, учились.

Я думала, что и у меня всё получится. Без чужих денег, без унижения возвращаться туда, откуда сбежала когда-то с такой обидой.

Москва теперь смотрела на меня сверху вниз, без прежнего блеска.

Тот город, что казался таким манящим ещё летом, обернулся другой стороной — равнодушной, жёсткой, безразличной к чужим трагедиям.

Без образования работу нормальную найти оказалось почти невозможно.

В итоге устроилась официанткой — на ногах по двенадцать часов, но хоть какой-то доход, позволяющий жить на съëме.

Но очень скоро от усталости и переработок меня накрыл токсикоз.

Не тот лёгкий, что показывают в фильмах, — настоящий, выворачивающий наизнанку.

Я бегала в подсобку каждые полчаса, а потом, побледневшая, снова выходила к столикам с натянутой улыбкой.

Уволили меня, да... Не забыв повесить все возможные штрафы за разбитую посуду и хамство клиентам.

Непозволение лапать тебя за задницу — это у нас теперь хамство.

Пока работа была, копить не получалось. Деньги у меня быстро закончились.

Настал момент, когда в кошельке лежало ровно столько, сколько стоил билет на поезд до дома.

Ехала трое суток в плацкарте, свернувшись на боковой полке, обнимая себя руками.

Всю дорогу репетировала слова, которые скажу Ладе.

Она открыла дверь, увидела меня — исхудавшую, с заметным животом на тонком теле — и не сказала ни слова упрёка.

Просто притянула к себе, обняла крепко.

— Сестрëнка, дурёха моя. Срок какой?

Я разрыдалась прямо на пороге.

Рассказала ей почти всё...

Без начала нашей истории, без подробностей нашего знакомства и без тех обстоятельств, о которых сейчас даже вспоминать не хотелось.

Получилась довольно простая картина: Родион — типичный похотливый папик. Нашёл себе молодую куклу, а, когда обрюхатил, выгнал.

И в чëм я не права?

Я слишком хорошо знала свою сестру, чтобы рассказывать сто процентов правды. До дрожи боялась её:

— Ну я же говорила.

С детства эти четыре слова ненавидела!

В этот раз Лада их не сказала.

Сразу, с первого дня моего возвращения, мы стали ближе, чем прежде, будто вся та злость и обида, что между нами копилась, сгорела дотла в один этот момент.

Я встала на учёт в свою поликлинику. Все нужные анализы сдавала. УЗИ тогда показало, что всë с моим сыном нормально.

До самого дня родов Родион снился мне каждую ночь. Гад. Сволочь и козëл. Мерзавец.

Но сын от него получился красивый.

Захар — так мы его называли, в честь нашего дедушки.

Роды прошли на удивление легко. Лада была рядом, держала за руку, вытирала мне лоб влажной салфеткой и вообще она у меня чудо. Не знаю, что бы со мной случилось, если бы не она.

Захар появился на свет весом четыре килограмма двести граммов — богатырь, как сказала акушерка.

Помню то счастье... Его ни с чем сравнить нельзя. Оно будто искупляет всё, что раньше было.

Но радость длилась недолго.

На третий день педиатр, слушая сердечко малыша, нахмурилась, попросила повторить обследование.

Диагноз прозвучал набором пугающих слов: сложный врождённый порок сердца.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

51

С этого дня моя жизнь превратилась в бесконечное балансирование на грани.

Лада была рядом всё это время.

Она отдала мне ради меня почти всю свою жизнь — ежедневными вещами, которые складываются в годы, которых уже не вернуть.

Я родила в двадцать.

У меня впереди было ещё много времени.

А Ладе к тому моменту уже перевалило за тридцать три. Когда Захару исполнится восемнадцать, ей будет больше пятидесяти.

Я пыталась хоть как-то финансово участвовать в лечении моего же собственного сына.

Сначала закончила курсы графического дизайна, научилась делать простенькие рекламные макеты и карточки товаров для интернет-магазинов.

Брала всё, что удавалось найти из работы на дому: кому-то оформить страницу, кому-то написать несколько текстов для сайта, кому-то привести в порядок фотографии для каталога.

Деньги это приносило смешные, иногда настолько смешные, что хотелось одновременно плакать.

О нормальной работе речи не шло.

У меня вся жизнь была построена вокруг одного маленького сердца, которое могло заставить меня отменить любые планы одним изменившимся оттенком дыхания.

Я могла сколько угодно учиться, искать вакансии и строить планы на ближайший месяц, но достаточно было Захару один раз сказать: «Мам, мне нехорошо», — и вся эта взрослая, тщательно выстроенная жизнь рассыпалась за несколько секунд.

С тяжёлым сердечным пороком ребёнка вообще невозможно жить по обычному расписанию.

Каждую простуду мы переживали так, словно перед нами снова открывалась дверь в реанимацию.

Захар мог утром проснуться совершенно обычным, попросить кашу и мультики, а к вечеру становился вялым, губы приобретали тревожный оттенок, дыхание делалось чаще.

У меня внутри уже начинался тот самый отсчёт, когда главное не паниковать, быстро одеться, собрать документы, лекарства, зарядку для телефона и вызвать машину.

Я научилась спать вполглаза.

Просыпалась от любого изменения в его дыхании, ночью прикладывала ладонь к маленькой спине, считала вдохи, проверяла температуру, сидела рядом, пока он снова не засыпал.

Сон перестал быть отдыхом: даже проваливаясь в него, я будто оставляла часть себя рядом с его кроваткой, на посту, откуда нельзя уйти ни на минуту.

Даже когда всё было хорошо, внутри всё равно жила настороженность.

Тонкая и въедливая, как заноза, которую невозможно вытащить, потому что не знаешь, в какой момент она снова даст о себе знать.

Но лето, когда Захару исполнилось шесть...

Оно было другим.

Это было, пожалуй, самое лёгкое лето за все годы после возвращения домой.

У Лады к тому времени уже была хорошая должность на нашем местном заводе, который делает космические двигатели.

У меня наконец-то появились постоянные подработки, а Захар несколько месяцев держался ровно, без внезапных ухудшений и ночных поездок в больницу.

Я даже начала спать по семь часов — для меня это уже почти считалось полноценной роскошью.

И расслабилась не только я, но и Лада.

Однажды она не пришла ночевать домой.

А утром появилась на пороге с таким количеством пакетов, коробок и футляров, что мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять: всё это она принесла с собой.

Брендовые платья. Дорогие украшения. Туфли... У меня тоже когда-то такие были. Они остались в квартире Родиона.

У меня сердце в галоп сорвалось, как увидела.

Я знала им цену.

И знала цену мужчинам, которые дарят такие подарки.

Слишком хорошо знала, чтобы принять всю эту роскошь за бескорыстную щедрость.

Оказалось, что Лада закрутила короткий, бурный роман с генеральным директором своего завода.

Настолько короткий, что уже через несколько дней они разбежались. Сестра осталась без мужчины и без работы.

Он её уволил.

Бедняжка моя...

Никогда прежде я не видела Ладу в таком состоянии. Она словно погасла изнутри, и я прекрасно помнила это чувство.

После этого несколько недель Лада практически не выходила из дома.

Я не лезла с расспросами, не требовала объяснений, не заставляла её собираться по кусочкам быстрее, чем она могла.

Просто набрала себе ещё работы, чтобы у нас оставались деньги.

А Лада всё свободное время проводила с Захаром.

Гуляла с ним часами, занималась, читала, возила его на площадку, придумывала какие-то занятия. Словно пыталась погрузиться в его жизнь целиком, заменить своë горе его детством.

Я несколько раз говорила ей, что Захару нельзя так уставать.

Она соглашалась. Пару дней они просто смотрели мультики, а на третий я снова заставала из за азбукой.

— Мам, ну пожалуйста. Мне скоро в школу. Я хочу читать лучше всех.

До школы ему оставался ещё целый год.

Но Захар действительно выглядел нормально. Да и это лето спокойное... Короче, я не настаивала.

Господи, ну почему я не настаивала?! Я же знала, к чему может привести перегрузка!

Она и привела.

В тот день на прогулке Захар катался на самокате в парке и выскочил на дорогу. Ничего страшного не случилось, но он испугался.

Это стало последней каплей.

В ту ночь моему сыну стало плохо.

Всё превратилось в какую-то рваную последовательность отдельных картинок: открытая дверь подъезда, холодный воздух, яркий свет машины, Захар на носилках, его тонкая рука поверх одеяла, пальцы, которые я пыталась согреть своими.

В приёмном отделении его забрали сразу.

Лада сидела рядом, прижав ладони ко рту.

Мы молчали.

Когда врач наконец вышел, я поднялась первой.

