В ритме Вечности

Глава 1

Нью-Йорк встретил Мэделин запахом подгоревшего арахисового масла, мокрого асфальта и обещаний. Миллионы обещаний, витающих в воздухе, словно миазмы, поднимающиеся из решеток метро. Она стояла у окна своей крошечной студии в Бруклине, больше похожей на пенал с видом на кирпичную стену соседнего здания, и чувствовала себя до неприличия живой.

Жизнь «до» осталась в пыльных прериях Оклахомы, аккуратно сложенная в коробку из-под обуви вместе с детскими фотографиями. Здесь, в этом хаосе из сигналящих такси и людей, вечно спешащих навстречу своим инфарктам, начиналась её новая глава.

Девушка сбежала не столько от чего-то конкретного, сколько от удушающей предопределенности: колледж, брак с соседским парнем, три мейн-куна и смерть от скуки в сорок пять. Ей нужна была жизнь острая, как лезвие ножа, и Нью-Йорк казался идеальным точильным камнем.

Первая неделя ушла на обустройство: дешевый каркас кровати из IKEA, пара плакатов с неоновыми вывесками, чтобы замаскировать трещины на стенах, и бесконечная война с тараканами, размером с хомяков. Работа бариста в кофейне на Нижнем Ист-Сайде давала достаточно чаевых, чтобы не умереть с голоду, но недостаточно, чтобы почувствовать вкус той самой «большой жизни».

Спасение пришло в лице Хлои — коллеги с дредами цвета фуксии и татуировкой дракона, хвост которого игриво исчезал в вырезе её фартука.

— Детка, ты выглядишь так, будто вот-вот зацветешь плесенью, — заявила Хлоя, вытирая молочную пену с рук. — Сегодня вечером идем тусить. И не говори «нет», твой диван переживет один вечер без тебя.

Мэделин хотела возразить, что её гардероб не предназначен для нью-йоркских тусовок, что у неё нет подходящей обуви, и что она, честно говоря, смертельно устала. Но где-то в глубине души, в том самом месте, где еще теплился уголек бунтарства, она понимала: если не пойти сейчас, можно сразу паковать чемоданы обратно в Оклахому.

Вечер опустился на город внезапно, раскрасив небо в фиолетовые и карминовые тона. Хлоя привела её в место, которого Мэделин никогда бы не нашла сама. Где-то в лабиринтах Алфабет-Сити, между заброшенным магазином матрасов и прачечной, светящейся мертвенно-голубым светом, пряталась неприметная стальная дверь. Ни вывески, ни фейс-контроля — только амбал в черной водолазке, который окинул Хлою понимающим взглядом и молча отступил в сторону.

За дверью оказался мир, живущий по иным законам. Это был не клуб в привычном понимании, а чей-то фантастический будуар, провалившийся в подвал старого театра. Стены, обитые потертым алым бархатом, поглощали свет, делая его мягким и обволакивающим. В воздухе плавал густой аромат дорогих сигарет, сандалового дерева и чего-то металлического, напоминающего о старых монетах или... крови. Но Мэделин списала это на разыгравшееся от волнения воображение.

— Добро пожаловать в «Лимб», — прошептала Хлоя, сверкая белозубой улыбкой. — Здесь собирается самый интересный сброд города.

Интересный сброд действительно поражал воображение. Девуша чувствовала себя гадким утенком, залетевшим на бал хищных райских птиц. Женщины с лицами фарфоровых кукол и мужчины, чьи костюмы стоили, вероятно, больше её годовой аренды, лениво перетекали от одной группы к другой. Никто не танцевал так, как она привыкла видеть по телевизору. Движения были плавными, почти гипнотическими, словно у змей, зачарованных флейтой.

Хлоя тут же растворилась в толпе, оставив Мэделин одну на растерзание местной богеме, сославшись на то, что необходимо срочно найти более достойное питье. И девушка, прижавшись спиной к прохладной колонне, потягивала коктейль, который услужливо вручил ей безмолвный бармен. Напиток был тягучим, сладким до приторности и обжигал горло, оставляя долгое, пряное послевкусие.

Именно в этот момент она и увидела его.

Он стоял в центре небольшой группы людей, но казалось, что пространство вокруг него искривляется, подчиняясь чужой гравитации. Высокий, даже слишком высокий для обычного человека, с неестественно бледной кожей, которая не просто была лишена загара, а словно светилась изнутри лунным светом. Аристократ: высокие скулы, словно вырезанные из мрамора, тонкий нос с легкой горбинкой и губы, изогнутые в полуулыбке абсолютного, ледяного превосходства.

Но больше всего Мэделин поразили его глаза. Даже с расстояния в несколько метров она видела, что они черные. Не темно-карие, а именно черные, как беззвездная ночь, как две полированные обсидиановые бездны, в которые страшно и одновременно сладко заглядывать. Он был одет в простую черную рубашку, расстегнутую у ворота, обнажающую все ту же мраморную кожу и тонкую серебряную цепочку.

— Вижу, ты заметила Дориана, — раздался над ухом шепот Хлои, которая материализовалась так же внезапно, как и исчезла. В её голосе не было привычной бесшабашности, только странная, почтительная настороженность. — Он... владелец этого места. И многих других. Будь с ним осторожна, Мэдс. Он не из тех, кому говорят «нет».

Не успела Мэделин осмыслить это предупреждение, как «Дориан» повернул голову. Его взгляд, миновав пространство, вонзился прямо в неё. Это было физическое ощущение — толчок в грудь, от которого перехватило дыхание, а сердце забилось о ребра с удвоенной силой. Она почувствовала себя кроликом, загипнотизированным удавом.

Он медленно, не разрывая зрительного контакта, поднял свой бокал — в нем плескалась густая, рубиновая жидкость, слишком темная и тягучая для вина, — и сделал глоток. На его верхней губе на мгновение выступила алая капля, которую он слизнул кончиком языка.

В этот момент мир вокруг девушки словно замер. Она забыла, как дышать. Всё, чему её учила мать, все провинциальные инстинкты самосохранения кричали ей: «Беги!». Но её ноги, словно чужие, сами шагнули вперед.

Хлоя что-то шептала, пытаясь удержать её за локоть, но пальцы подруги казались слабыми и ненастоящими. Остальные люди из свиты Дориана расступились, будто невидимая сила отодвинула их в стороны. Они смотрели на Мэделин с жадным любопытством, перешептываясь, и их улыбки обнажали зубы — обычные, человеческие, но в полумраке бара ей чудилось, что клыки у них острее, чем положено.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Путь до центра зала показался бесконечным. Когда она подошла почти вплотную, холод, исходящий от Дориана, окутал её, как туман с реки. От него не пахло одеколоном, но это был какой-то особенный запах не свойственный никому другому.

— Новая душа, — произнес он. Голос был низким, бархатным, он не проникал в уши, а, казалось, рождался прямо в сознании. — Как тебя зовут, прелестное дитя?

— Мэделин, — ответила она, собственный голос показался ей чужим, хриплым и блеклым.

— Мэделин, — повторил он, смакуя каждый слог. — Какое чистое, старомодное имя. Ты не похожа на здешних завсегдатаев. В тебе еще течет горячая, нетронутая кровь... — он сделал паузу, и улыбка его стала шире, обнажив, наконец, истину, которую она отказывалась принимать до последней секунды. Идеально ровные, белые зубы, и среди них — два острых, неестественно длинных клыка. — ...провинциальных предместий. Добро пожаловать в настоящий Нью-Йорк, Мэделин. Боюсь, ты зашла слишком далеко, чтобы повернуть назад.

Его холодные, бледные пальцы сомкнулись на её запястье, а прикосновение обожгло ледяным огнем. Толпа за его спиной сомкнулась, отрезая путь к выходу. В их глазах, устремленных на неё, больше не было любопытства. В них был только голод. И Мэделин, застыв в центре этого хищного круга, вдруг с ужасающей ясностью поняла: она приехала в Нью-Йорк за большой жизнью, а нашла кое-что гораздо, гораздо более долгое. Вечное. И, кажется, она только что стала главным блюдом сегодняшнего вечера.

Глава 2

Мэделин показалось, что сердце остановилось, чтобы никогда больше не забиться. Толпа расступилась окончательно, превратившись в размытый калейдоскоп из бархата и жадных взглядов. Она попыталась вырвать руку — инстинктивно, как раненое животное, — но его хватка была неколебима. Не грубая, нет. Просто абсолютная. Так держит свою добычу удав, не применяя лишней силы, но не оставляя ни единого шанса на спасение.

— Отпустите меня, — прошептала она, а голос предательски дрогнул.

— Отпустить? — Дориан склонил голову набок, и в его черных глазах заплясали искры веселья. — Но ты ведь только что пришла. А я еще даже не попробовал.

Он потянул её за собой, и Мэделин, спотыкаясь на высоких каблуках, купленных специально для «новой жизни», послушно последовала за ним. Не потому что хотела. А потому что тело отказывалось подчиняться мозгу. Ноги стали ватными, а в голове поселился странный, сладковатый туман, заглушающий панические вопли инстинкта самосохранения. Хлоя осталась где-то позади, в хищной толпе, и Мэделин краем сознания отметила, что подруга не сделала ни шагу, чтобы ей помочь. То ли не могла, то ли не считала нужным.

Они прошли сквозь тяжелую портьеру в глубине зала, отделявшую общее пространство от приватной территории хозяина. Здесь было тише. Музыка превратилась в низкую, вибрирующую дрожь, проходящую сквозь стены. Комната оказалась небольшим кабинетом, обставленным с мрачной, декадентской роскошью: массивный стол красного дерева, стеллажи с книгами в кожаных переплетах, потрескавшихся от времени, и широкий диван-честерфилд, обитый темно-вишневым бархатом. Единственным источником света служил тусклый канделябр на столе, и его свечи отбрасывали на стены пляшущие, уродливые тени.

Дориан отпустил её запястье, и девушка, лишившись опоры, покачнулась. На коже, там, где касались его пальцы, осталось слабое ощущение холода, похожее на след от мятного бальзама. Он не спеша обошел её, словно оценщик, рассматривающий редкий экземпляр на аукционе. Она чувствовала его взгляд кожей — медленное, почти осязаемое скольжение от покрасневших щек вниз, по изгибу шеи, по плечам, обтянутым тонкой тканью платья.

— Посмотри на меня, — приказал он.

Это не было просьбой. Это была команда, пропитанная древней, нечеловеческой властью, которая резонировала где-то в подкорке, пробуждая самые примитивные центры подчинения. Мэделин повернулась. Её глаза встретились с его бездонными зрачками, и туман в голове сгустился, став почти осязаемым. Страх никуда не ушел, он просто изменил свою природу, смешавшись с чем-то темным, стыдным и невероятно острым. С предвкушением.

Дориан сделал шаг, сокращая расстояние до минимума. От него пахло пылью веков и холодным металлом, и этот запах, вопреки логике, кружил голову сильнее любого алкоголя. Он поднял руку, кончиками пальцев провел по её скуле, спустился к подбородку, заставляя её запрокинуть голову. Прикосновение было ледяным, но по телу девушки разлилась волна жара. Соски напряглись и стали болезненно чувствительными, прижимаясь к жесткому кружеву бюстгальтера.

— Страх... и возбуждение, — выдохнул он, и его губы растянулись в довольной, знающей ухмылке, обнажившей кончики клыков. — Самый дурманящий коктейль. В жилах современных женщин так редко встречается такая чистая, первобытная реакция. Вы все привыкли торговаться и анализировать. А ты... ты просто чувствуешь.

Он наклонился, и Мэделин замерла. Его холодные губы коснулись жилки, бьющейся у неё на шее. Не укус — лишь легкий, как крыло бабочки, поцелуй. Но этого хватило, чтобы у неё перехватило дыхание, а по телу прошла судорога острого, почти болезненного наслаждения. Она ахнула, инстинктивно вцепившись пальцами в лацканы его черной рубашки, то ли пытаясь оттолкнуть, то ли, наоборот, притянуть ближе.

— Пожалуйста... — сорвалось с её губ. Она сама не знала, о чем молит. О пощаде? Или о продолжении?

— Тише, — прошептал он, его дыхание, холодное и чистое, обдало её кожу мурашками. — Я не убью тебя. Смерть — это так скучно. Это конец. А я предпочитаю... затянутые начала.

Его пальцы скользнули по её плечу, отодвигая тонкую бретельку платья. Ткань с тихим шорохом упала, обнажая ключицу и бледную, матово светящуюся в полумраке грудь. Дориан отстранился на мгновение, любуясь делом своих рук. В его глазах читался не просто голод, только лишь эстетическое наслаждение хищника, поймавшего идеальную жертву.

— Красивая, — прошептал он, слово, произнесенное его голосом, показалось ей самой изысканной лаской. — Знаешь, в чем прелесть человеческих тел? В их хрупкости. В том, как легко кровь приливает к коже от одного прикосновения. Как трепещут ресницы. Как раскрываются губы в беззвучной мольбе.

Он наклонился снова, и на этот раз его поцелуй пришелся прямо в ямочку между ключиц. Холод его губ контрастировал с внутренним пожаром, разгоравшимся внутри неё, и этот контраст сводил с ума. Мэделин всхлипнула, чувствуя, как предательская влага собирается внизу живота, как ноги становятся абсолютно неспособными держать её вес.

Дориан, почувствовав это, одним плавным движением подхватил её на руки, словно она весила не больше пушинки, и опустил на бархатную поверхность дивана. Ткань была прохладной и гладкой под обнаженными лопатками. Он навис над ней, как тень, закрывая собой весь мир. Одна его рука легла на её бедро, сминая юбку и задирая её вверх, а вторая вернулась к горлу — не сжимая, а лишь намечая власть, обозначая территорию.

— Расслабься, — приказал он, звук его голоса вибрировал в самом её нутре. — Если будешь напряжена, будет больно. А я хочу, чтобы тебе... понравилось.

Его пальцы на бедре чертили круги, подбираясь всё ближе к внутренней стороне, к средоточию жара, и каждое его прикосновение отдавалось электрическим разрядом в позвоночнике. Мэделин закрыла глаза, полностью отдаваясь ощущениям. Мыслей больше не было — только пульсация крови в ушах, только ледяной огонь его пальцев и всепоглощающее, животное желание, чтобы это никогда не заканчивалось.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И тогда он укусил.

Боль пришла первой — острая, разрывающая, словно два раскаленных гвоздя вонзились в нежную плоть у основания шеи. Девушка вскрикнула, выгнувшись дугой, её пальцы вцепились в его плечи. Но уже в следующую секунду боль схлынула, смытая цунами чистого, концентрированного экстаза. Это было ни на что не похоже. Наркотик, умноженный на оргазм, возведенный в степень божественного откровения. Она чувствовала, как её кровь покидает тело ритмичными, сильными толчками, совпадающими с биением сердца, и каждый такой толчок отзывался новой волной наслаждения, прокатывающейся от макушки до кончиков пальцев ног.

Дориан пил медленно, смакуя, и вместе с кровью, казалось, вытягивал из неё саму душу, обнажая самые потаенные, темные уголки её естества. Перед закрытыми глазами девушки проносились образы — обрывки воспоминаний, страхи, желания, всё смешалось в один яркий, обжигающий коктейль. Её тело содрогнулось в мощном спазме, достигая пика без единого прикосновения, просто от самого акта этого запретного, смертельного кормления. Она закричала, но крик вышел беззвучным, поглощенный бархатной тишиной комнаты.

Это длилось вечность. Или секунду. Время окончательно потеряло смысл.

Когда Дориан отстранился, она почувствовала себя абсолютно опустошенной и в то же время наполненной чем-то новым, темным и искристым, как сама ночь за окном. Он слизнул алую каплю, оставшуюся в уголке губ, и посмотрел на неё сверху вниз.

В его черных глазах больше не было холода. В них горело странное, собственническое удовлетворение.

На столике рядом с диваном стоял бокал с водой, о котором она раньше не заметила. Дориан взял его, в его длинных бледных пальцах стекло казалось почти прозрачным. Коснувшись её губ краем бокала, он заставил её выпить несколько глотков. Холодная влага немного приводила в чувство, но сладкая истома в теле никуда не делась.

— Теперь ты моя, Мэделин, — произнес он. Голос его был все так же бархатен, но в нем появились новые нотки — нотки обладания, не терпящего возражений. — В твоих венах осталась моя слюна. Маленький, интимный яд. Он не превратит тебя в вампира, не жди. Но он свяжет нас. Ты всегда будешь знать, где я. Ты всегда будешь хотеть прийти на мой зов. И ты никогда, никогда больше не будешь прежней.

Он наклонился и поцеловал её — на этот раз в губы. Поцелуй был глубоким, собственническим, на его языке она почувствовала металлический, солоноватый привкус собственной крови. Этот вкус показался ей самым естественным и правильным в мире.

— Восстановись, — сказал Дориан, выпрямляясь и одергивая манжеты своей рубашки, словно только что закончил деловую встречу, а не лишил её невинности совсем иного рода. — В твоей сумочке телефон. Вызови такси. Поезжай домой и выспись. Завтра ты проснешься и подумаешь, что это был сон. Но к вечеру ты начнешь сходить с ума от желания снова меня увидеть. Так работает этот яд.

Он кинул прощальный взгляд на её распростертое на бархате тело — платье смято, бретелька порвана, на шее алеют две маленькие, почти эротичные ранки, — и направился к двери.

— Доброй ночи, моя милая Мэделин, — бросил он через плечо. — И добро пожаловать в вечность.

Когда дверь за ним закрылась, девушка осталась лежать в тишине, чувствуя, как пульсирует метка на шее, как жар в теле сменяется теплой, ленивой негой. Она провела кончиками пальцев по ранкам — они были гладкими и уже начали затягиваться, оставляя лишь два крошечных шрама. Её тело пело. Её разум молчал. И где-то в глубине души, в том самом месте, которое она всегда считала средоточием своей воли, теперь билась новая, чужая пульсация.

Нить, связавшая её с Дорианом.

И Мэделин, провинциальная девчонка, приехавшая в Нью-Йорк за большой жизнью, вдруг с ужасающей ясностью поняла: она только что нашла то, что искала. Просто это оказалась вовсе не жизнь.

Глава 3

Утро ударило по глазам солнечным светом — безжалостным, режущим, словно осколки стекла, просыпанные на подушку. Мэделин застонала и перевернулась на живот, натягивая одеяло на голову. Каждая клеточка тела ныла, как после изнурительной тренировки, а во рту стоял привкус железа и чего-то сладковатого, похожего на перезрелые вишни.

Первые секунды после пробуждения были блаженно пустыми. Просто физические ощущения: боль в шее, тяжесть в конечностях, странная истома внизу живота. А потом память обрушилась на неё, как лавина.

"Лимб". Бархатные стены. Черные глаза Дориана. Его ледяные пальцы на её запястье. Его клыки, вонзающиеся в её плоть.

Девушка резко села на кровати, игнорируя протестующий стон мышц. Одеяло сползло, обнажая измятое платье, в котором она вчера была на вечеринке. Бретелька порвана, на подоле — темное пятно, похожее на пролитое вино. Но это было не вино.

Дрожащими пальцами она коснулась шеи. Под подушечками пальцев нащупались два небольших бугорка — гладких, словно затянувшиеся ожоги. Она вскочила с кровати и, спотыкаясь о разбросанные туфли, бросилась в ванную.

Зеркало над раковиной отразило чужое лицо. Бледное, с залегшими под глазами тенями, но в то же время странно... сияющее. Кожа словно светилась изнутри, приобретя тот самый фарфоровый оттенок, который она видела у завсегдатаев «Лимба». А на шее, чуть выше ключицы, алели две маленькие ранки. Вокруг них кожа была чистой, без синяков и припухлостей, лишь легкий розоватый ореол.

— Это был не сон, — прошептала она своему отражению. — Господи, это был не сон.

Отражение не ответило. Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, которое она теперь не могла точно локализовать, что-то шевельнулось. Чужая, теплая пульсация, напоминающая мурлыканье сытого кота. Дориан говорил правду. Она чувствовала его. Не зная, где он находится, но с абсолютной уверенностью зная, что он существует, что он где-то там, в лабиринтах Манхэттена, и что тонкая серебряная нить, протянувшаяся между ними, натянута, как струна.

Весь день прошел как в тумане. Девушка позвонила в кофейню и соврала про мигрень — первое, что пришло в голову. Мысль о том, чтобы стоять за стойкой, улыбаться клиентам и рисовать сердечки на молочной пенке, пока внутри неё разгорается чужое присутствие, казалась абсурдной. Она попыталась занять себя бытовыми делами: приняла душ, смывая с кожи остатки вчерашнего вечера, сварила кофе, даже включила какой-то сериал. Но ничто не могло заглушить эту новую, вибрирующую ноту в симфонии её существа.

К вечеру началось то, о чем предупреждал Дориан.

Сначала это было просто беспокойство — легкий зуд под кожей, желание выйти из душной квартиры. Потом оно переросло в потребность. Мэделин поймала себя на том, что стоит у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрит на огни вечернего города. Они манили её, перемигивались, словно подавая тайные знаки. А внутри нарастала тяга — тягучая, сладкая, невыносимая, как ломка у наркомана. Ей нужен был он. Не просто хотелось. Нужен был, как воздух, как вода, как кровь, бегущая по венам.

— Проклятье, — выдохнула девушка, отлепляясь от окна.

Сопротивляться было бесполезно. Она поняла это с пугающей ясностью, когда обнаружила, что уже стоит перед шкафом, перебирая вещи. Руки сами выбрали платье — черное, простое, с глубоким вырезом, которое она купила когда-то для особого случая, но так и не решилась надеть. Случай, кажется, настал.

Путь до Алфабет-Сити она проделала словно в трансе. Ноги сами несли её по знакомым улицам, сворачивали в нужные переулки, находили дорогу среди одинаковых кирпичных стен и пожарных лестниц. Когда она остановилась перед стальной дверью «Лимба», то даже не удивилась. Амбал в черной водолазке — тот же самый, что и вчера, или, может быть, другой, их всех было не различить — молча посторонился, пропуская её внутрь. Его взгляд скользнул по её шее, по свежим отметинам, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение пополам с жалостью.

Внутри всё было по-прежнему: бархат, полумрак, тягучая музыка. Но восприятие Мэделин изменилось. Теперь она чувствовала этот мир острее, объемнее. Она различала запахи, которые раньше ускользали от неё: мускус, старую кровь, холодный камень подвальных стен. Она видела лица завсегдатаев четче, резче, и с ужасом понимала, что многие из них даже не пытаются скрывать свою природу. Слишком бледная кожа, слишком долгие взгляды, слишком острые улыбки. Она попала в змеиное гнездо.

Дориана она нашла там же, где и вчера — в его приватном кабинете за бархатной портьерой. Он сидел в кожаном кресле у стола, заваленного старинными бумагами и какими-то серебряными приборами непонятного назначения.

Когда она вошла, он поднял глаза, и на его губах заиграла та самая ленивая, довольная ухмылка.

— А вот и моя маленькая беглянка, — произнес он, откладывая в сторону лист пергамента, исписанный витиеватым почерком. — Я дал тебе двадцать четыре часа. Ты продержалась всего семнадцать. Весьма неплохо для новообращенной в наши ряды.

— Я не обращенная, — выдавила Мэделин, чувствуя, как гнев и желание борются в её груди. Гнев — на него, на себя, на эту проклятую нить, которая притащила её сюда как собаку на поводке. Желание — просто быть рядом, слышать его голос, чувствовать этот холодный, дурманящий запах. — Ты сам сказал, что я не стану вампиром.

— Не станешь, — согласился Дориан, поднимаясь из кресла. В тусклом свете свечей его фигура казалась вырезанной из обсидиана — такая же черная, гладкая и опасная. — Ты станешь кое-чем получше. Фамильяром. Донором. Избранной спутницей — называй как хочешь. Суть одна: ты моя. И будешь моей до тех пор, пока я не решу иначе.

Он приблизился к ней тем самым скользящим, нечеловеческим шагом, и Мэделин инстинктивно попятилась, упершись спиной в книжный стеллаж. Бежать было некуда. Да она и не хотела бежать — вот в чем заключался самый страшный секрет.

