Горько-сладкое блюдо 6 Букинист

Горько-сладкое блюдо

6

Букинист

Новая жизнь мышино-крысино долго-долго скреблась и, наконец, доскреблась. Все вокруг пошатнулось, затрещало, прогнулось, сломалось — хлынуло, рвануло, затопило. Конные статуи на центральных площадях задрожали, затрепетали, пытались с места в карьер — только не знали куда. Те, кто на площадях бронзовел стоя, присел, сидящие лики закрыли от ужаса: надо было бежать, но как и куда совершенно не представляли.

Этот разнузданный праздник жизни был явно не для меня. Я в эти славные дни, когда история по живым, словно по трупам, шагала, сидел тихо в квартире родителей, теперь, однако, моей — светлая память маме и папе, обманывавшим себя насчет странного сына — и занимался делом совершенно ненужным, глупым и бесполезным. Когда спрашивали, чем занимаюсь, отмалчивался или привирал насчет журналистики. Не скажешь ведь в глаза нормальному человеку: сценарий пишу. Сразу спросит:

— О чем?

— О любви.

— Сегодняшней?

— Нет, и не вчерашней.

— Какой же?

— Очень и очень давнишней.

Тут необходимо хвостиком махнуть так, чтобы вопрошающий отвалил, чтобы не приходилось выдумывать про Ромео с Джульеттой, хотя на самом деле было двое Ромео, которым тогда и там жить вместе было прекрасно, а порознь — ужасно. Все остальное вокруг их отношений вертелось, и было не слишком существенно.

Я был молод. Но я был больше не юн. Пора мне было взнуздать обстоятельства, однако не получалось. В моей квартире по очереди и одновременно жило по нескольку юношей, но спал я с одним. Остальные были бывшими, которые еще не пристроились. Не выгонишь ведь на улицу, где даже летом погода самая что ни есть омерзительная, жрать нечего, зарплату не платят, скоро между ног от недоедания и тревог набухать перестанет.

Бывшие и настоящий, пацаны мне не очень мешали. Бывшие друг с другом занимались любовью, а настоящий мой раскрасавец в клипах снимался, на заднем плане кого угодно, даже черта, изображая.

Как-то, желая меня удивить-поразить, он в таком гриме домой завалился и режиссера своего познакомиться затащил. После непродолжительной беседы втроем мы разошлись: режиссер домой укатил, а мы двинули в спальню, где долго черт, из роли не выходя, веселился, бегал-прыгал, а подустав, предложил себя раком, и я долго, словно прощаясь, его лапал и целовал, катал мальчику яйца и нюхал подмышки и в заключение так его в попочку ублажил, что он стонами дом едва не переполошил. О такой шумной любви в эти громкие времена соседи, казалось бы, навсегда позабыли.

Однако! Jeszcze Polska nie zgin;; a! И не только она.

Бурное соитие с чертом оказалось прощальным. Он еще пожил у меня, хмурясь, глаза опуская при встрече, но спал в гостиной, на диване один. Другие бывшие к тому времени, устроившись, чмокнув в щеку хозяина, то есть меня, разбежались по разным углам. Один из таких углов был Кабо Верде, никто, кроме меня, не знал, что это и где: острова Зеленого мыса. Не правда ли, звучит как-то родней.

С режиссером мы оказались ровесниками. Не знаю, поэтому или по чему другому, но долго, как-то очень по-взрослому подбирались друг к другу. Разговоры под кофе, разговорчики под коньяк, беседы почти задушевные под вино. Буйная юность осталась там, за шеломянем. Беспокойная молодость кипела, но крышку паром уже не взрывало.

Здесь нам было плохо. Холодно. Запаса иллюзий хватило совсем ненадолго.

Чтобы согреться, в один мутный вечер, не срывая одежд — не слишком торопливо снимая, легли голыми вместе и долго согревали друг друга руками, потаенные места напоследок оставив, и языками, оттягивая момент, когда решится, кто кому вставлять будет в попу.

Выпало мне. И потом ни разу этот порядок мы не нарушили. Как я в первый раз в его попу вошел, так и далее покатило.

За океаном нам, честно сказать, повезло, готов повторить, здорово пофартило. Показал свои клипы — тотчас начал снимать. Я сценарий свой показал — и рискнули.

Коротко. Жили мы долго и счастливо, но умереть в один день не сумели. Не повело. Не пофартило.

Чтоб в постели было не скучно, приглашали мы пацанов, которые нас многому научили. Можно сказать, вместе и по одиночке все перепробовали: и мальчиков с писями, но без яиц — оскопленных; и пацанов с крошечными отростками-клиторами, смешно торчащими над вполне женскими органами, увесистыми, на жаб очень похожими; и с близнецами разных цветов кожи, смеясь, баловались.

Чем плотнее мы становились, тем тоньше парней предпочитали. Не только эту, но и другие формулы опыт, сын ошибок трудных, нам подсказал.