— Сегодняшний криз — это прямое следствие нарастающей гипоксемии. Стеноз лёгочной артерии достиг критической степени, и правый желудочек больше не справляется с нагрузкой. Мы стабилизировали состояние, но это временно. Следующий приступ может закончиться летально. Ему нужна радикальная высокотехнологичная операция, требующая соответствующего финансирования. Промедление в его случае — это не риск, это гарантия неблагоприятного исхода. Я говорю вам это прямо, потому что вы должны понимать: время работает против нас.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И назвал примерную цену такой операции.

52

Всего два дня прошло с того страшного разговора с врачом... а мне казалось — прожита целая жизнь, вычерпанная до дна.

Дом наш будто накрыло невидимым колпаком — плотным, душным, не пропускающим ни звука, ни света.

Ни малейшей надежды.

Мы перебирали варианты.

Кредиты — нет. Отказ везде. Мы безработные.

Продать квартиру — единственную крышу над головой для нас троих... Но тогда суммы не хватило бы и на треть.

Мой сын умирал.

А я была слишком бесполезной, бедной и глупой... не могла придумать решения, не могла его спасти.

Чем дальше, тем чаще в голову приходила сумасшедшая идея. Отчаянная. Лишённая всякого смысла, но не думать о ней я не могла.

В Москву поехать... к Родиону в ноги броситься и умолять... Откажет — снова умолять, потом ещё и ещё, надеясь только на чудо, вероятность которого близка к нулю.

Лада знала, что я думаю об этом, хоть вслух мы и не обсуждали ничего.

На третий день она собралась. Вышла на кухню одетая: простые джинсы, серый свитер, волосы стянуты в тугой, безжалостный хвост.

— Я уезжаю, может, сегодня домой не вернусь, — сказала она без эмоций. — Не бойся. Найдём мы деньги. С Захаром всё будет нормально.

И всё. Ни объяснений, ни подробностей.

Я стояла посреди кухни, чувствуя, как немеют пальцы, как в горле встаёт огромный, неподатливый ком.

Я не спросила, куда.

Не нужно было спрашивать — я знала.

Знала слишком хорошо, до тошноты, до дрожи в коленях, к кому именно она сейчас направляется.

К нему.

К своему бывшему директору.

К мужчине, для которого стоимость операции моего сына была не более чем горстью мелочи, случайно завалявшейся в кармане дорогого пальто.

К человеку, который её унизил и вышвырнул. Из-за него моя сестра пропитала все подушки слезами, а теперь шла к нему на поклон.

Дверь захлопнулась.

Щёлкнул замок.

А я осталась стоять посреди кухни. Одна, в звенящей, оглушительной тишине.

Почему я не остановила её?

Эта мысль впивалась в меня раз за разом, снова и снова, будто кто-то методично вгонял иглу в одну и ту же точку.

Потому что где-то там, в реанимации, лежал мой сын. И эта простая, звериная правда перевешивала всё остальное — стыд, совесть, любую жертву, которую готова была принести моя сестра.

Я, по сути, своими же руками толкнула её на это.

Отправила продавать себя. Своё тело, своё достоинство, остатки своей растоптанной когда-то гордости — за деньги, за жизнь моего ребёнка, за то, чтобы сердечко Захарки продолжало биться.

Я не смогла на горло гордости своей наступить, а она смогла.

Я просто... ничтожество.

Я вжалась спиной в холодильник, сползла на пол прямо тут, на кухне, обхватила колени руками и завыла. Тихо, без слёз поначалу, каким-то утробным, звериным звуком, идущим из самой глубины меня.

Четыре. Пять. Шесть. Девять. Десять часов вечера...

Её всё не было.

Я металась по квартире, как загнанный зверь, то и дело подбегая к окну, всматриваясь в сгущающиеся сумерки, выискивая знакомый силуэт среди редких прохожих.

Телефон молчал.

И вот тогда, в этой звенящей, невыносимой тишине ожидания, мысли мои... вопреки собственной воле, вопреки всякой логике... свернули туда, куда сворачивали уже тысячи раз за эти шесть лет.

Опять к нему.

Родион.

Имя это, даже мысленно произнесённое, отозвалось где-то глубоко под рёбрами тупой, ноющей болью. Будто там навсегда поселился осколок, который невозможно вынуть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

53

Это ведь он виноват! Только он!

Если бы не эта его ледяная, расчётливая жестокость — разве стояла бы я сейчас на коленях перед собственной судьбой?

Разве пришлось бы моей сестре в эту самую минуту продавать себя чужому мужчине, чтобы спасти жизнь моего сына?

— Будь ты проклят... — шептала я в пустоту кухни.

Чувствуя, как ненависть закипает где-то в солнечном сплетении. Разливается горячей, едкой волной.

— Чтоб ты захлебнулся своим благополучием! Надеюсь, что ты в браке своём драгоценном так несчастен... так...

Слова вырывались из меня рваными, хриплыми всхлипами.

С каждым произнесённым проклятием внутри как будто становилось немного легче — будто я действительно могла выплеснуть эту боль наружу, избавиться от неё через голос, через...

Боже.

Ну какая ненависть?..

Я закрыла лицо ладонями. Замерла на несколько долгих, разрывающих секунд, чувствуя, как собственная ложь оседает на языке горьким, отвратительным привкусом.

Потому что это неправда.

Я лгала себе.

Все эти годы, старательно, упорно, убеждая саму себя в этой спасительной ненависти... я на самом деле цеплялась совсем за другое чувство.

То, в котором стыдно было признаться даже самой себе, наедине, на пустой кухне.

Я ждала его.

Просто ждала его все эти годы.

Ждала звонка. Ждала стука в дверь.

Ждала, что в один день он появится. Соскучится. Наконец осознав весь ужас содеянного.

Может даже... Ну... я вообще не против, чтобы он передо мной упал на колени, например.

Вымаливая прощение.

Я так хотела его простить...

Все эти годы... Я ведь даже не подпускала к себе других мужчин. Не потому что их не было — они были всегда.

Я знала цену собственной красоте. Природа наделила меня этим лицом, этим телом. И красота моя никуда после родов не делась.

Мужчины вокруг меня появлялись регулярно.

Коллеги, с которыми пересекалась на редких подработках, звали на свидания. На улицах знакомились. Соседка снизу, тётя Валя, с завидным упорством раз в месяц подгоняла ко мне своего тридцатилетнего сыночка.

Я всё это видела.

Но ничего внутри не откликалось. Моё тело и душа игнорировали существование других мужчин.

Единственным в моей жизни оставался Родион.

Сколько ему сейчас?.. Сорок шесть?

Интересно... как он там сейчас. Как живёт. Вспоминает ли вообще о том, что где-то на свете живёт его бывшая любовница...

Телефон зазвонил.

Я вздрогнула так резко, будто меня застали за чем-то постыдным.

Экран высвечивал незнакомый номер.

— Алло, — ответила я.

Пауза. Долгая. И чужое дыхание на том конце.

— Аллоо, — повторила.

А потом — голос. Тот самый, узнанный мгновенно, каждой клеточкой тела...

— Привет, моя девочка.

Он звучал немного пьяно. Слова слегка смазывались, будто язык не до конца слушался.

Я не могла произнести ни звука.

Стояла, вцепившись в телефон обеими руками, чувствуя, как земля под ногами вновь начинает предательски качаться.

— Сегодня я видел нашего сына, — добавил он тихо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

54

Родион

Когда я там, около клиники, смотрел в голубые глаза, я уже понимал, что проебал её навсегда.

Ещё до того, как она меня послала.

Она смотрела на меня так, будто перед ней стоял последний ублюдок на этой земле. Я видел своё отражение в её глазах — жалкое трусливое ничтожество.

И я даже не мог сказать, что она ошибалась.

Я мог сколько угодно прикрываться тем, что я пытался защитить её от моего тестя, и на тот момент в моей бошке оправдания звучали вполне себе вменяемо. Если бы родился ребёнок, он бы этого просто так не оставил. Он столько лет ждал внука в нашем браке, а тут — ребёнок на стороне. На его бабки. После такого он бы пошёл до конца.

Можно было сколько угодно убеждать себя, что я выбрал меньшую кровь, но всё это были бы лишь малодушные отговорки.

Но по факту.

Так было проще мне.

А ей было проще меня ненавидеть.

Когда я смотрел в след единственной женщине, которая для меня хоть что-то значила, в голове на повторе крутилась одна и та же мысль: у такого человека, как я, детей быть не должно.

Отец из меня получился бы такой же хуëвый, как муж, как сын, как человек, который всю жизнь путает ответственность с контролем и любовь с правом распоряжаться чужой жизнью.

Всё правильно.

Незачем такому мудаку, как я, портить жизнь хорошей девочке.

Вернувшись в свою обычную жизнь, я сделал то, что у меня получается лучше всего: с головой занырнул в работу.

Вгрызся в неё так, что дни начали слипаться: утром встреча, потом стройка, потом переговоры, перелёт, снова переговоры, ночью документы, утром всё сначала.