— Я хочу снять это, — прошептала она, сжимая кулаки. — Этот... зов. Эту связь. Я не хочу быть чьей-то собственностью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Неправда, — Дориан остановился в полушаге от неё, и его черные глаза, казалось, заглядывали прямо в душу, считывая все потаенные желания, которые она боялась признать даже перед собой. — Ты хочешь именно этого, Мэделин. Всю свою жизнь ты хотела, чтобы кто-то сильный взял ответственность за тебя, освободил от необходимости выбирать, бороться, выживать. Ты приехала в Нью-Йорк не за свободой. Ты приехала за мной. Просто еще не знала об этом.

Его слова были как пощечина и как бальзам одновременно. Потому что в самой темной, самой стыдной глубине души она знала: он прав.

— Я прочитал тебя до дна, пока пил твою кровь, — продолжал Дориан, его голос стал ниже, интимнее. — Каждую тайну, каждый страх, каждую фантазию, которую ты прятала даже от себя. Хочешь, я расскажу тебе о них? О том, как тебе нравится подчиняться? О том, как ты мечтала о мужчине, который просто возьмет тебя, не спрашивая разрешения?

Его пальцы коснулись её подбородка, заставляя поднять голову и встретить его взгляд. Мэделин задрожала — не от холода, а от напряжения, натянувшегося между ними.

— Не надо... — прошептала она, но её тело говорило об обратном: выгибаясь навстречу его прикосновениям, раскрываясь, как цветок навстречу луне.

— Надо, — возразил он. — Ты должна понять свое место. Не самое низкое, нет. У тебя будет власть, Мэделин. Власть, о которой ты и не мечтала. Но вся твоя власть будет проистекать из моей воли. Таков закон.

Он наклонился и поцеловал её — глубоко, властно, собственнически. Его язык был прохладным, а поцелуй отдавал все тем же металлическим, вишневым привкусом. И девушка, забыв обо всех своих протестах, ответила на поцелуй с голодом, который испугал её саму.

Когда он отстранился, она едва стояла на ногах.

— Сегодня мы просто поговорим, — сказал Дориан, отступая на шаг и возвращаясь к своему креслу. — Ты задашь вопросы, я отвечу. Ты узнаешь правила игры, в которую ввязалась. А потом... потом мы продолжим твое обучение.

Он кивнул на стул напротив стола, и Мэделин, чувствуя, как подкашиваются ноги, послушно села.

— Спрашивай, — разрешил он.

Вопросов были десятки. Они роились в голове, словно потревоженные пчелы, и выбрать самый важный казалось невозможным. Но один все же прорвался наружу — тот, от которого зависело всё остальное.

— Кто ты такой на самом деле? И что тебе от меня нужно — кроме крови?

Дориан усмехнулся, откидываясь в кресле. В колеблющемся свете свечей его лицо казалось древней маской, сошедшей с музейного стенда.

— Меня зовут Дориан Ашер. Мне триста сорок два года. Я — старейшина Восточного ковена и хозяин этого города от Уолл-стрит до Гарлема. Каждое третье убийство, о котором пишут в газетах, каждое пятое исчезновение, каждый ночной клуб, где творятся странные вещи — всё это так или иначе завязано на меня или моих подчиненных. А что мне нужно от тебя... — он сделал паузу, и его улыбка стала шире, обнажив кончики клыков. — Ты — мой десерт, Мэделин. Моя маленькая смертная слабость. Но также ты — ключ.

— Ключ к чему?

— К одной старой-старой двери, которую я пытаюсь открыть последние пятьдесят лет. Твоя кровь... она особенная. Я почувствовал это еще вчера. В ней течет наследие очень древнего рода. Ты, сама того не зная, являешься потомком охотников на вампиров. Ирония судьбы, не правда ли? Та, чьи предки веками истребляли мой вид, теперь станет моей самой преданной слугой.

Мэделин смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Мысли метались, пытаясь уложить в голове услышанное. Охотники на вампиров? Её семья? Оклахомские фермеры и лавочники, самым большим приключением которых была поездка в соседний штат?

— Ты лжешь, — наконец выдавила она.

— Я никогда не лгу, — ответил Дориан. — Ложь — удел смертных. У меня нет в ней нужды. Я говорю тебе правду, потому что ты все равно никуда не денешься от неё. И от меня.

Он снова поднялся, и на этот раз в его движении не было плавности. Он оказался рядом с ней в мгновение ока, нависнув над стулом, и его пальцы сомкнулись на её затылке, запрокидывая голову назад, подставляя шею.

— А теперь хватит разговоров, — прошептал он, и его дыхание обожгло её кожу холодом. — Твое тело звало меня весь день. Твоя кровь поет мне песни. Пора продолжить твое обучение, маленькая охотница.

И, прежде чем она успела ответить, его клыки снова погрузились в её плоть, а мир взорвался фейерверком боли и экстаза. Нить, связывающая их, запульсировала в унисон с биением двух сердец — одного живого и одного мертвого.

Глава 4

Боль пронзила шею знакомой раскаленной иглой, но в этот раз всё было иначе. В тот самый миг, когда клыки Дориана пробили кожу и первый глоток её крови скользнул в его горло, мир вокруг Мэделин схлопнулся в одну ослепительную точку и взорвался тысячей чужих образов.

Она больше не сидела на стуле в прокуренном кабинете «Лимба». Она стояла посреди ночного леса, босыми ногами ощущая влажный мох и холодную землю. В руке — тяжесть серебряного клинка, которого она никогда в жизни не держала, но который сейчас казался продолжением её собственной плоти. Перед ней, прижавшись спиной к стволу векового дуба, стоял вампир — молодой, перепуганный, с алыми от чужой крови губами. Его глаза, светло-серые и полные животного ужаса, молили о пощаде. Но рука Мэделин — нет, не Мэделин, а женщины, в чьём теле она сейчас находилась, — взметнулась вверх и с неумолимой точностью вонзила клинок в сердце твари.

Вампир рассыпался пеплом, а женщина повернулась, и Мэделин увидела её лицо, отражённое в полированной стали другого клинка. Это было её собственное лицо — только старше, жёстче, с вертикальной морщиной меж бровей и глазами цвета грозового неба. Её предок. Охотница.

Видение сменилось другим: старый особняк, залитый лунным светом, круг мужчин и женщин в тёмных одеждах, читающих заклинания над алтарём. На алтаре — серебряный ларец. И голос, звучащий в голове Мэделин голосом Дориана:

«Кровь Ван Хельсингов всегда была ключом. Последний ключ исчез пятьдесят лет назад. Я искал его по всему миру. А нашёл в нищей девочке из Оклахомы. Судьба — та ещё насмешница»

.

Последний образ вонзился в сознание острее клинка: дверь. Огромная, чёрная, испещрённая рунами, которые пульсировали алым светом. Она стояла в подземном зале, уходящем сводами в бесконечную тьму. И девушка знала —

знала

каждой клеточкой своего существа, — что только она способна её открыть.

Видение оборвалось так же внезапно, как и началось.

Сознание возвращалось рывками, словно выныривание из толщи чёрной ледяной воды. Сначала вернулись звуки: потрескивание свечей, тихое дыхание Дориана где-то совсем рядом, отдалённый ритмичный бас музыки, доносящийся из основного зала «Лимба». Затем пришли ощущения: её тело, безвольное и ватное, покоилось не на жёстком стуле, а на чём-то мягком, бархатистом, пахнущем пылью и сандалом. Диван в кабинете Дориана — тот самый, вишнёвый честерфилд, на котором она едва не лишилась рассудка прошлой ночью.

Девушка осторожно приоткрыла глаза. Потолок над ней тонул в густой тени, но она видела его с неестественной, пугающей чёткостью — каждую трещинку в старинной лепнине, каждую крупицу пыли, танцующую в воздухе. Зрение изменилось. Как и всё остальное.

— Очнулась, — голос Дориана прозвучал откуда-то слева, низкий и бархатный, пробирающийся под кожу не хуже самой изощрённой ласки. — Я уже начал беспокоиться. Обычно видения не длятся так долго.

Она повернула голову. Вампир сидел в своём кресле, закинув ногу на ногу, и смотрел на неё с выражением довольного коллекционера, только что пополнившего собрание редчайшим экземпляром. На столике рядом с ним стоял всё тот же серебряный прибор, поблёскивающий в свете свечей, и пузатый бокал с рубиновой жидкостью. На этот раз Мэделин точно знала, что это не вино.

— Что... что это было? — её голос прозвучал хрипло и надтреснуто, словно она кричала несколько часов подряд. Возможно, так и было — она не помнила. — Я видела женщину. Охотницу. Она была мной. И дверь, огромную дверь с рунами. И голос сказал...

— Это был я, — перебил Дориан, подаваясь вперёд. В его чёрных глазах заплясали опасные искры. — Я говорил с тобой, пока пил твою кровь. Кровь — это не просто пища, Мэделин. Это память. Это история. Когда вампир пробует кровь, он пробует душу. А в твоей душе, моя милая, хранятся ответы, которые я искал полвека.

Она медленно села, придерживая голову рукой. Платье сбилось, обнажая бёдра, и она машинально одёрнула подол. Жест не укрылся от Дориана, и его губы тронула ленивая, понимающая ухмылка.

— Ты сказал, что я — потомок охотников. Ван Хельсингов. Это правда?

— Абсолютная. Твой род веками истреблял мой вид, и, надо признать, весьма преуспел. Но несколько десятилетий назад род прервался. Или так все думали. Последняя из чистой линии, Агнес Ван Хельсинг, исчезла в шестидесятых. Как выяснилось, она сбежала. Вышла замуж за простого смертного, сменила имя, переехала в американскую глушь. Родила детей, те — внуков. Один из этих внуков стал твоим отцом. Ты — праправнучка Агнес. Последний ключ.

Мэделин слушала, и в её голове медленно складывалась картинка. Странные семейные предания, которые рассказывала бабушка, — про ночных тварей и святую воду. Серебряный крестик, который мать заставляла носить, не объясняя причин. Фамильная шкатулка на чердаке, которую запрещалось открывать. Всё это были не просто суеверия провинциальных фермеров. Это была память крови, загнанная глубоко, но не исчезнувшая.

— Дверь, которую я видел, — продолжил Дориан, поднимаясь и начиная медленно прохаживаться по кабинету, — находится под этим городом. Глубоко, в катакомбах старого Нью-Йорка, куда не ступала нога смертного уже сотню лет. За ней скрыто то, что вампиры называют Изначальным Источником. Первая кровь. Сила, способная даровать моему роду власть над солнцем, над смертью, над самой природой. Многие искали её. Никто не нашёл. Потому что дверь, созданная первыми охотниками, открывается только перед тем, в чьих жилах течёт кровь создателей. Перед тобой, Мэделин.

— И ты хочешь, чтобы я открыла её для тебя, — прошептала она.

— Я хочу, чтобы ты открыла её для

нас

, — поправил он, останавливаясь прямо перед ней и заглядывая в глаза. — Ты — не просто ключ. Ты — мой фамильяр. Моя спутница. Когда я получу силу Источника, ты разделишь её со мной. Бессмертие, власть, могущество, какое и не снилось смертным. Всё, что ты хотела, ради чего приехала в этот город, — всё это будет у твоих ног.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его слова были сладким ядом, и Мэделин чувствовала, как этот яд проникает в неё, смешиваясь с кровью, с той самой чужеродной, тёмной пульсацией, которую оставил в ней укус. Она должна была ужаснуться. Отказаться. Вспомнить, что она человек, а человеку не пристало открывать двери в бездну. Но вместо этого она ощутила лишь жгучее, запретное любопытство и болезненную, искривлённую гордость от того, что именно она, простая девчонка из Оклахомы, оказалась центром этой многовековой интриги.

— Я не знаю, как открыть дверь, — сказала она. — Я ничего не знаю об охотниках. Я даже оружие в руках никогда не держала.

— Я знаю, — Дориан опустился перед ней на колени и взял её руки в свои. Его пальцы были ледяными, как всегда, но прикосновение не обжигало больше холодом — оно казалось единственно правильным, якорем, удерживающим её в реальности. — Я буду учить тебя, Мэделин. Всему, что знаю сам. Твои инстинкты уже пробуждаются — вспомни, как ты видела в темноте. Как слышала моё сердцебиение сквозь шум клуба. Это только начало. Скоро твоя сила охотника сольётся с моей силой вампира, и ты станешь существом, равного которому не было в истории. А пока...

Он выпустил её руки и поднялся одним плавным, текучим движением. Его глаза потемнели, налившись той самой бездонной чернотой, которая всегда предвещала голод — не только крови, но и чего-то более глубокого, более интимного.

— А пока продолжим твоё обучение.

Одним неуловимым движением он подхватил её с дивана и развернул к себе спиной, прижимая к своей груди. Мэделин ахнула от неожиданности, но не попыталась вырваться — её тело уже предало её, отзываясь на близость вампира предательской дрожью предвкушения.

— Первый урок, — прошептал он, его дыхание коснулось её уха, посылая по позвоночнику электрический разряд, — чувствовать свою добычу. Даже когда ты сама — добыча.

Его пальцы пробежали по её плечам, стягивая бретельки платья вниз. Ткань скользнула, обнажая грудь, и холодный воздух кабинета заставил соски сжаться в тугие бутоны. Но холода она почти не ощущала — только жар, идущий изнутри, расплавляющий кости и мысли.

— Ты чувствуешь меня, — продолжил Дориан, ведя кончиками пальцев по её обнажённым плечам, ключицам, опускаясь ниже, обводя грудь мучительно медленными кругами. — Но чувствуешь ли ты, где кончается твоё желание и начинается моё?

Его ладонь легла на низ её живота, чуть надавливая, заставляя прижаться бёдрами к его паху. Сквозь тонкую ткань платья она ощутила твёрдость его возбуждения — холодную, чуждую, но оттого ещё более пьянящую. Мэделин всхлипнула и непроизвольно выгнулась, ища большего контакта.

— Мы связаны, — его голос опустился до низкого, вибрирующего шёпота, проникающего прямо в те уголки её сознания, где ещё теплились остатки стыда. — То, что чувствуешь ты, чувствую я. Твоё возбуждение — моё возбуждение. Твоя боль — моё наслаждение. Это и есть связь фамильяра.

Он резко развернул её лицом к себе и впился в губы поцелуем — жадным, глубоким, требовательным. Его язык скользнул в её рот. Это должно было вызвать отвращение. Вместо этого она застонала ему в рот и ответила на поцелуй с голодом, который уже не пугал её.

Остатки одежды полетели на пол. Дориан подхватил её и, не разрывая поцелуя, уложил на бархатную поверхность дивана. Теперь он нависал над ней — бледный мраморный бог в распахнутой чёрной рубашке, с глазами, горящими дьявольским огнём. Она потянулась к нему, желая прикоснуться к этой мраморной коже, но он перехватил её запястья и завёл их над головой, прижимая к подлокотнику. Одно движение — и шёлковый шнурок от портьеры обвился вокруг её рук, лишая возможности двигаться.

— Второй урок, — произнёс он, отстраняясь и любуясь делом своих рук. — Контроль. Ты должна научиться доверять мне настолько, чтобы отказаться от контроля над собственным телом. Доверять настолько, чтобы позволить мне довести тебя до самого края — и удержать на нём.

Его пальцы скользнули по её животу, ниже, к средоточию того самого жара, который пульсировал в такт их общей связи. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но девушка вскрикнула, выгибаясь навстречу. Дориан лишь ухмыльнулся и убрал руку.

— Нетерпеливая, — констатировал он с оттенком одобрения. — Это хорошо. Страсть — топливо для магии. Но необузданная страсть сжигает. А я хочу, чтобы ты горела долго, моя маленькая охотница.

Он опустился ниже, и его холодные губы начали путешествие по её телу — шея, ключицы, грудь, живот. Каждое прикосновение было рассчитанным, выверенным, как движение скальпеля. Он не торопился. Он смаковал её реакции, её стоны, её беспомощные попытки освободить руки и притянуть его ближе.

Когда его язык коснулся внутренней стороны её бедра, Мэделин уже не могла связно мыслить. Всё её существо сжалось до одной-единственной точки — той, где его холод встречался с её жаром, где его власть встречалась с её капитуляцией. Он доводил её до пика и отступал, снова и снова, пока она не взмолилась — вслух, срывающимся голосом, не узнавая саму себя.

— Пожалуйста... Дориан... Я больше не могу...

— Можешь, — ответил он, поднимая голову. Его губы блестели от её влаги, это зрелище было самым развратным и самым прекрасным из всего, что она когда-либо видела. — И будешь. Пока я не разрешу иначе.

И тогда он наконец вошёл в неё — одним глубоким, мощным толчком, заполняя до предела, до сладкой боли, до ощущения, что ещё немного — и она разлетится на тысячу сияющих осколков. Холод его плоти внутри неё контрастировал с обжигающим жаром её собственного тела, этот контраст рождал ощущения, которые не укладывались ни в какие человеческие категории. Это было первобытное, животное соитие — соединение двух хищников, один из которых пока ещё учится быть хищником.

Он двигался в ней медленно, размеренно, задавая ритм, в котором она безошибочно узнавала биение своего собственного сердца. Связь фамильяра пульсировала между ними оголённым нервом, и с каждым толчком Мэделин чувствовала не только своё наслаждение, но и его — тёмное, древнее, голодное удовольствие вампира, обладающего своей избранницей.

— Смотри на меня, — приказал он.

Она открыла глаза — когда успела зажмуриться? — и встретилась с его взглядом. Два чёрных озера, в глубине которых клубилась сама вечность. И в этой вечности она увидела себя — обнажённую, связанную, полностью отданную в его власть, и от этого зрелища стыд и возбуждение смешались в гремучий коктейль, толкающий её к самому краю.

— Вот так, — прошептал он, наклоняясь ниже. Его клыки коснулись её шеи — того самого места, где уже алели две затянувшиеся ранки. — Почувствуй себя. Почувствуй меня. Почувствуй нас.

Он укусил её в тот самый момент, когда волна оргазма накрыла её с головой. Боль и наслаждение слились воедино, образуя третье, невыразимое чувство — полное, абсолютное единение, в котором не было ни Дориана, ни Мэделин, а было лишь одно существо, пульсирующее, живое, вечное.

Когда сознание вернулось к ней, она всё ещё лежала на диване, освобождённая от пут, укрытая его чёрной рубашкой. Дориан стоял у стола, изучая какие-то бумаги, словно ничего не произошло. Но теперь она чувствовала его по-другому. Его спокойствие было её спокойствием. Его голод — её голодом.

— Третий урок, — произнёс он, не оборачиваясь, — будет сложнее. Завтра мы начинаем готовиться к открытию двери. И это значит, что тебе придётся встретиться с теми, кто не в восторге от нашего союза.

— О чём ты? — она приподнялась на локте, придерживая рубашку на груди.

Дориан обернулся.

— О том, что ты не единственная, кто охотится за Источником. Есть и другие. Совет Древних не одобряет моего намерения открыть дверь. А ещё есть Конгрегация — потомки охотников, которые до сих пор существуют и которые не обрадуются, узнав, что наследница Ван Хельсингов стала игрушкой вампира. Завтра, моя милая, твоя жизнь станет ещё интереснее. А сегодня...

Он подошёл к дивану, наклонился и поцеловал её в лоб — на удивление нежно, почти по-человечески.

— Сегодня отдыхай. Восстанавливайся. Пей воду. Ешь. Твоему телу нужно привыкнуть к новой крови, которая в тебе течёт. Потому что скоро мы начнём охоту. И на этот раз — не на тебя.

Он выпрямился, и его фигура начала таять в тенях, словно сотканная из них. Последнее, что Мэделин увидела, прежде чем провалиться в глубокий сон без сновидений, — его чёрные глаза, горящие в темноте двумя звёздами.

Ей снился волчий вой. И серебряный клинок в её руке.

И дверь, за которой клубилась тьма.

Глава 5

Три дня. Три дня Мэделин не выходила из своей студии, если не считать вылазок в «Лимб» по ночам. Телефон молчал — точнее, она специально не отвечала на звонки, глядя, как экран загорается именем Хлои снова и снова. Семь пропущенных. Десять. Пятнадцать.

«Ты где?»

«Мэдс, чёрт возьми, ответь»

«Я звоню в полицию, если ты не перезвонишь до вечера»

Это последнее сообщение заставило её встать с дивана, где она пролежала последние два часа, уставившись в потолок. Полиция — это лишнее. Объяснять копам, почему у неё на шее две симметричные ранки — не хотелось.

Она набрала номер Хлои.

— Мэделин?! — голос подруги был одновременно облегчённым и взбешённым. — Ты жива? Что случилось? Ты пропала после того вечера в «Лимбе»! Я искала тебя везде!

— Я… — Мэделин запнулась. Сказать правду? «Привет, я стала фамильяром трёхсотлетнего вампира и теперь сплю с ним, а ещё я наследница охотников на монстров». — Я заболела. Сильно. Мигрень, температура. Лежала пластом.

— И телефон не брала три дня?

— Батарейка села, а заряжать было нечем, — соврала Мэделин, глядя на зарядку, торчащую из розетки в двадцати сантиметрах от дивана. — Прости. Я в порядке. Правда.

— Ладно, — Хлоя вздохнула. — Но ты мне обязана кофе и подробностями о том, как тебя угораздило уйти с тем красавчиком. Дорианом? О Господи, он выглядел так, будто сожрёт тебя живьём.

— Не сожрал, — выдавила Мэделин. Кофе — это безопасно. Кафе — это нейтральная территория. — Встречаемся сегодня в «Старбаксе» на Бауэри? В четыре?

— Буду.

***

Она пришла на полчаса раньше, чтобы собраться с мыслями. Сидела у окна с чашкой зелёного чая, которого не пила, и смотрела на прохожих. Мир за стеклом казался плоским, ненастоящим — как декорация к фильму, который она раньше смотрела с наивным восхищением. Теперь она видела то, чего не замечали другие: слишком бледную женщину в очереди — вампирша, голодная, но сдержанная; и ещё двоих в чёрных пальто на противоположной стороне улицы — охотники? Наверное. Серебряные амулеты едва заметно блеснули под воротниками.

Её мир сузился и расширился одновременно. Сузился до опасной, интимной близости с Дорианом. Расширился до целой вселенной, о существовании которой она не подозревала еще буквально месяц назад.

— Мэдс!

Хлоя ворвалась в кофейню как ураган — дреды цвета фуксии, татуировка дракона, высовывающая хвост из ворота фартука (она, кажется, никогда не снимала форму, даже когда не работала). Она обняла Мэделин так крепко, что та чуть не охнула — ранки на шее всё ещё были чувствительными.

— Выглядишь… по-другому, — Хлоя отстранилась и окинула её цепким взглядом. — Кожа светится, что ли? Ты влюбилась? Тот жуткий красавчик — он что, модель? Инстаграмная знаменитость?

— Он… инвестор, — Мэделин выбрала первое, что пришло в голову. — В недвижимость. Очень богатый. Очень занятой.

— И очень бледный, — Хлоя заказала капучино и плюхнулась на стул напротив. — Но глаза — огонь. Такие чёрные, что я чуть в обморок не упала, когда он на меня посмотрел. А ты что, сразу ушла с ним?

— Мы просто… поговорили.

— Просто поговорили, а потом ты пропала на три дня? Мэдс, я не вчера родилась. У тебя на шее засосы? — Хлоя подалась вперёд, и Мэделин инстинктивно прижала руку к воротнику водолазки — той самой, которую выбрала специально, чтобы скрыть отметины.

— Нет у меня засосов. Аллергия на хлорку в бассейне.

— Ты не ходишь в бассейн.

— Начну ходить.

Хлоя рассмеялась, но в её глазах мелькнуло нечто тревожное. Мэделин вдруг осознала, как ужасно выглядит со стороны: бледная, с запавшими глазами, говорящая загадками. Она хотела рассказать всё. Выпалить правду — и пусть Хлоя думает, что она сошла с ума. Но это было небезопасно.

— Слушай, — Мэделин взяла подругу за руку. — Тот клуб, «Лимб»… Ты часто туда ходишь?

— Иногда. Мой бывший работает вышибалой, он меня пускает бесплатно. А что?

— Там странная публика.

— Ну, это же тематический клуб, — Хлоя пожала плечами. — Готика, вычурность, все такие. Тебе не понравилось?

— Не то слово. — Мэделин замялась, подбирая слова. — Просто… будь осторожна, хорошо? Если увидишь там того же красавчика или его друзей — не подходи к ним. Даже если они будут звать.

