Порочная Уэнсдей: Адамсы больше не семья aka Семья нудисты

Порочная Уэнсдей: Адамсы больше не семья

Акт 1: Утренние ритуалы Аддамс

В комнате было душно. С одной стороны — приторно-сладкий запах розовых свечей Энид, с другой — тяжёлый, пыльный аромат старой бумаги, исходящий от кровати Уэнсдей. На её простынях царил настоящий пожар.

Вещь методично работал внутри Уэнсдей. Его пальцы — быстрые, точные, лишённые всякой сентиментальности — нашли её клитор. Ритмичные нажатия, то усиливающиеся почти до боли, то замирающие на долю секунды, чтобы затем продолжиться с новой силой. Уэнсдей чувствовала каждое движение: жёсткое трение кожи о кожу, влажное скольжение внутри, нарастающую пульсацию внизу живота, которая растекалась по бёдрам тягучим теплом.

Совсем недавно она получила письмо от Мортиши. В нём та признавалась, что Уэнсдей удочерили ещё младенцем, разглядев в сироте со смертельно холодным пульсом идеальный сосуд для Тьмы. В её жилах не текло ни капли генетики Аддамсов, хотя именно она стала истинным воплощением этого клана. Эта шокирующая новость съедала Уэнсдей изнутри, и именно поэтому ей так отчаянно требовалась разрядка сегодня.

Она сжала челюсти так сильно, что зубы захрустели. Но лицо оставалось маской — ни единая эмоция не проскользнула сквозь ледяную корку самоконтроля. Каждый раз, когда Вещь ускорял темп, по позвоночнику проносился электрический разряд, заставляя бёдра непроизвольно дёргаться навстречу его руке. Мышцы судорожно сжимались вокруг пальцев, исторгая влагу, которая пропитывала простыни под ней.

Она была на самом краю. Там, где боль смешивается с удовольствием в одну раскалённую точку. Первая волна оргазма уже поднималась откуда-то из глубины, сворачиваясь в узел и заставляя дыхание сбиваться на рваные, хриплые вдохи.

Громкий удар двери о стену.

— Уэнсдей! Ты не поверишь, что случилось! Нам пора на...

Энид влетела в комнату, сияя своей привычной, раздражающей энергией.

— Фу-у-у! Вы издеваетесь?!

Уэнсдей замерла. Напряжение не исчезло — оно превратилось в тупую, пульсирующую боль глубоко внутри. Мышцы между ног всё ещё сжимались в спазмах, требуя разрядки, которой им не дали. Она чувствовала, как влага стекает по внутренней стороне бёдер, холодя разгорячённую кожу.

Энид застыла на пороге. Её глаза округлились до размеров блюдец; она быстро замахала руками перед лицом, словно пытаясь стереть увиденное.

— Боже, подруга! — Энид густо покраснела, её голос сорвался на ультразвук. — Вы... вы серьёзно? Прямо сейчас? В девять утра?!

— Вещь, — голос Уэнсдей прозвучал сухо, как хруст костей. — Скройся. Немедленно.

Вещь стыдливо выскользнул в тень под кроватью, по пути спотыкаясь о скользкие от её соков пальцы.

Уэнсдей медленно села. Её кожа была влажной от пота, бёдра — липкими, но на бледном лице не отразилось ни капли смущения, только ледяное раздражение. Она поправила одеяло, скрывая последствия «ритуала», и посмотрела на Энид так, словно та отвлекла её от чего-то само собой разумеющегося.

— Если ты ворвалась без стука, чтобы обсудить свои новые когти или цвет лака, Энид, я обещаю, что твои следующие занятия будут проходить в морге, — чеканя каждое слово, произнесла Уэнсдей.

Энид, всё ещё тяжело дыша от шока, не стала спорить. Она прижала ладони к щекам, пытаясь прийти в себя.

— Ладно, ладно! Прости! Я понимаю, что мы старшекурсницы и нам уже восемнадцать, но я просто никогда не привыкну к твоим выходкам... Я просто... — она запнулась, её лицо резко посерьёзнело, а привычный блеск в глазах сменился тревогой. — Уэнсдей, это не шутки. Директор Уимс уже подняла всех дежурных.