Спал по четыре часа, ел на ходу, мог сутки держаться на кофе и сигаретах и при этом чувствовать себя почти нормально.

Мне подходил этот режим. Пока я был занят, в голове оставалось меньше места для всего остального.

И параллельно я начал устраивать себе запасной аэродром.

Тихо, без лишних разговоров, без людей, которые потом побегут докладывать Виктору Аркадьевичу.

Отдельный бизнес за границей, свои люди, свои счета, свои договорённости.

Мне нужен был кусок жизни, который существовал бы отдельно от его семьи и до которого его руки уже не дотянутся.

Но только мой параллельный бизнес начал выходить на прибыль, Виктора Аркадьевича ёбнул инсульт.

Ну нихера себе подарок судьбы — подумал я тогда. И уже почувствовал на языке сладкий вкус свободы...

Но хуй.

Он выжил.

Врачи его вытянули, и мне ещё три года пришлось ждать, когда этот полуовощ откинет копыта.

Но за эти три года я фактически забрал на себя его дела. Постепенно его кабинет стал моим рабочим кабинетом, его телефон — моим телефоном, его люди — моими людьми.

Как только Виктора Аркадьевича не стало, Лайма подала на развод и сразу умотала в Европу вместе со своей подругой. Там они наконец получили возможность жить так, как хотели.

Никакой делёжки имущества не было.

Лайме нахуй не нужен был ни бизнес, ни папины активы, ни вся эта ебаная конструкция, которую Виктор Аркадьевич строил десятилетиями.

Ей было достаточно того, что я продолжал обеспечивать её и её новую жизнь.

Моя бывшая теща уехала вместе с ними.

Ей оставалось только принять, что дочь выбрала свою жизнь, а не ту, которую ей когда-то придумал отец. Слышал краем уха, что подружка Лаймы, может, сделает ЭКО, у них формально появятся дети.

Подробности не знал. Я в это не лез и никогда не собирался.

Через четыре года после того, как моё имя стало стоять на всех документах в качестве генерального директора, я в основном занимался строительством.

Инфраструктурой, которую потом показывают по телевизору и торжественно называют развитием региона.

Государственные контракты в этом смысле оказались удобной штукой.

Денег там было столько, что иногда я сам охуевал от цифр в сметах, а масштабы позволяли не думать о мелких сделках вообще.

Очередной такой объект я выиграл в одном из областных центров.

В городе, откуда была родом Тома.

Старый мой шрам.

Не думать о ней я уже не мог.

Интересно было, где она сейчас? А что, если найти? Не приехать к ней с цветами и соплями, не устраивать это дешёвое кино с раскаянием, а просто узнать, как живёт.

Семь лет — это дохуя.

Она вполне могла выйти замуж, завести детей, переехать куда-нибудь ещё. Стереть меня из памяти как самый неприятный эпизод своей молодости.

И я бы её за это не осуждал.

После того, что я сделал, у неё были все основания послать меня нахуй, если бы я однажды появился перед ней со своими жалкими приветствиями.

Мы друг другу давно никто.

Только вот забыть её у меня так и не получилось.

После развода я мог сколько угодно менять женщин, — а она всё равно где-то оставалась. Просто была. Как факт, который невозможно отменить.

Как напоминание о том, каким я был. И каким больше быть не хочу.

Этот контракт был большой.

Государство собиралось строить новый медицинский комплекс, крупнейший в регионе.

После подписания документов мне нужно было приехать на место, посмотреть существующую больницу.

Мэр встретил меня лично.

Для местных это было большое событие: деньги, которые должны были зайти в город на несколько лет.

Поэтому вокруг нас с самого утра крутились журналисты, операторы и какие-то люди из администрации, которым было важно попасть хотя бы краем пиджака в кадр.

Под вспышки камер мы пошли смотреть старую больницу, которую нам предстояло постепенно заменить новым комплексом.

Здание было из тех, которые строили ещё тогда, когда никто не думал о красивых фасадах и просторных холлах. Узкие коридоры, низкие потолки, старые окна, местами потёртые стены.

Мы прошли несколько отделений, и довольно быстро стало понятно, где всё совсем плохо.

Кардиология.

Вот там уже было тяжело даже смотреть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Палаты маленькие, оборудование разномастное, часть аппаратуры явно давно просилась на пенсию. В коридоре стояли дополнительные кровати, потому что нормальных мест не хватало.

Мэр говорил об этом с правильным выражением лица — про необходимость нового корпуса, про современные условия, про детей, которых здесь лечат, про то, что город наконец получит медицинский комплекс другого уровня.

В этом месте не нужно было ничего дополнительно объяснять. Достаточно было пройти по коридору и увидеть всё своими глазами.

Основная часть интервью в итоге получилась именно здесь.

Я постоял рядом ещё несколько минут, потом оставил им своего заместителя.

Я вообще не любил светиться на камеру.

Проще было выполнить контракт на миллиард, чем двадцать минут рассказывать журналисту, какой я удалец-молодец.

Я кивнул заместителю:

— Давай сам.

И вышел из корпуса через боковую дверь.

Закурил.

На улице было прохладнее, чем внутри. Я сделал несколько затяжек, медленно выдохнул дым и наконец почувствовал, что вокруг стало тихо.

Из соседней двери вышел мальчик. В больничном халате.

55

Лет шесть, не больше.

Худенький, бледный. На ногах мягкие тапочки, волосы тёмные, почти чёрные, густые, слегка волнистые, как у меня самого.

Он шёл медленно, чуть придерживая рукой бок.

Я посмотрел на него мельком, потом задержал взгляд.

Он подошёл ближе и остановился напротив меня.

— Не курите здесь. Здесь нельзя курить.

Я посмотрел на сигарету.

— Пардон.

Сразу затушил её и бросил в урну.

Мальчик проследил за моим движением, потом поднял глаза.

Голубые.

Не просто светлые — какие-то совершенно ненормально чистые, небесные, с тёмным ободком по краю радужки. Такие глаза почему-то особенно не вязались с его лицом.

Такие глаза я видел лишь однажды. У Томы.

— А вы давно курите?

— Минуту.

— Нет. Сколько всего?

— Сколько всего курю? Лет семь уже, наверное, — ответил я, усмехнувшись.

Он немного подумал.

— Это много. А вы знаете, что от курения лёгкие портятся? Уже, наверное, чёрные. В дыме смола. Я видел картинки.

Я усмехнулся.

— Ты, что ли, картинки страшные смотришь?

Он покачал головой.

— Нет. В медицинской книге. У самого главного врача в кабинете.

— Ты знаешь главного врача?

Пацан расплылся в гордой улыбке.

— Да мы с ним друзья. Я много в этой больнице лежал раньше. Мы подружились.

Я посмотрел на него внимательнее. Тут уже было не до смеха. У него кожа серого оттенка и губы, как наждак.

Меня коротко и зло кольнуло под рёбрами.

Какой-то тупой, мужской тревогой, от которой сразу хочется что-то сделать, хотя нихуя не понимаешь, что именно.

Я хотел спросить, что с ним, почему здесь, в кардиологии, в халате, но тут дверь, из которой вышел пацан, распахнулась.

— Захар!

Мальчишка обернулся, и к нам почти бегом подошла медсестра.

Увидев его рядом со мной, она заметно побледнела.

— Господи, Захар! Ты как вообще здесь оказался? Ты же должен быть в реанимации! Господи, я на минуту отвернулась...

Она резко посмотрела на меня, узнала, и в глазах сразу мелькнул испуг.

— Ой... Вы знаете, это... Мне срочно нужно его увести. Он только очнулся после... ему вообще нельзя сейчас ходить. Захар, пойдём. Давай-давай, держись за меня.

Она взяла его за плечо, но он ещё раз посмотрел на меня.

— Так что? Вы бросите?

Я выдавил улыбку.

— Я подумаю.

— Посмотрите фотографии. Попросите главного доктора, он покажет.

И ушёл с ней обратно.

Я проводил их взглядом и ещё несколько секунд стоял на месте, сам не понимая, какого хуя меня так зацепил этот пацан.

Вроде ничего особенного не произошло.

А внутри осталось какое-то неприятное, цепкое ощущение, будто он задел во мне место, до которого я сам давно не добирался.

И особенно не выходили из головы его глаза — я возвращался к ним мысленно снова и снова, хотя вообще не понимал зачем.

Потом стряхнул с себя эту херню, вернулся к остальным и ещё минут двадцать отстоял свою пытку с журналистами. Отвечая на вопросы и делая вид, что мне не хочется послать всех нахуй.

Когда наконец дело было сделано, когда я сидел в кабинете главврача и обсуждал последние мелочи, я вспомнил о мальчике.

Он сразу понял, о ком я.

— Захар?

— Да. Кажется, его зовут Захар. Что с ним? Почему он здесь находится?