— Звучит как предупреждение из фильма ужасов, — Хлоя усмехнулась, но улыбка вышла нервной. — Ладно, договорились. А ты что, теперь его девушка? Решила монополизировать?

— Что-то вроде того.

Они проговорили ещё час — о работе, о смешных клиентах, о том, что у Хлои появился новый парень, офисный планктон, который носит галстук-бабочку и коллекционирует винил. Мэделин слушала вполуха, кивала в нужных местах и чувствовала себя чужой на этом празднике обыденности, где Хлоя обсуждала, какой сорт кофе лучше взять для домашней кофемашины.

Когда они прощались, подруга снова обняла её и прошептала на ухо:

— Ты изменилась, Мэдс. Не знаю, что с тобой произошло, но… ты стала другой. Будто часть тебя осталась где-то там, в «Лимбе». Возвращайся, ладно? Я скучаю по той девушке, которая смеялась над тараканами и мечтала покорить Нью-Йорк.

Мэделин ничего не ответила. Она смотрела, как Хлоя уходит по залитой солнцем улице, и чувствовала, как нить, связывающая её с Дорианом, пульсирует где-то на краю сознания. Он был рядом. Всегда. Следил? Заботился? Контролировал?

Она достала телефон и написала одно сообщение:

«Я готова. Продолжим обучение завтра».

Ответ пришёл через секунду:

«Жду».

Мэделин убрала телефон и пошла домой. Обычная жизнь осталась позади, в этой кофейне, в этом разговоре, в лучах равнодушного солнца. Впереди была тьма — и она больше не боялась её.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 6

Пробуждение было резким — тело среагировало на опасность раньше, чем разум успел стряхнуть остатки сна. Девушка села в постели, прижимая одеяло к груди, и оглядела комнату. Всё было на своих местах: узкая студия, плакаты с неоновыми вывесками, треснувшее зеркало на стене. Чужое присутствие ощущалось не глазами — кожей. Той самой новой, гиперчувствительной кожей, подаренной связью с Дорианом.

Но в комнате никого не было.

Зато на тумбочке лежало то, чего здесь точно не было вчера: плоская чёрная коробка, перевязанная серебряной лентой, и записка, написанная размашистым, старомодным почерком:

«Оденься достойно твоей крови. Сегодня ты встретишь тех, кто захочет тебя оценить — или уничтожить. Будь готова к десяти. Дориан».

Мэделин открыла коробку и на мгновение задохнулась. Внутри, обёрнутое в тончайшую папиросную бумагу, лежало платье — тёмно-гранатовое, струящееся, с высоким воротником, который аккуратно скрывал бы укусы на шее. Ткань холодила пальцы, переливаясь в утреннем свете, словно жидкий рубин. Рядом примостились изящные лодочки на тонкой шпильке — явно ручная работа, и маленький бархатный мешочек с серебряной подвеской: миниатюрный кинжал, усыпанный гранатовыми крошками.

Она надела платье, и оно село идеально, словно шилось по меркам, которые никто с неё не снимал. Подвеска легла в ямочку между ключиц, прохладная и тяжёлая. Из зеркала на неё смотрела незнакомка — бледная, с горящими глазами, в которых больше не было провинциальной наивности. Только зарождающаяся, опасная сила.

Ровно в десять у двери её квартиры раздался стук.

Но это был не Дориан.

На пороге стоял мужчина, которого она никогда раньше не видела. Высокий, даже выше её вампира, с широкими плечами, обтянутыми потёртой кожаной курткой, и густыми тёмными волосами, собранными в низкий хвост. Его лицо, обветренное и тронутое загаром, контрастировало с фарфоровой бледностью обитателей «Лимба». Но больше всего поражали глаза — янтарно-золотистые, с вертикальными зрачками, которые сузились, едва он её увидел. От него пахло лесом, мускусом и чем-то тёплым, животным, отчего воздух вокруг словно задрожал.

— Мэделин, я полагаю, — произнёс он низким, рокочущим голосом, который резонировал где-то глубоко в её груди. — Меня зовут Кай. Я друг. По крайней мере, в данный момент.

— Дориан собирался прийти за мной, — ответила она, отступая на шаг и нащупывая ручку двери. Мысль о том, чтобы захлопнуть её перед незнакомцем, промелькнула и исчезла — он источал такую уверенную, подавляющую силу, что сопротивляться казалось бессмысленным.

— Дориан передумал, — Кай растянул губы в ухмылке, и она увидела, что его зубы чуть крупнее обычных, а клыки — белые, крепкие, но не вампирские, а скорее… волчьи. — Нейтральная территория не терпит опозданий. Он ждёт нас в «Пекле». Это клуб в Мидтауне, где сверхъестественные встречаются без оружия. И без фокусов. Я вызвался сопроводить тебя, потому что по дороге на тебя могут напасть те, кто не хочет, чтобы Ван Хельсинг снова заявила о себе.

— Ван Хельсинг? — Мэделин нервно усмехнулась. — Я не Ван Хельсинг.

— Ты — последняя кровь рода, и этого достаточно, — в его голосе не было насмешки, — А теперь пойдём. У нас мало времени, а разговор по пути будет долгим.

Он протянул ей руку — широкую ладонь с длинными пальцами, на которой серебрился шрам в виде полумесяца. Мэделин на мгновение заколебалась. Где-то в глубине её сознания нить, связывающая с Дорианом, натянулась и запульсировала тревогой: вампир был недоволен. Но выбора, похоже, не оставалось. Она вложила свою ладонь в его, и горячие пальцы сомкнулись вокруг неё, словно стальной капкан, обтянутый бархатом.

Он повёл её к переулку, где у пожарной лестницы стоял мотоцикл — массивный, чёрный, с серебристыми вставками, напоминающими клыки. Протянув ей шлем, Кай запрыгнул на сиденье и кивнул на место позади себя.

— Держись крепче. Я езжу быстро.

Мэделин забралась на мотоцикл, и её юбка кровавым шёлком растеклась по чёрной коже сиденья. Обхватить мужчину за талию было неизбежно — и когда её руки сомкнулись на его торсе, она ощутила под курткой жар, немыслимый для человека. Кай завёл двигатель, мотоцикл взревел, словно живой зверь. Её бёдра прижались к его бёдрам, грудь — к широкой спине, и каждый толчок двигателя отдавался пульсацией в низу живота.

Они вылетели в поток Нью-йоркского трафика, лавируя между машинами с хищной грацией. Ветер трепал волосы девушки, выбившиеся из причёски, и она поймала себя на том, что вжимается в Кая сильнее, чем нужно. От него пахло хвоей и нагретой на солнце землёй, и этот запах пробуждал что-то тёмное и голодное, дремавшее в ней со времён первого укуса Дориана.

— Ты чувствуешь это, да? — крикнул Кай, не оборачиваясь, и его голос пробился сквозь рёв мотора. — Химию. Это природа. Ты — потомок охотников, воинов, которые сражались с ночными тварями веками. А я — альфа стаи, которая никогда не склонялась перед вампирами. Наши тела знают друг друга, даже если разум сопротивляется.

Её щёки вспыхнули, но она промолчала. Рядом с Дорианом она чувствовала ледяное, возвышенное подчинение — сладкое, как яд. Но этот мужчина... он будил нечто иное: дикое, животное, требующее не поклонения, а битвы. Или спаривания. Или того и другого одновременно.

«Лучше бы ему помолчать сейчас…»

«Пекло» оказалось подземным клубом, спрятанным под старым театром. Когда они спустились по каменным ступеням, Дориан уже ждал их у входа. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас напоминало грозовую тучу. Он стоял, скрестив руки на груди, а его чёрные глаза прожигали Кая взглядом, способным расплавить сталь.

— Я не просил тебя привозить её, волк, — процедил он, делая шаг вперёд и забирая Мэделин у оборотня. Его холодные пальцы легли на её талию собственническим жестом, и по телу девушки пробежала волна знакомого, гипнотического тепла. Дориан активировал связь фамильяра, напоминая, кому она принадлежит.

— Совет Древних решил иначе, — пожал плечами Кай, ничуть не испугавшись. — Поскольку девчонка — ключ к Источнику, её безопасность теперь касается всех. Моя стая обеспечит ей защиту снаружи. А ты займёшься тем, что у тебя получается лучше всего, — он усмехнулся, сверкнув янтарными глазами, — соблазнением и политическими интригами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дориан шагнул к оборотню, воздух между ними заискрился от напряжения. Связь внутри Мэделин взвыла, отзываясь на ярость вампира. Она покачнулась, хватаясь за стену, и в тот же миг Кай оказался рядом, поддерживая её за локоть. Его прикосновение обожгло, словно клеймо, и по телу прошла судорога — смесь боли от предупреждения Дориана и острого, незнакомого возбуждения от близости оборотня.

— Не трогай её, — прорычал вампир. Его голос упал до того низкого, нечеловеческого регистра, от которого кровь стыла в жилах.

— Она сама решит, кто будет её трогать, — ответил Кай, не отпуская локтя Мэделин. Его большой палец погладил тонкую кожу на внутренней стороне её запястья. — Ты не можешь вечно держать её на поводке, вампир. Рано или поздно зверь внутри неё проснётся. И когда это случится, она придёт ко мне. Потому что только я смогу научить её бегать на четырёх лапах.

Мэделин стояла между ними, чувствуя себя натянутой струной. Связь с Дорианом пульсировала в висках, нашёптывая о верности, подчинении, вечности. Но запах Кая, его жар, его обещание дикой, необузданной свободы заставляли кровь бурлить в жилах. Она переводила взгляд с одного на другого: мраморный бог и дикий зверь, лёд и пламя, смерть и жизнь.

И тогда она поняла: Нью-Йорк припас для неё испытание посерьёзнее вампирских клыков и охотничьих пророчеств. Её собственное сердце, разрывающееся на две части, готово было стать полем битвы. А ведь она едва ли знает их обоих. Неужели кровь настолько решает?

— Хватит, — произнесла она неожиданно твёрдо. — Мы пришли сюда не выяснять отношения. Ведите меня к Совету.

Она выдернула руку из хватки Кая и, не оглядываясь, шагнула в темноту «Пекла». За спиной раздался тихий, одобрительный смешок оборотня и ледяное молчание вампира. Она знала, что оба смотрят ей вслед. И оба хотят заполучить — каждый по-своему.

Любовный треугольник, завязанный кровью и лунным светом, начал затягиваться. И Мэделин ещё не подозревала, что выбраться из него целой будет сложнее, чем открыть любую магическую дверь.

Глава 7

Зал «Пекла» встретил Мэделин волной густого, пряного воздуха, пропитанного дымом благовоний и подземной сыростью. Это место разительно отличалось от декадентской роскоши «Лимба». Здесь не было бархата и свечей — только голый камень стен, уходящий сводами в темноту, грубо сколоченные деревянные столы и очаг в центре, в котором пылал настоящий огонь. Красноватые отсветы плясали на лицах собравшихся, делая их похожими на маски древних божеств.

И собрались здесь все.

Мэделин замерла на пороге, чувствуя, как сердце пропускает удар. Вдоль стен, отделённые друг от друга невидимыми, но строго соблюдаемыми границами, расположились три фракции. Слева — вампиры: бледные, безупречно одетые, с глазами, горящими в полумраке, как тлеющие угли. Справа — оборотни: мощные фигуры в коже и грубой ткани, источающие животный жар и мускусный запах зверя. А прямо напротив входа, отдельно от всех, стояли люди в тёмных пальто с высокими воротниками — Конгрегация охотников. Их серебряные амулеты тускло мерцали в свете очага, а глаза, холодные и оценивающие, смотрели на Мэделин с тем особым, цепким вниманием, с каким ювелир разглядывает неогранённый алмаз.

— Значит, это и есть наследница, — раздался скрипучий, как несмазанная петля, голос.

Вперёд выступила старуха — древняя, сгорбленная, опирающаяся на резной посох из чёрного дерева. Её лицо напоминало печёное яблоко, изрезанное глубокими морщинами, но глаза... глаза были молодыми, ярко-синими, и в них горел такой пронзительный ум, что Мэделин невольно поёжилась. Толпа расступилась, давая старухе пройти. Даже вампиры, казалось, отодвинулись чуть дальше в тень.

— Я Магдалена Ван Хельсинг, — произнесла незнакомка, останавливаясь в трёх шагах от Мэделин. — Твоя двоюродная прабабка, если быть точной. Последняя хранительница архива Конгрегации. Мы думали, род прервался навсегда. А ты, оказывается, всё это время жила в Оклахоме и ничего не знала.

Голос её звучал не осуждающе, а скорее устало — словно она повидала слишком много потерянных наследников на своём веку. Мэделин сглотнула ком в горле. Смотреть на эту женщину было всё равно что смотреть в кривое зеркало, показывающее её собственное будущее.

— Я действительно ничего не знала, — выдавила она. — До недавнего времени я думала, что вампиры существуют только в кино.

— Тот день многое изменил для всех нас, — подала голос вампирша, стоявшая во главе клана. Высокая, с пепельными волосами, уложенными в сложную причёску, и лицом, застывшим в вечной, пугающей красоте. — Я Агата Морвен, старейшина Совета Древних. Мы собрались здесь, потому что Дориан Ашер нарушил протокол. Он обратил в фамильяра человека из рода Ван Хельсингов без согласия Совета. А теперь ещё и планирует использовать его для открытия двери, которую мы, вампиры, поклялись не трогать.

Дориан, стоявший чуть позади Мэделин, шагнул вперёд. Его лицо было маской ледяного спокойствия, но связь внутри неё кричала о том, как сильно он напряжён.

— Я не нарушал протокол, — произнёс он ровно. — Мэделин была никем — обычной смертной, приехавшей в Нью-Йорк. Я узнал о её крови только после укуса. А что касается двери... клятву не трогать Источник давали триста лет назад, когда никто из вас не верил, что ключ вообще существует. Теперь он есть. И я намерен им воспользоваться.

По залу прокатился ропот. Оборотни зашевелились, и вперёд вышел Кай — он успел занять место во главе своей фракции, и теперь смотрел на Дориана с выражением ленивого, опасного превосходства.

— Вот поэтому моя стая и вмешалась, — пророкотал он. — Если кровососы начнут войну за Источник, она выплеснется на улицы. Погибнут люди. А за ними придут охотники, — он кивнул на Магдалену. — И тогда старая война вспыхнет заново. Нас это не устраивает.

— Твоя стая вмешалась, потому что ты учуял самку, — холодно парировал Дориан. — Только и всего.

Воздух между ними буквально заискрился. Мэделин чувствовала, как связь внутри неё натягивается до предела, и поняла: ещё мгновение — и вампир бросится на оборотня прямо здесь, в зале, где любое насилие, по всей видимости, запрещено древними законами.

Она сделала единственное, что пришло в голову.

— Хватит!

Её голос разнёсся под каменными сводами, и на мгновение все замолчали. Даже пламя в очаге, казалось, приглушило свой рёв. Мэделин стояла между вампиром и оборотнем, и её трясло — от страха, от ярости, от новой, пугающей силы, которая бурлила в крови.

— Вы все говорите обо мне так, будто я вещь. Ключ. Самка. Наследница. Но никто не спросил, чего хочу я сама, — она обвела взглядом собравшихся. — Вы, вампиры, хотите использовать меня. Вы, оборотни, хотите меня защищать. Вы, охотники, наверняка хотите меня забрать и запереть в каком-нибудь архиве до конца жизни. А я... я просто хочу понять, кто я теперь.

Повисла тишина.

Магдалена Ван Хельсинг медленно, опираясь на посох, подошла ближе. Её синие глаза, яркие и древние, всмотрелись в лицо Мэделин с новым выражением — уже не оценивающим, а почти... сочувствующим.

— Девочка права, — произнесла она, и её скрипучий голос разнёсся по залу. — Совет Древних, Конгрегация и Стая забыли о главном правиле. Ключ — не инструмент. Ключ — это человек. И решать, какой замок им открывать, может только сам человек.

Она положила узловатую ладонь на плечо Мэделин, и от этого прикосновения по телу пробежала тёплая, успокаивающая волна. Не магия — что-то другое. Кровь. Признание родства.

— Я предлагаю компромисс, — продолжила старуха, поворачиваясь к Совету. — Мэделин останется в Нью-Йорке под общей защитой всех трёх фракций. Дориан Ашер сохранит связь фамильяра — мы всё равно не сможем её разорвать без смерти одного из них. Кай Стормвинд, — она перевела взгляд на оборотня, — получит право обучать её защите. А Конгрегация... Конгрегация откроет ей архивы. Девочка должна знать, кто она. И только после этого, когда она будет готова, мы снова соберёмся и обсудим дверь.

Агата Морвен поджала тонкие губы. Было видно, что компромисс ей не по душе, но спорить со старейшей из Ван Хельсингов в присутствии двух других фракций было бы политическим самоубийством.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Совет согласен, — произнесла она после долгой паузы. — При одном условии. Если Мэделин решит открыть дверь, она сделает это под контролем Совета. И сила Источника будет разделена поровну.

— Это мы ещё обсудим, — усмехнулся Дориан, но напряжение в его плечах немного спало.

Кай ничего не сказал. Он просто смотрел на Мэделин. Смотрел так, словно видел её насквозь — все её страхи, все её желания, всё то тёмное и дикое, что только начинало пробуждаться внутри.

— Значит, решено, — подвела итог Магдалена. — А теперь всем разойтись. Девочке нужно отдохнуть. Завтра у неё начинается обучение.

Фракции начали расходиться. Вампиры таяли в тенях, оборотни уходили через боковой выход, охотники собирались вокруг Магдалены, что-то негромко обсуждая. Мэделин осталась стоять в центре опустевшего зала, чувствуя себя выжатой до последней капли.

Дориан подошёл к ней первым. Его холодные пальцы коснулись её подбородка, приподнимая лицо, и он заглянул в глаза с тем самым собственническим, тёмным обожанием, которое одновременно пугало и пьянило.

— Ты хорошо справилась, — прошептал он. — Моя маленькая охотница. Но не думай, что я позволю волку подойти к тебе слишком близко.

Он наклонился и поцеловал её — коротко, властно, оставляя на губах привкус металла. А затем отступил, растаял в тенях, оставляя её одну.

Почти одну.

— Он тебя не заслуживает, — раздался низкий голос за спиной.

Мэделин обернулась. Кай стоял, прислонившись плечом к каменной колонне, скрестив руки на широкой груди. В свете угасающего очага его глаза горели, как два янтарных угля.

— А ты, конечно, заслуживаешь? — она попыталась вложить в голос сарказм, но вышло устало.

— Нет, — неожиданно ответил он. — Я тоже нет. Но я хотя бы честен с тобой. Я не буду притворяться, что мне нужно только твоё наследие. Ты — красивая женщина, Мэделин. Сильная. Опасная. И мой зверь хочет тебя так же сильно, как я сам. Но в отличие от вампира, я не стану тебя принуждать. Когда ты придёшь ко мне — если придёшь, — это будет твой выбор.

Он отлепился от колонны и направился к выходу. Проходя мимо, на мгновение задержался, и его горячее дыхание коснулось её уха:

— Но когда этот день настанет, ты не захочешь уходить. Никогда.

И ушёл, оставляя за собой шлейф хвойного запаха и странное, щемящее чувство в груди. Девушка стояла в пустом зале, её разрывали два желания — такое разное, такое опасное, такое сладкое.

Лёд вампира или пламя зверя.

А может быть, она сможет удержать и то, и другое?

Ответа не было.

Пока что…

Глава 8

Утро встретило Мэделин запахом кофе и свежей выпечки — непривычная роскошь после недели жизни на растворимом пойле и бутербродах. Она выбралась из постели, кутаясь в шёлковый халат, найденный вчера в коробке вместе с платьем, и обнаружила на крошечном кухонном столе поднос с завтраком. Круассаны ещё хранили тепло духовки, масло таяло золотистыми лужицами, а кофе был именно такой, как она любила, — с каплей ванили и щепоткой корицы.

Рядом с кофейником лежала записка. Почерк Дориана:

«Архивы Конгрегации находятся под старой церковью Святого Патрика в Нижнем Ист-Сайде. Не спрашивай, как охотники договорились с церковью — это долгая история. Магдалена ждёт тебя к полудню. Не ешь чеснок перед выходом. Серьёзно».

Мэделин фыркнула, откусывая круассан. Вампир с чувством юмора — такого она точно не ожидала.

После завтрака она оделась скромнее, чем вчера: тёмные джинсы, простая белая блузка, кожаная куртка — подарок Кая, как выяснилось из приложенной к свёртку карточки. «На случай, если станет холодно. Или если придётся драться. Кожа защищает лучше, чем шёлк». Она покрутила в пальцах карточку, чувствуя, как внутри снова разгорается тот самый тлеющий уголёк, который оборотень заронил вчера, и поспешно сунула её в карман.

Церковь Святого Патрика оказалась вовсе не церковью. Точнее, церковь была — старая, построенная ещё в девятнадцатом веке, с облупившейся штукатуркой и почерневшими от времени витражами, — но богослужения в ней не проводились уже лет пятьдесят. Вместо этого под нефом, в лабиринте подвальных помещений, усиленных стальными перекрытиями и защитными заклинаниями, располагался архив Конгрегации.

Магдалена встретила её у бокового входа — там, где обычные прихожане никогда не ходили. Сегодня она выглядела чуть бодрее: всё тот же чёрный посох, всё то же морщинистое лицо, но глаза горели живым, почти молодым огнём предвкушения.

— Пунктуальность — редкое качество среди молодёжи, — прокомментировала она вместо приветствия. — Особенно среди той молодёжи, которую кусают вампиры и обхаживают оборотни. Идём, девочка. Нам нужно многое успеть.

Они спустились по винтовой лестнице, уходящей глубоко под землю. Воздух здесь был сухим и прохладным — идеальные условия для хранения древних манускриптов. Архив представлял собой бесконечные ряды стеллажей, уставленных книгами в кожаных переплётах, свитками пергамента, серебряными ларцами с запечатанными артефактами и стеклянными колбами, в которых плавали в мутной жидкости какие-то неопознаваемые фрагменты.

— Добро пожаловать в хранилище памяти Ван Хельсингов, — произнесла Магдалена с гордостью, смешанной с печалью. — Здесь собраны знания пяти столетий. Бестиарии, гримуары, дневники охотников, образцы оружия и ядов. Всё, что нужно знать о ночных тварях — и о том, как их убивать.

— Почему вы показываете это мне? — спросила Мэделин, оглядываясь по сторонам. — Я думала, что Дориан запретит мне даже приближаться к архивам охотников.

— Дориан Ашер не может мне запретить, — усмехнулась старуха. — Он, конечно, силён, но я — старейшина рода, а в стенах этого архива моя власть больше его власти. К тому же он сам понимает: чтобы открыть дверь, тебе нужно знать, что ты делаешь. А для этого ты должна знать, кто ты.

Она подвела Мэделин к одному из стеллажей и достала с полки массивный фолиант в обложке из тёмной, почти чёрной кожи. Заглавные буквы на обложке были вытиснены серебром: «Genealogia Venatorum» — «Родословная Охотников».

— Вот здесь, — Магдалена раскрыла книгу где-то на середине, — записана твоя ветвь. Агнес Ван Хельсинг, твоя прапрабабка, исчезла в 1963 году. Мы считали, что она погибла в битве с кланом Носферату в Новом Орлеане. Но год назад наши прорицатели уловили всплеск крови Ван Хельсингов на западе. Я отправила гонцов в Оклахому. Они нашли записи о твоём рождении. И о смерти твоей матери.

Мэделин вздрогнула. Мать умерла, когда ей было десять — несчастный случай, говорил отец. Упала с лестницы и сломала шею. Обычное, банальное несчастье.

— Это был не несчастный случай, — тихо произнесла Магдалена, словно прочитав её мысли. — Твою мать убили. Вампиры. Они тоже искали ключ. Они знали, что род Ван Хельсингов где-то продолжается. И они нашли вас. Но твоя мать успела спрятать тебя — наложила заклятие забвения, которое скрывало твою ауру до совершеннолетия. Ты должна была проснуться, когда тебе исполнится двадцать один. Но Дориан Ашер оказался быстрее заклятия.

Внутри Мэделин что-то оборвалось. Холодная ярость — не её собственная, а та, тёмная, что дремала в крови, — поднялась из глубин и запульсировала в висках. Её мать убили вампиры. А теперь она сама — фамильяр одного из них. Любовница того, кто принадлежит к pace убийц её семьи.