Уэнсдей слегка прищурилась. Этот тон Энид она знала. Это был тон, предвещающий нечто по-настоящему скверное.

— Что произошло? — спросила она, и её взгляд моментально сменился с апатичного на хищный.

— В Запретном лесу, — Энид сглотнула, понизив голос до шёпота. — Нашли тело. Но это не просто труп, Уэнсдей. Его... его буквально распотрошили. Будто кто-то пытался добраться до содержимого, не используя ножа.

Уэнсдей почувствовала, как по спине пробежал приятный холодок. Тупая боль между бёдер сменилась острым, интеллектуальным азартом.

— Растерзанное тело, — повторила она, пробуя слова на вкус. — Звучит как начало очень интересного утра.

Она резко встала с кровати, одёргивая задранное платье, отчего Энид моментально отвела взгляд. Внутренняя сторона бёдер была липкой, влага медленно стекала по коже, но Уэнсдей проигнорировала это. Ей нужна была форма, её блокнот и полная концентрация. Игра началась.

Акт 2: По следам зверя

Заброшенное крыло академии. Здесь, в художественной студии, свет едва пробивался сквозь грязные окна, оставляя углы в глубокой тени. Уэнсдей не искала вдохновения. Она искала логику. Но то, что она нашла на одном из мольбертов, заставило её пальцы нервически сжаться.

Это был набросок. Грубый и рваный, выполненный чёрными чернилами. На нём был изображён человек, разорванный пополам, но это не было банальным убийством. Художник передал то, как мышцы натягиваются перед разрывом, как сухожилия лопаются под давлением, как кровь брызжет под определённым углом. Это было пугающе... точно.

— Ты слишком много на себя берёшь, Торп, — её голос полоснул тишину, как острый скальпель.

Ксавье появился из тени, словно всегда был там. Он выглядел паршиво: растрёпанные волосы, пятна краски на пальцах и взгляд, в котором читалась не то усталость, не то безумие.

— Я просто рисую то, что вижу, Адамс, — хрипло ответил он, делая шаг к ней. — Тебе ли не знать. Реальность порой куда уродливее твоих фантазий.

— Это не реальность. Это анатомический отчёт преступника, — она подошла вплотную. — Я восхищаюсь твоей работой. Ты рисуешь раны жертвы ещё до того, как полиция нашла тело. Ты либо маньяк, либо чёртов вуайерист, который заглядывает в чужую смерть.

Ксавье дёрнулся, чтобы сократить дистанцию, но Уэнсдей оказалась быстрее. Она перехватила его запястье, выкрутила руку и толкнула его спиной на жёсткий деревянный мольберт. Тот заскрипел, накренился, но устоял. Ксавье впился лопатками в дерево, и в его глазах впервые мелькнуло не превосходство, а растерянность.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты сейчас хотел схватить меня? — почти ласково спросила она, вжимаясь коленом ему в пах. — Смешно. Свои навыки рукопашного боя я получила от дяди Фестера, который провёл пять лет в тибетском монастыре. Ты — насекомое по сравнению со мной.

— Ты смердишь азартом, Уэнсдей, — прошипел он, пытаясь вернуть контроль. — Тебя не просто интересует эта кровь. Она тебя возбуждает.

— Возможно, — она наклонилась к его уху, и её дыхание обожгло кожу. — Но возбуждаешь меня не ты. А то, что я могу сделать с тобой.

Она впилась в его губы первой. Это не был поцелуй — это был захват. Грубый, расчётливый. Она знала, куда давить, когда отстраниться, когда позволить ему вдохнуть. Ксавье попытался ответить с той же яростью, но Уэнсдей уже держала его за горло — не сжимая, а обозначая, кто здесь главный.

— Ты мерзкий, — ледяным тоном вымолвила она, отстраняясь на пару сантиметров.

Но это лишь заставило его податься вперёд. Она едва заметно приподняла одну бровь и рванула его рубашку. Ткань затрещала. Пуговицы рассыпались по полу.

— Раздевайся, — приказала она. — Или я разорву твой холст.