— Захар, — повторил главврач, кивнув. — Да, тяжёлый случай. Тетрада Фалло, классическая форма с выраженным стенозом лёгочной артерии. Мальчик наблюдается у нас с рождения, но состояние его ухудшается стремительно. Мы стабилизировали его, но это временно. Ему нужна радикальная коррекция — полная реконструкция. Операция высокотехнологичная. Стоимость — порядка десятка миллионов. Для их семьи это неподъёмная сумма. Отца нет. Вероятность того, что его мать найдёт такие деньги, близка к нулю. Очень жаль. Мальчик неординарный, умный не по годам. Но судьба у него тяжёлая.

Он помолчал, потом вздохнул и, будто между делом, выдвинул ящик стола.

Достал папку.

Положил передо мной.

— Кстати, вот его карта. Может, у вас есть какой-нибудь благотворительный проект или организация, которая могла бы посодействовать. Мальчику нужна операция. Я бы очень не хотел, чтобы мы его потеряли.

Я открыл папку.

Захар Родионович Колокольцев.

Родионович.

Колокольцев.

Последний раз я видел эту фамилию в паспорте Томы.

Блядь.

Одеревеневшими пальцами я перевернул страницу.

Строчка «Мать».

И там — Колокольцева Тамара Андреевна.

Я застыл.

Сердце ёбнуло так, что едва не проломили грудную клетку. И провалилось куда-то вниз.

Я смотрел на эти буквы и нихуя не мог поверить.

Так.

А дата рождения?

— Родион Сергеевич. Вы в порядке? — голос как издалека. Через пульс в ушах его было почти не слышно.

Я перевёл взгляд ниже.

Дата рождения.

Строчка поплыла.

Я перечитал её три раза. Четыре. Пять. И каждый раз одно и то же.

Год. Месяц.

Всё сходилось.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

56

Тома

— Ты оставила ему моё отчество?

Сердце у меня споткнулось, пропустило удар, а потом забилось часто-часто, отдаваясь пульсом в самых кончиках пальцев.

Сглотнуть.

Выдохнуть.

Сказать.

— В графе «отец» у него стоит прочерк. А отчество... я решила оставить. Это ничего не значит, просто... я же знаю имя его отца. Хочу я того или нет, но это ты.

Повисла тишина.

Долгая, потрескивающая в трубке, будто между нами лежали не просто семь лет молчания, а целая пропасть.

Через неё слова перебирались с трудом, спотыкаясь.

— Прости, — произнёс он наконец.

Одно слово.

И он еле его выговорил, если уж честно...

Тихое, хриплое, надломленное.

Совсем не похожее на тот ровный, ледяной голос, что диктовал мне когда-то условия у дверей клиники.

Внутри всё сжалось разом. Грудь, горло, даже пальцы на ногах поджались сами собой.

— Ты пьян? — зачем-то спросила я. Хотя и так понятно было.

Он почти сразу ответил, но на этот раз с горькой усмешкой.

— Да. Да... Я тут по работе в твоем городе. И в больнице был. Его. Так и узнал. Уже часа три не решался тебе позвонить. Забрëл вот в бар какой-то... Но да, ты права. Я тут пару лет назад в трезвенники заделался, отвык. Язык после бутылки вискаря хер по-во-р-ачи-ва-ет-ся... Блять, опять... Давай завтра тебе лучше позвоню.

— Нет! Нет, подожди. Если ты знаешь о Захаре, знаешь о том, что с ним происходит?

— Знаю, — быстро ответил он. — Не думай ни о чём. Я найду лучших врачей, оплачу всё. Вообще не переживай о деньгах. Это меньшее, что я могу сделать.

Ноги подкосились.

Я почти упала в кресло, чувствуя, как по телу разливается странная, вязкая слабость.

Прикрыла глаза, вслушиваясь в его дыхание на другом конце линии.

Будто он тоже вёл внутри себя какую-то тяжёлую борьбу.

— Хорошо, да, хорошо, — выдохнула я наконец. — Спасибо, Родион.

— Тебе спасибо, Тома.

— Мне?

— За то, что сохранила его. Я... Я знаю, что я этого не заслуживаю, но, — неровно, сбивчиво, — я хочу с ним ближе познакомиться. Ничего, если не сейчас. Потом. Да похуй когда. Когда-нибудь. Когда ты будешь готова.

Дыхание перехватило где-то на середине вдоха. От его слов. От того, как именно он это сказал.

Как честно.

Я вжалась спиной в кресло.

Сглотнуть.

Выдохнуть.

Сказать.

— Я подумаю. А... у тебя как дела, Родион?

И дальше потёк разговор, которого я не ждала уже много лет.

Разговор, каждое слово которого казалось выдернутым из какой-то другой, невозможной жизни.

Он говорил долго, путано, но за этой пьяной несвязностью пробивалась какая-то пугающая, непривычная искренность.

Он развëлся!

Без особых подробностей рассказал, но мне и не хотелось сейчас знать подробности. Хотелось слушать о том, как часто он обо мне думал, как переживал и как мечтал о встрече со мной, но считал, что не достоин её...

Боже.

Боже, Боже!

Я слушала, и по коже бежали то жаркие, то холодные волны, а грудь распирало чем-то огромным, невыразимым словами.

Всё происходящее казалось невозможным, зыбким, будто я по ошибке соскользнула в один из тех снов, что снятся под утро особенно ярко.

В них мне так часто чудился его голос, его раскаяние, а потом наступало пробуждение, и реальность безжалостно стирала всё одним холодным взмахом, оставляя только смятую подушку и пустоту рядом.

Я ущипнула себя за запястье — один раз, потом сильнее, до красного следа на коже.

Боль была настоящей.

Значит, и голос в трубке был настоящим! Не морок, не игра уставшего сознания.

Каждое сказанное им слово ложилось на старые, незажившие раны, как что-то целебное.

— Можно, мы увидимся завтра? — спросил он вдруг.

— Да, — вырвалось у меня прежде, чем разум успел вмешаться. — В смысле, я завтра утром еду в клинику. Можем поехать вместе.

Он выдохнул.

— Спасибо, — тихо произнёс он.

Я тоже выдохнула — глубоко, судорожно, чувствуя, как отпускает многолетнее, въевшееся в тело напряжение.

Разговор оборвался коротким гудком.

Я осталась сидеть неподвижно, глядя на потухший экран телефона, зажатого в непослушных пальцах, и не могла поверить... всë ещё не могла...

А потом рассмеялась почти истерично, будто внутри лопнула тугая, годами натянутая струна.

Смех перемешивался со слезами, стекающими по щекам.

Я не разбирала уже, что это — облегчение, шок или запоздалая, дикая радость...

Но потом другая мысль ударила кувалдой!

Я подскочила с кресла так резко, что закружилась голова, и выкрикнула в пустоту квартиры:

— О боже мой! Лада!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

57

Моя сестра же сейчас, в эту самую минуту, пытается выпросить деньги у своего бывшего.

Уже вечер.

Уже почти ночь.

Я не знаю, как далеко зашло у них всё, — но я знаю точно одно: я должна срочно это остановить!

Я набрала Ладу... Гудки. Обрыв. Ещё две попытки, и она снова не взяла трубку.

Тогда я вскочила с дивана так резко, что в глазах потемнело на мгновение, и трясущимися пальцами открыла на телефоне приложение "Семейный доступ"

Мы установили друг другу ещё год назад его, чтобы отслеживать, когда я с Захаром задерживаюсь в больнице.

Точка с именем Лады медленно ползла по экрану, вычерчивая путь где-то в стороне от центра города.

Если она в движении — значит, в машине.

Значит, ещё не всё потеряно? Или поздно уже?

Точка двигалась на север.

Мы жили на юго-западе.

Куда именно она направлялась, я понятия не имела, но времени разбираться не оставалось ни секунды.

Я впрыгнула в кроссовки прямо на босу ногу, не завязывая шнурков, и вылетела из квартиры.

Такси заказывала уже на бегу, не глядя на цену.

Самый быстрый тариф. Плевать, что дорого!

Через две минуты села в жёлтую машину, пообещала водителю двойную оплату за все возможные штрафы, лишь бы он ехал быстрее.

Он оказался до отвращения порядочным.

Ехал размеренно, аккуратно, будто нарочно!

А я всё это время сидела, вцепившись в телефон, следя за медленно ползущей точкой, кусая губы.

Геолокация вела нас за город.

В коттеджный посёлок, где обосновались все местные шишки: чиновники, директора, те, кому принадлежал весь этот город.

Точка на экране наконец остановилась.

— Пожалуйста, можно побыстрее!

— Красный. Что я могу поделать?

Ну он мог бы, например, надавить на газ, когда красный сменится зелёным, а не когда нам уже другие машины сзади сигналить начнут!

Наконец, мы докатились до места.

Я подалась вперёд, вглядываясь через лобовое стекло.

Впереди высокие ворота, а рядом с ними — массивный чёрный внедорожник, блестящий даже в темноте вечерними бликами фонарей.

— Таааак. У вас стоит оплата наличными...

— Вот, пожалуйста, спасибо!

Не дожидаясь сдачи, я выскочила из такси и сразу увидела, как из машины выходит она.

Моя Лада.

Сердце у меня разорвалось от одного только взгляда на неё.

На ней было длинное вечернее платье. Растрёпанные волосы. Чёрные потёки туши, размазанные по щекам.

Она явно плакала, и плакала сильно!

Лицо раскраснелось, а под ближайшим фонарём было особенно хорошо видно, как дрожат её губы.

Боже, что этот монстр с ней сделал!

Я опоздала!

— Лада! — закричала я, срываясь на бег.

— Тамара? Ты что здесь делаешь?

И этот тип уже подходил к ней! Он схватил Ладу за плечо.

Огромный, тяжёлый мужик с седыми висками. Вообще на человека не похож. Похож на страшного медведя.

И такому зверю я отдала на растерзание мою сестрёнку?

— Тамара? Меня зовут Богдан, я...

— Я знаю кто ты! — перебила я и резко скинула его руку с тела Лады. Дёрнула сестру на себя.

— Не прикасайся к ней, урод!

Мне не было страшно. Ни капли. Внутри полыхала только одна, всепоглощающая ярость.

Как можно пользоваться женщиной в сложной ситуации?!

Но... сестренской благодарности я почему-то не дождалась.

Я попыталась объяснить, что она свободна, что деньги теперь есть, что Родион позвонил, что он всё оплатит, что ей больше не нужно ничего делать, ничем жертвовать, унижаться перед этим страшным человеком.

Но она меня не хотела слышать.

Она просто велела мне ехать домой и, развернувшись, пошла следом за своим начальником к массивным воротам его дома.

Эм...

Я вообще не поняла, что это было.

Стояла посреди пустой дороги, не в силах пошевелиться, и смотрела, как тяжёлые створки медленно, беззвучно съезжаются за их спинами.

Отрезая меня от сестры плотной чёрной полосой металла.

Я стояла так ещё несколько секунд, оглушённая, а потом обернулась к своему таксисту.

Слава богу, он не уехал.

Я забралась обратно в его машину, откинулась на сиденье, прикрыла глаза, чувствуя, как по всему телу разливается странная, звенящая опустошённость.

В любом случае... сестра осталась с ним по доброй воле? И по всему виду не только воле, но и желанию.

Получается, что моя совесть чиста. Более-менее.

За окном мелькали редкие фонари, тёмные силуэты домов, спящий город, равнодушный ко всему, что творилось в моей жизни этой безумной ночью.

Когда такси наконец подъехало к нашему дому, я подняла взгляд — и замерла.

У подъезда стояла ещё одна машина.

Тоже с шашечками такси наверху. Только больше, выше и дороже.

А рядом с ней стоял он Родион и вглядывался в черные окна моей квартиры.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

58

Я расплатилась с таксистом.

Вышла из машины на подгибающихся ногах, и в ту же секунду он обернулся на звук хлопнувшей дверцы.

Сердце ухнуло куда-то вниз.

Я никогда прежде не видела его в таком состоянии, ни разу за всё время нашего знакомства.

Но в остальном... Родион будто не изменился. Только сменил причёску — коротко стриг виски, оставив чуть длиннее макушку.

Седина, которой раньше почти не было заметно, теперь серебрилась на висках благородными, аккуратными прядями.

— Что ты здесь делаешь?

Он явно не ожидал увидеть меня выходящей из такси в такой поздний час.

— Я думал, ты уже спишь.

Щёки у меня вспыхнули жаром, будто кто-то поднёс к лицу раскалённую сковороду.

Я вдруг остро, болезненно осознала, как выгляжу... Старая футболка, кроссовки на босу ногу. Макияжа нет, как и маникюра.

Зато синяки под глазами есть.

Не о такой встрече я мечтала все эти годы, представляя себе тысячи вариантов нашей возможной следующей беседы.

— Мы же договорились увидеться завтра, — пробормотала я.

— Да, я... не дождался, — он неловко улыбнулся, потёр переносицу. — Не хотел тебя будить. Просто в гостиницу ехать не захотел. Машинально адрес твой назвал. Мне его в больнице дали.

Повисла пауза.

Он вдруг качнулся ближе, обдав меня лёгким запахом дорогого виски.

— Раз ты не спишь, — сказал он с той полупьяной, обезоруживающей прямотой, — пригласишь меня на стакан воды? Пить хочу — умираю просто.

Внутри всё сжалось от неловкости.

Мысль о том, что он увидит нашу маленькую квартиру, тесную, с этим странным, обшарпанным подъездом... обожгла меня почти физической болью.

Мы давно продали ту малогабаритку, в которой выросли с Ладой, переехали в другой район, но и это жильё было далеко от того лоска, к которому Родион привык.

— Да. Ладно, — выдавила я наконец, кутаясь в собственные плечи от вечерней прохлады. — Вода у меня есть. Но не думай, что я тебя простила.

— Я так не думаю. И не буду тебя об этом просить.

А ведь мог бы! Даже не попытался ведь. И похоже, что я больше его, как женщина, не интересую. Тогда приехал зачем?!

Сердце, спокойно!

Внутри всë кипело, но я прикусила язык.

Он заплатит за операцию Захара — это огромные деньги, ссориться с ним сейчас было бы просто непозволительной роскошью.

Но, если честно, если совсем без прикрас, дело было не только в деньгах.

Мне не хотелось, чтобы он уезжал.

После всего, что он наговорил по телефону, — после этого невозможного, невероятного "прости" — я цеплялась за каждую лишнюю минуту рядом с ним.

Мы поднялись в квартиру. Шли пешком, я впереди, остро чувствуя спиной его дыхание позади.

— Ну вот как-то так, — сказала я смущённо, открывая дверь.

Он оглянулся.

— По сравнению с тем местом, где я вырос — это просто хоромы.

Я удивлённо вскинула брови.

— Серьёзно?..

Он никогда прежде не рассказывал мне о своём детстве.

— Деревня под Тобольском, — продолжил он, неловко стаскивая ботинок, чуть покачнувшись при этом. — Дом, где печь топили по чëрному. Ты, наверное, уже и не знаешь что это. Редкостная дрянь. Их уже лет сто не делают. В шестнадцать сбежал в Москву, но ещë года три этой копотью кашлял.

Его слова будто лезвием полоснули. Особенно тем, как буднично они были сказаны.

Родион не ждал моих комментариев.

Прошёл в комнату, сел на наш старый диван и откинулся на спинку, прикрыв глаза.

— Я принесу воду.

Я прошла на кухню, чувствуя, как внутри поднимается странная, тревожная волна.

Волновалась — до дрожи в коленях, до испарины на ладонях.

Мысли метались хаотично, обгоняя друг друга, а руки тем временем машинально наливали воду в стакан.

Когда я вернулась в комнату со стаканом,

Родион уже спал.

Он сидел, завалившись, откинув голову на спинку дивана. Дыхание вырывалось глубокое, размеренное, а лицо во сне разгладилось, потеряло привычную жёсткость.

Я замерла, разглядывая его — всё такого же красивого какой-то усталой, зрелой красотой.

Тихо поставила стакан на журнальный столик.

Сходила в шкаф за пледом, который мы всегда набрасывали на Захара, когда он засыпал перед телевизором. Осторожно укрыла им спящего Родиона, стараясь не потревожить его сон.

А потом, вопреки всякой логике, вопреки собственной гордости и здравому смыслу, опустилась на краешек дивана рядом с ним и замерла.

Просто глядя на его лицо.

И мягко припала к его губам. На секунду.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

59

Месяц спустя.

Захар здоров.

Два слова.

Всего два коротких слова — а мир вокруг беззвучно взорвался и собрался заново, невозможно светлым.

Кардиолог улыбался мне широко, будто и сам до конца не верил собственным словам.

— Полностью, — повторил он. — Сердце работает идеально. Никаких ограничений. Живите обычной жизнью.

Обычной жизнью.

Слова прозвучали дико после стольких лет балансирования на самом краю.

Внутри всё пело. Каждая клеточка вибрировала от счастья, будто по венам вместо крови потекло шампанское.

Я сгребла его в объятия так крепко, что он охнул.

— Мам, ты меня раздавишь! — рассмеялся он.

Я целовала его макушку, щёки, нос, смеясь и плача сразу, одним потоком, без пауз между чувствами.

Здоров.

Мир с того момента, как нас выписали, казался ярче обычного. Небо — невероятно синим. Воздух — сладким, почти головокружительным.

С каждым днем последние крупицы старой обиды к Родиону выгорали дотла где-то глубоко внутри.

Оставалась только благодарность — огромная, не оставляющая места ни злости, ни упрёкам.

Каким же он оказался хорошим отцом!

Жил в Москве, дела держали его там постоянно, но при первой возможности срывался к нам. Иногда даже на целые выходные.

Играл с Захаром. Читал ему на ночь книги. Занимался с ним с той терпеливостью, которую я в нём прежде никогда не замечала.

Захар считал дни до следующего приезда, рисовал Родиона, как члена нашей семьи...

Смотреть на это было странно.

Тепло где-то в груди мешалось с застарелой, тупой болью — будто наблюдаешь чужое счастье через толстое стекло.

Но Радион слово своё держал.

Говорили мы только о сыне. "Нас" вне Захара — не существовало.

Поначалу это меня устраивало.

Со временем стало мало.

Ловила себя на мысли: а вдруг у него кто-то есть? С бывшей женой общается или в Москве у него новая девушка... или девушки.

Красивый мужчина, состоятельный, обаятельный — за такими настоящая охота идёт.

Спрашивать не решалась. Да и какое я имела право спрашивать?

Если кто-то и был в его жизни, Родион эту часть держал наглухо закрытой, за семью замками, куда мне доступа не полагалось.

Когда он уезжал обратно в столицу, на работу, у меня оставался только сын. Теперь мы жили с Захаром вдвоём.

С Ладой мы теперь виделись реже.

Она переехала к своему Богдану. И ещё... забеременела.

До сих пор поверить в это не могу и не поверю, пока, наверное, её живот не будет размером с сентябрьский арбуз.

Но она вроде как счастлива.

Я видела, как её Богдан к ней относится. Он пылинки с неё сдувает, балует и смотрит, как хищник на кусок мяса... Родион тоже когда-то на меня так смотрел.

Поездка в Москву на контрольное обследование выпала на середину осени.

Время, когда природа укутывается золотом облетающих листьев, а воздух пахнет прелой листвой и первыми заморозками.

Захара приняли по высшему разряду — без ожидания, сразу в отдельный кабинет к профессору с мировым именем.

Обследование прошло гладко.

Профессор, разглядывая снимки на большом мониторе, лишь удовлетворённо кивал, подтверждая слова нашего домашнего кардиолога: сердце работало безупречно, будто и не было никогда никакого порока, никаких критических стенозов, никакой многолетней борьбы за каждый спокойный вдох.

Потом мы поехали в гостиницу, где нас уже ждала няня.

Инна в нашей семье появилась вскоре после возвращения Родиона.

Педагог с кучей званий и очень добрая женщина. Она почти каждый день приходила, чтобы готовить Захара к школе. Он очень к ней привязался и относился, скорее, как к бабушке, чем как к наёмному человеку со стороны.

Узнав, что он останется с ней в гостиничном номере с мультиками и заказанной пиццей, Захар только обрадовался, даже не заметив толком нашего с Родионом ухода.

Сердце сжалось от предвкушения.

Я понятия не имела, куда он меня везëт, но была готова к самому лучшему. Поэтому заранее оделась соответвующе. Не слишком вызывающе, но красиво.

Платье чуть ниже колена, чулки, каблучки. Волосы ещё с утра уложила.

— Скоро увидишь, — ответил Родион на прямой вопрос.

На свидание?..

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

60

Центр с его крутыми ресторанчиками остался позади. Машина остановилась у ворот какого-то коттеджа.

У порога стояла женщина.

Красивая.

Взрослая.

Высокая, в узком платье, облегающем каждый изгиб так плотно, что оставалось только гадать, как она вообще в нём дышит.

Грудь шестëрка.

Если Родион решил меня бывшей жене показать, чтобы её мнение на мой счёт получить, то больница скоро понадобится этим двоим!

Нет... Он мне ещё в самом начале, как вернулся, раскрыл кое-какие подробности своей бывше-семейной жизни.

Просто это так похоже на классику: с женой не спал, тебе не изменял. Пока мы встречались, ты была единственной и прочее, прочее.

Сказанное Родионом я делила на два, иначе... Где его инициатива?

Последние месяцы нас связывал только Захар, а теперь ещё Родион привëз меня к какой-то женщине.

Мы вышли.

Брюнетка подплыла бюстом вперёд.

Губы её цвета переспелой вишни растянулись в улыбке. Приветливой такой, предназначавшейся, впрочем, только ему одному.

Настроение поползло вниз ещё стремительнее.

И нафиг я так наряжалась?

— Родион, — протянула она, задержав его ладонь в своей, — рада тебя видеть.

— Тома, познакомься, это Виктория, риэлтор. Она покажет нам дом.

— Здравствуйте, — она протянула мне руку.

А-а-а... Риелтор.

Но то, как она смотрела на Родиона мне всё равно не нравилось. Скользила по нему взглядом совершенно бесстыже.

А он, гад, отвечал ей вполне охотно, принимал её комплименты и щебетание, пока мы проходили внутрь.

— Давно тебя хотел попросить подумать о переезде. Этот дом — только один из вариантов. Мне нравится этот район. Здесь рядом хорошая школа. Одна из лучших в стране.

Дом. Переезд. Школа.

Казалось бы... радуйся.

Но разочарование растеклось по груди тяжёлой, вязкой волной, но я всё же кивнула и поплелась следом.

Мы шли сначала через просторный холл, потом поднялись на второй этаж. Там спальни.

— Это идеальный вариант для одинокой мамы с ребёнком. Ничего лишнего, — расписывала риелторша.

Потом мы вернулись в гостиную.

На широком столе лежали распечатки, образцы обоев, планировки, фотографии мебели, разложенные аккуратными глянцевыми веерами.

Риэлторша устроилась рядом с Родионом, придвинувшись почти вплотную.

Декольте своё развалила и раз за разом наклонялась.

Моя скромная полторашка ещё больше сжалась, не выдержав конкуренции.

— Вот, скандинавский минимализм, — ворковала она, разворачивая перед ним очередной лист, — очень актуально сейчас. Или вот классика, тёплые тона, камин действующий...

— Посмотри, как тебе? — двигал он лист дальше по столу, ко мне.

Кровь закипала медленно, по капле, с каждым её жестом, с каждым лишним прикосновением к его руке, к его плечу.

Какого фига она мужика моего лапает?!

Родион повернулся ко мне с очередным листом.

— А этот? Мне кажется, Захару такое понравится.

— Не знаю, — отвечала я коротко. — Не особо.

Ни один вариант мне и правда не нравился.

Да и с чего бы?

Если саму ситуацию я воспринимала не иначе как смотрины собственной будущей клетки. Буду тут торчать, за сотни километров от родного города и сестры.

В то время, как такие риелторши будут окучивать отца моего ребёнка.

Виктория, уловив наконец повисшее в воздухе напряжение, наклонилась к Родиону с фальшиво-сочувственной улыбкой.

— Может, на террасу заглянем, там вид на закат просто волшебный, я специально для показов эту фотозону обустраивала...

Меня будто не существовало вовсе.

Я отвернулась к окну, чувствуя, как внутри разрастается уже не просто обида. А что-то взрывное, замешанное пополам с ревностью, в которой я не хотела признаваться даже себе.

— Пожалуй, мы сами тут осмотримся, — произнёс вдруг Родион, заметив как изменилось моё лицо. — Оставишь нас?

— Да, конечно, — она поднялась, одёрнула платье. — Я на террасе, если что.

Дверь за ней закрылась.

Я вскочила со стула — сидеть на месте было физически невозможно.

Прошлась вдоль стола, скрестив руки на груди, остановилась у противоположного конца.

Смотрела в сторону.

На золотую рощу за окном.

А перед глазами всё стояла эта картинка — пальцы Виктории на его рукаве, её хитрая ухмылка и его улыбка в ответ.

За спиной послышались шаги.

Родион подошёл, встал рядом.

— Виктория, — произнесла я, не оборачиваясь, — очень эффектная женщина. Вы близки, я смотрю.

— Мы старые друзья. А ты считаешь её эффектной?

— А ты нет?

— Возможно. Но она не в моём вкусе.

Я резко обернулась, скрестив руки ещё плотнее, хотя внутри уже дрогнуло от этих слов.

— Да? — фыркнула я. — А кто же тогда в твоём вкусе?

— Ты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

61

Внутри всё обрушилось разом.

Ноги вдруг стали ватными, я едва не покачнулась.

Вцепилась пальцами в столешницу за спиной, чтобы устоять.

— Неужели?..

— Я не вру. Я не встречал никого красивее и женственнее тебя, добрее, и при этом упрямее. Время, что мы были вместе — лучшее в моей жизни. Так, что да. Ты — мой типаж.

Каждой клеточкой я чувствовала, что он сейчас говорит правду, — и всё же не могла поверить до конца...

Потому что семь лет привыкла считать себя брошенной, ненужной, вычеркнутой из его жизни.

— Тогда почему ты так легко от меня отказался? — вырвалось у меня почти зло.

Он замер. По-настоящему замер, будто эти слова ударили его сильнее, чем он ожидал.

— Ты смогла бы меня простить?..

Боже.

Ты такой дурак, Родион. И угораздило же в такого дурака мне на всю жизнь влюбиться.

Подскочив на цыпочки, я обхватила его за шею, притянула ближе и поцеловала. Жадным долгим касанием, без попытки сделать наш поцелуй глубже.

И сама же отпрянула, заглянув в его ошарашенные глаза... лишь на мгновение, потому что уже в следующее Родион сам подался вперëд.

Впился в мои губы.

Так жадно... с чистым неприкрытым голодом.

У меня колени подкосились, сердце ухнуло.

Господи, дождалась.

Не верила уже, что это случится когда-нибудь...

И он никакого морального права так долго тянуть — не имел!

Я ответила. Скользнула языком по его языку, медленно, дразняще... Столько раз я представляла этот момент, столько раз его во сне видела.

Соски налились и затвердели, упираясь в чашечки лифчика.

Родион оторвался на секунду. Только чтобы вдохнуть. И снова вернулся, злее, жаднее, будто ему мало, будто он не может насытиться... будто ждал этого момента также долго, как и я...

Я почувствовала, как его член встал под тканью брюк, отяжелел и упёрся мне в живот. Горячий даже сквозь два слоя одежды.

Мы дышали друг другом, глотали друг друга. Скучали друг по другу так долго...

— Ты с ума меня сводишь, — выдохнул он мне в губы, подхватил под ягодицы, поднял и усадил... — Все эти годы сводила. Все эти месяцы. Каждый день.

На стол, на все эти распечатки...

Платье задралось само, обнажая чулки.

Он провёл ладонями по моим бёдрам, вверх, под подол. Его пальцы нашли резинку чулка и скользнули выше.

По голой коже.

Мурашки...

Я потянулась к его ремню. Расстегнула пряжку, пуговицу, молнию. Он помог, приспустил брюки вместе с бельём.

Надо было, наверное, остановиться... Не время и не место... Но мы просто не могли. Мы хотели друг друга, и это желание дотла выжигало здравый смысл.

Я обхватила его член через оставшуюся ткань и почти ошпарилась от ощущений. Он дёрнулся, он стал ещё твёрже под моей ладонью.

Меня заводило то, как сильно он меня хочет.

Как срывается его дыхание.

Как пальцы сжимают мои бёдра.

Родион отодвинул мои трусы в сторону, наклонился, прикусил шею. Стиснув зубы, я откинула голову, но стона сдержать не смогла... Слишком громкого для смотрин дома, но слишком тихого для голоса нашего прошлого секса.

Руки сами потянулись к его загривку, пальцы вцепились в короткие волосы на затылке... Опора моя... Я держала его так, не отпуская, пока он оставлял на моей коже горячие влажные поцелуи.

Истязал мою шею своими губами.

Истязал мой пульсирующий клитор своими пальцами.

А затем, совершенно для меня неожиданно, заменил пальцы головкой своего члена... Провëл размашисто вверх и вниз так, что я едва не захлебнулась собственным вдохом...

И вошёл.

Одним движением вошёл, глубоко.

Меня насквозь прошибло от ощущения полноты, растяжения, температуры... Будто живой огонь внутри.

Я машинально обхватила его ногами, сцепив лодыжки у него за спиной.

Стон вырвался сам собой, на этот раз я не успела его подавить или сделать хоть как-то тише.

Родион накрыл мне рот ладонью. Прижал, не думая, без точности, просто вскинув руку, чтобы напомнить...

— Тише, моя девочка, — услышала я шёпот у самого уха.

Палец прошёлся по моим губам вниз.

Я не удержалась и прикусила его. Втянула в рот и провела по нему языком, слегка посасывая.

Он оторвался от моей шеи. Посмотрел мне в глаза с расстояния в ладонь.

Радужка растворилась в черных зрачках.

Боже... Какой он красивый.

Я начала тонуть в этом взгляде, терять опору, забывать, где нахожусь, и кто я, и что вообще делала до этого мгновения.

Потеря и сразу толчок.

— Ааа!.. — губы распахнулись...

Палец заменили его губы.

Его язык влетел в меня сразу, развратно и грубо. Мы сцепились так, что стало не разобрать, где чьё дыхание, где чей вкус. Он тянул меня прикусывал, отпускал, снова притягивал, и я отвечала тем же — жадностью на жадность, голодом на голод...

А бёдра его в это время не остановились ни на секунду.

Он вбивался в меня ровно, размашисто, на всю длину.

Вытягивался почти до самого конца и возвращался обратно до упора, и каждый раз я вылетала куда-то в сладкий красный туман, в прострацию какую-то. От того, как его раскалëнный ствол раздвигает меня, как натягивает, как трётся о мои стенки.

— Как ты течëшь, детка. Хуй знает, как я жил без этой песни.

Сок хлюпал при каждом толчке. Мокрый, чавкающий звук. Это его любимая музыка... Я помню, он когда-то так говорил.

А ещё стоны.

Больше он меня не сдерживал, и стоны лились рекой — бурной сумасшедшей рекой из кипящей патоки и мëда.

Его было так много во мне, что я задыхалась. А через мгновение так мало, что я сжималась от мучительной пустоты. Это трение сводило с ума, этот ритм...

Родион держал меня за бёдра и притягивал навстречу каждому движению, вбиваясь всё глубже, глубже и больше.

Внутри всё сжалось.

Волна поднялась откуда-то снизу, из-под его члена, и покатилась вверх, растекаясь по животу вверх.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Меня подтянуло к краю так резко. Ещё немного, одно движение, один толчок... и я сорвалась бы.

Уже чувствовала, как всё внутри меня стягивается сладким напряжением, готовым лопнуть. Как стенки сжимаются вокруг него, как сок вытекает сильнее, как клитор будто обдаëт кипятком при каждом ударе его мошонки о мою мокрую кожу.

Почти...

Родион выскользнул почти до конца и резко, без предупреждения, одним движением уложил меня спиной на стол.

И дальше трахал так. Прямо на картинках с вариантами планировок и образцами.

Трахал и смотрел, как на сокровище. С блеском в глазах, с желанием полностью мною обладать, без остатка.

Острота каждого толчка становилась всё невыносимее.

Глубоко дыша, я пыталась удержаться на краю, но тело уже не слушалось, тело требовало разрядки и тело её получило.

Я кончила настолько ярко, что на миг подумала, что это конец, что сейчас меня разорвёт... Не понимаю, как выжила.

После такого долгого перерыва тело вело себя так, будто я никогда прежде не знала, что это такое.

Спазмы шли один за другим, настолько сильные... Сомневаюсь, что я теперь ходить смогу.

Но, Боже, это того стоило.

Родион не остановился. Он вбивался в меня всё глубже, пока не кончил сам.

Горячая, густая влага разлилась внутри. Это тепло заполнило меня до края, осталось внутри и никуда не ушло. Даже когда я уже поднялась и сидела на столе.

Мы дышали. Оба. Часто, тяжело, в один такт.

Потом я тихо рассмеялась. Просто не смогла сдержаться. От переизбытка чего-то эйфорического в голове, наверное.

Он посмотрел на меня. В его глазах тоже зажглось что-то, и Родион засмеялся следом.

— Серьёзно, Том. Как тебе дом?

Я опять прыснула.

— Очень красивый. Но я перееду, только если ты будешь в нём с нами жить.

Родион притянул меня ближе и обнял. Крепко-крепко.

— Да. Ты теперь от меня никуда не денешься.

Дальше он скомкал один из листов, сделал из него импровизированную салфетку. Вытер мои бёдра.

Я немножко смутилась, а он, кажется, совсем нет.

Он выглядел... счастливым.

Я, наверное, тоже так выглядела.

Из дома мы вышли вместе. Я держала своего любимого мужчину под руку, прижималась к его плечу.

Виктория стояла на пороге. Курила.

Увидев нас, бросила сигарету под ноги и нервно растоптала её подошвой. Лицо у неё было злое, кислое.

Понимаю.

Обидно разом потерять всё, на что рассчитывала.

— Отличный дом, Вик, — обратился к ней Родион. — Мы его покупаем. Готовь документы.

— Да. Хорошо, — голос её звучал так, будто она давилась каждым словом.

Ну что за чудесный день!

Внутри всё пело... Но не успела я дойти до машины, как стало немного не по себе и грустно.

Тепло никуда не ушло, но к нему примешалось что-то другое, тянущее, вязкое.

Родион открыл мне дверь.

Перед тем, как сесть, я обернулась.

— Родион. Я сейчас не принимаю никаких таблеток. Что будет, если я забеременею опять?