— Кто? — голос прозвучал глухо, незнакомо. — Кто это сделал?

— Мы не знаем точно, — Магдалена закрыла книгу и посмотрела на Мэделин с сочувствием. — Но есть основания полагать, что это был кто-то из Совета Древних. Агата Морвен, возможно. Или кто-то из её приближённых. Именно поэтому я и настояла на общей защите. Пока ты под присмотром Дориана, Кая и Конгрегации, никто не посмеет тронуть тебя открыто. Но... — она замялась, — будь осторожна с Ашером. Я не верю в случайности. Его встреча с тобой могла быть не случайной.

Мэделин прижала ладонь к груди, туда, где под тканью блузки висела серебряная подвеска-кинжал. Нить, связывающая её с Дорианом, пульсировала ровно и спокойно, и в этом спокойствии ей чудилось что-то зловещее. Он знал. Он должен был знать о её происхождении до укуса. Но сказал ли он ей правду?

— Я хочу увидеть всё, — произнесла она наконец. — Всё, что есть в архивах о моей семье. О двери. Об Источнике. И о том, как убивать вампиров.

Магдалена усмехнулась, и в её синих глазах мелькнуло одобрение.

— Вот это я и надеялась услышать. Идём, девочка. Обучение начинается.

***

Следующие несколько часов прошли как в лихорадочном сне. Магдалена выкладывала перед ней книгу за книгой: бестиарий вампирских кланов с подробным описанием слабостей каждого; гримуар охотничьих заклинаний, написанный на смеси латыни и старонемецкого; дневник Агнес Ван Хельсинг, её прапрабабки, в котором та описывала своё бегство из Нью-Йорка, любовь к простому фермеру и страх, что вампиры найдут её детей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но самое важное обнаружилось в последнем документе — свитке, датированном 1712 годом, подписанном самим Абрахамом Ван Хельсингом, основателем рода. В нём описывалась дверь.

«Изначальный Источник, — гласил выцветший от времени текст, — не просто сила. Это первокровь — эссенция самого первого вампира, заточённая под землёй Нового Амстердама индейскими шаманами задолго до прихода белых людей. Мы, охотники, лишь укрепили печать. Дверь нельзя открыть силой. Она открывается только перед тем, в чьих жилах течёт кровь охотника, но чьё сердце принадлежит тьме. Тот, кто откроет её, получит власть над солнцем и луной. Но он же и выпустит на волю то, что древние заточили вместе с Источником: Теневого Короля, первого и сильнейшего из вампиров, спящего под землёй в ожидании часа, когда печать будет сломана».

Мэделин отложила свиток и посмотрела на Магдалену расширенными от ужаса глазами.

— Дориан хочет открыть дверь не ради силы. Он хочет освободить Теневого Короля?

— Похоже на то, — кивнула старуха. — И, если это случится, начнётся война, какой мир не видел со времён Средневековья. Вампиры восстанут против людей, оборотни будут вынуждены выбирать сторону, а Конгрегация... Конгрегация будет сражаться до последнего. Именно поэтому ты должна быть готова. Ты — ключ. Но ключ может не только открывать двери. Ключ может и запирать их. Навсегда.

Мэделин сжала кулаки. Внутри неё боролись страх, гнев и странное, тёмное возбуждение. Она была не просто потомком охотников. Она была центром событий, которые назревали веками. И от её выбора зависело будущее.

— Научите меня запирать двери, — твёрдо произнесла она. — Всему, что знаете. Я не позволю Дориану — или кому-либо ещё — уничтожить этот мир.

Магдалена улыбнулась, и впервые за день её улыбка была по-настоящему тёплой.

— Ты истинная Ван Хельсинг, — сказала она. — Кровь не лжёт. Что ж, продолжим.

Она подошла к стальному шкафу в углу архива и, повернув массивный ключ, достала из него предмет, завёрнутый в чёрный бархат. Когда ткань упала, Мэделин ахнула.

Это был кинжал — точная копия её серебряной подвески, только настоящий. Лезвие, выкованное из серебра с вкраплениями обсидиана, светилось в полумраке холодным, потусторонним светом. Рукоять, обтянутая тёмной кожей, была украшена гранатами, и каждый камень пульсировал алым, словно капля свежей крови.

— «Погибель Ночи», — произнесла Магдалена с благоговением. — Фамильный клинок Ван Хельсингов. Выкован в 1593 году, закалён в святой воде и крови девственницы-охотницы. Способен убить любого вампира — даже старейшину. Твоя прапрабабка Агнес не взяла его с собой, когда бежала, и всё это время он хранился здесь в ожидании наследника. Теперь он твой.

Мэделин протянула руку и взяла кинжал. Он лёг в ладонь идеально, словно был создан специально для неё. Металл холодил кожу, но не обжигал, и она чувствовала, как сила, заключённая в клинке, отзывается на её прикосновение, пробуждая в крови наследие поколений охотников.

— Теперь ты вооружена, — сказала Магдалена. — Но оружие — это только половина дела. Завтра начнём физические тренировки. А пока иди домой и отдохни. Твой вампир, вероятно, уже места себе не находит от ревности и беспокойства.

— Он не мой, — автоматически возразила Мэделин, но тут же осеклась. Потому что нить внутри неё пульсировала, и она чувствовала Дориана — его холодное, собственническое беспокойство, его раздражение, его голод. И где-то на периферии этого ощущения маячило что-то ещё. Кай. Оборотень был где-то неподалёку, и его присутствие ощущалось как далёкий лесной пожар — тёплое, опасное, зовущее.

— Не твой, — усмехнулась Магдалена. — Конечно, девочка. Как скажешь.

Мэделин покинула архив, сжимая в одной руке кинжал, а в другой — тяжёлый фолиант с родословной Ван Хельсингов, который Магдалена разрешила взять домой.

Нью-Йорк встретил её шумом улиц и багровыми отблесками заката на стёклах небоскрёбов. Она шла по тротуару, и внутри неё бурлила новая, незнакомая сила — сила охотника, пробуждающаяся после долгой спячки.

Но она ещё не знала, что за ней следят.

Из тени переулка, скрытый от глаз смертных, за Мэделин наблюдала фигура в тёмном плаще. Лицо было скрыто капюшоном, но глаза горели знакомым алым огнём — вампирским огнём. Низкий, шипящий голос произнёс в пустоту:

— Передайте. Девчонка была в архиве. Она нашла клинок. План Ашера под угрозой. Пора действовать.

И тень растворилась в других тенях, оставляя за собой лишь шлейф запаха старой крови и гниющей земли.

Глава 9

Дориан Ашер стоял у панорамного окна своего пентхауса, глядя на огни Манхэттена, рассыпавшиеся внизу бриллиантовой пылью, когда в дверь постучали — три коротких, два длинных. Код опасности.

— Войдите, — бросил он, не оборачиваясь.

На пороге возникла тень — в прямом смысле слова. Сгусток мрака, который постепенно приобрёл очертания человеческой фигуры: низкорослый вампир с крысиным лицом и бегающими глазками, один из его осведомителей, приставленных следить за архивом Конгрегации.

— Говори, — приказал Дориан.

— Девица была в архиве, хозяин. Провела там несколько часов. Старая карга Магдалена показывала ей книги, свитки, а потом... — осведомитель замялся, облизывая тонкие бескровные губы.

—

Потом

что?

— Она дала ей клинок. «Погибель Ночи». Фамильный кинжал Ван Хельсингов.

Дориан медленно повернулся. Его лицо оставалось бесстрастным, но воздух в комнате сгустился, стал холоднее на добрый десяток градусов. Осведомитель съёжился, инстинктивно вжимая голову в плечи — древний, животный страх жертвы перед хищником.

— Что ещё?

— Старуха рассказала ей про дверь. Про Теневого Короля. Про то, что вы хотите его освободить. Девица теперь знает всё, хозяин. И она согласилась учиться запирать двери.

Стекло в окне за спиной Дориана пошло трещиной — тонкой серебряной паутинкой, разбежавшейся от центра к краям. Вампир не шевельнулся, не изменился в лице, но сама стихия отозвалась на его безмолвную ярость.

— Свободен, — произнёс он тихо.

Осведомителя как ветром сдуло. Дориан остался один, глядя на своё отражение в треснувшем стекле — бледное, искажённое, словно увиденное сквозь призму безумия. Пятьдесят лет. Пятьдесят лет он искал ключ, планировал, плёл интриги, ждал. И теперь, когда ключ наконец оказался в его руках, какая-то старая карга с палкой и девчонка, которая ещё вчера не умела отличить вампира от актёра в Хэллоуинском костюме, грозили всё разрушить.

Он должен был злиться. Он и злился — холодной, расчётливой яростью, требующей немедленных действий. Но под этой яростью пульсировало что-то ещё. Что-то, чему он отказывался давать имя.

Нить фамильяра, связывающая его с Мэделин, дрожала. Девушка была напугана. Растеряна. И в то же время полна решимости — той самой, глупой, человеческой решимости, которая когда-то, триста лет назад, была и у него.

Он помнил это чувство. Смутно, как полустёртую картину. Воспоминание о том, каково это — быть смертным.

Дориан одёрнул манжеты рубашки и направился к двери. Разговор предстоял неприятный.

***

Мэделин сидела на полу своей крошечной студии, скрестив ноги, и рассматривала клинок. «Погибель Ночи» лежал у неё на коленях, и в тусклом свете настольной лампы его лезвие переливалось холодным, лунным серебром. Фолиант с родословной она раскрыла на странице с портретом Агнес Ван Хельсинг — прапрабабка смотрела с пожелтевшей бумаги строго и в то же время печально, словно знала, какая судьба ждёт её потомков.

Всё, что она узнала сегодня, не укладывалось в голове. Мать убили вампиры. Дориан, скорее всего, знал об этом и молчал. Он охотился за ней не потому, что она ему понравилась, а потому что она — ключ к двери, за которой спит чудовище. Вся их связь, все эти властные поцелуи и сладкие укусы — всего лишь инструмент контроля.

Но тогда почему ей было так больно от этой мысли? Почему нить внутри неё трепетала и тянулась к нему, несмотря ни на что?

Она не услышала, как открылась дверь. Просто в какой-то момент почувствовала холод — тот самый, знакомый, обволакивающий, — и поняла, что больше не одна в комнате.

Дориан стоял у входа, заполняя собой дверной проём. Он был в чёрном, как всегда — чёрная рубашка, чёрные брюки, чёрное пальто, — и на фоне тускло освещённой студии казался сгустком самой ночи, пробравшимся в человеческое жилище. Его лицо было спокойным, но Мэделин уже научилась читать его — под этим спокойствием клокотала буря.

— Ты была в архиве? — спросил он ровно, хотя ответ был очевиден.

— Была.

— И что же ты там узнала?

Мэделин медленно поднялась с пола, не выпуская кинжал из рук. Страха не было — только странное, горькое спокойствие.

— Я узнала, что мою мать убили вампиры, — произнесла она. — Узнала, что ты искал ключ пятьдесят лет и знал, кто я, ещё до того, как укусил меня. Узнала про Теневого Короля, которого ты хочешь освободить, и про то, что, если я открою дверь, начнётся война. Достаточно?

Дориан слушал молча, и только желваки на скулах выдавали его напряжение.

— Это всё? — спросил он, когда она замолчала.

— А что, есть что-то ещё? Может быть, ты заодно убил моего отца? Или планируешь продать меня на органы, когда я открою дверь?

— Твоя мать, — произнёс он медленно, и в его голосе прорезалась та самая низкая, рокочущая нота, которая всегда предвещала гнев, — была убита по приказу Агаты Морвен. Я узнал об этом три дня назад. И я собирался сказать тебе, когда придёт время. Не тогда, когда ты стоишь с фамильным кинжалом, готовая вонзить его мне в сердце.

— Три дня назад? — Мэделин горько усмехнулась. — А до этого ты, конечно, понятия не имел? Ты, старейшина Восточного ковена, хозяин Нью-Йорка, не знал, что Совет Древних охотится за наследницей Ван Хельсингов?

— Не знал, — отрезал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на... обиду? — Агата действовала в тайне от меня. Она хотела найти ключ первой и использовать его в своих целях. Когда я узнал о тебе, то пришёл первым не для того, чтобы тебя использовать. Я пришёл, потому что... — он осёкся.

— Потому что что? — Мэделин шагнула к нему, сжимая рукоять кинжала. — Договаривай.

Дориан смотрел на неё. На её пылающие щёки, на глаза, в которых больше не было страха — только ярость, боль и что-то ещё, что-то глубокое, упрямое, не позволяющее отступить. На её пальцы, сжимающие клинок, который мог убить его одним точным ударом. На то, как дрожала её нижняя губа — совсем чуть-чуть, почти незаметно, — и как она прикусила её изнутри, чтобы унять эту дрожь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он пришёл сюда, чтобы выбить из неё правду. Пришёл с намерением подавить, сломать, заставить подчиниться — как делал это сотни раз с другими. Он был старше, сильнее, быстрее, и кинжал в её руке не стоил ничего против трёхсот лет опыта. Он мог обезоружить её за долю секунды, мог применить связь фамильяра, мог подчинить её волю своей — и получил бы ответы на все вопросы.

Но он не смог.

Что-то в её лице — в этом упрямом, отчаянном, живом лице, — сломало в нём механизм, который работал безотказно три столетия. Он смотрел на неё и не видел ключ. Не видел наследницу Ван Хельсингов. Не видел инструмент для достижения цели.

Он видел Мэделин. Просто Мэделин — девушку из Оклахомы, которая приехала в Нью-Йорк за большой жизнью и попала в кошмар. Девушку, которая пахла ванилью и дерзостью. Которая стонала под его прикосновениями, и не боялась смотреть ему в глаза. Которая, даже стоя перед ним с оружием, не выглядела врагом.

Она выглядела как что-то, что он боялся потерять.

Это чувство было настолько чуждым, настолько давно забытым, что он не сразу распознал его. Триста лет назад, когда он ещё дышал, это чувство называлось... привязанностью? Нет, сильнее. Симпатией? Глубже.

Нежностью.

Дориан Ашер, старейшина Восточного ковена, хозяин вампирского Нью-Йорка, стоял посреди убогой бруклинской студии и не мог заставить себя причинить боль девчонке, которая едва доходила ему до плеча.

— Потому что ты мне нравишься, — произнёс он наконец, и слова эти дались ему тяжелее, чем любое заклинание. — Ты мне нравишься, Мэделин. Не как ключ. Не как фамильяр. Просто... нравишься. Я не знаю, когда это случилось и как. Но это так.

Мэделин замерла. Кинжал в её руке дрогнул.

— Ты лжёшь.

— Я никогда не лгу, — повторил он ту самую фразу, которую сказал в их первую встречу. — Ложь — удел смертных. А я, при всех моих недостатках, не смертен.

Он сделал шаг к ней — медленный, осторожный, словно приближался к раненому зверю.

— Да, я знал, что род Ван Хельсингов продолжается. Да, я искал ключ. Но когда я пришёл в «Лимб» в тот вечер, я не знал, что ты — та самая наследница. Я почувствовал твою кровь только тогда, когда вошёл в зал. И я укусил тебя не ради двери. Я укусил тебя, потому что хотел тебя. Всю. Целиком. Навсегда.

Он остановился в шаге от неё, глядя сверху вниз.

— Ты можешь ненавидеть меня за то, что я не рассказал тебе о матери. За то, что связал тебя связью фамильяра, не спросив разрешения. За то, что я монстр, который планирует освободить ещё большего монстра. Я приму твою ненависть. Но не говори, что я к тебе ничего не чувствую. Потому что это, — он коснулся пальцами своей груди, там, где у людей бьётся сердце, — это единственная правда, которая имеет значение.

Мэделин молчала. В горле стоял ком, а глаза предательски щипало. Она так долго готовилась ненавидеть его — и имела на это полное право. Но то, что он говорил сейчас, звучало... честно. И нить внутри неё, эта проклятая связь фамильяра, подтверждала каждое его слово.

Он действительно не лгал.

— Я не знаю, что мне теперь делать, — прошептала она, опуская кинжал. — Я не могу открыть дверь и выпустить Короля. Но я не могу и предать тебя. Ты — часть меня теперь, нравится мне это или нет. И ты убил бы любого, кто встал бы у тебя на пути. Но меня ты не тронул.

— Не тронул, — согласился он. — И не трону. Что бы ни случилось.

Он протянул руку и осторожно, почти робко, коснулся её щеки. Холодные пальцы скользнули по скуле, стирая слезу, которую она даже не заметила.

— Давай заключим перемирие, — предложил он. — Хотя бы на сегодня. Ты устала, я зол, и мы оба на взводе. Завтра мы продолжим этот разговор. А сейчас... просто позволь мне побыть рядом.

Мэделин посмотрела на него. На этого бледного, невероятного, опасного мужчину, который только что признался ей в чувствах с таким трудом, словно каждое слово вырывал из себя с мясом. Который мог сломать её, но не стал.

Она кивнула.

Дориан осторожно взял кинжал из её ослабевших пальцев и отложил в сторону. Затем так же осторожно привлёк её к себе, укутывая в холод своих объятий, словно в плащ. Она уткнулась лицом в его грудь, вдыхая запах старых книг и металла, и впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности.

Связь фамильяра пульсировала между ними, как нить — тонкая, серебряная, связывающая два сердца. Одно живое. Одно мёртвое.

Но оба — впервые за долгое время — бьющиеся в унисон.

За окном занимался рассвет. Где-то далеко, в подземных катакомбах, спала дверь, ожидая ключа. Где-то в Мидтауне, в стае оборотней, Кай смотрел на тускнеющую луну и думал о девушке, которая пахла ванилью. А где-то в тенях Манхэттена Агата Морвен плела новый заговор.

Но всё это будет завтра.

А сегодня Мэделин, последняя из рода Ван Хельсингов, спала в объятиях вампира, который должен был быть её врагом.

Глава 10

Солнце пробивалось сквозь дешёвые жалюзи, расчерчивая комнату полосами золотистого света, когда Мэделин проснулась. Первое, что она ощутила, был холод — но не тот пугающий, могильный холод, к которому она начала привыкать, а освежающий, словно горный ручей, обвивающий её тело. Вторым ощущением стало тепло — противоречивое, невозможное, исходящее откуда-то изнутри, из самой глубины её существа, где пульсировала связь фамильяра.

Она лежала на боку, и рука Дориана покоилась на её талии — тяжёлая, собственническая даже во сне. Его грудь прижималась к её спине, и она чувствовала ровное, медленное биение его сердца — слишком редкое для человека, но такое успокаивающее сейчас. Он не дышал во сне — вампирам не нужен кислород для отдыха, — и эта неподвижность когда-то пугала её. Теперь же она казалась странно умиротворяющей, словно рядом с ней замерло само время.

Осторожно, чтобы не разбудить его, девушка повернулась в его объятиях. Лицо Дориана во сне было другим — не таким, каким она привыкла его видеть. Исчезла вечная ироничная полуулыбка, разгладилась морщинка меж бровей, и перед ней лежал просто мужчина. Бледный, невероятно красивый в своей мраморной безупречности, но — мужчина. Без маски превосходства, без ледяной брони, за которой он прятался три столетия.

Она подняла руку и едва заметно коснулась кончиками пальцев его скулы, провела по линии подбородка, обвела контур губ — тех самых губ, которые целовали её с такой властной нежностью. Он не пошевелился, но ресницы дрогнули.

— Подсматривать за спящим неприлично, — произнёс он, не открывая глаз.

Девушка отдёрнула руку, но он перехватил её запястье — быстро, неуловимо, даже не завершив пробуждения, — и поднёс к губам, целуя в центр ладони.

— Я не подсматривала, — пробормотала она, краснея. — Я просто... смотрела.

— Это называется подсматривать, — он открыл глаза. — Но я не против. Приятно просыпаться и видеть, что ты всё ещё здесь, а не сбежала среди ночи с кинжалом в руке.

— Я думала об этом, — призналась она.

— Знаю. Я чувствовал, — он усмехнулся. — Связь фамильяра, помнишь? Ты металась между желанием прикончить меня и желанием поцеловать. Победило второе, к моему облегчению.

Он притянул её ближе, и она оказалась вжатой в его грудь, чувствуя каждый контур его тела сквозь тонкую ткань рубашки, в которой он спал. Его пальцы скользнули по её позвоночнику — медленно, дразняще, — и Мэделин невольно выгнулась, прижимаясь к нему бёдрами.

— Дориан, — выдохнула она. — Нам нужно поговорить. О двери. Об Агате. О том, что теперь...

— Теперь — завтрак, — перебил он, переворачивая её на спину и нависая сверху. — Потом — разговор.

Он наклонился и поцеловал её — утренний поцелуй, нежный и неторопливый, без вчерашней отчаянной жадности, но полный нового, неизведанного чувства. Обладания, смешанного с заботой. Его холодные губы скользили по её губам, щекам, шее — туда, где алели две маленькие ранки, — и Мэделин закрыла глаза, позволяя себе просто чувствовать.

— Ты не укусишь меня? — прошептала она, когда его клыки легко коснулись кожи.

— Только если ты попросишь, — ответил он. — Но ты ещё не завтракала. А я хочу, чтобы у тебя были силы.

Он отстранился — с явным усилием, — и сел на край кровати, запуская пальцы в растрёпанные волосы. Мэделин осталась лежать, пытаясь выровнять дыхание.

— Ты правда заботишься обо мне? — спросила она тихо. — Или это снова часть плана?

Дориан обернулся. Его лицо было серьёзным, и в чёрных глазах читалось что-то очень древнее и очень усталое.

— Я не знаю, как заботиться, Мэделин. Я не делал этого триста лет. Но я хочу научиться. Для тебя. Это всё, что я могу обещать.

Она села и взяла его за руку — бледную, холодную, с длинными пальцами. Переплела свои пальцы с его и сжала.

— Тогда для начала научись готовить завтрак. Вчерашний был отличным началом.

Он моргнул, и на его лице медленно расцвела улыбка — не хищная, не ироничная, а самая настоящая, человеческая, немного растерянная.

— Я не готовлю. Я приказываю.

— Значит, самое время расширить репертуар, Старейшина Восточного ковена.

Завтрак они разделили в тишине. Дориан сидел напротив неё за крошечным кухонным столом, который явно не был рассчитан на двоих, и смотрел, как она ест круассаны. Сам он пил что-то из серебряной фляжки — Мэделин предпочла не спрашивать, что именно, хотя подозревала, что это не томатный сок.

— Расскажи мне о Теневом Короле, — попросила она, допивая кофе. — Я прочитала в свитке, что он заточен под землёй и что его заточили шаманы. Но свиток обрывается на полуслове. Что он такое на самом деле?

Дориан отставил фляжку и откинулся на спинку стула.

— Теневой Король — это не просто первый вампир, — начал он. — Это прародитель всего нашего вида. Согласно легендам, он был человеком, который заключил сделку с самой Тьмой — первобытной сущностью, существовавшей до света, до жизни, до всего. Он получил бессмертие, силу и власть над кровью, но Тьма поглотила его душу. Он стал её сосудом, её воплощением в материальном мире. Шаманы племён, живших на этой земле, заточили его в подземной гробнице, наложив печать, которую позже укрепили Ван Хельсинги. Но заточили они не только его. Они заточили саму Тьму.

— И ты хочешь освободить его? Выпустить первобытную Тьму в мир?

— Я хочу освободить

нас

, — поправил он. — Вампиры — проклятый вид, Мэделин. Мы бессмертны, но наша сила имеет цену. Мы не можем ходить под солнцем, мы зависим от крови, мы теряем человечность с каждым столетием. Король — единственный, кто знает, как снять это проклятие. Не выпустить Тьму, а подчинить её. Дать нашему виду свободу.

— А ты уверен, что он захочет делиться этой свободой? А не поработит вас — или не уничтожит?

Дориан долго молчал.

— Нет, — признал он наконец. — Не уверен. Поэтому я и не тороплюсь открывать дверь. Мне нужны гарантии. Мне нужен план. И мне нужна ты — не только как ключ, но и как охотник. Если что-то пойдёт не так... только Ван Хельсинг сможет остановить Короля.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мэделин смотрела на него, в голове медленно складывалась картина. Он не был безумцем, одержимым властью. Он был стратегом, который триста лет искал способ спасти свой народ — и попутно спасти мир от того, что может вырваться наружу.