— Вспомнить, собрать, опубликовать, — это он мне.

— Зачем? Для кого?

Не зря он представлял собой оптимистическую сторону нашей общей медали.

Около двух лет, больше других был с нами юный тонкий балетный. Не солист, но и не из последних, по юности с видом на будущее. Как могли, помогали. В одной постели вместе с ним спали. Мы по краям, он посередине. Во сне часто вздрагивал, видимо, какое-то па исполнял.

То ли старший сын, то ли брат младший. В четыре руки, в два языка, в два вздутых желания любили его до тех пор, пока не погнался пацан за успехом. Сменил труппу. Сменил и партнеров в кровати. Очень больших успехов, к сожалению, не добился, но кое-что станцевал. Прыгнул, пусть не слишком высоко, но приземлился неплохо. Открыл свою студию. Лапает пацанов. Некоторых в свою постель приглашает. И нас долго не забывал: на дни рождения открытки цветастые присылал. Жаль, в Жар-птице станцевать не случилось. Ужасно хотелось его там увидеть. Может, теперь со своими пацанами поставит.

День в день, в двадцатую годовщину открытия нами Америки он, мой оптимист, в отличие от меня водивший прекрасно, погиб в катастрофе. В отличие от семи предыдущих, принятых на ура и прекрасно оплаченных, мой восьмой сценарий стали мурыжить. Конечно, можно было бы постараться и, чуть прогнувшись, его протолкнуть, но я это делать не стал.

Устал. И было это мне, как выражаются интеллигенты, очень уж западло.

Запер наш дом. Прилетел. На второй день пришел в букинистический. Поговорил с племянницей покойного, оказывается все эти годы, мучаясь, она вела дела, как умела.

— Выдохлась. Невмоготу.

— Что же будете делать?

— Закрою. Пусть стоит себе, пока не сгорит.

— Почему же магазин обязательно должен сгореть?

— Потому что не сгореть он не может.

Понял, что пластинку сменить невозможно, но иглу стоит все-таки передвинуть

— А «Маркизу» продали? — спросил, будучи уверен: конечно, в такие-то времена, когда нечего жрать.

— Нет. Все на месте. Как было при дяде.

Хотел спросить про длинноволосых — осекся, сам видел одного, когда направлялся к подсобке.

— А где дядя…

— На Б-ах похоронен. Как раз собиралась сегодня.

— Возьмете с собой?

— Разумеется.

Через пару часов, положив цветы на могилы букиниста и предков моих, договорившись с кладбищенскими, что на могилах поправить, сидя в кафе, мы договор заключили. За энную сумму я становлюсь совладельцем. Хочет приходить — милости просим.   Я сам каждый день наведываться не собираюсь. Наймем управляющего. Посмотрим, как дело пойдет.

На следующий день я был на работе. Через неделю, случайно встретив старинного любовника длинноволосого, изрядно уже полысевшего, назначил его управляющим.

— Кем же мне управлять?

— Длинноволосыми. Только сначала я должен их утвердить.

— Где же?

— Не понимаешь?

— Догадываюсь.

— Молодец! Так и до премии недалеко.

— Дослужусь!

— И я на это надеюсь.

Еще через пару дней в поисках сюжета я в подсобке интервьюировал длинноволосого кандидата. Наверняка с помощью полысевшего длинноволосого не полысевший совсем-совсем юный к интервью подготовился тщательно и умело.

Подмышки пахли так, как и должны пахнуть подмышки славного пацана — самими собой. Соски на белом отчаянно розовели, словно взывали: слижи. Цветом своим соски соревновались с залупой, короной, грибасто венчающей ствол, может, на иной вкус слегка тонковатый, выскочивший чертиком из бирюзовых — вечно волнующий, возбуждающий цвет! — трусиков, таща за собой побритый мешочек, чтобы приятней было его мять и лизать. Яйца в нем были совсем крошечными, таких в моей практике было немного. Встав передо мной, как лист перед травой, он вдруг застеснялся, застыдился и покраснел под цвет сосков и залупы, даже гроздь свою ладонями прикрыл, словно девственника изображал.

Когда попочкой к себе развернул и стал вход в пещеру к вторженью готовить, он прошептал: «Пожалуйста, дядя, только не больно».

Вторжение прекратил. Распрямил и лицом к себе обратил. Мы не очень долго, но очень увлекательно друг друга ласкали, пока не сдрочили. Девственником, понятно, он не был, однако, в пещеру его еще никто не входил.

На работу пацаненок был принят.

Мысль о пещере меня не покидала.

Сюжет в новых декорациях где-то далеко-далеко валдайским звоном в ушах моих зазвенел.

Так я стал букинистом.

Надолго?

А что, если героем фильма сделать начинающего букиниста?

Горько-сладкое блюдо зрителю приготовить.