Ветер шевелил его рубашку, солнце ложило мягкие тени на его кожу, серебрило нити в его волосах.

Родион наклонился ко мне. Приблизился к моему лицу так близко, что я почувствовала его дыхание на своих губах.

— Тогда я стану самым счастливым человеком на свете.

Эпилог

Я часто ловлю себя на мысли: та девочка, что выбегала из чужого отеля в разорванном платье, задыхаясь от ужаса, — она вообще существовала?

Или это была не я, а какой-то другой человек, чью историю мне просто рассказали однажды.

Захару уже четырнадцать.

Высокий, широкоплечий, уже обгоняющий меня ростом.

Он занимается в секции по плаванию — тренер говорит, у него отличные лёгкие, отличная выносливость.

Я слушаю это и каждый раз внутри что-то сжимается сладко, до слёз: у моего сына отличные лёгкие... У мальчика, чьё сердце когда-то едва справлялось с нагрузкой в два пролëта лестницы.

Он влюбился в этом году.

В девочку из параллельного класса, рыжую, конопатую, дерзкую на язык.

Родион, узнав об этом, полдня ходил хмурый, как туча, — ревновал сына к первой любви так, будто тот у него единственный и тот уже вот-вот готов уйти строить свою семью.

А ведь я родила Родиону ещё двоих сыновей.

Матвею шесть.

Он горластый, неуёмный. Обожает всё, что связано с космосом, засыпает только под аудиокниги про экспедиции на Марс.

Муж моей сестры уже предлагает ему подрабатывать у него на заводе на полставки.

Тимофею три.

Тихий, задумчивый, наблюдательный не по годам. Может часами сидеть с карандашами, выводя каракули, в которых сам Родион, архитектор по первому образованию, как-то разглядел вполне осмысленную перспективу здания.

Я нашла себя там, где не искала вовсе.

После рождения Матвея уже чëтко это поняла.

Настоящим моим призванием оказался этот дом, эти дети, эта суета вокруг завтраков, уроков, кружков, разбитых коленок.

Не всем женщинам быть карьеристками, как моя сестра.

Я была счастлива просто потому что могла заботиться о своих любимых.

О муже. О троих мальчишках, которым, казалось, всегда было мало моего внимания, сколько бы я ни отдавала.

И о маленьком человеке, который сейчас рос во мне...

С каждым месяцем четвёртой беременности успевать за всеми становилось труднее. У меня были помощницы, а я всё равно чувствовала колоссальную разницу.

Но даже эта усталость, эта тяжесть в пояснице и вечная нехватка сна ощущались не проклятием — а какой-то особенной, только мне понятной формой счастья.

Лада давно вышла замуж за Богдана. У них двое очаровательных детей.

Годы летели быстро, и вот теперь сестра, как когда-то в самые трудные моменты моей жизни, снова оказалась рядом — на этот раз с праздником в честь нашего четвёртого малыша.

Мы с Родионом специально не узнавали пол ребёнка заранее.

Решили в этот раз дождаться и узнать вместе со всеми, при друзьях и семье, в тот самый момент, когда лопнет специальный шар.

Голубой или розовый.

Родион мечтал о дочке.

Он не скрывал этого никогда, ещё с рождения Матвея то и дело говорил, что хотел бы однажды услышать в доме не только мальчишеский гвалт, но и что-то другое, более нежное.

Я и сама, признаться, хотела того же...

Но чем ближе подходил срок, тем чаще накатывала непрошеная тревога: с мальчиками я давно выучила все правила игры — драки, техника, спорт с пелëнок, бесконечные "мам, смотри, как я могу".

А вот что делать с девочкой? Как с ней говорить? А если у меня не получится?

Как только родился Матвей, мы переехали в дом побольше.

Взяли сразу с запасом. Двор огромный, собственный сад, теннисный корт и небольшая конюшня по соседству. Дети иногда катались там на пони.

Сегодня наш двор был украшен по случаю праздника с особым, почти театральным размахом: белые шатры, живые цветочные арки, столы, ломящиеся от деликатесов, которые Лада заказывала у лучшего кейтеринга в области.

Я нервничала сильнее, чем ожидала от себя самой, — то и дело ловила себя на том, что глажу живот и шепчу что-то.

Утром, ещё до приезда гостей, Родион застал меня на кухне — я пыталась незаметно ускользнуть, чтобы помочь с последними приготовлениями.

— Куда собралась? — он преградил дорогу, забрал стакан воды из моих рук, поставил на стол.

— Помочь организаторам с декором.

— Сядь.

Он мягко подтолкнул меня к дивану, опустился рядом на колени, ладонь легла на выступающий живот.

— Тебе нельзя перенапрягаться. Седьмой месяц всё-таки.

— Со мной всё хорошо, — рассмеялась я, взъерошив ему волосы. — Дай хоть раз проведу праздник, я хочу быть полезной.

Он не улыбнулся в ответ.

Вместо этого взял мои руки в свои, посмотрел снизу вверх так серьёзно, что у меня перехватило дыхание.

— Хочу сказать тебе кое-что, — произнёс он тихо.

— Сейчас?..

Что-то тревожно мне стало.

— Сейчас. Давно надо было. Тома, ты перевернула всю мою жизнь. До тебя она пустой была. Я каждый день благодарю судьбу за тот вечер в баре, когда ты подошла именно ко мне.

— Не напоминай мне об этом, пожалуйста, — рассмеялась я сквозь подступающие слёзы.

— Ты подарила мне столько детей, — продолжал он, не отпуская моих рук, — сколько смысла. Я не представлял, что так бывает — просыпаться и хотеть жить дальше просто потому, что где-то в доме смеётся ребёнок. Ты сделала это со мной. Только ты.

Я расплакалась окончательно, обхватив его лицо ладонями.

— Прекрати, а то я выйду к гостям с опухшими глазами.

Он поднялся, помог встать мне. Аккуратно, придерживая под локоть, как хрустальную вазу.

Мы вышли в сад, держась за руки.

Весь двор утопал в красоте. Гости толпились у длинных столов, дети носились между ножками стульев.

Играла тихая, ненавязчивая музыка. Ведущий развлекал гостей.

Лада, увидев нас, замахала руками, подзывая к центру сада.

Именно там, где на сцене, на специальной подставке возвышался огромный чёрный шар, начинённый секретом, известным во всём этом саду только ей одной.

— Сестрёнка моя, — прошептала я, обнимая её крепко, вдыхая знакомый запах её духов.

— Готовы?

— Волнуюсь.

— Не переживай, ты в любом случае будешь самой лучшей мамой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Лада крепко меня обняла и передала на растерзание ведущему. Слава Богу, он нас не долго мучал.

После торжественной речи протянул мне маленькую декоративную булавку с золотой кисточкой.

Родион встал сзади, обнял меня со спины, положил ладони поверх моего живота.

Гости притихли, столпились полукругом у сцены, даже дети на секунду забыли о беготне.

— На счёт три, — ведущий подмигнул. — Раз... два... три!

Я проткнула шар.

Он лопнул оглушительно.

В воздух взметнулось целое облако розовых блёсток — они кружились медленно, невесомо, оседали на плечи, на волосы гостей, на счастливые, поднятые к небу лица.

Девочка!

Сад взорвался криками и аплодисментами.

Захар подбросил в воздух кепку с восторженным воплем, Матвей вцепился в ногу отца, требуя объяснить, что происходит, а маленький Тимофей серьёзно разглядывал розовые хлопья, оседающие на его ладошку.

Родион развернул меня к себе, поцеловал прямо там, посреди сада, не стесняясь ни родни, ни соседей, ни собственных хохочущих детей.

— Дочка, — прошептал он мне в макушку, и голос его дрожал так, будто он сам готов был заплакать. — У нас будет дочка, Тома.

Я прижалась к нему, чувствуя, как розовые блёстки оседают у нас обоих на плечах.

Внутри толкнулась наша малышка, она тоже хотела поучаствовать в общем ликовании.

Пятнадцать лет назад я бежала по чужому городу, не зная, доживу ли до утра, готовая на всё, лишь бы вырваться из чужих рук.

Сегодня я стояла посреди собственного сада, среди родных лиц, среди смеха и розовых блёсток, окружённая любовью, которую однажды чуть не потеряла навсегда.

Иногда самые страшные истории заканчиваются самым невозможным, самым нежным светом.

И этот свет — мой.

Заслуженный. Выстраданный. Просто мой.

КОНЕЦ

...

Ну вот мы и прожили ещё одну историю! Буду рада увидеть ваши отзывы в комментариях!

Для меня эта пара точно была особенной))

Раница в возрасте, объём, количество событий и неидеальные герои - всё это нетипично для моего творчества, но, надеюсь, вам (так же как и мне) было интересно следить за их судьбой.

Спасибо ????

Конец