— Ты мог бы рассказать мне это сразу, — сказала она. — Вместо того чтобы держать в неведении и ждать, пока я узнаю всё от других.

— Я не доверял тебе, — ответил он просто. — Впрочем… Я не доверяю никому. Привычка, от которой трудно избавиться. Но сейчас... — он взял её руку и поднёс к губам, целуя костяшки пальцев. — Сейчас я пытаюсь.

В дверь постучали.

Властно. Требовательно. Совсем не так, как стучал бы вампирский осведомитель.

Дориан напрягся мгновенно, весь его облик — расслабленный, почти домашний — исчез, уступив место хищнику. Он встал, заслоняя Мэделин собой, хотя дверь ещё даже не открылась.

— Волк, — процедил он.

Стук повторился, и голос Кая, низкий и рокочущий, донёсся сквозь дверь:

— Открывай, кровосос. Я знаю, что ты там. Время тренировки, а ты мешаешь моему ученику завтракать.

Дориан бросил на Мэделин взгляд, в котором ясно читалось:

«Ты видишь? Он невыносим»

.

Она вздохнула и встала, поправляя халат.

— Впусти его. Совет решил, что он будет меня учить. И будет лучше, если вы не разнесёте мою квартиру.

— Твою квартиру? — Дориан поднял бровь. — Я думал, ты переедешь в пентхаус.

— Я подумаю об этом после тренировки. А пока — открой дверь.

Вампир подчинился с таким видом, словно делал величайшее одолжение в своей бессмертной жизни. Дверь распахнулась, и на пороге возник Кай — всё та же кожаная куртка, всё те же джинсы, всё тот же запах хвои и мускуса, заполнивший крошечную студию за секунду. Его янтарные глаза пробежались по комнате — по смятой постели, по двум чашкам на столе, по Дориану, стоящему в расстёгнутой рубашке, — и он усмехнулся.

— Мило, — прокомментировал он. — Очень по-семейному. Только вот в вашей маленькой идиллии не хватает одного.

— Чего же? — холодно поинтересовался Дориан.

Кай перевёл взгляд на Мэделин, и его ухмылка стала шире.

— Меня.

Он шагнул в квартиру, пространство словно сжалось от столкновения двух аур — ледяной вампирской и обжигающей звериной. Мэделин стояла между ними, чувствуя, как связь фамильяра взвывает от напряжения, а кровь, наоборот, ускоряет бег, отзываясь на близость оборотня.

— Тренировка начнётся через час, в подвалах «Пекла», — объявил Кай. — Одевайся удобно. Кроссовки, штаны, никаких каблуков. И советую плотно позавтракать — я выжимаю из учеников всё, что можно.

— Я её провожу, — отрезал Дориан.

— Нет, — Кай покачал головой. — Тренировки — моя территория. Совет решил, помнишь? Ты можешь быть рядом, но не вмешиваться. Или ты боишься оставить её со мной на пару часов?

Воздух между ними снова заискрился. Девушка встала и физически вклинилась между мужчинами.

— Хватит, — сказала она. — Вы как два пса, которые не могут поделить кость. Только я не кость. Я сама решу, с кем мне идти и что делать. Кай, я буду в «Пекле» через час. Дориан, ты можешь присутствовать на тренировке, но, если начнёшь с ним драться, я использую «Погибель Ночи» на вас обоих.

Мужчины переглянулись. На лице оборотня читалось искреннее веселье, на лице Дориана — мрачная обречённость.

— У неё характер, — заметил оборотень с явным одобрением.

— Я знаю, — ответил вампир. — Именно поэтому она моя.

— Пока что, — Кай подмигнул Мэделин и, не прощаясь, вышел из квартиры, оставляя за собой шлейф хвойного запаха и обещания будущих проблем.

Дориан закрыл дверь и прижался лбом к косяку.

— Я его убью, — произнёс он глухо. — Однажды я его убью, и Совет будет аплодировать.

— Не убьёшь, — Мэделин подошла и обняла его со спины, прижимаясь щекой к прохладной ткани рубашки. — Потому что тогда я рассержусь. А ты не хочешь, чтобы я сердилась.

Он развернулся в её объятиях и посмотрел сверху вниз — долгим, изучающим взглядом.

— Ты права, — сказал он наконец. — Не хочу.

Он наклонился и поцеловал её в лоб — жест, который становился его фирменным знаком, — и отступил.

— Иди собирайся. Я буду ждать в «Пекле». И Мэделин... — он задержался у двери. — Если волк попытается что-то...

— Я справлюсь, — перебила она. — Я Ван Хельсинг, забыл?

Он усмехнулся — впервые за утро по-настоящему весело, — и вышел, оставляя её одну.

Мэделин посмотрела на кинжал, лежащий на тумбочке, на фолиант с родословной, на подвеску-кинжальчик у себя на груди. Затем перевела взгляд на окно, за которым шумел бесконечный, равнодушный Нью-Йорк. Где-то там, в тенях, Агата Морвен плела свои сети. Где-то под землёй спал Теневой Король. А здесь, в этой комнате, стояла она — бариста из Оклахомы, наследница охотников, фамильяр вампира и ученица оборотня.

Жизнь определённо стала больше.

Глава 11

Подвалы «Пекла» оказались вовсе не подвалами. Это был настоящий подземный тренировочный комплекс, раскинувшийся на несколько уровней под нейтральным клубом. Стены из грубого камня были иссечены следами когтей и клинков, кое-где темнели подозрительные бурые пятна, а воздух пах железом, потом и старой магией — той самой, что не давала зданию наверху обрушиться вниз во время особенно жарких спаррингов.

Мэделин спустилась по винтовой лестнице, одетая в чёрные леггинсы, кроссовки и облегающую майку — ту самую, которую Кай прислал вместе с курткой. Она не спрашивала, откуда он знал её размер. Оборотни, похоже, вообще многое знали без слов.

— Неплохо, — раздался голос Кая откуда-то из тени. — Вовремя. Люблю пунктуальных учеников.

Он вышел на свет — и Мэделин едва не споткнулась на ровном месте. Если раньше Кай Стормвинд выглядел как байкер, который только что слез с мотоцикла, то теперь он выглядел как греческий бог, решивший подработать моделью для обложки спортивного журнала. Чёрная безрукавка обтягивала торс, выставляя напоказ руки — мускулистые, покрытые сеткой старых шрамов и замысловатых татуировок, которые при ближайшем рассмотрении оказывались не просто узорами, а рунами. Волосы он собрал в высокий узел, открывая резкую линию челюсти и шею, на которой серебрился всё тот же шрам-полумесяц. От него исходил жар, как от печи, и запах — хвоя, мускус, что-то дикое и пьянящее, — заполнил всё пространство.

— Насмотрелась? — он усмехнулся, и в янтарных глазах заплясали золотые искры. — Можем начинать.

Мэделин отвела взгляд, чувствуя, как краска заливает щёки. Связь с Дорианом внутри неё напряглась и запульсировала ревностью — вампир где-то наверху, в наблюдательной галерее, следил за ними и был крайне недоволен. Она знала это так же ясно, как знала, что её сердце бьётся слишком часто.

— Что будем делать? — спросила она, стараясь говорить ровно.

— Для начала — разминка. Бег по кругу. Пятнадцать минут. Потом растяжка. Потом я научу тебя падать.

— Падать?

— Падать, — повторил он. — Первое, чему учат волчат в стае, — это падать так, чтобы не сломать хребет. Ты — человек. Хрупкий. Прежде чем учиться бить, научись не ломаться.

Разминка оказалась изматывающей. Мэделин бегала по кругу, чувствуя, как мышцы, отвыкшие от нагрузок, начинают гореть уже на пятой минуте. Кай не бежал рядом — он стоял в центре зала, скрестив руки на груди, и наблюдал. Его взгляд был цепким, оценивающим, и от этого взгляда по спине бежали мурашки совсем не спортивного характера.

— Быстрее, — командовал он. — Ты не на утренней пробежке, Ван Хельсинг. Представь, что за тобой гонится вампир.

— За мной не надо гнаться, — выдохнула она. — Один уже догнал.

Кай расхохотался — низко, раскатисто, и эхо его смеха заметалось под каменными сводами.

— Дерзкая. Это мне в тебе нравится.

После бега последовала растяжка, и вот тут начались настоящие испытания. Кай подходил к ней, поправлял позу, касался её плеч, спины, бёдер — и каждое прикосновение было как удар током. Его горячие пальцы скользили по её коже, оставляя за собой дорожки огня, и Мэделин приходилось прикусывать губу, чтобы не вздрагивать слишком заметно.

— Расслабься, — шепнул он, наклоняясь к её уху, когда помогал ей наклониться вперёд, растягивая мышцы спины. Его дыхание обожгло шею, и связь фамильяра внутри неё буквально взвыла. — Ты напряжена, как струна. Так ты не научишься падать. Так ты научишься ломаться.

— Может, потому что ты стоишь слишком близко? — процедила она.

— Может, — согласился он, не отодвигаясь. — Но ты должна привыкнуть к близости противника. К его запаху. К его теплу. В бою никто не будет соблюдать дистанцию.

Он отступил, и Мэделин выдохнула — сама не заметила, что задерживала дыхание.

— Теперь падения. Я показываю, ты повторяешь.

Следующие полчаса она падала. На маты, на жёсткий камень, на бок, на спину, на живот. Кай показывал, как группироваться, как распределять вес, как гасить инерцию. Когда она ошибалась, он подходил и снова поправлял — руками, всем телом, — и каждое такое исправление превращалось в пытку.

— Ты специально это делаешь, — сказала она наконец, лёжа на спине и тяжело дыша. Кай стоял над ней, и его фигура заслоняла тусклый свет ламп.

— Что именно? — он притворился непонимающим.

— Прикасаешься. Дышишь. Смотришь.

— Да, — признал он без тени стыда. — Специально. Ты — красивая женщина, а я — альфа. Мы, волки, не ходим вокруг да около. Мы показываем интерес прямо. Но я же сказал: я не стану тебя принуждать. Тренировка закончена. Ты умница, справилась. Теперь силовая часть.

— Силовая? — простонала она.

— Да. Подъём, Ван Хельсинг. Бой с тенью. Я покажу тебе базовые стойки. Но прежде...

Он протянул руку, помогая ей подняться, и когда она встала, не отпустил её ладонь. Его пальцы были горячими и немного шершавыми, и тепло от них проникало под кожу, растекалось по венам, смешиваясь с холодной пульсацией Дориана.

— Я хочу, чтобы ты знала, — произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — Всё, что я делаю, — не просто флирт. Это серьёзно. Мой зверь выбрал тебя. И это не метафора. Волки выбирают пару раз и навсегда. Я знаю, что ты связана с Ашером. Знаю, что он был первым. Но связь фамильяра — это не узы пары. Это поводок. А я предлагаю тебе партнёрство.

— Ты меня даже не знаешь, — прошептала она.

— Знаю, — возразил он. — Я знаю твой запах. А для волка запах говорит больше, чем слова. Ты храбрая. Упрямая. В тебе есть тьма, но есть и свет. Ты пахнешь ванилью и грозой. И когда ты злишься, твои глаза темнеют точь-в-точь как у твоего вампира. Но когда ты смеёшься — ты пахнешь летним дождём.

Он отпустил её руку, и Мэделин пошатнулась, чувствуя, как мир качается под ногами. Связь с Дорианом пульсировала тревогой и ревностью, и она знала, что вампир видит всё. Но она ничего не могла поделать с тем, что слова Кая задели в ней какую-то очень глубокую, очень древнюю струну.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Давай продолжим тренировку, — сказала она, отводя взгляд.

— Как скажешь, — он ухмыльнулся, и момент прошёл. — Встань в стойку. Ноги на ширине плеч. Руки перед собой. Покажи мне, как ты держишь удар.

Следующий час прошёл в отработке ударов и блоков. Кай был безжалостным учителем — он не поддавался, не льстил, указывал на каждую ошибку, — но при этом оставался терпеливым. Когда Мэделин в очередной раз пропустила блок и его ладонь остановилась в миллиметре от её лица, она вдруг поняла кое-что важное: этот мужчина, при всём своём животном обаянии и опасной привлекательности, действительно хотел её защитить. Не запереть, не поработить, а сделать сильнее.

— На сегодня хватит, — объявил он, когда Мэделин уже едва стояла на ногах. — Ты молодец. У тебя хорошая реакция и быстрая кровь. Через пару месяцев ты сможешь надрать задницу любому молодому вампиру.

— А старому?

— Для старых — я, — он сверкнул клыками в улыбке. — Или твой мраморный принц. Когда перестанет ревновать.

Словно по сигналу, в дальнем конце зала материализовалась тень, и из неё вышел Дориан. Его лицо было каменным, но связь фамильяра вопила о том, что он на грани срыва.

— Тренировка окончена, — произнёс он ледяным тоном. — Я провожу Мэделин домой.

— Конечно, — Кай пожал плечами и повернулся к девушке. — Завтра в то же время. И советую принять горячую ванну — мышцы будут болеть.

Он подмигнул ей и, не прощаясь с Дорианом, направился к лестнице. Его шаги стихли, и в зале остались только они двое.

— Ты злишься, — сказала Мэделин, не спрашивая, а утверждая.

— Я не злюсь, — ответил Дориан, подходя ближе. — Я в ярости. Этот щенок прикасался к тебе.

— Это была тренировка, Дориан. Он учил меня драться.

— Он учил тебя не только драться.

Мэделин вздохнула. Спорить было бесполезно — вампир действительно чувствовал через связь всё, что происходило с ней. И, положа руку на сердце, он имел основания для ревности.

— Иди сюда, — сказала она, протягивая руку.

Он колебался лишь мгновение, а затем притянул её к себе — резко, порывисто, и впился в губы поцелуем. Это был не нежный утренний поцелуй и не властный поцелуй хозяина. Это был поцелуй мужчины, который боится потерять женщину, и от осознания этого у Мэделин перехватило дыхание.

— Ты моя, — прошептал он, отрываясь от её губ. — Я знаю, что это эгоистично. Знаю, что ты имеешь право выбирать. Но я не могу иначе.

— Я твоя, — ответила она, и это была правда. Связь фамильяра, его признание вчера, его уязвимость — всё это сделало их чем-то большим, чем просто вампир и его жертва. — Но Кай — мой учитель. И пока что — друг. Я не прошу тебя перестать ревновать. Просто... верь мне.

— Я пытаюсь, — он коснулся губами её лба. — Идём. Ванна, о которой говорил волк, — отличная идея. И я намерен присоединиться.

— Моя ванна не рассчитана на двоих.

— Значит, придётся потесниться.

Он подхватил её на руки — легко, словно пушинку, — и понёс к выходу. Мэделин рассмеялась, обнимая его за шею, и смех этот эхом разнёсся под каменными сводами, разгоняя тени.

Сегодня она сделала первый шаг к тому, чтобы стать сильнее. У неё был вампир, который боялся её потерять, и оборотень, который обещал ей партнёрство. У неё были враги, плетущие заговоры, и дверь, которую нужно было либо открыть, либо запереть навсегда.

Но сейчас всё это отступило на второй план. Сейчас имела значение только горячая вода, сильные руки Дориана и тихое, глубокое чувство, растущее в груди. Чувство, которое не могли заглушить ни клыки, ни когти, ни сама Тьма.

Пока что у неё было всё. А завтра... завтра начнётся новый день.

Глава 12

Ванная комната в бруклинской студии Мэделин была крошечной — раковина, унитаз и чугунная ванна на львиных лапах, в которой и один человек помещался с трудом. Для двоих, особенно если один из них — вампир ростом под метр девяносто, это было всё равно что пытаться уместить океан в стакане. Но Дориана это не остановило.

Он наполнил ванну горячей водой, бросил в неё горсть морской соли, найденной в шкафчике, и решительно стянул с Мэделин пропотевшую майку. Она попыталась возразить — мышцы ныли так, что она едва могла поднять руки, — но он только усмехнулся и продолжил раздевать её с той же неторопливой, ритуальной тщательностью, с какой делал всё, что касалось её тела.

— Ты едва стоишь, — заметил он, опускаясь на колени, чтобы снять с неё кроссовки. — Волк тебя вымотал.

— Волк меня чуть не убил, — поправила она, опираясь на его плечо для равновесия. — Но я выжила.

— Я заметил. — Его пальцы скользнули по её щиколотке, поглаживая напряжённую мышцу. — И я заметил, как ты на него смотрела.

Мэделин вздохнула. Вот оно.

— Дориан...

— Тсс. — Он поднялся и прижал палец к её губам. — Я не для того это сказал, чтобы начать ссору. Я сказал это, чтобы ты знала: я всё вижу. И всё равно я здесь.

Он помог ей забраться в ванну, и горячая вода приняла её в свои объятия, словно жидкий огонь. Мэделин застонала от наслаждения, откидывая голову на край чугуна. Каждая мышца в теле молила о пощаде, и солёная вода понемногу снимала напряжение.

Дориан разделся сам — быстро, без театральных пауз, — и забрался в ванну позади неё. Вода угрожающе поднялась и едва не перелилась через край. Он обхватил её руками, притягивая спиной к своей груди, и она почувствовала его холодную кожу, контрастирующую с горячей водой. Контраст был острым и пьянящим, как глоток ледяного шампанского после сауны.

— Так лучше? — прошептал он ей в ухо.

— Гораздо.

Они лежали в тишине, нарушаемой только плеском воды и отдалённым гулом манхэттенского трафика за окном. Дориан медленно водил пальцами по её плечам, разминая узлы напряжения, и Мэделин чувствовала, как вместе с болью из тела уходит и страх, и тревога, и та странная, разрывающая двойственность, которая мучила её весь день.

— Расскажи мне о нём, — попросила она неожиданно. — О Теневом Короле. Не о легендах. О том, что ты знаешь наверняка.

Дориан замер на мгновение, а затем продолжил свои размеренные поглаживания.

— Я знаю, что он существует, — начал он. — Это не миф, не сказка для молодых вампиров. Сто лет назад, когда я только стал старейшиной, я спускался в катакомбы под городом. Я видел дверь своими глазами. Она... живая. Она дышит. И она говорила со мной.

— Говорила?

— Не словами. Образами. Эмоциями. Я прикоснулся к ней и увидел то, что за ней скрыто. Это была не просто тьма. Это была Тьма с большой буквы — древняя, разумная, бесконечно одинокая и бесконечно голодная. Она не злая в человеческом понимании. Она просто... чуждая. Как океанская бездна. Как космос. Она хочет вырваться не для того, чтобы уничтожить, а чтобы снова быть. Существовать.

— И ты хочешь дать ей это существование?

— Я хочу договориться с ней. — Он коснулся губами её затылка. — Вампиры — её дети, Мэделин. Мы — её творение, такое же, как люди — творение света. И мы имеем право на жизнь без проклятия. Король может снять его. Но для этого его нужно пробудить. И для этого нужен ключ.

— То есть я.

— То есть ты. — Его пальцы скользнули ниже, поглаживая её ключицы, опускаясь к груди. — Но я больше не хочу использовать тебя, не спрашивая. Я хочу, чтобы ты сама приняла решение. Когда будешь готова.

Мэделин закрыла глаза, позволяя ощущениям захлестнуть её. Холод его прикосновений в горячей воде был электрическим, каждый палец оставлял за собой дорожку мурашек. Она чувствовала, как его возбуждение прижимается к её пояснице, и её собственное тело отзывалось с готовностью, которая уже не пугала.

— А если я решу не открывать дверь? — спросила она, и голос её дрогнул — но не от страха.

— Тогда мы найдём другой способ. — Он повернул её лицо к себе и поцеловал — глубоко, долго. — Ты важнее двери, Мэделин. Я понял это только сегодня. Когда увидел тебя с ним и понял, что могу тебя потерять.

Она развернулась в его объятиях, расплёскивая воду, и обвила руками его шею. Теперь она сидела на нём верхом, глядя в чёрные бездонные глаза, в которых больше не было холода.

— Ты не потеряешь, — прошептала она. — Но и делить меня придётся. Кай — часть этого мира, часть моей новой жизни. Ты должен смириться.

— Я не делю, — прорычал он, но в его голосе не было угрозы, только мрачная обречённость. — Три столетия я ни с кем не делил ни власть, ни добычу, ни женщин. Но ты...

— Я твоя, — она поцеловала его в уголок губ. — Но не только. Во мне течёт кровь охотников, и волк чует её так же ясно, как ты чуешь кровь во мне. Я не могу перестать быть собой. И не могу перестать отвечать на зов.

Дориан закрыл глаза и уткнулся лбом в её плечо.

— Я ненавижу это, — прошептал он. — Ненавижу, что он видит тебя. Ненавижу, что ты чувствуешь что-то, когда он рядом. Но я не уйду. Если это цена за то, чтобы быть с тобой... я заплачу.

И тогда Мэделин поцеловала его — по-настоящему, отдавая всю благодарность и нежность, которые переполняли её сердце. Вода вокруг них остывала, но им было жарко. Его руки скользили по её телу, изучая, запоминая, утверждая права, и она отвечала ему тем же, позволяя их связи вспыхнуть с новой силой.

То, что произошло потом, было медленным и нежным — не таким, как их первая ночь, полная боли и экстаза, и не таким, как их утреннее пробуждение. Это было слияние двух существ, которые наконец-то перестали бороться. Дориан двигался в ней неторопливо, ловя каждый её стон губами, и связь фамильяра пульсировала между ними, усиливая наслаждение стократно. Когда Мэделин достигла пика, она вскрикнула, и он выпил этот крик вместе с её дыханием, а сам последовал за ней — без укуса, без крови, просто отдаваясь ощущениям, как простой смертный мужчина.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Потом они лежали в остывшей воде, обессиленные и счастливые, и Мэделин смотрела на потрескавшийся потолок ванной, думая о том, как странно и непредсказуемо повернулась её жизнь.

— Завтра я снова пойду в архив, — сказала она. — Магдалена обещала показать мне заклинания печати. И мне нужно больше узнать об Агате.

— Будь осторожна, — Дориан погладил её по мокрым волосам.

Она не ответила. Просто прижалась щекой к его холодной груди и слушала редкие, тяжёлые удары сердца, которое уже не должно было биться.

Глава 13

Следующие два дня прошли в лихорадочной подготовке. Магдалена учила её читать руны, Дориан рассказывал о вампирской иерархии и политике Совета, а Кай… Кай гонял её по подвалам «Пекла» до седьмого пота, пока мышцы не начинали петь, а лёгкие — гореть.

Но между тренировками и уроками возникали паузы. Те самые паузы, когда Мэделин ловила на себе взгляд оборотня — долгий, изучающий, полный того самого дикого, животного интереса, от которого у неё перехватывало дыхание. Дориан чувствовал это через связь и мрачнел, но держал себя в руках. Пока что.

На третий день, после особенно изнурительной тренировки, Кай подошёл к девушке, когда она сидела на скамейке в раздевалке, пытаясь отдышаться.

— Завтра выходной, — объявил он, бросая ей полотенце. Лицо его было серьёзным, без привычной ленивой усмешки. — Ты заслужила. Ни тебе клинков, ни заклинаний, ни этих… — он повёл рукой, словно отмахиваясь от невидимых вампиров. — Просто день отдыха.

— У меня нет выходных, — устало возразила Мэделин. — Дориан сказал, что мы должны…

— Дориан, — Кай перебил её, и в его голосе проскочили рычащие нотки, — не твой начальник. И не твой хозяин, что бы он там себе ни думал. Я предлагаю прогулку. На мотоцикле. За город. Там, где можно дышать полной грудью без примеси магии и вампирской политики.

Она подняла голову. Он стоял перед ней, загораживая свет лампы, а его янтарные глаза горели в полумраке.

— За город? — переспросила девушка.

— В Штатен-Айленд, — уточнил Кай. — Там есть старый лес. Никто из Совета туда не суётся, а моя стая иногда собирается там. Костер, мясо, луна. Никаких обязательств. Просто… будь собой. Отдохни.

Мэделин колебалась секунду. Дориан, несомненно, будет против. Он и так едва терпел тренировки с Каем, а уж прогулка вдвоём за городом… Связь внутри неё напряглась, словно предчувствуя разлад. Но где-то глубоко, в том самом тёмном уголке души, который пробудила кровь Ван Хельсингов, разгорался запретный огонь непослушания. Отдых и правда не помешал бы.