Ксавье медлил ровно секунду. Потом стянул остатки рубашки. Уэнсдей не стала ждать. Она толкнула его спиной на мольберт так, что он прижался к дереву, и провела ногтями по его груди — не до крови, но достаточно, чтобы он вздрогнул. Её платье уже было задранным, а трусики — влажными, но она не позволяла себе спешить. Это был её ритм.

— Вещь, — негромко позвала она.

Из вентиляционной шахты донёсся лёгкий шорох. Затем по стене скользнула знакомая тень. Вещь выжидающе замер на краю мольберта.

— Ты уже достаточно насмотрелся, — сказала Уэнсдей, не оборачиваясь. — Иди сюда. Помоги.

Вещь скользнул вниз, по её бедру к животу. Уэнсдей перехватила его и направила к клитору. Сама. Её пальцы сомкнулись на запястье Ксавье, и она заставила его руку лечь туда, куда хотела. Потом отпустила.

— Не смей двигаться, пока я не скажу, — прошептала она ему в лицо. — Ты будешь стоять. И ждать.

Она обхватила его ногами, приподнялась и медленно оседлала его — до предела, так, что он застонал сквозь зубы. Но Уэнсдей не дала ему ни темпа, ни власти. Она двигалась так, как считала нужным: короткие, глубокие толчки, сменяющиеся долгими паузами. Вещь работал синхронно — быстро, точно, подчиняясь её командам. Двойной ритм был разрушительным. Ксавье хрипел, пытался схватить её за бёдра, но она перехватывала его руки и возвращала на место.

— Один... Два... Три... — выдыхала она, отсчитывая его пульс. — Не смей кончать без разрешения.

— Но… Уэн... — его голос сорвался. — Уэнсдей!

И тут Ксавье застонал. Громко, протяжно. Его тело содрогнулось, бёдра дёрнулись в последний раз, и он обмяк, изливаясь в неё тёплой, пульсирующей струёй.

— Я сказала: не смей!

Вещь тоже замер. Его палец остановился, и он, измождённый, плюхнулся на пол. Ярость — холодная, ледяная — поднялась откуда-то из глубины. Но внешне она осталась невозмутимой. Ксавье тяжело дышал ей в шею, его тело всё ещё подрагивало. В студии снова воцарилась тишина, нарушаемая только их рваным дыханием.

Взгляд её снова стал ледяным. Она оттолкнула Ксавье от себя, поправила одежду и обдала его и Вещь презрительным взглядом. Оба они лежали на полу, не в силах отдышаться.

— Твои рисунки всё ещё подозрительны, Торп, — бросила она. — А за техническое исполнение... я поставлю тебе два с минусом. А ты, Вещь, помойся. Выглядишь отвратительно.

Она развернулась и вышла, оставляя их обоих в полумраке мастерской. Между ног всё ещё пульсировало неудовлетворённое желание, но она проигнорировала это. Ей нужно было продолжать расследование. И теперь она знала: тьма разврата в этой академии стала ещё гуще.

Акт 3: Семейные тайны

Библиотека Невермора всегда была похожа на склеп: высокие стеллажи, уходящие в темноту, и абсолютная, давящая тишина. Уэнсдей пробиралась между рядами, листая архивные записи о происшествиях в лесу столетней давности. Ей нужны были закономерности. Её аналитический ум искал ответы. Она так увлеклась, что не услышала его шагов.

Но она почувствовала его присутствие — тяжёлую, отвратительную ауру, которая была ей слишком знакома.

— Что ты тут ищешь? — голос Пагсли прозвучал удивительно низко. Таким она его ещё никогда не слышала.

Уэнсдей обернулась. Пагсли изменился за то время, что они не виделись. Тот мальчишка, которого она когда-то подталкивала к ямам с аллигаторами, исчез. Теперь перед ней стоял широкоплечий, высокий мужчина с тяжёлым взглядом и жёсткими чертами лица. В его глазах не было детской привязанности или глупой растерянности — только бешеная ярость.

— Пагсли. Тебе не положено быть в этом крыле, — холодно ответила она.

— А тебе не положено возиться с отбросами вроде этого Торпа, — он сделал шаг к ней, сокращая дистанцию. — Я видел тебя в студии. От тебя тянет его дешёвой краской и спермой. Ты предаёшь нашу семью, Уэнсдей. Ты размениваешься на случайных людей, когда должна искать истинную тьму внутри семьи.

— Ты бредишь, — Уэнсдей попыталась обойти его, но Пагсли резко перехватил её за плечо. Его пальцы впились в её кожу, точно стальные тиски. Он прижал её к книжному стеллажу.

— Я не брежу. Я единственный, кто всегда был рядом на самом деле, — прорычал он, нависая над ней. — Ты не принадлежишь им. Ты принадлежишь Аддамсам.

Его ярость была осязаемой. Уэнсдей ощутила странное, тайное чувство — смесь отвращения и чего-то тёмного, что шевельнулось внизу живота.

— Убери свою руку, или я сломаю её в трёх местах, — констатировала она.

— Ты столько раз это делала... Что меня это уже не пугает, — задумчиво проговорил он. — Но знаешь, в чём правда? Все эти годы я мечтал лишь об одном. Отомстить тебе так, чтобы ты раскаялась.

Уэнсдей почувствовала, как её собственное тело, изголодавшееся по острому ощущению, откликается на этот вызов. Это было неправильно. Это было чистым безумием. И это было именно то, что ей сейчас требовалось. Пагсли не стал ждать её согласия. Он впился в её губы поцелуем, который больше походил на попытку вырвать душу. Это был жест доминирования, лишённый нежности. Его ладони, грубые и горячие, бесцеремонно скользнули под её платье, сминая кожу, сжимая ягодицы, раздвигая бёдра.

Уэнсдей впилась ногтями в его грудь, отталкивая.

— Ты... окончательно сошёл с ума. Это запрещено! — выдохнула она ему в губы, когда он грубо задёрнул её подол, обнажая бёдра.

— Мы все сошли с ума, — отрезал он.

Пагсли развернул её спиной к себе, прижимая лицом к холодным корешкам книг. Контраст между ледяным деревом и его обжигающим телом заставил её вскрикнуть. Он ворвался в неё, будто ураган, не давая времени на адаптацию. Его горячий орган растянул её стенки до предела, заполнил до шейки.

Боль была острой, мгновенной, но она тут же переросла в тупую, разрывающую полноту. Пагсли двигался тяжело и ритмично, вбивая её в стеллаж так, что книги с хлопками падали на пол. Из неё вырывались влажные, чавкающие звуки, смешиваясь со скрипом дерева и сдавленными стонами. Её разум окончательно помутился. Губы сжимались вокруг него, пытаясь удержать, и с каждым толчком она чувствовала, как наслаждение поднимается всё выше.

— Паг-сли... — её голос превратился в сдавленный хрип. — Паг-сли...

Он не сбавлял темп. Наоборот, он стал жёстче, его движения стали ещё более разрушительными. Он держал её за талию так крепко, что на коже могли остаться синяки, если бы она уже не была такой синюшной. Уэнсдей была близка. Ещё немного... И…

Оргазм накрыл Пагсли внезапно, как обвал в горах. Он выгнулся, на секунду разбухая внутри неё, а затем резко вышел и излился на пол и корешки древних книг. Уэнсдей застыла. Её собственный финал так и не наступил — снова. Мышцы сжимались в пустых, болезненных спазмах.

Пагсли сполз по стеллажу. Уэнсдей лишь поправила волосы и подтянула белье, чувствуя, как влага стекает по внутренней стороне бедра и пропитывает ткань.

— Ты остался таким же сосунком, как и был, Пагсли! Мне противно, от тебя! — она плюнула в его сторону и, цокая каблуками, удалилась.

Она гордо шагала по гулким коридорам Невермора. Её невозмутимое каменное лицо не выражало никаких эмоций, хотя внутри бушевала тропическая буря. Она завернула в проём между двух колонн — и тут свет погас. Сознание помутилось. А затем пришло ощущение резкого удара по голове.

Акт 4: Ловушка захлопнулась

Последнее, что помнила Уэнсдей — это тошнотворный запах гнилой листвы и удар в затылок. Мир схлопнулся в одну чёрную точку. Она пришла в себя от невыносимого холода. Камень под её коленями пропитался вековой сыростью.

Первым ощущением было не зрение, а физическое давление. Что-то тяжёлое, ледяное и абсолютно непоколебимое сжимало её горло. Уэнсдей попыталась вдохнуть, но металл впился в кожу, ограничивая движение шеи. Она дёрнулась, и тут же раздался резкий, лязгающий звук — тяжёлая цепь натянулась, ударившись о каменный пол.

Уэнсдей открыла глаза. Она была в склепе Крэкстоуна. Стены из грубого камня сочились влагой, а единственный источник света — тусклая, мерцающая лампа где-то под потолком — отбрасывал на пол длинные, уродливые тени. Она сидела на коленях, её руки были заведены за спину и стянуты, но хуже всего был ошейник. Массивное кольцо из чернёной стали сидело на её шее так плотно, что каждый вдох давался с трудом. Цепь, прикреплённая к ошейнику, уходила в тяжёлый стальной крюк, вбитый прямо в стену. Она была на цепи, словно собака.

— Проснулась, — голос раздался из темноты. Спокойный, почти ласковый, но в нём слышался скрежет металла.

Из тени вышел Тайлер. В нём не осталось ничего от того милого, чуть неловкого баристы из кафе. Его движения были слишком дёргаными, слишком звериными. В его взгляде не было человеческого тепла — только пустая бездна жажды.

— Тайлер, — ни одна мышца на лице Уэнсдей не дрогнула. — Если это твоя попытка привлечь внимание, то она максимально жалка.

Он подошёл ближе, и свет лампы выхватил его лицо. Оно было бледным, а зрачки расширены так, что радужки почти не было видно.

— Привлечь внимание? — он присел перед ней на корточки. — А как мне ещё себя вести, Уэнсдей, когда меня буквально распирает от того, что я чувствую? Моя природа — быть монстром, и мои рецепторы обострены до предела. Я чувствую всё! Твою похоть, сколько бы ты её ни прятала под маской равнодушия. Чувствую, как тебя трясёт. И чувствую даже запах спермы Пагсли на твоём платье.

Он протянул руку и коснулся пальцами ошейника. Любая другая на месте Уэнсдей стала бы пунцовой от стыда, но только не она.

— Это ты совершил то убийство, Тайлер?

Тайлер резко схватил её за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. Его хватка была стальной.

— Ты не можешь задавать мне вопросы, Уэнсдей. Сегодня ты — моя добыча. А работа добычи — молчать и бояться!

Он провёл большим пальцем по её нижней губе, и в этом жесте было столько извращённого обожания, что хватило бы на полвека вперёд. Это было не желание, это была дегустация перед убийством.

— Этот ошейник — не для того, чтобы ты не сбежала, — он наклонился к самому её уху. — Он для того, чтобы ты помнила: твоё тело теперь принадлежит мне. Я буду ломать тебя, пока не найду точку, где ты сломаешься.

Уэнсдей попыталась плюнуть ему в лицо, но он перехватил её голову, прижимая к стене. Цепь натянулась, металл ошейника больно вдавился в кадык, перекрывая кислород. Она задыхалась, глядя в его безумные, тёмные глаза.

Акт 5: Укрощение строптивой

Сырость. Камень. Тьма.

— Тебе придётся постараться, чтобы сломать меня, — холодно бросила она. — Как-то раз меня пытали в Гуантанамо три месяца. Это были мои летние каникулы, Тайлер!

Тайлер усмехнулся. Его рука скользнула под её одежду, сминая кожу на животе, спускаясь ниже, к влажному теплу между ног.

— Я буду пытать тебя не болью, Адамс, — прошептал он. — Я буду пытать тебя наслаждением.

Он раздвинул её ноги, обнажая влажные складки, и без предупреждения ввёл два пальца внутрь. Уэнсдей выгнулась от неожиданного, острого удовольствия, которое предвкушало её тело. Каждое его движение было выверенным, чтобы вызвать максимально интенсивную, почти болезненную чувствительность. Он нашёл её клитор и начал массировать его быстрыми, точными движениями, одновременно двигая пальцами внутри неё.

Тайлер накрыл её губы своим ртом, и этот поцелуй был похож на удушение. Он забирал её воздух, её волю, её кислород. Он сорвал с неё остатки одежды, обнажая её перед сырым воздухом склепа. Холод камня под спиной и жар его тела создавали невыносимый контраст.

Он снял свои штаны и обнажил огромный животный инструмент. А потом вошёл в неё — резко, без подготовки, на грани физической боли. Уэнсдей даже не вскрикнула. Она была сдержана до предела.

Это была дикая, больная страсть. Тайлер двигался с мощью Хайда, превращая секс в изнурительную борьбу. Оргазм поднимался, сворачивался в тугой комок внизу живота. Мышцы между ног начали судорожно сжиматься вокруг его ствола. Она была близко. Так близко.

И тут стены склепа содрогнулись. Дверь, которую не смог бы выбить ни один человек, разлетелась в щепки. В проёме стоял Пагсли.

«Нет! Только не это!» — промелькнуло в голове у Уэнсдей. — «Снова?»

Пагсли был другим. Не тем мальчишкой, которого она помнила, и даже не тем мужчиной из библиотеки. Сейчас в нём было что-то отчаянное.

— Я же говорил, что всегда буду рядом, — произнёс он, и его голос прозвучал с рычащими нотками. — А ты, Тайлер, — он шагнул в склеп, — ты просто отброс, который посмел тронуть то, что принадлежит Аддамсам.

Он сорвал Тайлера с Уэнсдей одним движением — так же, как это сделал бы любой, кто вырос в семье, где драки были способом общения. Тайлер отлетел к стене, ударился спиной о камень, но тут же вскочил. В его глазах вспыхнула ярость Хайда.

— Ты?! — прорычал он. — Ты пришёл за ней? Ты, который овладел ею в библиотеке и даже не смог довести до конца?

— Заткнись, — Пагсли шагнул к нему. — Ты вообще не человек. Ты — ошибка природы. А мы с ней одинаковые. И если кто и имеет право на неё, то это я.

Уэнсдей лежала на холодном полу, прикованная, голая, с жидкостью Тайлера, вытекающей из неё, и смотрела, как два хищника кружат друг вокруг друга. Ей следовало бы бояться. Или хотя бы чувствовать отвращение. Но вместо этого она чувствовала... азарт.

Она медленно села, насколько позволяла цепь. Ошейник впился в горло, но она не обратила на это внимания.

— Прекратите, — произнесла она.

Оба замерли. Повернулись к ней.

— Если вы хотите меня, — её голос был спокойным, — то прекратите лаять друг на друга. И покажите, на что вы способны.

Это было приглашение. И это была ловушка. Пагсли шагнул к ней. Он опустился на колени, провёл рукой по её бедру, размазывая влагу — смесь её соков и семени Тайлера. Его пальцы были грубыми, горячими, и в них чувствовалась та самая ярость, которая кипела в нём с самого начала.

— Я докажу тебе, — прошептал он. — Я больше не сосунок.

Он вошёл в неё резко, без подготовки. Он двигался тяжело, ритмично, так, словно хотел вбить её в каменный пол. Из неё вырывались влажные, хлюпающие звуки, смешиваясь с лязгом цепи.

— Один... Два... Три... — выдыхала она, отсчитывая его пульс. — Давай. Ещё.

Но Тайлер не собирался стоять в стороне. Он подбежал с другой стороны и окунул свой неестественно огромный орган прямо в рот Уэнсдей. Они двигались в ней с разных сторон, словно соревнуясь. Тайлер не остановился. Он вжался глубже, заставляя её давиться, пытаясь доказать что-то самому себе, а не ей. Пагсли пытался оттолкнуть его рукой, на что Тайлер огрызался и кусал конкурента.

Уэнсдей лежала на камне, глядя в потолок. Её тело дрожало. Она была мокрой, липкой, разгорячённой — и абсолютно, тотально опустошённой. Они дрались за неё, но ни один из них не думал о ней. Ни один не думал о том, что ей нужно. Они думали только о себе.

И тут она увидела это. На стене склепа, в тени, куда почти не попадал свет, был рисунок. Нет, не рисунок — царапины. Глубокие, рваные, будто кто-то вскрывал камень ногтями. Но это были не просто царапины. Это был символ. Тот самый символ, который она видела на теле жертвы в Запретном лесу. И он был выцарапан задолго до того, как Тайлер оказался здесь.

Уэнсдей замерла. Мысли, до этого размытые возбуждением и яростью, вдруг выстроились в чёткую линию. Тайлер не убийца. Он — Хайд. Он — монстр. Но он не тот, кто распотрошил тело в лесу. Символ на стене — старый. Ему месяцы, если не годы. Тайлер не мог его оставить. Кто-то другой был в этом склепе. Кто-то другой знал это место. И этот кто-то до сих пор на свободе.

Тем временем оба соперника, разгорячённые дракой, довели себя до финала и излились густыми, горячими струями, орошая стены склепа, её тело, всё вокруг! И в итоге упали, содрогаясь в опустошающих конвульсиях.

Уэнсдей подползла к брюкам Тайлера, валявшимся на полу, обыскала карманы и вытащила ключ.

— Вы оба... жалки, — проговорила она и ушла с гордо поднятой головой.

Но впервые в жизни Уэнсдей Аддамс не знала, что делать дальше. Расследование зашло в тупик. Тело, монстр, символ — всё смешалось в один запутанный клубок. А она сама — она уходила из склепа одна, с пустотой между ног и тяжестью в груди.

Акт 6: Дядюшка Фестер

Прошло три дня. Уэнсдей сидела в своей комнате в Неверморе, глядя в окно на серое небо. Энид болтала о чём-то, но её голос превратился в фоновый шум. Уэнсдей не слушала. Она думала о символе на стене склепа. О том, кто мог знать это место, кто мог оставить метку, кто мог сделать это так... точно.

Она вспомнила каждое прикосновение, каждый толчок, каждое семя, которое вытекало из неё, не принося разрядки. Ксавье, Пагсли, Тайлер — все они падали первыми, изливаясь в неё, оставляя её на краю, но так и не переступив черту. «Эти бестолковые мальчишки... Никогда не сравнятся с настоящим мужчиной, никогда не сравнятся с...»

Дверь с грохотом распахнулась.

— Племяшка!

В комнату ворвался дядюшка Фестер — лысый, бледный, с безумной улыбкой и глазами, горящими электрическим светом. От него пахло порохом, формальдегидом и сырой землёй. Энид взвизгнула и отпрыгнула в сторону.

— Какого чёрта?! — закричала она.

Уэнсдей не двинулась. Она смотрела на дядю, и в её взгляде не было ни радости, ни удивления. Только холодный, пристальный анализ.

— Дядюшка Фестер, — произнесла она медленно. — Ты приехал.

— Конечно, приехал! — Фестер расхохотался. — Я сбежал из психушки, но думаю, что ищейки уже идут по моему следу.

Она поднялась с кровати. Медленно, не сводя с него глаз, подошла ближе.

— У меня к тебе вопрос! Где ты был три дня назад, дядюшка?

Фестер моргнул. Улыбка на секунду дрогнула, но тут же вернулась на место.

— Охотился, племяшка. Ты же знаешь, я люблю...

— На кого? — перебила она. — На человека?

Тишина. Даже Энид перестала дышать. Фестер смотрел на неё. Его глаза всё ещё горели, но теперь в них было что-то другое — не безумие, а внимание. Он оценивал её. Впервые за всё время.

— Ты знаешь, — сказал он. Не вопросом. Утверждением.

— Символ, — произнесла Уэнсдей. — На стене склепа. Царапины. Ты их оставил?

Фестер сделал шаг к ней. Его улыбка стала шире.

— Ты всегда была самой умной в семье.

— Зачем?

Он пожал плечами.

— Затем, что я чувствую тьму, племяшка. Так же, как ты. Только я не пытаюсь её расследовать. Я её ем. Я — Аддамс. Мы все немного... не в порядке.

Он подошёл вплотную. Уэнсдей не отступила.

— Тогда, если ты такой больной ублюдок, — сказала она, — докажи мне это. Прямо сейчас!

Уэнсдей смотрела на него. Долго. В комнате было тихо — Энид давно выскользнула за дверь, почувствовав, что происходит что-то, чего ей лучше не видеть. Фестер подошёл к двери и закрыл её изнутри на замок. Повернулся к Уэнсдей и улыбнулся безумной улыбкой.

Конец.

Конец