— Хорошо, — сказала она, — Завтра. Во сколько?

— В пять утра. Я заеду за тобой. — Кай улыбнулся — открыто, по-мальчишески, без тени своей обычной хищной насмешки. — И не говори Дориану. Пусть это будет нашим маленьким секретом.

В четыре утра Мэделин стояла у окна, глядя на предрассветный Нью-Йорк. Дориан ушёл на рассвете — вампиры в это время отходили ко сну, и она знала, что он будет недоступен до вечера. Связь фамильяра пульсировала ровно и спокойно: её вампир спал, не догадываясь о её замысле.

Она надела джинсы, кроссовки, чёрную майку, которую прислал Кай, и накинула кожаную куртку — подарок, который носил теперь отпечаток его заботы. Кинжал она оставила дома, взяв только маленький серебряный амулет-кинжал на шее. «Погибель Ночи» была слишком громким заявлением для тайной прогулки.

Ровно в пять у входа в её дом заурчал мотоцикл. Кай сидел на чёрном звере, без шлема, его длинные волосы развевались на ветру, и в предутренней мгле он казался существом из другой реальности — первобытным, опасным, невероятно притягательным.

— Долго же ты, — сказал он, протягивая шлем. — Садись.

Она села сзади, и на этот раз её руки сами обвили его талию. Жар его тела проникал сквозь куртку, и когда мотоцикл рванул с места, она вжалась в него сильнее, чем того требовала безопасность. Кай не прокомментировал. Только ускорился, вылетая на пустынные утренние улицы.

Штатен-Айленд встретил их тишиной. Они оставили мотоцикл у обочины и углубились в лес по едва заметной тропе. Воздух здесь пах иначе, чем в городе: прелой листвой, сырой землёй и чем-то неуловимо древним. Солнце только начинало подниматься, окрашивая кроны сосен в золотисто-розовый цвет.

— Я часто прихожу сюда, когда хочу побыть один, — сказал Кай, идя впереди и ломая сухие ветки. — Волки чувствуют себя здесь как дома. Даже в человеческом обличье.

— Ты когда-нибудь обращаешься? — спросила Мэделин, глядя на его широкую спину.

— Иногда.

Они вышли на поляну, окружённую старыми дубами. В центре виднелись следы кострища. Кай скинул куртку на траву и сел, прислонившись к стволу. Мэделин опустилась рядом, оставляя между ними чуть больше метра — дань неловкости, которая нарастала с каждой минутой.

— Расскажи мне о своей стае, — попросила она, чтобы заполнить тишину.

— А что рассказывать? — он сорвал травинку и зажевал её. — Мы не такие, как вампиры. У нас нет Советов и архивариусов. Мы — семья. Иногда не очень дружная, но своя. Альфа защищает, стая подчиняется. Если альфа слаб — его убивают и ставят нового. Так было всегда.

— А ты сильный?

— Достаточно, раз меня до сих пор не убили. — Он повернул голову и посмотрел на неё в упор. — Но не настолько, чтобы не бояться.

— Чего ты боишься?

Кай замолчал. В его глазах отражалось утреннее небо, и она вдруг заметила, что вертикальные зрачки исчезли — сейчас они были круглыми, почти человеческими.

— Потерять кого-то, — наконец сказал он. — Звучит глупо для волка, да? Мы — хищники, мы должны брать, а не бояться потерять. Но… есть люди, которые становятся частью тебя. Без них ты уже не целый.

Мэделин поняла, о ком он говорит. И этот страх, такой близкий, такой человеческий, заставил её сердце биться чаще.

— Дориан тоже боится, — тихо сказала она. — Но по-другому. Он боится, что я выберу тебя.

— А ты выберешь? — вопрос прозвучал резче, чем он, вероятно, хотел.

— Не знаю. — Она отвела взгляд. — Я не знаю, что вообще такое выбор. Кажется… Совсем забыла как это. Связь фамильяра… она не спрашивает. Она просто есть. И иногда мне кажется, что я люблю его. А иногда… — она замолчала.

— А иногда? — Кай подался вперёд, сокращая расстояние.

— А иногда я чувствую, что рядом с тобой могу быть собой. Не ключом, не наследницей, не игрушкой. Просто Мэделин. Девушкой, которая приехала в Нью-Йорк и… заблудилась.

Он протянул руку и коснулся её щеки кончиками пальцев. Горячими, чуть шершавыми. Мэделин замерла. Связь с Дорианом молчала — вампир спал, но где-то на границе сознания она ощутила слабый, едва уловимый импульс беспокойства. Она отодвинула его.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я не хочу тебя пугать, — прошептал Кай. — И не хочу спешить. Но знаешь, что я понял за эти дни? Ты не заблудилась. Ты нашла себя. Просто ещё не готова это признать.

Он убрал руку и откинулся на ствол, глядя на небо сквозь кроны. Мэделин смотрела на его профиль — резкий, мужественный, с лёгкой небритостью, которая делала его ещё более… живым. Таким живым. В отличие от ледяной красоты Дориана, Кай был горячим, настоящим, пахнущим землёй и лесом.

— А можно я тебя кое о чём спрошу? — сказала она.

— Валяй.

— Что такое «выбрать пару» для волка?

Кай повернулся к ней. Его глаза потемнели, став почти янтарно-карими.

— Это не выбор, Мэделин. Это судьба. Волк чувствует свою пару один раз в жизни. Неважно, кто она — человек, оборотень, даже вампир. Запах её крови, её кожи… он становится наркотиком. И если пара отвечает взаимностью, связь становится нерушимой. Даже смерть не разрывает её.

— И ты… чувствуешь это со мной?

— Я чувствую, — он не отвёл взгляд. — С первого дня, как ты вцепилась в меня на мотоцикле. Твой запах… ваниль, гроза и что-то ещё. Что-то такое, от чего у меня сводит зубы и хочется выть на луну.

— Но у нас не может быть пары. Я — фамильяр вампира.

— Связь фамильяра — это химия. Магия. А пара — это судьба. — Он усмехнулся, но та вышла горькой. — Я знаю, что это звучит как чушь. Триста лет назад я сам бы рассмеялся. Но сейчас… сейчас я просто говорю тебе правду.

Мэделин молчала. В голове был хаос, а в груди — пожар. Связь с Дорианом пульсировала глухим, тревожным стуком, но она не могла заставить себя встать и уйти. Не могла. Потому что что-то внутри неё — что-то дикое, необузданное, та самая кровь охотников, которую пробудила встреча с вампиром, — тянулось к этому мужчине.

— Покажи мне, — вдруг сказала она. — Покажи мне волка.

Кай замер.

— Не сейчас. Сейчас ты устала и…

— Я прошу, Кай. Я хочу тебя увидеть. Настоящего.

Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Затем медленно поднялся. Скинул куртку. Стянул майку через голову, обнажая торс — мускулистый, покрытый шрамами и рунами, которые, казалось, светились в утреннем свете. Мэделин сглотнула, не в силах отвести глаз.

— Это может быть страшно, — предупредил он.

Трансформация произошла не мгновенно, как в кино, а плавно, словно тело его было жидким. Кости хрустнули, перестраиваясь, мышцы перекатились под кожей, и на месте мужчины возник огромный чёрный волк, и она могла рассмотреть каждую деталь: янтарные глаза, вертикальные зрачки, густую шерсть, пахнущую лесом. Он был прекрасен. Пугающ. И невероятно притягателен.

Волк подошёл к ней, опустил большую голову на колени и замер. Глаза его смотрели преданно, почти умоляюще. Мэделин протянула руку и запустила пальцы в густую шерсть на загривке. Тёплую, мягкую, живую.

— Можно тебя поцеловать? — спросила она шёпотом, не зная, услышит ли он в зверином обличье.

Волк лизнул её в щеку — шершаво, тепло, по-собачьи преданно. А затем трансформация началась снова, и спустя минуту перед ней стоял уже Кай — обнажённый, мокрый от пота, с горящими глазами.

Она не отпрянула. Не опустила взгляд. Она смотрела на него так же пристально, как он на неё.

— Поцелуй, — повторил он её вопрос. — Ты не передумала? Уверена?

— Нет. Но хочу.

Он наклонился медленно, давая ей возможность отстраниться. Его губы коснулись её губ — сначала легко, почти невесомо, пробуя, спрашивая разрешения. А когда она не отодвинулась, а, наоборот, прильнула, поцелуй углубился. Горячий язык скользнул в её рот, и Мэделин почувствовала вкус — терпкий, с нотками мяты и того самого леса, который преследовал её все эти дни. Вкус свободы.

Кай обнял её, прижимая к себе, и она ощутила жар его обнажённого тела, мускулы под ладонями, учащённое биение сердца — такого живого, такого громкого. Это было не похоже на Дориана. Не холод, не ледяное величие. Это была жизнь — грубая, первобытная, пульсирующая в каждой клетке.

Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали.

— Вот, — прошептал Кай, касаясь лбом её лба. — Теперь ты знаешь, как это — быть с волком.

— Знаю, — ответила она, и в её голосе не было сомнений. — И теперь я не знаю, что с этим делать.

— А ничего и не надо делать. — Он улыбнулся, и в его улыбке не было прежней хищности, только тепло. — Просто помни, что у тебя есть выбор. Даже если никто другой в это не верит.

Глава 14

Воскресенье наступило безжалостно — слишком яркое, слишком громкое, слишком реальное. Мэделин проснулась в своей крошечной студии одна, и первое, что она ощутила, была пустота. Связь фамильяра пульсировала ровно и спокойно: Дориан спал где-то в своём пентхаусе, не зная ещё о её вчерашнем побеге. Вторым ощущением был вкус — мята, лес и тот самый терпкий привкус свободы, который остался на губах после поцелуя с Каем.

Она села на постели, прижимая колени к груди, и уставилась в стену. Кирпичная кладка за окном, которую она ненавидела в первый день, теперь казалась единственной стабильной вещью в её жизни. Ничего не изменилось — и всё изменилось.

«Что я делаю?»

Вопрос повис в воздухе, не находя ответа. Мэделин закрыла глаза, и перед внутренним взором вспыхнули два лица. Дориан: мраморный, холодный, с черными глазами, в которых она однажды увидела нежность. Его пальцы, скользящие по её телу, его голос, шепчущий «Ты моя». Связь, которая держала её на поводке и одновременно дарила ощущение защищённости.

Кай: горячий, грубый, пахнущий лесом. Его ладони на её талии, когда мотоцикл входил в поворот. Его язык, скользнувший в её рот. Его преданный волчий взгляд, когда он положил голову ей на колени.

— Проклятье, — прошептала она, зарываясь лицом в ладони.

Тело помнило обоих. Стыдливая влажность между бёдер после утренних снов, где они переплетались в невозможные узлы. Дрожь в пальцах, когда она вспоминала, как Дориан брал её — властно, нежно, мучительно медленно. И жар, разлившийся по венам при мысли о том, что могло бы случиться на поляне, если бы она не остановилась.

Телефон завибрировал на тумбочке. Сообщение от Дориана: «Ты не отвечаешь. Всё в порядке?». Второе, отправленное минуту спустя: «Я чувствую твою тревогу. Открой дверь. Я приду».

Она выключила звук и отложила телефон.

Через час пришло сообщение от Кая: «Спала? Я не могу забыть твой вкус. Когда увидимся?». Она прочитала, сжала челюсть и тоже не ответила.

Внутри неё всё кричало. Одна часть хотела броситься к Дориану, упасть в его ледяные объятия и забыться в связи фамильяра, где не нужно выбирать. Другая — рвалась к Каю, к его дикой свободе, к обещанию быть просто Мэделин, а не ключом, не наследницей, не вещью.

Она металась по комнате, как зверь в клетке. Перекладывала книги, переставляла чашки, смотрела в окно на равнодушный Нью-Йорк. В десять утра она взяла кинжал «Погибель Ночи», покрутила в руках и положила обратно. В полдень она набрала ванну, но вода остыла, а она так и не залезла. В два часа дня она поняла, что сходит с ума.

Ей нужно было нечто простое, человеческое, чтобы заткнуть этот внутренний крик.

Хлоя.

***

— Ты выглядишь как дерьмо, — заявила подруга, вваливаясь в квартиру в шесть вечера с двумя пакетами из супермаркета. — Я купила вино, чипсы и шоколад. Много шоколада. И ещё пиво. Потому что я не знала, какой у тебя кризис: романтический, экзистенциальный или тот, где нужно просто напиться и забыться.

— Последний, — хрипло сказала Мэделин. — Все три сразу.

Хлоя скинула кеды, прошлёпала к кухонному столу и начала выгружать содержимое пакетов. Пол-литра красного, три банки пива, тёмный шоколад с апельсином, солёные крендельки и — Мэделин даже улыбнулась уголками губ — пачка ирисок.

— Рассказывай, — Хлоя плеснула вино в первую попавшуюся кружку (у Мэделин не было нормальных бокалов), плеснула себе во вторую и села на продавленный диван, поджав под себя ноги. — Что случилось? Ты пропала на неделю, а теперь выглядишь так, будто участвовала в финале «Голодных игр» и проиграла.

Мэделин взяла кружку, сделала большой глоток — вино оказалось терпким, дешёвым, идеальным к ситуации — и выдохнула.

— Ты не поверишь.

— После того как ты три дня не брала трубку, а потом пришла на встречу с засосами на шее, я готова поверить во что угодно. Даже в то, что ты спишь с миллиардером-вампиром.

Мэделин поперхнулась.

— С кем?!

— Шучу, — Хлоя рассмеялась, но в её глазах мелькнуло любопытство. — Или нет? Тот тип, Дориан, он реально странный. Я навела справки. Никто ничего о нём не знает. Он владеет пол-Манхэттена, но его нет в соцсетях, нет в налоговых декларациях, нет нигде. Как призрак.

— Он и есть призрак, — тихо сказала Мэделин. — В некотором роде.

Она допила вино залпом и плеснула ещё. Хлоя смотрела на неё с нарастающей тревогой.

— Мэдс, ты меня пугаешь. Что происходит?

Девушка долго молчала, крутя кружку в руках. А потом слова полились — сначала неловко, сбивчиво, потом быстрее, горячее, словно прорвало плотину, которую она строила все эти дни, наплевав на то, что это, возможно, нельзя было рассказывать никому вовсе. Она рассказала о «Лимбе», о Дориане, об укусе, о нити фамильяра. О том, как её кровь оказалась ключом к древней двери. О Совете, об Агате, о Теневом Короле.

И о Кае. Об оборотне, который появился из ниоткуда и перевернул всё, что она думала о себе.

Хлоя слушала молча. Её лицо менялось — от недоверчивого изумления до благоговейного ужаса, а потом снова к недоверию. Когда Мэделин закончила, повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь бульканьем вина в кружках и далёким воем сирен за окном.

— Ты не врёшь, — наконец сказала Хлоя. Это был не вопрос.

— Не вру.

— И ты хочешь сказать, что… вампиры реальны? И оборотни? И ты теперь фамильяр одного из них и заодно наследница охотников?

— Краткое содержание сезона, — горько усмехнулась Мэделин.

Хлоя сделала глоток, потом ещё один. А затем расхохоталась — не истерично, а скорее с облегчением, словно наконец-то получила подтверждение тому, о чём догадывалась всё это время.

— Боже, Мэдс. Я знала, что с тобой что-то не так, когда ты перестала смеяться над тараканами. Но вампиры? Реально?

— Реальнее некуда. Я могу показать тебе следы от укусов. И кинжал. Он в ящике тумбочки.

— Не надо, — Хлоя подняла руку. — Я верю. Просто… дай мне минуту, чтобы переварить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она допила вино, налила ещё, откусила шоколада. Мэделин смотрела на подругу и чувствовала, как напряжение понемногу отпускает. Не потому, что Хлоя могла решить её проблему. А потому что рядом был кто-то, кому не нужны были ни её кровь, ни её ключ, ни её выбор. Просто Хлоя, с её дурацкими дредами и вечным фартуком бариста.

— Так в чём проблема-то? — спросила подруга, прожевав шоколад. — У тебя два мужика. Один — богатый вампир с пентхаусом, второй — сексуальный оборотень на мотоцикле. В чём дилемма?

— В том, что я не могу выбрать, — прошептала Мэделин. — Я чувствую себя предательницей, когда думаю о Кае рядом с Дорианом. И чувствую себя связанной, когда Дориан рядом. Связь фамильяра… она не спрашивает. Она просто есть. Но Кай… он предлагает мне свободу. Настоящую. Без магии, без долга, без пророчеств. И я хочу эту свободу. Но я не хочу терять то, что у меня с Дорианом. Потому что это… это тоже настоящее. Его признание, когда он сказал, что я ему нравлюсь… он триста лет никого не любил, Хлоя. Триста лет. И он выбрал меня.

— А Кай выбрал тебя инстинктами. Пара, судьба, все дела, — Хлоя задумчиво покрутила кружку. — Слушай, а почему ты вообще должна выбирать?

— Что?

— Ну, ты не замужем. Никто тебя не принуждает. Вы не в восемнадцатом веке. Почему нельзя быть с обоими?

Мэделин открыла рот и закрыла. Эта мысль — простая, даже банальная — ни разу не приходила ей в голову. В её мире, где вампиры требовали абсолютной верности, а оборотни клеймили пару на всю жизнь, идея «ничего не выбирать» казалась кощунственной.

— Они убьют друг друга, — наконец сказала она.

— А ты не дай, — Хлоя пожала плечами. — Ты — охотница, забыла? У тебя кинжал, который убивает старейшин. Пригрози ими обоим. Или, — она усмехнулась, — предложи им «делить». Знаешь, некоторые пары практикуют…

— Хлоя!

— Ладно-ладно. Но если серьёзно, Мэдс… Ты приехала в Нью-Йорк, потому что хотела жить по-настоящему. Не как в Оклахоме, где всё распланировано до гроба. Так живи. Не загоняй себя в рамки. Дай себе время.

Мэделин смотрела на подругу, и на глаза наворачивались слёзы. Не благодарности даже — облегчения. Разрешения.

— Ты самая мудрая бариста, которую я знаю, — прошептала она.

— Бариста с двумя высшими образованиями и кредитом за них, — хмыкнула Хлоя. — А теперь давай напьёмся по-настоящему. У тебя есть текила?

Текилы не было, но была ещё одна бутылка вина и пиво. Они пили, ели шоколад, болтали о всякой ерунде — о клиентах, о новых татуировках, о том, как Хлоя чуть не подожгла кофейню в прошлую пятницу. Мэделин смеялась — впервые за долгое время искренне, до колик в животе. А потом она заплакала. Безудержно, уткнувшись в плечо подруги, и выплакала всё — страх, вину, растерянность, желание, которое разрывало её на части.

Хлоя гладила её по голове и молчала. Не давала советов, не утешала банальностями. Просто была рядом.

Когда слёзы закончились, Мэделин подняла заплаканное лицо и слабо улыбнулась.

— Спасибо.

— Не за что. — Хлоя откинулась на диван. — Знаешь, я, конечно, не эксперт по сверхъестественным любовным треугольникам, но… мне кажется, ты должна сказать им обоим правду. Всю. Что ты чувствуешь к каждому. И пусть они сами решают, готовы ли они делить. А если нет — ну, значит, не судьба.

— Ты предлагаешь мне ультиматум трёхсотлетнему вампиру и альфе оборотней?

— Предлагаю тебе перестать быть жертвой и начать быть хозяйкой положения, — твёрдо сказала Хлоя. — Ты — Ван Хельсинг, чёрт возьми. Веди себя соответственно.

Мэделин посмотрела на подругу долгим взглядом, а затем рассмеялась — сквозь слёзы, хрипло, но искренне.

— Когда ты успела стать такой мудрой?

— Когда поняла, что жизнь слишком коротка для того, чтобы бояться, — Хлоя подмигнула. — А у тебя, кстати, есть шанс на вечность. Так что тем более не ссы.

Глава 15

Утро понедельника ударило по голове молотом. Буквально. Мэделин открыла глаза и пожалела об этом — даже блеклый свет, пробивающийся сквозь дешёвые жалюзи, показался раскалённым лезвием, вонзившимся прямо в зрачки. Она застонала, перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку, которая пахла вчерашним вином, шоколадом и почему-то ещё ирисом.

— Чёрт, — прошептала она в ворсистую ткань.

Язык во рту напоминал наждачную бумагу, голова раскалывалась, а тело было ватным и чужим. Где-то на периферии сознания пульсировала связь фамильяра — Дориан бодрствовал, и его присутствие ощущалось как холодный компресс на воспалённый лоб: неприятно, но отрезвляюще. Она села, держась за виски, и оглядела комнату.

Хлоя спала на диване, раскинувшись звёздочкой, её дреды разметались по подушке, а одна рука свисала до пола, сжимая пустую пивную банку. На столе царил хаос: опрокинутые кружки, крошки, ошмётки шоколадной обёртки и лужица засохшего вина, похожая на карту незнакомого материка.

Воспоминания вчерашнего вечера возвращались урывками: её слёзы, Хлоины объятия, разговор про вампиров и оборотней, телефонный звонок Дориану... и совет подруги, который сейчас, на трезвую голову, казался безумным.

«Предложи им делить…»

Мэделин поморщилась — то ли от головной боли, то ли от абсурдности этой идеи. Делить её, как квартиру? Как бутылку вина? Дориан, который триста лет не делил ни власть, ни добычу, ни женщин, и Кай, альфа стаи, у которого инстинкты собственника заточены на генетическом уровне. Да они скорее порвут друг друга на части, чем согласятся.

— Проснулась? — раздался хриплый голос с дивана.

Хлоя приподнялась на локте, щурясь одним глазом. Её лицо было помятым, но на удивление довольным.

— Как ты?

— Как будто меня переехал грузовик, — прохрипела Мэделин. — А потом сдал назад и переехал ещё раз.

— О, классика, — Хлоя зевнула и потянулась. — Значит, вчера было не зря. У тебя есть аспирин?

Аспирина не было. Не было даже нормального завтрака — только чёрствый хлеб и банка холодного кофе из холодильника. Они поели молча, стараясь не издавать лишних звуков, а когда Хлоя ушла (её ждала смена в кофейне), Мэделин осталась одна.

Храбрость, которая накатила вчера под аккомпанемент винных паров, испарилась без следа. Теперь её место заняло раздражение — глухое, колючее, направленное на всех и ни на кого конкретно. На себя, за то что позволила себе так расклеиться. На Дориана, который контролировал её через связь. На Кая, который... который целовал её как никто другой, а теперь она должна была смотреть ему в глаза и делать вид, что ничего не случилось.

«Или не делать вид».

Телефон завибрировал. Сообщение от Кая: «Тренировка через час. Не опаздывай».

Она чуть не швырнула телефон в стену.

***

«Пекло» встретило её привычным запахом камня, пота и старой магии. Мэделин спустилась в тренировочный зал с тяжестью не только в голове, но и во всём теле. Кай уже ждал её в центре — безрукавка, собранные в узел волосы, янтарные глаза, которые как всегда нашли её с первой секунды.

— Выглядишь паршиво, — заметил он без приветствия. — Вчера было веселье?

— Не твоё дело, — буркнула она, сбрасывая куртку на скамейку.

Кай поднял бровь, но промолчал. Вместо этого указал на центр зала.

— Начнём с разминки. Десять кругов.

Мэделин побежала, но уже на третьем круге поняла, что сегодня не её день. Ноги были свинцовыми, дыхание сбивалось, а каждый шаг отдавался пульсирующей болью в висках. Кай стоял в центре, скрестив руки, и наблюдал — молча, неподвижно, и это молчание бесило её больше, чем любые слова.

— Быстрее, — бросил он, когда она пробегала мимо.

Она прибавила скорости, но на пятом круге споткнулась и едва не упала, ухватившись за стену. Кай подошёл ближе.

— Всё в порядке?

— В полном, — процедила девушка, отталкиваясь от камня и продолжая бег.

Растяжка прошла сквозь зубы — каждое прикосновение Кая, каждое его «расслабься» и «выше ногу» вызывало у неё прилив раздражения. Когда он поправил её позу, положив горячие ладони на бёдра, Мэделин дёрнулась так резко, что он отшатнулся.

— Что с тобой сегодня? — его голос стал жёстче.

— Ничего. Продолжаем.

Но продолжать не хотелось. Когда Кай объявил спарринг и встал в стойку напротив неё, Мэделин едва сдерживала желание зарычать.

— Удар левой, блок правой, — инструктировал он, двигаясь медленно, чтобы она успевала. — Давай, Ван Хельсинг. Покажи, чему научилась.

Она замахнулась, промахнулась, и его ладонь легко перехватила её кулак.

— Слишком медленно. Ещё раз.

— Ещё раз, ещё раз! — вырвалось у неё. — Ты только и можешь, что командовать! Ещё раз, быстрее, выше, сильнее! А ты сам попробовал бы бегать с похмелья и с этой чёртовой связью, которая высасывает все силы?!

Кай замер. Его лицо стало непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — удивление? Обида?

— Ты могла сказать, что не готова, — тихо сказал он.

— А ты мог бы не быть таким... таким! — она не нашла слова, махнула рукой. — Вечным учителем, который знает всё лучше всех. Дориан хотя бы иногда молчит, а ты... ты лезешь со своей заботой, со своими прикосновениями, со своими разговорами про пару и судьбу. Ты меня задушишь, Кай! Понимаешь? Задушишь!

Она не планировала этого говорить. Слова вылетали сами, подгоняемые головной болью, усталостью и тем раздражающим чувством вины, которое копилось внутри со того поцелуя. Кай смотрел на неё, и его лицо постепенно каменело.

— Понял, — сказал он коротко. — Тренировка закончена.

— Нет, я не...

— Закончена, Мэделин. — Он развернулся и пошёл к выходу, даже не взглянув на неё.

Девушка топнула ногой — некрасиво, по-детски, но иначе не могла. Звук глухим эхом разнёсся под каменными сводами.

— Чёрт! — крикнула она в пустоту. — Чёрт, чёрт, чёрт!

Но Кай уже скрылся в проходе.

Она стояла в центре зала одна, тяжело дыша, и чувствовала себя последней дрянью. Он не заслужил этого — ни её крика, ни её раздражения. Он просто делал свою работу. Учил её. Защищал. А она...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Я целовала его. Я хотела его. И теперь не знаю, что с этим делать».

***

Из «Пекла» она вышла, даже не переодевшись — натянула куртку прямо поверх пропотевшей майки. Свежий воздух немного прояснил голову, но раздражение никуда не делось, оно лишь сменило направление: теперь она злилась на себя.

Связь фамильяра дёрнулась — Дориан знал, что она недалеко, и, судя по пульсации, ждал её. Она не хотела к нему идти. Не хотела ни с кем разговаривать. Но ноги сами понесли её к чёрной машине, припаркованной у выхода.

Он сидел на заднем сиденье, когда она открыла дверь и плюхнулась рядом. Вампир выглядел, как всегда, безупречно — чёрный костюм, свежая рубашка, идеально зачёсанные волосы. От него пахло холодной водой и старыми книгами. Контраст с её помятым видом был убийственным.

— Ты злишься, — констатировал он.

— Я злюсь на всех, — огрызнулась она. — Не принимай на свой счёт.

— Слишком поздно.

Он не двигался, не пытался прикоснуться к ней, и эта сдержанность почему-то бесила ещё больше.

— Я слышал твою тренировку, — добавил Дориан после паузы. — Через связь. Волк обиделся.

— Знаю.

— И ты пришла ко мне, потому что...

— Потому что не знаю, куда ещё пойти, — перебила она. — И потому что должна кое-что сказать.

Внутри всё сжалось. Слова, которые она планировала произнести ещё вчера, вдруг показались неподъёмными. Но отступать было некуда — она устала врать, устала прятаться, устала разрываться между двумя мужчинами.

— Я целовалась с Каем, — выпалила она. — В лесу. Позавчера.

Тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. Дориан не вздохнул, не дёрнулся, даже глаза не закрыл. Только желваки на скулах заиграли, выдавая бурю, которую он сдерживал.

— Продолжай, — ледяным тоном произнёс он.

— Это был один поцелуй. Один. Но... — она запнулась, — я не могу сказать, что не хочу его повторения. Потому что это будет ложь.

Дориан медленно повернул голову. Его чёрные глаза, всегда такие глубокие и спокойные, сейчас напоминали два омута, в которых клокотала ярость. Связь фамильяра пульсировала болью — его болью, такой острой, что у Мэделин перехватило дыхание.

— Ты моя, — тихо сказал он. — Ты помнишь это?

— Я помню. Но я не вещь, Дориан. И я не могу выбирать, что чувствовать.

— Ты можешь выбирать, что делать.

— Я выбрала. Я здесь. Я сказала тебе правду.

Он отвернулся к окну. В стекле отражалось его лицо — бледное, неподвижное, похожее на античную маску, из-под которой сочилось горе.

— Триста лет, — произнёс он, глядя в никуда. — Триста лет я никого не любил. Не ревновал. Не боялся потерять. А теперь... теперь я сижу в машине со своей фамильяркой, которая только что призналась, что целовалась с волком, и не знаю, что мне делать с этой яростью. Убить его? Запереть тебя в пентхаусе и не выпускать, пока не забудешь его запах? Или...

Он замолчал. Связь фамильяра дёрнулась снова — на этот раз не от боли, а от отчаяния.

— Или смириться, — закончил он едва слышно. — Потому что если я выберу первые два варианта, ты возненавидишь меня. А я... я не переживу твоей ненависти.

Мэделин смотрела на его профиль — острый, прекрасный, холодный. Она видела мужчину, который боялся потерять её так же сильно, как она боялась сделать выбор.

— Я не знаю, что будет дальше, — прошептала она. — Я не знаю, смогу ли я быть только с тобой. И не знаю, смогу ли быть с ним. Но я хочу, чтобы ты знал правду. Никаких секретов.

Дориан повернулся к ней. Его лицо было спокойным — слишком спокойным, — но в глазах всё ещё плескалась боль.

— Ты будешь его видеть, — сказал он. — Тренировки, Совет, общие дела. И каждый раз, когда вы будете рядом, я буду чувствовать это через связь. Твоё сердцебиение, твой запах... его запах на тебе. Ты понимаешь, что просишь меня?

— Я ничего не прошу, — ответила она. — Я просто говорю, как есть. А ты решай сам, что с этим делать.

Он долго молчал. Машина стояла у обочины, за окном проходили люди, не подозревая, что внутри, в полуметре от них, решалась судьба трёх существ.

— Я не отпущу тебя, — наконец произнёс Дориан. — Даже если ты выберешь его. Я не разорву связь, я не исчезну, я не сделаю вид, что ничего не было. Если ты хочешь быть с волком — будь. Но я останусь рядом.

Мэделин закрыла глаза. Голова всё ещё болела, но теперь к физической боли примешивалась другая — та, которую невозможно унять аспирином.

— Ты не проклятие, — тихо сказала она. — Ты — Дориан. И я... я не хочу от тебя избавляться. Я просто не знаю, как жить с двумя.. в голове, в сердце… в целом.

Он протянул руку и коснулся её щеки — холодными пальцами, которые когда-то пугали её, а теперь казались единственным якорем в этом безумии.

— Тогда будем учиться, — прошептал он. — Все трое.

В том месте, где пульсировала связь, Мэделин почувствовала слабый, едва уловимый отклик. Кай. Он был где-то рядом — возможно, на другой стороне улицы, возможно, в нескольких кварталах.

Она была между ними. Лёд и пламя. Холод и жар. И выхода из этого треугольника не было — только учиться жить внутри.

— Завтра я извинюсь перед Каем, — сказала она, открывая глаза. — Я накричала на него. Он не заслужил.

— Заслужил, — возразил Дориан. — Он целовал тебя. Он заслужил больше, чем крик.

— А ты? — она посмотрела на него в упор. — Ты заслужил правду. Ты её получил.

Он кивнул.

Из машины она вышла одна. Дориан остался сидеть, глядя в окно, и, когда она оглянулась, его лицо уже снова было непроницаемым, как маска.

«Просто кошмарный день». — подумала девушка.

Глава 16

Следующий день начался с того, что его не было.

Дориан Ашер проснулся — если это можно было назвать сном — с ощущением ледяной пустоты в том месте, где обычно пульсировала связь фамильяра. Она не исчезла. Нет, нить по-прежнему существовала, тонкая, серебряная, но… молчала. Не передавала эмоций. Не отзывалась на его мысленные прикосновения. Только ровный, ничего не значащий фон, словно Мэделин спала глубоким, беспробудным сном.

Но он знал, что она не спит. Уже десять утра.

Он отправил сообщение. «Как ты?». Ничего. Позвонил — сразу сбросила. Второй звонок — гудки до автоответчика. Третий — телефон был выключен.

Вчера она была расстроена, измотана, но не настолько, чтобы исчезнуть. Дориан чувствовал это через связь — её боль, её растерянность, её отчаянное желание, чтобы всё как-то само рассосалось. Но сейчас… ничего.

Он оделся за минуту — чёрные джинсы, водолазка, длинное пальто, — вышел из пентхауса, сел в машину и велел водителю ехать в Бруклин.

Квартира Мэделин была заперта. Он открыл дверь одним движением — для вампира его возраста не существовало замков, — и вошёл в студию. Пусто. Кровать заправлена, в раковине одна чашка, на столе забытый фолиант с родословной Ван Хельсингов. Ни записки, ни сумочки, ни кинжала «Погибель Ночи». Только маленькая серебряная подвеска-кинжал на тумбочке — та самая, которую она носила на шее с первой встречи.

Она ушла. Сама? Или её забрали?

Связь молчала. Но не обрывалась. Значит, она жива. Где-то. Но не отвечала — либо не могла, либо не хотела.

Дориан вышел из квартиры и направился в «Пекло».

***

Кай Стормвинд сидел в пустом тренировочном зале на скамейке, скрестив руки на груди, и смотрел на дверь. Не на ту, откуда пришёл Дориан — он ждал Мэделин. Её не было уже два часа. Она никогда не опаздывала на тренировки. Никогда.

Когда дверь распахнулась и на пороге возник вампир, Кай вскочил. Его янтарные глаза мгновенно сузились, зрачки вытянулись в вертикальные щёлки.

— Ты, — прорычал он. — Что ты с ней сделал?

— Я? — Дориан остановился в трёх шагах, его лицо было маской ледяного спокойствия, под которым клокотала ярость. — Я пришёл спросить тебя о том же. Её нет дома.

— Она не пришла на тренировку.

— Связь молчит. Где она, волк?

Кай шагнул вперёд, мышцы под рубашкой напряглись.

— Я не видел её со вчерашнего дня, — прорычал он. — Я ждал, что она придёт сегодня — извиниться или хотя бы показать, что она… — он запнулся. — Что с ней, чёрт возьми?

— Я не знаю. — Дориан произнёс эти слова с трудом, словно признание в собственной беспомощности было для него хуже любого поражения. — Связь есть, но она не отвечает. Её телефон выключен. В квартире нет кинжала, но есть подвеска, которую она никогда не снимала. Это значит…

— Что её могли забрать, — закончил Кай. — Или она ушла сама, но в спешке.

Они смотрели друг на друга. Враги, соперники, два хищника, которые ещё вчера были готовы разорвать один другого. Но сейчас в их глазах горело одно и то же — животный, первобытный страх за неё.

— Совет Древних не посмел бы тронуть фамильяра старейшины без объявления войны. Конгрегация под защитой Магдалены. Кто ещё?

— Другие ковены, — ответил Кай. — Ты сам говорил, что не все в восторге от твоего плана открыть дверь. Могли найти способ обойти Совет. Похитить её, чтобы использовать как рычаг давления.

— Или просто убить.

Кай сжал кулаки, костяшки побелели.

— Она не мертва, — сказал он глухо. — Ты бы почувствовал. Связь бы оборвалась.

— Да. Но это не значит, что она в безопасности.

Дориан отвернулся и сделал несколько шагов по залу, его пальцы пробежали по каменной стене, словно он пытался нащупать ответы в холодной поверхности.

— У нас два варианта, — произнес он, не оборачиваясь. — Либо она ушла сама, что маловероятно, учитывая её состояние вчера. Либо её забрали те, кто знает о ней всё — о нашей связи, о тренировках, о её расписании.

— Агата, точно она, — рыкнул Кай.

— Или кто-то из её приближённых. Возможно, другой ковен. Возможно, даже твои.

Кай шагнул к нему, его глаза загорелись янтарным пламенем.

— Моя стая здесь ни при чём. Мои волки её не трогали.

— Я не обвиняю, — Дориан повернулся, в его чёрных глазах плескалась такая же ярость, только холодная. — Я просто перебираю варианты. Исключи всё невозможное — останется что угодно, даже самое невероятное.

Они замолчали. В подвале «Пекла» было тихо — только где-то далеко капала вода, да собственное дыхание казалось слишком громким.

Кай первым нарушил тишину.

— Я чувствую её запах, — сказал он, прикрывая глаза. — Вчера, когда она ушла отсюда... он был везде. Расстроенный, злой, но живой. Сегодня... — он втянул ноздрями воздух, — сегодня ничего. Словно её и не было.

— Потому что она не была здесь сегодня. — Дориан подошёл к выходу. — Идём. Я знаю, где искать.

— Куда?

— В архив Конгрегации. Если кто и знает о ней больше нас — то только Магдалена.

***

Магдалена Ван Хельсинг сидела за дубовым столом, окружённая свитками и фолиантами, когда двое мужчин — бледный вампир и горячий оборотень — вошли в её владения.

— Знаю, — сказала она скрипучим голосом, даже не поднимая головы. — Она пропала. Присядьте, и не стойте столбами. Места всем хватит.

Дориан и Кай переглянулись — впервые не с враждебностью, а с недоумением — и медленно опустились на стулья напротив.

— Откуда вы?.. — начал Кай.

— Я старейшина рода, мальчик. И я давно научилась не игнорировать знаки, — Магдалена отложила пергамент и посмотрела на них цепкими синими глазами. — Сегодня утром связь с Мэделин стала слабой — Дориан, ты, наверное, почувствовал. Я тоже. У нас, Ван Хельсингов, свои способы чувствовать кровь.

— Где она? — голос вампира был ледяным.

— Не знаю. Но знаю, кто её забрал.

Старуха поднялась — медленно, опираясь на посох — и подошла к стальному шкафу, где хранились самые опасные артефакты. Достала оттуда свиток, перевязанный чёрной лентой, и положила на стол перед ними.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это сообщение пришло сегодня в архив. Без подписи, без отправителя. Только эти слова.

Кай развернул свиток.

«Ключ у нас. Если хотите увидеть её живой — приходите в полночь в катакомбы под Старым собором. Никакого оружия. Никакой помощи. Оба. Иначе она умрёт — медленно, и вы это почувствуете».

— Катакомбы под Старым собором, — повторил Дориан. — Это нейтральная территория. Ничья.

— Была нейтральной, — поправила Магдалена. — Пока кто-то не решил её нарушить.

— Агата, — рыкнул вампир.

— Скорее всего, — кивнула старуха. — Но без доказательств мы ничего не можем. Совет не вмешается, пока не будет уверен. А вам двоим... — она посмотрела на Дориана, потом на Кая, — придётся действовать вместе.

— Ни за что, — одновременно сказали они.

Магдалена усмехнулась.

— Мальчики, вы не поняли. Если вы не пойдёте вместе — она умрёт. Там написано «оба». Если один из вас не явится или попытается привести подкрепление — её убьют. Это ловушка. И они знают, что вы друг друга ненавидите. Ставка именно на это.

Дориан молчал, глядя в стол. Кай смотрел на него, и в его глазах постепенно угасала ярость, уступая место чему-то другому — расчёту.

— Сколько у нас времени? — спросил оборотень.

— До полуночи — восемь часов.

Кай поднялся.

— Тогда нечего сидеть. Нам нужно подготовиться.

— Без оружия, — напомнила Магдалена.

— Волку не нужно оружие, — он усмехнулся, обнажая клыки. — Мои зубы — лучше любого клинка.

Дориан тоже встал.

— Я иду один, — сказал он.

— Нет, — Кай шагнул к нему. — Мы идём вместе. Иначе она умрёт. Ты прочитал то же, что и я.

— Если я приду с тобой, они убьют нас обоих.

— А если ты придёшь один — убьют её. Ты готов к этому?

Дориан посмотрел на оборотня — и впервые в его чёрных глазах Кай увидел не ненависть, а глубокую, мучительную боль.

— Я не готов потерять её, — прошептал вампир. — Даже если ради этого придётся идти с тобой.

Кай кивнул.

— Тогда не будем терять время. Магдалена, есть у тебя карта катакомб?

Они ушли через час. Магдалена осталась одна в архиве, глядя на догорающие свечи.

— Берегите её, глупцы, — прошептала она в пустоту. — Она — последняя надежда не только ваша. Но и всего мира.

А в это время, глубоко под землёй, в лабиринте старых катакомб, Мэделин просыпалась…

Сознание возвращалось медленно — как сквозь густую, ледяную воду. Первое, что Мэделин почувствовала, была тьма. Не просто ночь — тьма, которая давила на глаза, заставляла зрачки расширяться в тщетной попытке разглядеть хоть что-то. Вторым ощущением пришёл холод — каменный, могильный, пробирающий до костей.

Связь фамильяра пульсировала где-то на периферии, но слабо — словно её приглушили. Девушка попыталась шевельнуться и поняла, что связана. Толстые верёвки впивались в запястья и лодыжки, а кожа под ними горела — серебро. Чистое, проклятое серебро, которое жгло даже сквозь ткань.

— Очнулась, — раздался голос из темноты. Женский, холодный, с лёгкой, почти музыкальной интонацией.

Скрипнули шаги, и в поле зрения появилась фигура. Высокая, пепельные волосы, сложная причёска, лицо, застывшее в вечной, пугающей красоте.

Агата Морвен.

— Где я? — голос Мэделин прозвучал хрипло, но твёрже, чем она ожидала.

— В моих владениях. Под землёй, где никто не услышит твоих криков. — Агата наклонилась, и её ледяные пальцы коснулись подбородка девушки, заставляя поднять голову. — Ты думала, что Дориан тебя защитит? Что волк придёт? Они придут. Оба. И это будет их последняя ошибка.

— Ты не сможешь их убить. Совет...

— Совет, — перебила Агата, и в её голосе зазвучало презрение, — слишком стар и глуп. Они боятся перемен. А я — нет. Ты откроешь мне дверь, Мэделин. Добровольно или нет — не важно. Но ты откроешь.

Она выпрямилась и сделала знак кому-то невидимому.

— Приготовьте ритуал. У нас осталось семь часов до полуночи. К тому моменту ключ должен быть готов.

— Я не открою, — прошептала Мэделин, сжимая кулаки за спиной. Серебряные верёвки жгли кожу, но она не вскрикнула. — Даже если вы меня убьёте.

— О, дитя, — усмехнулась Агата, и в её глазах вспыхнул алый огонь. — Убить тебя — слишком просто. Я сделаю так, что ты сама запросишь открыть дверь. У меня есть способы, о которых твой любовник-вампир даже не догадывается. Способы, которые древнее его, древнее Совета, древнее самой Тьмы.

Она наклонилась к самому уху Мэделин и прошептала:

— Ты даже не представляешь, что такое настоящая боль, девочка. Но скоро узнаешь.

Она выпрямилась и исчезла в темноте, оставляя Мэделин одну. С серебряными оковами на руках, с нитью, которая тянулась к Дориану сквозь камень и тьму, и с единственной мыслью, пульсирующей в голове:

«Они придут. Я знаю. И я должна продержаться до полуночи».

Но где-то глубоко, в том самом месте, где ещё теплилась провинциальная, глупая, человеческая надежда, она боялась, что даже Дориана и Кая вместе будет недостаточно, чтобы противостоять тому, что готовила Агата.

Потому что в катакомбах под Старым собором пахло старой кровью, древней магией и чем-то ещё. Чем-то, что было старше всех вампиров, всех оборотней, всех охотников.

Старше самой жизни.

И этот запах приближался. Сама тьма.

Глава 17

Агата приходила трижды.

Первый раз — чтобы проверить, не сошла ли она с ума от темноты.

— Держишься, — констатировала старейшина, наклоняясь к её лицу. — Молодец. Так будет интереснее.

Она коснулась пальцами шеи Мэделин, там, где алели следы укусов Дориана, и провела ногтем по затянувшейся ранке, заставляя её снова открыться. Тёплая кровь потекла по ключице, и Агата слизнула её — медленно, смакуя, её язык был холодным и сухим, как у змеи.

— Вкус Ван Хельсингов, — прошептала она, выпрямляясь. — И вкус Ашера. Он метил тебя глубоко, глубже, чем обычно метят фамильяров. Любит, наверное. Жалкое зрелище — вампир, который любит.

Она ушла, оставляя Мэделин дрожать от отвращения.

«Это ритуал, — сказала она себе. — Она делает это специально».

Но тело слушалось плохо.

Второй раз Агата пришла с двумя другими вампирами — мужчиной и женщиной, бледными, с алыми губами и горящими глазами. Мэделин попыталась вырваться, но серебро держало крепко.

— Принесите её, — приказала Агата.

Её отвязали от каменного столба, к которому она была примотана, и поставили на ноги. Ноги затекли, подкосились, но вампиры подхватили её под локти, не давая упасть.

— Разденьте, — велела Агата.

— Нет... — прошептала Мэделин, но её уже не слушали.

Грубые руки сорвали куртку, разорвали майку, стянули джинсы. Холод катакомб впился в обнажённую кожу тысячей игл, и Мэделин зажмурилась, пытаясь отключиться от происходящего.

— Открой глаза, — голос Агаты прозвучал в нескольких сантиметрах от лица. — Ты будешь смотреть. Иначе хуже будет.

Она открыла.

Вампиры отошли, и Мэделин осталась стоять посреди подземного зала — нагая, дрожащая, с серебряными следами на запястьях и лодыжках. Агата медленно обошла её, разглядывая, как скотовод разглядывает скотину перед забоем.

— Хорошее тело, — прокомментировала она. — Кожа гладкая, мышцы уже обозначились — волк постарался. Грудь упругая, соски розовые, чувствительные. Дориан любит их покусывать? Или просто сосёт?

— Пошла ты... — выдохнула Мэделин.

Агата рассмеялась — тихо, музыкально.

— О, мы ещё посмотрим, кто кого пошлёт.

Она щёлкнула пальцами, и из темноты выступили другие фигуры. Четверо. Восьмеро. Мэделин сбилась со счёта — вампиры сходились со всех сторон, молчаливые, голодные, с алыми огнями в глазах. Они не касались её — пока только смотрели. Десятки глаз, скользящих по её обнажённому телу, по груди, по животу, по бёдрам, по тому месту между ног, которое она инстинктивно пыталась прикрыть ладонью.

— Убери руки, — приказала Агата. — Или их отрежут.

Мэделин убрала. Стыд обжигал сильнее серебра.

— Хорошая девочка, — Агата подошла вплотную и провела ладонью по её животу, спустилась ниже, туда, где Мэделин не хотела, чтобы кто-либо касался, особенно — враг. — Уже влажно. А мы даже не начинали. Дориан слишком нежен с тобой, да? Слишком много заботы, слишком много нежности. Он забыл, что для того, чтобы сломать ключ, нужно не ласкать, а ломать.

Её пальцы скользнули между бёдер Мэделин, и девушка вскрикнула — не от боли, а от унижения, потому что тело, предательское, проклятое тело, отозвалось на прикосновение. Влага выступила на кончиках пальцев Агаты, и старейшина поднесла руку к свету, разглядывая блестящие нити.

— Видишь? — спросила она у собравшихся вампиров. — Даже когда она говорит «нет», её тело говорит «да». Потому что она — ключ. А ключ всегда хочет, чтобы его использовали. Он даже здесь тебя возбуждает? Только одна мысль о том, что он может тебя спасти? Глупая. Какая же ты глупая…

Мэделин зажмурилась, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

Запах пришёл первым.

Дориан и Кай двигались по катакомбам как две тени — одна ледяная, одна горячая, — и воздух перед ними сгущался, становился плотным, почти осязаемым. Вампир чувствовал магию — древнюю, чужеродную, пульсирующую в стенах. Оборотень чуял кровь. Её кровь.

— Она близко, — прорычал Кай, ускоряя шаг.

— Я знаю. — Дориан схватил его за плечо, останавливая. — Волк, если мы ворвёмся сдуру, они убьют её раньше, чем мы успеем что-то сделать. Нужен план.

— Какой план? Там ловушка! Они ждут нас!

— Именно. Поэтому мы должны войти не так, как они ожидают. — Чёрные глаза вампира сузились. — Я пойду первым. Отвлеку их. Ты — в обход. По запаху. Найдёшь её и вытащишь.

— А если они убьют тебя, пока я буду в обходе?

Дориан усмехнулся.

— Меня нельзя убить так просто. А если и убьют... — он пожал плечами, — Тебе какая разница? Главное — чтобы она выжила.

Кай смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Впервые в его янтарных глазах не было ненависти. Только уважение — нехотя, через силу, но настоящее.

— Договорились, — сказал оборотень. — Но если ты подохнешь, я воскрешу тебя и убью сам. За то, что заставил её страдать.

— Справедливо.

Они разошлись. Дориан пошёл прямо, его шаги были бесшумными, а тьма вокруг сгущалась, обволакивая, делая его частью катакомб. Кай исчез в боковом проходе, и через мгновение оттуда донёсся приглушённый рык — он начал трансформацию.

Вампир шёл и чувствовал Мэделин. Связь фамильяра, приглушённая магией Агаты, всё равно пульсировала — слабо, но верно, указывая направление. Он чувствовал её страх. Её унижение. И ещё кое-что — то, от чего его ледяная кровь закипела.

Она была возбуждена. Не добровольно — насильно, магией, ритуалом, — но её тело отзывалось на прикосновения.

«Я убью их всех», — подумал Дориан спокойно, почти буднично. — «Каждого, кто к ней прикоснулся. Медленно. И мучительно».

Он вышел в большой зал, где горели факелы, где стояли десятки вампиров, и где в центре, нагая, связанная невидимыми оковами, стояла Мэделин.

Воздух застыл.

Агата повернулась к нему с улыбкой — победной, предвкушающей.

— А вот и герой, — произнесла она. — Ты пришёл один, Дориан. Это глупо. Или самоубийственно. Я не решила ещё.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Где волк? — спросил кто-то из свиты.

— Волк умнее, — ответил Дориан, не отрывая взгляда от Мэделин. Её глаза — испуганные, злые, полные слёз — встретились с его. Он послал ей через связь всё, что мог: тепло. Уверенность. Обещание. — Он не суётся в ловушки.

— Ловушка на вас обоих, — Агата шагнула к нему. — Но раз ты здесь... — она взяла девушку за волосы, запрокидывая её голову, подставляя шею, — может, ты сам откроешь дверь? В обмен на неё?

— Ты знаешь, что это невозможно. Только она может открыть.

— Тогда, — Агата провела ногтем по горлу Мэделин, оставляя тонкую алую линию, — я заставлю её.

Кровь потекла по ключицам, по груди, и вампиры в зале зашевелились, задышали чаще — запах Ван Хельсингов был для них наркотиком. Дориан сделал шаг вперёд, но три вампира преградили путь.

— Не торопись, — Агата усмехнулась. — Сначала ритуал. Ты же хочешь посмотреть, как твоя девочка будет молить о пощаде? Или, может, захочешь присоединиться? Она ведь тебя любит. Её тело помнит твои прикосновения. Её кровь поёт, когда ты рядом.

Она наклонилась к Мэделин и прошептала — достаточно громко, чтобы Дориан услышал:

— Скажи ему, что ты хочешь, чтобы он сделал с тобой. Прямо сейчас. При всех.

Мэделин молчала, сжимая зубы.

— Скажи, — Агата сжала её сосок — резко, до боли, до вскрика. — Или я прикажу им всем прикоснуться к тебе. Одновременно.

— Дориан... — голос Мэделин сорвался, но она взяла себя в руки. — Не смотри. Не надо.

— Поздно, — он сделал ещё шаг, и вампиры расступились — не от испуга, а оттого, что холод, исходящий от него, стал невыносимым. — Я уже вижу.

Агата нахмурилась.

— Убейте его.

Вампиры бросились на Дориана — и он показал, почему триста лет никто не смел оспаривать его власть. Его движения были неуловимыми, каждый удар — смертельным. Первый вампир рассыпался пеплом, даже не коснувшись его. Второй отлетел к стене, проламывая камень. Третий, четвёртый — Дориан перестал считать, его мир сузился до Мэделин, до её заплаканного лица, до нити, которая пульсировала между ними.

Но их было слишком много.

Он сражался, как зверь, забыв о вампирской гордости, забыв о стратегии — только клыки, когти, скорость, ярость. Но каждый убитый вампир заменялся двумя, и Агата стояла в стороне, улыбаясь, и держала Мэделин за волосы, наблюдая за его агонией как за спектаклем.

— Устал? — спросила она, когда он на мгновение замер, тяжело дыша. — Тридцать семь. Ты убил тридцать семь моих слуг. Хороший результат. Но их — ещё сотня.

И тогда в зале погас свет.

Все факелы разом потухли, и тьма стала абсолютной — не той, что была раньше, а живой, дышащей, голодной. Вампиры замерли, оглядываясь, и Дориан почуял запах. Лес. Хвоя. Мускус. Кровь — горячая, звериная, идущая отовсюду сразу.

— Волк, — прошептал кто-то.

Кай не был волком.

Он был стаей.

Десятки жёлтых глаз загорелись в темноте — и Дориан понял, что оборотень привёл подкрепление. Его стая. Вся, до последнего.

— А теперь, — голос Кая прозвучал отовсюду и ниоткуда, — будет весело.

Тьма взорвалась рыком, воплями, хрустом костей. Вампиры и оборотни смешались в смертельной схватке, и в этом хаосе Дориан двинулся к Мэделин.

Агата попыталась увести её, но девушка, почувствовав близость вампира, рванулась — и невидимые оковы, ослабленные ритуалом, поддались. Она упала на колени, и в тот же миг Дориан оказался рядом, прижимая её к себе, закрывая от клыков и когтей.

— Ты в порядке? — прошептал он, вжимаясь лицом в её волосы.

— Нет, — ответила она, дрожа. — Но уже лучше.

Он набросил на неё своё пальто и поднял на руки.

— Я вынесу тебя.

— А Кай?

Дориан посмотрел в темноту, где рычал оборотень, разрывая вампиров когтями и зубами, где его стая сражалась с яростью обречённых.

— Он справится.

Но Агата не собиралась отпускать их так просто.

Она появилась перед ними, закрывая проход, и в её руках горел алый огонь — тот самый, древний, что был старше всех.

— Вы думали, что победили? — она рассмеялась. — Дверь уже начала открываться. Вы чувствуете? Тьма идёт.

И правда — стены катакомб задрожали, каменная крошка посыпалась с потолка, и откуда-то издалека, из самой глубины, донёсся звук — низкий, вибрирующий, похожий на сердцебиение планеты.

— Мэделин, — Дориан опустил её на ноги и встал перед ней, загораживая собой, — беги. Выход там, — он указал куда-то в темноту. — Я задержу её.

— Нет, — она схватила его за руку. — Я не оставлю тебя.

— Ты должна.

— Я. Не. Оставлю.

Она выступила вперёд, вставая рядом с ним, — босая, в одном его пальто, с запёкшейся кровью на груди и следами слёз на щеках. Подняла голову и посмотрела на Агату. Та стояла в проходе, окружённая алым пламенем, и улыбалась.

— Без оружия ты ничего не сможешь сделать, девочка. Ты человек. Хрупкий. Смертный.

— Я не просто человек, — Мэделин шагнула вперёд, и Дориан не успел её удержать. — Я — Ван Хельсинг.

Она подняла руку — ту, на которой серебряная верёвка оставила глубокие раны, — и вытянула её в сторону Агаты. Ничего не произошло. Ни магии, ни заклинаний — только кровь, капающая с запястья на каменный пол, и тишина, повисшая в зале.

Агата засмеялась.

— Смешно. Ты думаешь, что твоя кровь решит всё?

Но смех застрял у неё в горле.

Потому что пол под ногами Мэделин начал светиться. Серебряным, холодным светом — тем самым, которым светился клинок «Погибель Ночи», когда Магдалена достала его из шкафа. Свет поднимался от капель крови, растекался по камню, собирался в руке девушки, формируя очертания.

Кинжал.

Он материализовался из её крови, из её воли, из её наследия — серебряное лезвие с обсидиановыми вкраплениями, рукоять, обтянутая тёмной кожей, гранаты, пульсирующие алым.

«Погибель Ночи» пришёл на зов своей хозяйки.

Агата отшатнулась.

— Этого не может быть...

— Может, — Мэделин сжала рукоять. Клинок лёг в ладонь идеально, и она почувствовала, как сила поколений охотников течёт по венам, смешиваясь с кровью, с нитью фамильяра, с тем диким, звериным зовом, который оставил в ней Кай.

Она была не просто человеком. Она была ключом. И ключ мог не только открывать двери.

Она могла их запирать.

— Агата Морвен, — произнесла Мэделин, и голос её звучал твёрдо, как никогда, — ты обвиняешься в убийстве моей матери, в похищении ключа, в нарушении древних законов. Совет рассудит тебя. А если нет — рассужу я.

— Ты не посмеешь, — прошипела старейшина, но в её глазах появилось то, чего Мэделин не видела раньше: страх. — Ты даже не знаешь, как пользоваться этим клинком.

— Я быстро учусь.

Глава 18

Мэделин занесла клинок.

Лезвие «Погибели Ночи» вспыхнуло серебром, и в этом свете лицо Агаты Морвен исказилось — не от страха, а от чего-то другого, более древнего, чем сама вампирша. Она смотрела не на кинжал. Она смотрела за спину Мэделин, туда, где тьма катакомб сгустилась до чернильной черноты, стала плотной, почти жидкой.

— Нет… — прошептала Агата, и в её голосе впервые прозвучало то, что Мэделин приняла бы за мольбу, если бы верила в способность этой женщины просить пощады. — Не сейчас. Не так.

Тьма не слушала.

Она вырвалась из трещин в каменном полу, из теней, отбрасываемых факелами, из самого воздуха — густая, холодная, голодная. Дориан, стоявший рядом с Мэделин, замер, и его древняя, трёхсотлетняя сущность сжалась в комок животного ужаса. Он чувствовал это — то, что было старше его, старше Совета, старше самой Тьмы, которую он так хотел подчинить.

— Король… — выдохнул он.

Тьма обвилась вокруг ног Агаты, поднимаясь выше, к бёдрам, к талии. Старейшина закричала — не от боли, а от ярости, от неверия, от предательства. Она призывала эту силу, она служила ей столетиями, и теперь Тьма пожирала свою собственную жрицу.

— Я открыла тебе путь! — завопила Агата, пытаясь вырваться, но её руки уже тонули в чёрной субстанции, превращаясь в пепел. — Я принесла тебе ключ! Я…

— Ты принесла мне то, что принадлежит мне по праву, — голос пришёл ниоткуда и ото всюду сразу. Низкий, вибрирующий, он резонировал в груди каждого, кто находился в зале, заставляя сердца биться в чужом, нечеловеческом ритме. — Ключ никогда не был твоим.

Агата открыла рот, чтобы ответить, но вместо слов из её горла вырвался чёрный дым, и она рассыпалась — не в пепел, как обычные вампиры от серебра, а в ничто. Просто исчезла, оставляя после себя лишь пустоту и запах озона.

Тьма замерла на мгновение, словно прислушиваясь к себе, а затем начала оседать. Не исчезать — сжиматься, уплотняться, принимать форму. В центре зала, на том месте, где ещё секунду назад стояла Агата Морвен, теперь сидел маленький чёрный котёнок.

Он был крошечным — поместился бы на двух ладонях, — с огромными янтарными глазами, в которых не было ни хищности, ни древней мудрости. Только любопытство и… усталость. Очень древняя, очень глубокая усталость существа, которое спало века и теперь проснулось в неподходящем, слишком маленьком теле.

Мэделин опустила кинжал. Серебряное лезвие дрожало в её руке, но не от страха — от напряжения, которое ещё не отпустило мышцы.

— Это… он? — спросила она, не в силах отвести взгляд от котёнка. — Теневой Король?

Дориан не ответил. Он смотрел на маленькое существо, и в его чёрных глазах плескалось что-то, чего Мэделин никогда раньше не видела — растерянность, смешанная с благоговением.

Котёнок зевнул, обнажая крошечные, молочные клыки, и потянулся, выгибая спину.

— Мяу, — сказал он тоненьким, жалобным голосом. — Холодно.

Из темноты вышел Кай — ещё в полузверином обличье, с окровавленной мордой и горящими янтарными глазами. Он остановился рядом с Мэделин, его ноздри раздулись, втягивая запах.

— Древний, — прошептал оборотень, переходя в человеческую форму — обнажённый, исцарапанный, но живой. — Я чувствую его. Он не шутит. Это действительно Король.

Котёнок повернул голову к Каю, посмотрел на него долгим, немигающим взглядом, а затем чихнул.

— Ты пахнешь псиной, — произнёс он всё тем же тоненьким голосом, но в интонации вдруг прорезалась древняя, ледяная насмешка. — Но твоя стая сражалась хорошо. Я запомню.

— Ты можешь говорить, — констатировала Мэделин, опускаясь на корточки, чтобы оказаться с котёнком на одном уровне. — И ты… ты убил Агату.

— Она надоела, — котёнок лизнул лапу и провёл ею за ухом. — Сто лет лепетала о преданности, о служении, а сама хотела только силы. Как все. Скучно.

Он поднял на Мэделин свои янтарные глаза — точь-в-точь как у Кая, только древнее, холоднее, — и вдруг потянулся к ней носом, принюхиваясь.

— А ты… — он чихнул снова, но на этот раз чих вышел странным, почти смехом. — Ван Хельсинг. Кровь охотника, пахнущая любовью вампира и верностью волка. Давно я не чувствовал такого букета.

— Ты собираешься нас убить? — спросил Дориан, и его голос был ровным, но Мэделин почувствовала через связь, как напряжены его мышцы, как готово к прыжку его тело.

Котёнок посмотрел на вампира, и его янтарные глаза расширились, став почти круглыми.

— Убить? Зачем? — он наклонил голову набок. — Я только проснулся. Тысячи лет сна — знаешь, как это выматывает? Я хочу есть. И спать. В нормальной постели, а не в этих… — он обвёл лапой катакомбы, — холодных развалинах.

Кай и Дориан переглянулись. Мэделин закусила губу, чтобы не рассмеяться — истерично, не вовремя, но слишком уж абсурдной была картина: древнее зло, прародитель всех вампиров, спящий под землёй столетиями, требует нормальной постели. Еще и являясь при этом котенком.

— Ты не будешь пытаться уничтожить мир? — уточнила она.

Котёнок вздохнул — так тяжело, по-человечески, что это выглядело нелепо на маленьком пушистом теле.

— Детка, я слишком стар для уничтожения мира. Это модно только среди молодых, у которых нет других развлечений. А я хочу просто… пожить. Нормально. С молоком, тёплым одеялом и, может быть, парочкой мышей.

Он повернулся к Дориану.

— Ты, вампир. Ты хотел освободить меня, чтобы снять проклятие со своего вида. Я подумаю об этом. Но сначала — еда и сон. Я голоден.

— Мы не можем просто взять тебя с собой, — возразил Дориан. — Ты — Теневой Король.

— А ты — старейшина Восточного ковена, который только что потерял полсотни подчинённых из-за интриг глупой женщины, — парировал котёнок. — И у тебя нет выбора. Либо я иду с вами, либо остаюсь здесь, и тогда моя сила, не имеющая сосуда, начнёт просачиваться в мир сама по себе. Думаешь, вампирам понравится, когда Тьма без контроля начнёт вырываться наружу?

Дориан замолчал. Кай, который успел стянуть чью-то куртку с одного из поверженных вампиров, подошёл ближе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Он прав, — сказал оборотень. — Ты чувствуешь? Воздух уже меняется. Если мы оставим его здесь, к утру весь Нижний Манхэттен будет кишеть призраками.

— Или вампирами без контроля, — добавил котёнок мечтательно. — Или просто сумасшедшими. Вариантов много. Но я предлагаю цивилизованный: вы берёте меня к себе, я не уничтожаю ваш мир. Честно?

Он поднял лапу, словно для рукопожатия. Мэделин смотрела на эту лапу — розовые подушечки, крошечные коготки — и не знала, плакать или смеяться.

— Хорошо, — сказала она, принимая решение за всех. — Ты идёшь с нами. Но при малейшем подозрении, что ты угрожаешь…

— Кинжал, знаю, — котёнок зевнул, обнажая острые, не по размеру зубки. — «Погибель Ночи». Много раз его видел. Даже помню, как его ковали. Скучная была церемония, если честно.

Он встал, потянулся и сделал шаг к Мэделин. Затем ещё один. А потом просто запрыгнул ей на руки, устраиваясь на сгибе локтя, и начал громко мурлыкать.

— Неси меня, — приказал он, закрывая глаза. — Я спать. Разбудишь — пожалеешь.

Мэделин посмотрела на Дориана. Тот выглядел так, будто его ударили по голове тяжёлым предметом — и не один раз. Кай усмехнулся, но в его янтарных глазах читалась та же растерянность.

— Идём, — сказала она, чувствуя, как маленькое, тёплое тельце прижимается к её груди, и в этом прикосновении, странном и уютном, не было ничего древнего или ужасного. — Выбираемся отсюда.

Они двинулись к выходу — вампир, оборотень и девушка с котёнком на руках. За их спинами оставались развалины катакомб, пепел поверженных вампиров и мёртвая тишина, в которой больше не было слышно дыхания Тьмы.

— Дориан, — позвала Мэделин, когда они уже поднимались по каменным ступеням к свежему воздуху. — Ты как?

— Я… не знаю, — признался он, и в его голосе было столько усталости, сколько она не слышала никогда. — Я готовился к битве. К войне. К тому, что придётся сражаться с Королём или умереть. А он… он спит у тебя на руках.

— Мр-р-яу, — подтвердил котёнок во сне и замурлыкал громче.

Кай рассмеялся — настоящим, раскатистым смехом, который отразился от каменных стен и вылетел наверх, в ночь.

— Добро пожаловать в новую реальность, кровосос, — сказал он, хлопая вампира по плечу. — Твой Теневой Король — пушистый комок. Готовься к лотку и корму.

— Убью, — пообещал Дориан без всякого выражения.

Они вышли на поверхность. Ночь была звёздной, чистой, и холодный ветер с Гудзона трепал волосы Мэделин. Котёнок пошевелился во сне, перевернулся на спинку и засопел, подставляя живот лунному свету.

Где-то вдалеке выла сирена, шумел бесконечный Нью-Йорк, не подозревая, что этой ночью мир чуть не погрузился во Тьму. И что Тьма теперь мурлыкала и требовала молока.

— Что мы будем делать дальше? — спросила Мэделин.

Дориан и Кай переглянулись. В их взглядах не было прежней вражды — только усталое, выстраданное перемирие, скреплённое общей битвой и общей заботой.

— Для начала — отвезём тебя домой, — сказал Кай.

— Потом — разберёмся с этим, — Дориан кивнул на котёнка. — Совету придётся объяснить. И Конгрегации. И твоей стае.

— А потом? — спросила Мэделин.

— А потом… — вампир шагнул к ней и коснулся губами её лба, — потом все остальное.

Эпилог

Три месяца спустя.

Квартира Мэделин больше не была крошечной студией в Бруклине. Дориан настоял на переезде — не в свой пентхаус, как предлагал изначально, а в просторную квартиру на Верхнем Ист-Сайде, с окнами в пол и видом на Ист-Ривер. «Для безопасности», — сказал он тогда, и Кай, к удивлению всех, согласился. «Для безопасности», — повторил оборотень, сверкнув янтарными глазами.

Вечер пятницы. На столе — пицца, вино, сок для котёнка (который пить сок отказывался, требовал сливок и воровал их у Мэделин из-под носа). Свечи горели ровным, тёплым светом, не имеющим ничего общего с вампирской магией — просто свечи из супермаркета, купленные Хлоей, которая тоже сидела за столом и с любопытством разглядывала чёрного котёнка, свернувшегося клубком на коленях у Мэделин.

— И это… он? — шепотом спросила Хлоя, кивая на пушистый комок.

— Не шепчи, — ответил котёнок, не открывая глаз. — Я всё слышу. И да, это я. А теперь не отвлекай. Я сплю.

Хлоя вытаращила глаза, но промолчала. За три месяца она успела привыкнуть к странностям.

Дориан сидел в кресле у окна, держа бокал с тёмной жидкостью, которую все предпочитали считать вином. Кай развалился на диване, его ноги в тяжёлых ботинках лежали на журнальном столике, что вызывало у вампира лёгкое подёргивание века, но он молчал. Молчал уже целых полчаса, что было рекордом.

— Ты сегодня не рычишь, — заметил Кай, откусывая пиццу.

— Ты сегодня не пахнешь псом, — парировал Дориан. — Видимо, помылся.

— Я всегда моюсь. Это ты, кровосос, можешь годами не касаться воды.

— Вода не нужна тем, кто не потеет.

— Дети, — сказала Мэделин тоном уставшей матери. — Прекратите.

Котёнок приоткрыл один глаз.

— Они всегда так? — спросил он у Хлои.

— Последние три месяца — да, — вздохнула та. — Но раньше было хуже. Они почти дрались.

Все трое посмотрели на Мэделин. Она сидела в центре комнаты, между вампиром и оборотнем, с котёнком на коленях, и чувствовала себя так, будто это было единственное правильное место в мире.

— Я не выбираю, — сказала она тихо, и в её голосе не было сомнений. — Я уже говорила. И вы оба согласились.

— Согласились, — эхом отозвался Дориан.

— Терпим, — добавил Кай.

И это было правдой. Они не жили вместе. У Дориана остался его пентхаус, у Кая — его логово в лесу на Штатен-Айленде, у Мэделин — новая квартира, в которой она могла быть одна, когда хотела. Иногда она проводила ночи с вампиром — в холоде его объятий, под ритм его мёртвого сердца. Иногда уходила к оборотню — в жар его тела, в запах хвои и свободы. Иногда оставалась одна, с котёнком, который спал на подушке и видел сны о древних битвах.

И никто не спрашивал, кого она любит больше. Потому что ответа не было. И не нужно было. Они знали — обоих одинаково.

— Кстати, — Хлоя отставила бокал. — Магдалена звонила. Сказала, что Конгрегация наконец-то утвердила твой статус. Ты официально — Хранительница Равновесия.

Мэделин поморщилась.

— Звучит как титул из дешёвого фэнтези.

— Зато даёт право носить кинжал в общественных местах, — усмехнулся Кай. — И игнорировать вампирские законы.

— И оборотничьи, — добавил Дориан.

— И не платить налоги, — вставил котёнок, не открывая глаз. — Поверь, я проверял.

Все замолчали.

— Ты проверял налоги? — переспросила Мэделин.

— У меня было три месяца, — котёнок зевнул. — Скучно. Вот я и изучил налоговый кодекс штата Нью-Йорк. Кошмар, конечно. Даже я, древнее зло, не придумал бы такого издевательства над людьми.

Дориан поднёс бокал к губам, пряча улыбку. Кай расхохотался — громко, раскатисто, и смех его заметался по комнате, сотрясая стены.

— Знаете, — сказала она, — я приехала в Нью-Йорк, потому что хотела большой жизни.

— И что? — спросил Кай.

— Получила.

Она подняла бокал с вином. Все потянулись к ней — бледные, горячие, человеческие руки, маленькая лапка котёнка, который нехотя приподнялся и поставил подушечки на край её бокала.

— За то, чтобы не выбирать, — сказала Мэделин.

— За то, чтобы терпеть друг друга, — добавил Дориан.

— За то, чтобы иногда драться, — усмехнулся Кай.

— За молоко и нормальный лоток, — мрачно закончил котёнок.

Чокнулись.

Свечи догорали. За окном шумел Нью-Йорк — миллионы людей, ни один из которых не знал, что в квартире на Верхнем Ист-Сайде живут вампир, оборотень, наследница охотников и древний король тьмы в обличье котёнка.

И что они счастливы.

Не вместе — каждый по-своему. Но рядом.

Потому что в ритме вечности иногда важнее всего — просто быть.

— Мяу, — сказал котёнок и уснул.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец