Вкус Пепла

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

СТРОГО 18+. Книга содержит контент, предназначенный исключительно для совершеннолетних читателей.

Настоящее художественное произведение содержит подробные сцены эротического характера, ненормативную лексику, а также упоминание алкогольной продукции, табачных изделий и иных психоактивных веществ.

Автор напоминает, что употребление алкоголя, табака и любых психоактивных веществ вредит вашему здоровью.

Данные упоминания продиктованы исключительно художественным замыслом, не являются рекламой, романтизацией или пропагандой девиантного поведения и употребления каких-либо веществ.

Все персонажи, имена, фамилии, локации, организации и события в книге являются полностью вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми (живыми или умершими), существующими компаниями, брендами или событиями абсолютно случайны.

Произведение носит исключительно развлекательный характер, является художественным вымыслом и не преследует цель оскорбить чьи-либо чувства, взгляды, религиозные или политические убеждения.

Начиная или продолжая чтение данного произведения, вы подтверждаете, что вам исполнилось 18 лет, и вы берете на себя полную ответственность за ознакомление с данным текстовым материалом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пролог

Из цикла «Одинокие и Голодные»

Мы все одиноки и голодны. Просто кто-то из нас признаётся в этом вслух. Кто-то отрицает. Кто-то строит карьеру, коллекционирует любовников, меняет города и страны - лишь бы заглушить этот голод. Но он не уходит. Он сидит глубоко, под рёбрами, и временами напоминает о себе ноющей болью. Голод по настоящему. По тому самому. По любви...

Этот цикл - не сборник сладких романов. Это рассказы пусть и вымышленных людей, которые однажды решили открыть душу. Представьте: тёплый вечер, ресторанная веранда, бокал вкусного и прохладного напитка в вашей руке, и напротив вас сидит человек, которому нужно выговориться. Он не просит у вас совета. Он не ждёт вашей оценки. Он просто рассказывает. А вы становитесь зрителем и слушателем чужой жизни. Будете ли вы судьёй? Защитником? Палачом? Только вам решать.

Некоторые герои этого цикла вызовут у вас симпатию. Некоторые - лишь осуждение. Иные разобьют вам сердце. Кто-то покажется знакомым до мурашек. В некоторых вы узнаете себя. А некоторые будут вашими полными противоположностями.

Сегодня своей историей с вами поделится Кристина Воронова. Шеф-повар. Стерва с безупречным вкусом. Женщина, которая привыкла всё контролировать. Она не верила в любовь. Она смеялась над теми, кто «сохнет по мужикам». Но однажды случился пожар... и вместе с дымом в её жизнь вошёл тот, кого она не смогла забыть.

Её история о страсти, которая оказалась сильнее принципов. О голоде, который не утолить запретными встречами. О вкусе пепла, который остаётся после того, как догорает последняя искра.

А теперь, когда бокал налит и вечер обещает быть тёплым, Кристина начинает свой рассказ...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 1: Температура горения.

Запах у меня всегда стоял на первом месте. Не зрение, не слух, а именно обоняние. Я могла с закрытыми глазами определить, что соус «демиглас» уварился ровно на ту самую консистенцию, когда желатин из телячьих костей начинает схватываться в бархат, а коньяк уже выпарился, оставив только дубовую терпкость и сладковатый дух карамелизованного лука. Я чувствовала, если повар на линии пережарил чеснок за секунду до того, как увидеть это. Мой нос был моим главным инструментом, моим камертоном, моим проклятием.

В тот вечер он же меня и подвёл. Никогда такого не было... А тут здрасьте - получи и распишись подставу!

Запах дыма в ресторанной кухне - это ж ведь не всегда катастрофа. Дым - это часть работы. Жирный, мясной чад от печи, лёгкая горчинка от опаленной горелкой кожи сибаса, сладковатый пар от фламбированного коньяка. Я различала сотни оттенков того, что должно гореть. Поэтому, когда в симфонию субботнего вечернего сервиса ворвался незваный инструмент... То есть сухой, колючий, химический запах тлеющей проводки, я не сразу смогла его опознать. Как так? Чой-то я тут хвалюсь своим носом, а сама палёную проводку не учуяла? Смешно, правда? Эх... Если бы.

Мы просто были в настоящей запаре. Суббота - это кабздец. Девяносто семь посадок в зале, полная бронь, продукты заканчиваются, а этот придурок Женька пересолил батч «голландеза». Я орала. Я всегда ору на сервисе. Это часть профессии. Шеф, который не орёт, либо сидит на жёстких транквилизаторах, либо ему плевать. Я не сидела на психиатрических пилюльках.

— Лена, третья подача на сорок второй, какого чёрта гарнир холодный? Грей блюдо, мать твою!

— Крис, у меня чек на бранч улетел, пятнадцать минут ожидания, они сейчас сожрут меня!

— Пусть жрут амикушу, пока горячее не готово. Женька, соус! Ты его в унитаз, что ли, слил?

Я успевала крутить голову на триста шестьдесят градусов, чувствуя, как туго затянутая на затылке бандана сдерживает волосы, убранные под неё до последней пряди. Нож в моей руке порхал над доской с кинзой, превращая зелень в изумрудную пыль, хотя чисто технически я уже три года как должна была только командовать. Но когда наплыв, шеф встаёт на линию. Это закон. Иначе команда не уважает. Да и вообще по-другому и быть не может. Я тут капитан и я должна пахать вместе с командой.

Запах гари стал гуще. Из электрощитовой, что находилась за холодильной камерой для рыбы, потянуло пластиковой вонью. Да такой, от которой першит в горле и хочется выпить воды. Я резко выпрямилась, отряхнула пальцы от зелени и нахмурилась.

— Костя! — гаркнула я своему су-шефу, здоровенному мужику с руками-лопатами, который в этот момент колдовал над карамелизацией гребешков. — Что у нас с вытяжкой? Чувствуешь?

Костя потянул носом воздух, как медведь, и пожал плечами.

— Да нормально всё. Это, наверное, у Фёдора сковорода перегрелась.

Я мотнула головой, отбросив сомнение. У меня вообще сейчас нет времени на паранойю. Я снова опустила взгляд в чек-лист на планшете, пробежалась глазами по колонкам заказов. Два «Веллингтона», один ризотто с белыми грибами, паста с трюфелем. Довольно простенько, но клиент просил без масла, аллергик. Дебил! Зачем тогда идти в ресторан с мишленовской звездой, где половина соусов строится на сливочном масле, спрашивается? Ну и четыре дегустационных сета. М-да... Приготовь ризотто с белыми грибами, но грибы убери. Трюфели убери. Масло убери. Господи! Даже без одного ингредиента исходное блюдо теряет свою ценность!

Я сунула в рот дольку лимона, чтобы сбить приторный привкус усталости, и именно в этот момент свет мигнул. И довольно резко, дёргано, будто кто-то играл выключателем. Лампы над раздаточной линией моргнули, и повара на секунду замерли с ножами и ложками в руках. Тишина, повисшая в этот краткий миг, встревожила каждого из нас, потому что мы услышали, как в стене за холодильником что-то громко щёлкнуло, а потом раздался низкий, утробный гул.

— Пожар! — крикнул кто-то. Кажется, младший заготовщик, имени которого я даже не помнила, пацан лет девятнадцати с вечно испуганными глазами.

И тут наступил полный армогедец. Из-под двери в технический коридор, ведущий к раздевалкам и электрощитовой, повалил густой, чёрный, маслянистый, дым, жутко воняющий жжёной резиной дым, который устремился к потолку, лизал стальные вытяжки и заполнял помещение с неумолимостью приливной волны.

— Выключайте печи! — заорала я, перекрывая шум. — Газ! Перекрыть газ!

Я не знаю, был ли то мой инстинкт шефа или просто человеческий страх, но я бросилась не к выходу, куда уже ломанулась часть персонала, роняя тарелки и опрокидывая ёмкости, а вглубь, к газовому щиту. Пробегая мимо раскалённых плит, я краем глаза видела, как в пламени конфорок пляшут язычки копоти, как дым обволакивает вытяжные зонты, превращая мою идеальную кухоньку в декорацию к фильму ужасов. Я добежала до главного вентиля, дёрнула рычаг вниз до упора, чувствуя, как вонзается в ладонь холодный металл.

— Кристина, уходим! — завопил Костя, хватая меня за локоть.

— Там люди в зале! — проорала я в ответ, выдираясь. — Открыть аварийные! Гостей веди через загрузку!

В ресторане уже орала пожарная сигнализация. Мерзкий, режущий слух вой ввинчивался в мозг. Дым стал таким плотным, что я перестала видеть дальше вытянутой руки. Глаза заслезились, в горле запершило, и я закашлялась, пригибаясь к полу в поисках более-менее чистого воздуха. В зале была паника. Визжали женщины, матерились мужчины, звенело бьющееся стекло - это кто-то в отчаянии пытался разбить панорамное окно стулом. Дым валил уже отовсюду, и я поняла, что очаг не в щитовой - огонь шёл по вентиляции, распространялся, как инфекция, мгновенно и безжалостно.

Я поползла вдоль стены, пытаясь добраться до двери в зал, чтобы убедиться, что посетители выбрались. Но не дошла. Перед глазами всё поплыло. Кислород кончился, а вместе с ним кончилась и я. Мозг, привыкший к многозадачности, начал отключать одну функцию за другой. Сначала пропали звуки... крики стали ватными и далёкими - далёкими. Потом отключилось и изображение: мир забавно сжался в узкий туннель, в конце которого плясал оранжевый свет. Я рухнула на колени, а потом и вовсе на пол, рядом с опрокинутым стеллажом для тарелок. Щекой я чувствовала прохладную кафельную плитку. Это было приятно. Последнее, что я почувствовала перед тем, как провалиться в небытие, был вкус. Вкус пепла на губах. Сухой, горький, въедливый. Смесь сгоревшего дерева, пластмассы и моей собственной неудавшейся жизни. Я умирала. И в этом не было ни капли драмы или романтики какой-то, жизнь у меня перед глазами вовсе не пронеслась... я испытывала только тошнотворный страх и бессильную злоба на дурацкую проводку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А потом пришли они. Я не видела их, я была уже почти что трупом. Но я их почувствовала. Вибрация тяжёлых шагов по полу передалась через кости моего тела. Кто-то громко, очень громко, словно через мегафон, кричал в дыму:

— Есть кто живой? Отзовись!

Я попыталась отозваться. Из горла вырвался только сип, похожий на звук протыкаемой шины. Но этого хватило. Потому что через несколько секунд (или мне показалось, что секунд, в отключке время вязкое, как сироп) сквозь чёрную пелену проступил силуэт. Огромный, квадратный, нечеловеческий. В каске с забралом, в боёвке, обвешанный баллонами и инструментами. Фигура склонилась надо мной, и я почувствовала, как сильные, невероятно жёсткие даже сквозь плотную ткань перчаток пальцы сжимают моё плечо, переворачивая меня на спину.

— Женщина, не спать! Слышишь меня? Открыть глаза!

Голос был глухой, искажённый маской, но командная и не терпящая возражений интонация пробрала меня аж до самого нутра. Я ненавидела, когда мной командуют. Наверное, именно эта вспышка профессиональной стервозности и выдернула меня из объятий гипоксии. Я разлепила веки. Передо мной было пластиковое забрало, а за ним глаза... Единственное, что я могла разглядеть в этом чёртовом противогазе. Но этого хватило. Светлые, серые, с очень чёткой, тёмной каймой вокруг радужки. Спокойные и цепкие. Глаза человека, который зашел в горящее здание, чтобы спасти мою жизнь...

Я снова закашлялась, пытаясь вдохнуть, и получила лишь новую порцию гари. Мой спаситель, не тратя больше ни секунды на разговоры, подсунул руки мне под спину и под колени. Я весила килограмм пятьдесят пять - уже лет так десять держала свою норму, не больше. Он поднял меня так легко, словно я была пушинкой. Я обвисла у него на руках, голова безвольно запрокинулась назад.

Он нёс меня сквозь дым. Я слышала треск пламени где-то совсем близко, чувствовала жар, который волнами накатывал слева, от барной стойки. Вокруг что-то рушилось, горели бутылки с крепким алкоголем, взрываясь цветными искрами. Пожарный с быстрого шага перешёл на бег с моей тушей на руках сквозь этот филиал преисподней, лавируя между перевёрнутой мебелью, а я цеплялась за его куртку и пыталась запомнить ощущение. Меня не носили на руках с детства. Меня вообще редко кто трогал без задней мысли: либо коллеги по работе, либо мужики, которым было нужно только одно. А сейчас меня несли, как что-то... ценное? Да так аккуратно...

Мы вывалились на улицу. Холодный ноябрьский воздух резанул по обожжённому горлу, словно осколок стекла. Пошёл дождь? Или это вода из пожарных рукавов? Я не понимала. Вокруг выли сирены, мигали красно-синие маячки, суетились люди в форме. Мой пожарный опустил меня на асфальт, довольно бесцеремонно, но бережно, прислонив спиной к колесу припаркованного у забора фургона. Сам присел рядом на корточки. Только сейчас я заметила, что он тяжело дышит. Не замечала этого там, в рёве огня, но здесь, на относительном воздухе, услышала его сбитое дыхание.

Он стянул с лица маску, и я увидела его. Не такое это было личико, как я ожидала. Никакого квадратного подбородка, разбитых бровей и прочей плакатной героики. Обычное мужское лицо, чуть уставшее, с резкими морщинами, идущими от крыльев носа к уголкам губ. Нос с горбинкой, словно когда-то сломанный, но не в драке, а так может, в детстве упал неудачно. Щетина, темно-русая, с проседью, трехдневная. И эти глаза... Ммм! Без маски они оказались ещё светлее, прозрачные, как кварц, и совершенно невозмутимые. Ему было, наверное, лет сорок. Или тридцать пять, но очень побитых жизнью... Конечно! С такой-то профессией!

— Жить будешь, — констатировал он, и голос его без помех оказался низким, с хрипотцой. — Дыши глубже. Пальцы сожми-разожми. Покажи.

Я, как под гипнозом, сжала и разжала кулаки. Пальцы дрожали и не слушались, но двигались. Он кивнул каким-то своим мыслям, оглянулся на полыхающее здание ресторана, из окон которого рвалось пламя, и резко встал.

— Я сейчас фельдшера пришлю, — бросил он через плечо. — Сиди здесь.

Он развернулся и пошёл обратно в ад. Без колебаний, без пафосных фраз, просто натянул маску и скрылся в дверном проёме, из которого валил дым. А я осталась сидеть на мокром асфальте, привалившись к грязному колесу, и смотрела ему вслед. В ушах ещё звенело, грудь горела, но вкус пепла во рту сменился чем-то другим. Чем-то солёным... то ли кровью из прокушенной губы, то ли слезами, которые я, не замечая, пустила. Меня колотило. Крупно, ознобно, как истеричку какую-то, блин!

Ко мне подбежала заплаканная Лена, в грязном, прожжённом искрами фартуке.

— Кристина Александровна, вы целы! Господи, вы целы! Я думала, вы не вышли!

Я посмотрела на неё мутным взглядом.

— Сигареты есть?

— Что?

— Курить, говорю, есть?

Лена закивала и полезла в карман брюк. У нее всегда была при себе пачка тонких ментоловых сигарет «для УЗБОГОЕНИЯ неВРов». Я вытащила одну непослушными пальцами, сунула в рот. Лена поднесла зажигалку. Я затянулась. Дым табачный смешался с дымом пожара, осевшим в лёгких. Горло обожгло, но это была приятная, контролируемая боль. Дурацкая привычка. Всё время пытаюсь бросить, но эт сильнее меня - честное слово! Но сейчас... Сейчас мне можно позволить такую слабость!

Ведь я смотрела на то, как горит дело моей жизни. Пять лет я строила этот ресторан. Выгрызала у инвесторов каждую копейку. Сама выбирала ножи в Японии. Лично утверждала каждый стул в зале. Моя кухня была моим храмом, моей зоной абсолютной власти. И теперь этот храм пылал, выбрасывая в ночное небо снопы искр, похожие на плевки дьявола. Я должна была рыдать, кричать, рвать на себе волосы. Но я просто курила, грязная, в пропахшей гарью робе, с подтёками туши на щеках, и думала не о деньгах, не о контрактах, не о страховых выплатах.

— Писец, мля... — Выдала я, пуская дым ноздрями.

Почему-то сейчас я думала о руках. О том, как жёстко и крепко пальцы в перчатках сжимали меня под коленями и под лопатками. О том, как вздымалась его грудь под формой, когда он нёс меня к выходу. О том, как он смотрел на меня сверху вниз спокойно и цепко, оценивая как я.

Я сунула руку в карман брюк. Телефон был на месте, и на удивление цел. Я открыла камеру, переключила на фронталку и уставилась на своё отражение. Чучело. Волосы, выбившиеся из хвоста, слиплись в сосульки. На лбу багровый след шапочки для волос, которая была под банданой. Губы чёрные от копоти. И только глаза горят как при лихорадке или как будто у напуганного зверя.

Я сделала затяжку и выдохнула дым в объектив. Потом перевела взгляд обратно на дверь, в которой скрылся пожарный. Я не знала его имени. Не знала, кто он. Он для меня был просто «пожарный в каске». Функция. Но где-то под диафрагмой, там, где рождается интуиция, которую я привыкла слушать, завязался узелок предощущения. Это чувство я испытывала только тогда, когда пробовала идеальный соус. Когда все ингредиенты сошлись в единственно возможной пропорции, и ты понимаешь: вот оно. В яблочко.

Но какое, к чёрту, яблочко? Он просто делал свою работу.

***

Следующие два дня прошли как в бреду. Пожар потушили только к утру. По официальной версии его причиной послужило короткое замыкание в электропроводке старой части здания. Мой ресторан выгорел дотла. Зал в ноль, кухня частично уцелела, но всё равно под замену. Я сидела на допросах у дознавателей, тупо повторяя одно и то же: я не знаю, я не видела, у меня была субботняя посадка. Потом были звонки страховщикам, партнёрам, адвокату. Я разговаривала с ними железным, спокойным голосом, но стоило мне положить трубку, как на меня наваливалась такая пустота, что я просто ложилась на диван и смотрела в потолок.

Я жила в съёмной двушке в старом фонде, не потому, что не могла позволить себе лучше, а потому, что на «лучше» у меня не было времени. Вся моя жизнь была в ресторане. Квартира служила лишь местом для сна и переодевания. И теперь, когда ресторан исчез, стены давили на меня. Я чувствовала призрачный запах гари повсюду. Он впитался в волосы, в кожу, в одежду. Я трижды мыла голову, драила тело мочалкой до красноты, но стоило мне лечь, как ноздри снова щипало от фантомного дыма.

На третий день я поехала на пепелище. Взять кое-какие документы из уцелевшего сейфа и просто посмотреть. Посмотреть в глаза своей катастрофе. Здание встретило меня закопченными провалами окон. Я прошла через пролом в стене, где раньше была дверь чёрного хода, и оказалась на том самом месте, где меня оставил он. У колеса фургона. Фургон, конечно, отогнали. Но на асфальте остались потеки воды и сажи.

Я долго стояла там, пиная носком ботинка камешки. Внутри что-то ныло, саднило, как незаживающая рана. Я думала о нём. Это было глупо, нелогично, дико. Я даже лица его толком не запомнила, а только глаза и хриплый голос. Но я думала о нём постоянно. Перебирала в памяти каждую секунду нашей короткой встречи, словно это был уникальный рецепт, который я боялась забыть. Зачем он мне сдался? Мне тридцать два. Я не девочка, чтобы влюбляться в спасателей. Я циничная стерва, которая меняет любовников как перчатки и считает бабочек в животе симптомом несварения.

И все же я его искала. Сначала оправдываясь перед собой тем, что хочу просто сказать «спасибо». Потом без оправданий.

Я позвонила Косте.

— Слушай, как та пожарная часть, что нас тушила? Номер не помнишь?

— Семнадцатая, кажется. А что?

— Да так. Хочу им благодарственное письмо отправить от лица заведения.

Костя хмыкнул. Он знал, что я никогда в жизни не писала благодарственных писем. Но промолчал.

Семнадцатая пожарная часть находилась на окраине нашего района. Я поехала туда на следующий же день, натянув самые простые джинсы, свитер и кожаную куртку. Никакой косметики, кроме туши. Зачем? Я просто хочу сказать спасибо. Простое человеческое спасибо. Я ж не на свидание. Никого обольщать не буду.

В части звездцки пахло машинным маслом и керасином. Дежурный, молодой парень с прыщавым лицом, оторвался от компьютера и уставился на меня с любопытством. Девушки, наверное, к ним захаживали нечасто. По крайней мере, девушки, от которых пахнет дорогим парфюмом.

— Я ищу пожарного. Высокий такой, глаза светлые, серые. Волосы тёмные с проседью. Он меня из «Пламени» вынес в субботу ночью.

Парень завис, переваривая информацию.

— «Пламя» — это который ресторан на Садовой? Так там весь караул работал. Высокий, говорите Так это, наверное, Игорь. Игорь Алексеевич Ветров. Старший смены. Он сегодня в наряде. Вам позвать?

У меня екнуло сердце. Нелепо, по-девчачьи.

— Да, будьте добры. Скажите, что Кристина из «Пламени» хочет его поблагодарить.

Парень кивнул и скрылся в железной двери, ведущей в гараж. Я осталась ждать в пустом коридоре, разглядывая стенд с фотографиями и кубками за соревнования по пожарно-прикладному спорту. Время шло медленно. Я нервничала, теребила молнию на куртке, ругала себя последними словами. Зачем я здесь? Что я ему скажу? «Привет, я та самая чумная баба из огня, которая теперь не может выкинуть вас из головы»? Бред. Я уже открыла рот, чтобы сказать дежурному «не надо, я передумала», как железная дверь с грохотом отъехала в сторону.

Он вышел. Без боевки, без каски, без прежней напускной суровости. В простой тёмно-синей футболке с логотипом МЧС и свободных штанах. Я чуть не поперхнулась воздухом. Без снаряжения он оказался ещё мужественнее... Широкие плечи, сильные, жилистые руки, покрытые светлыми волосками. На предплечье, левом, темнела татуировка - то ли дракон, то ли какая-то вязь, не разглядеть пока что. Он вытирал руки промасленной ветошью и, увидев меня, остановился. Узнал. Точно узнал. Его брови чуть приподнялись вверх, и на секунду на этом суровом, уставшем лице промелькнуло что-то очень человеческое. Удивление?

— Я ж сказал - жить будете.. — прохрипел он, и я невольно усмехнулась, уголками губ, нервно и кривовато.

— Как видите, вашими молитвами. Я зашла сказать спасибо. За то... что спасли меня...

Он кивнул, всё так же не сводя с меня глаз. Взгляд у него был тяжёлый, не просто было вынести. Не наглый, не раздевающий, а именно тяжёлый. Мне показалось, что он посмотрел на меня не как на просто спасённую им девушку, а как на сложную задачу, которую надо решить. Или как на проблему. Ну, не самый ласковый взгляд - если по-простому объяснить.

— Работа такая, — коротко ответил он, перебрасывая ветошь из одной руки в другую. — Вы как себя чувствуете? Отравления продуктами горения - дрянь серьезная.

— Нормально. Я живучая.

Повисла пауза. Я поняла, что он не будет поддерживать светскую беседу. Он просто стоял и ждал, когда я скажу то, зачем пришла. И тогда я, плюнув на все свои циничные принципы, решила играть по-крупному.

— Игорь Алексеевич, — начала я, и голос почему-то подпрыгнул. Я достала из сумки заранее приготовленную бутылку дорогого виски, восемнадцатилетнего «Макаллана» - просто чудом уцелевшую в моем домашнем баре после прошлого кутежа с подругой. — Я не знаю, как у вас принято, и, возможно, это нарушает какой-то ваш кодекс чести. Но мне было бы очень приятно, если бы вы это приняли. В знак моей благодарности.

Я протянула бутылку. Он перевёл взгляд на неё, потом снова на меня. В его глазах я прочитала борьбу. На мгновение мне показалось, что он пошлёт меня куда подальше вместе с моим пойлом. Что он скажет «у нас взяток не берут» или что-то такое же официозное. Но вместо этого он вдруг усмехнулся и потянулся к бутылке. И тогда я увидела его руку. Пальцы длинные, с чистыми, но грубыми, мужскими ногтями. И на безымянном вперилось обручальное кольцо. Тонкий ободок из рыжего металла, впившийся в кожу так плотно, будто его никогда не снимали.

Внутри у меня что-то оборвалось и рухнуло вниз, прямо в желудок, холодной, тяжёлой льдиной. Женат. Ну конечно. Такой сильный, спокойный, надёжный мужик не мог быть свободным... Таких разбирают ещё в щенячестве и держат мёртвой хваткой до самой смерти... Я смотрела на эту полоску металла и чувствовала, как внутри закипает иррациональное разочарование, смешанное с досадой на саму себя. На что я рассчитывала? И почему же я расстраиваюсь?!

Он взял бутылку, и я заставила себя поднять взгляд от руки к его лицу. И замерла. Потому что он смотрел на меня совершенно иначе, чем минуту назад. Не как на случайную посетительницу, не как на спасённую «пострадавшую». Он смотрел на меня как мужчина, который вдруг увидел перед собой женщину. Оценивающе. Пристально. С тем греющим, невыносимо долгим интересом, от которого у меня пересохло во рту.

— Ну, виски я люблю, — сказал он негромко, и голос его прозвучал ниже, чем раньше, с лёгкой хрипотцой, от которой у меня мурашки побежали по позвоночнику. — Только давайте без отчества. Игорь. Просто Игорь.

— Кристина, — ответила я, и голос отчего-то подпрыгнул.

Он улыбнулся и в его светлых глазах промелькнуло что-то опасное. Что-то, от чего моё сердце пропустило удар, а низ живота налился тяжёлым, сладким теплом. И я поняла: он всё знает. Знает, зачем я пришла. Знает, что я увидела кольцо. Знает, что ничем хорошим это не кончится. Но ему, как и мне, уже плевать... Кажется, между нами зародилась воронка торнадо...

Я ушла из части на ватных ногах. В груди у меня всё пело и плясало вперемешку с отчаянием. Я чувствовала себя старшеклассницей, которая передала записку объекту воздыханий и теперь не знает, прочитают ли, ответят ли. Какая глупость! Я, Кристина Воронова, укладывавшая в постель ресторанных критиков и владельцев виноделен одним движением брови, вела себя как девчонка. Но факт оставался фактом: он взял виски. Он смотрел на меня так, что земля уходила из-под ног... И он был женат...

Переварив все за и против, я решила выкинуть его из головы. Но когда вечером пришло сообщение, совершенное простое, без эмодзи, без подписи: «Спасибо за виски. Отличный выбор. Если захочешь выпить вместе, я не против», — я перечитала его раз десять... А потом ещё двадцать... А затем набрала ответ.

Мои пальцы, державшие телефон, чуть подрагивали. Я сделала глубокий вдох, потом выдох. Потом втопила бокальчик белого вина для храбрости. И набрала ответ. Короткий и наглый, в моём стиле, полностью отрицающий очевидные риски.

«Место и время, пожарный. Только без обручального кольца... Оно тебе не идёт».

Я нажала «отправить», и где-то в глубине души поняла, что только что подписала себе приговор. Но вкус пепла, стоявший во рту со дня пожара, на секунду сменился предвкушением чего-то огненно-острого и дразнительно запретного.

Глава 2: Синдром выжившего

Отправленное сообщение повисло в цифровой пустоте. Я швырнула телефон на диванную подушку, словно он обжёг мне пальцы, и уставилась на него, как на гранату с выдернутой чекой. Тишина. Экран погас. Он не прочитал... Или прочитал и не ответил. Бахнула ещё бокальчик винишка.

А чего я, собственно, ждала? Что он сорвётся среди ночи, бросив жену в тёплой постели, и примчится ко мне с пожарной сиреной? Я усмехнулась собственной глупости, раздражённо стянула свитер и отправилась в ванную.

Квартира тонула в тишине, нарушаемой лишь гулом старых труб и редкими всхлипами лифта за стеной. Я включила воду и стянула с себя остатки одежды. Зеркало над раковиной стремительно запотевало, скрадывая моё отражение, и я была благодарна ему за это. Мне не хотелось видеть себя. Не хотелось смотреть в глаза женщине, которая только что, по сути, пригласила на свидание женатого мужика, спасшего её из огня. Это было низко. Это было глупо. Это было абсолютно, непростительно в моём стиле.

Я шагнула под горячие струи, и вода обрушилась на плечи, на спину, на затёкшую шею. Я застонала от облегчения. Последние дни я жила с ощущением, что кожа на мне чужая, стянутая, покрытая микроскопической коркой гари, которую не смыть никакими мочалками. Только сейчас, под почти обжигающим душем, я начала чувствовать, как расслабляются мышцы, как отпускает спазм в пояснице, как тепло проникает глубже, под кожу, к самым костям.

Я упёрлась ладонями в прохладную плитку стены и опустила голову, позволяя воде стекать по волосам, по позвоночнику, по ягодицам. Закрыла глаза. И перед внутренним взором, словно очутившаяся в проявителе фотография, возник он. Игорь... Ох, этот Игорь... Не размытый образ из дыма, не фигура в каске, а реальный мужчина из коридора пожарной части... Синяя футболка, туго обтягивающая грудные мышцы и плечи. М-м-м! Жилистые предплечья с татуировкой. Пальцы, сжимающие промасленную ветошь...

Я шумно выдохнула, и звук этот эхом отразился от кафельных стен. Тело отреагировало быстрее, чем разум успел включить цензуру. Где-то глубоко внизу живота, в том самом месте, которое я привыкла игнорировать работой и стрессом, зародилось знакомое, тянущее тепло. Пока ещё просто тепло, как угли под слоем пепла. Но стоило только подуть... и вспыхнет настоящее пламя...

Я не стала тушить. Напротив, я позволила себе его развести.

Моя правая ладонь скользнула по влажной коже живота, очертила пупок, рёбра и замерла на груди. Я сжала её требовательно, властно. Так, как мне нравилось, до лёгкого щемящего стона. Пальцы обхватили левую половину, взвешивая в ладони мягкую тяжесть. Под подушечками указательного и среднего пальцев вершинка мгновенно затвердела, сморщилась, налилась тугой, спелой ягодой. Я провела по ней ногтем — едва ощутимо, царапая, — и воображение мгновенно подкинуло его образ. Словно это делал он... Словно его широкие, грубые, привычные к топору и пожарному рукаву пальцы сейчас сжимали меня. Словно его большой палец неторопливо, дразняще очерчивал ареолу, а затем накрывал чувствительную бусинку целиком, скручивая её с уверенной, властной нежностью. Но почему же? Почему этот мужчина так завладел моим умом? Я схожу с ума...

Мои бёдра качнулись против воли. Я сильнее упёрлась лбом в прохладный кафель, сбивая дальше своё дыхание. Капельки душа хлестали по внутренней стороне бёдер... остро, щекотно, добавляя внешнего жара к внутреннему пожару. Вторая рука присоединилась к этой безумной игре: она скользнула ниже, по гладкому животику, по ухоженной дорожке волос, и легла прямо на моё лоно. Я смаковала каждую искру, позволяя фантазии развернуться во всей своей пугающей, ослепительной детализации...

Я явственно представила, как он стоит за моей спиной. Как его широкая, каменная грудь вжимается в мои лопатки, а твёрдая, рвущаяся на свободу плоть упирается в мои ягодицы. Его руки смыкаются на мне: одна властно владеет грудью, вторая опускается ниже. Его горячие губы касаются мочки уха, и хриплый, пропитанный дымом и силой голос шепчет прямо в сознание:

«Я спас тебя… Отблагодари же своего спасителя, откройся мне. Полностью...»

.

Я чувствовала, как его зубы прикусывают кожу, как влажный язык скользит по шее, оставляя горячий след, который тут же остужают струи воды. Как он разворачивает меня лицом к себе, заставляя запрокинуть голову, чтобы впиться губами в сосок — жадно, ненасытно, втягивая его внутрь и покусывая до сладкой боли.

Пальцы на лоне сжали набухший бугорок, вырвав из горла тихий всхлип. Это казалось слишком прекрасным, чтобы быть правдой, но тело не умело лгать — оно реагировало на фантазию как на абсолютную, неизбежную реальность. Я там, внизу, набухла, стала горячей и влажной не только от воды... от одной лишь фантазии об этом мужчине... невероятном мужчине...

Моя рука скользнула в самую сокровенную, жаждущую глубину. Внутренний мир судорожно отозвался на это движение, приветствуя вторжение. Я задвигала пальцами медленно и выверенно, убеждая себя, что это его рука... Что он входит в меня так же уверенно и неотвратимо, как заходил в смертельное пламя — без тени суеты, без страха, с абсолютным правом хозяина здесь находиться!

Я углубляла касание, доводя себя до тугой, почти болезненной сладости на грани срыва. Всё нутро отзывалось на этот ритм, сжимаясь и распускаясь горячими летними цветами. Я нашла ту самую искрящуюся, невыносимо чувствительную точку и надавила сильнее. Одновременно ладонь на самой нежной ткани закружила в бешеном ритме. Съёмная квартира, кафель, тусклый свет — всё исчезло для меня в этот самый момент... Только я и он...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я была там, в эпицентре пожара, в его руках. Он держал меня на весу, вплавляя спиной в обугленную стену, и брал пальцами — грубо, глубоко, без прелюдий и сантиментов, потому что у нас не было времени, потому что смерть дышала в затылок, и это дикое знание делало каждую секунду наэлектризованной до предела.

— Давай, — сорвалось с моих губ сквозь стиснутые зубы, пока вода заливала рот. — Возьми меня! Ну же! Прямо здесь! Прямо сейчас!

Как же безысходно я истосковалась по мужчине, по настоящему теплу, по сильному телу, способному заглушить эту гулкую, ледяную пустоту внутри меня... Ох...

Я уже не просто касалась себя, я сжимала жемчужинку с силой, до жгучей, сладкой боли, пальцы дрожали от напряжения. Грань между мной и фантомным Игорем стёрлась окончательно. Я физически ощущала запах его кожи — смесь мужского пота, мускуса и холодной оружейной стали. Я чувствовала его вкус, терпкий и солоноватый, представляя, как провожу языком по его груди, как обвожу ареолы, пока он шумно выдыхает, зарывая пальцы в мои волосы и властно направляя мою голову ниже.

Пальцы непроизвольно ускорили темп, закружили, превращаясь в лихорадочный ритм. Я подавалась бёдрами навстречу, охваченная слепой, дикой одержимостью. Всё нутро сокращалось мощно, ритмично, отзываясь на каждый дюйм этого фантастического давления. Жар внизу живота сгустился до звенящего шара. Теперь каждое касание отдавалось высоковольтным разрядом по позвоночнику. Приближение разрядки ощущалось неотвратимым, как мчащийся в тоннеле поезд, как крик, который больше невозможно удержать.

В ослепительной вспышке воображения я видела его лицо — искажённое страстью, с пульсирующей жилкой на виске, закушенной губой и раздувающимися ноздрями. Он смотрел сверху вниз, забирая меня целиком, подчиняя себе. Я ещё не знала его в реальной жизни, но уже чувствовала каждой клеточкой — его вес, мощную, раскалённую плоть, заполняющую меня до невыносимой рези в мышцах. Он входил до конца, бескомпромиссно, жёстко, так, что наши тела сталкивались в сумасшедшем ритме, а мои ноги, обвившие его бёдра, дрожали от запредельного напряжения.

— Смотри на меня,

— чеканил его голос, лишенный всякой нежности.

— Смотри на меня, когда кончаешь.

И я смотрела. Прямо в его серые глаза. И срывалась.

Наслаждение накрыло меня лавиной. И вовсе не мягкой волной, а жестоким, сокрушительным спазмом, скрутившим всё нутро и тут же отпустившим на свободу. Я закричала, напрочь забыв про соседей, и мой крик заметался по стенам, заглушаемый рёвом воды. Пальцы внутри залило горячим потоком. Мышцы сокращались в агонии удовольствия снова и снова, выжимая каждую каплю. Я давила на заветную точку до тех пор, пока перед глазами не заплясали слепящие белые пятна, а колени не подогнулись окончательно. Обессилевшая, с дрожащими пальцами, я медленно вынула руку и обессиленно упёрлась обеими ладонями в мокрую стену, ловя ртом воздух.

Вода всё лилась, смывая следы моего безумия. Я стояла под душем и медленно возвращалась в реальность. В пустую квартиру. В одиночество. В ожидание сообщения, которое, возможно, никогда не придёт...

Я выключила воду. В ванной повисла оглушительная тишина. С моего мокрого тела капало на пол. Я потянулась за полотенцем и вдруг, совершенно неожиданно, поймала своё отражение в начавшем остывать зеркале. Вид был дикий. Волосы облепили плечи мокрыми змеями. Глаза блестели лихорадочным, безумным блеском. На левой груди расплывался красный след. Я выглядела как женщина, которую только что грубо и хорошо отимели. Только вот удовлетворяла меня я сама, а мужик, ради которого всё это затевалось, даже не знал о моём существовании. Вернее, знал, но вряд ли думал обо мне в этом ключе.

Жалею ли я? Я жалею, что я учувствовала в этом одна. Как бы я не храбрилась, но мне бывало одиноко.

Я завернулась в полотенце и вышла в комнату. Телефон лежал на диване всё там же, экраном вниз. Я взяла его в руки, чувствуя, как внутри снова суетит червячок тревоги. Перевернула. На экране горело уведомление. Одно новое сообщение от абонента «Игорь ПЧ-17». Я открыла.

«Место: бар «Гудок» на Октябрьской. Время: завтра, 21:00. Кольцо сниму. Но ты ещё пожалеешь о своём приглашении».

Я перечитала это трижды. Потом швырнула телефон обратно на диван и расхохоталась. Он ответил! Он согласился. И, судя по формулировке «ты ещё пожалеешь», он тоже не был настроен на романтические прогулки под луной. На хрен луну. На хрен романтику.

Я вытащила из холодильника початую бутылку вина, сделала большой глоток прямо из горлышка и уставилась в тёмное окно, за которым мигали огни мегаполиса. Мой ресторан лежал в руинах. Моя карьера висела на волоске. А я стояла босиком на холодном полу, в одном полотенце, и чувствовала только одно: эйфорию. Опасную, наркотическую эйфорию предвкушения. Завтра я увижу его снова. Без каски, без формы, без свидетелей. И будь что будет.

Глава 3: Точка невозврата

Бар «Гудок» ютился в цокольном этаже старого кирпичного дома на Октябрьской. Никакой вывески, кроме ржавого рельса, прибитого над входом вместо козырька. Контингент тут конечно... Сплошные суровые и уставшие мужики после смены и редкие парочки, которые не хотели, чтобы их видели вместе. Идеальное место для встречи, о которой не должен знать никто.

Я пришла на пятнадцать минут раньше. Это была моя профессиональная привычка - являться первой, контролировать пространство, выбирать точку обзора. Сегодня я не командовала кухней, но контроль мне был нужен как воздух. Я заняла угловой столик, спиной к стене, лицом ко входу, и заказала двойной эспрессо, хотя желудок просил виски. Пить я не собиралась. Я собиралась быть трезвой, собранной и опасной.

На мне было чёрное платье-футляр, достаточно узкое, чтобы обрисовать талию и бёдра, но без выреза до пупа, я ж не на панели. Сапоги на шпильке, в которых мои и без того длинные ноги казались бесконечными. Волосы я высушила и уложила крупными волнами, и теперь они тяжёлой, блестящей гривой лежали на плечах. Макияж агрессивный как и мои намерения: smoky eyes, от которого мои карие глаза казались двумя бездонными провалами, и красная помада. Сегодня я шла на войну. На войну с собственными инстинктами и со здравым смыслом.

Ровно в девять скрипнула входная дверь. Я подняла взгляд от пустой кофейной чашки.

Он вошёл, и пространство бара словно сжалось вокруг него. Он был каким-то гигантом... рост выше среднего, может, метр восемьдесят пять или чуть побольше. И была в нём какая-то физическая плотность, концентрация силы, которая заставляла воздух дрожать. Сегодня на нём не было казённой футболки МЧС. Вместо неё простая чёрная водолазка, обтягивающая грудь и плечи так, что каждая мышца проступала под тонким трикотажем. Сверху тёмно-серая куртка-бомбер. Джинсы, тёмно-синие, свободные, но сидящие на бёдрах именно так, как надо. Тяжёлые ботинки на шнуровке.

Но главное - это было его лицо. Теперь, при тусклом свете барных ламп, я могла рассмотреть его без помех. И рассматривала жадно, бесстыдно, воруя каждую деталь. У него были резкие, словно вырезанные из дерева грубым ножом, скулы, которые делали лицо жёстким и суровым. Нос с горбинкой, которую я уже заметила раньше, но теперь я видела, что горбинка эта совсем небольшая, и она придавала его профилю хищное, орлиное выражение. Губы неожиданно чувственные для такого грубого лица, с чётко очерченной «галочкой» верхней губы. Но самыми страшными были глаза. Они смотрели из-под прямых, чуть нахмуренных бровей с интенсивностью лазерного прицела. Он просканировал помещение. И когда его взгляд наткнулся на меня, я физически ощутила толчок.

Он подошёл к столику. Не снял куртку, просто сел напротив, положив руки на стол. Руки... да, руки я тоже рассмотрела. Крупные, с длинными пальцами и широкими запястьями. Кольцо на безымянном исчезло, оставив после себя бледную полоску незагорелой кожи. Я уставилась на эту полоску, и он перехватил мой взгляд. Ничего не сказал, только уголок его губ дёрнулся в намёке на усмешку.

— Ты пунктуален, — нарушила я тишину первой.

— Я пожарный. У нас минута промедления стоит чьей-то жизни. Привычка.

Голос его вблизи, без помех рации и шума улицы, оказался именно таким, каким я его запомнила - низким, с хрипотцой, как будто он только что проснулся или, наоборот, не спал трое суток.

— Что будешь пить? — спросила я.

— Виски. Тот, что ты подарила, был отличный, но я его дома оставил. Так что давай что-нибудь попроще. Джемесон.

Я подозвала официантку, заказала ему виски, себе ещё кофе. Он удивлённо приподнял бровь.

— Не пьёшь?

— Не сегодня. Хочу запомнить всё в деталях.

Он откинулся на спинку дивана. Водолазка натянулась на груди, обрисовав рельеф мышц. Я на мгновение представила, как провожу по этой груди языком, и внутри всё сжалось. Вчерашняя фантазия под душем была лишь бледной тенью реальности, которая сидела сейчас в метре от меня.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он, когда перед ним поставили стакан с янтарной жидкостью.

— Что именно?

— Это. — Он обвёл рукой пространство между нами. — Пригласила, накрасилась, смотришь так, будто съесть хочешь. Зачем тебе это? Ты красивая баба, у тебя свой ресторан, судя по тому, что писали в новостях, довольно успешный. У тебя вся жизнь впереди. А я - мужик слегка за сорок, женатый, с двумя детьми и опасной работой. Что ты забыла в этом дерьме?

Я помолчала, вертя в пальцах кофейную ложечку. Потом подняла на него глаза и ответила честно... впервые за долгое время без сарказма и позёрства:

— Я не знаю. Если бы знала, возможно, не сидела бы здесь. Но с того пожара я не могу выкинуть тебя из головы. Я пробовала. Не выходит.

Он смотрел на меня долго, очень долго. Потом взял стакан, сделал большой глоток, поморщился от каких-то своих мыслей и сказал:

— Я тоже.

Мы проговорили около часа. Сначала натянуто, прощупывая почву. Потом всё более открыто. Я узнала, что он в пожарной охране уже восемнадцать лет, с армии. Что у него двое сыновей-подростков, и что с женой они живут «как соседи по коммуналке». Что он курит, хотя нельзя, и иногда пьёт в одиночестве, глядя в стену. Я рассказала ему о ресторане, о том, как строила его с нуля, о том, как орала на поваров и плакала в морозилке, когда никто не видел. О том, что не была в отношениях дольше полугода, потому что не выношу, когда мной владеют. О том, что эгоистка, стерва и вообще сложный человек.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я заметил, — усмехнулся он, и от его усмешки у меня сладко заныло под ложечкой.

К концу часа между нами висело такое электризованное напряжение, что, казалось, дотронься я до его руки - и проскочит искра. Именно это я и сделала. Протянула пальцы через стол и накрыла его ладонь. Он вздрогнул едва заметно, одними мышцами предплечья, но руку не убрал. Его кожа была сухой и горячей, как нагретый на солнце камень.

— Здесь через дорогу есть мотель, — сказала я тихо. — Пойдём.

Это не было вопросом. Он посмотрел на меня исподлобья, и в его светлых глазах я прочитала ту же самую мучительную, изматывающую смесь желания и самоосуждения, которую чувствовала сама. Он хотел меня. И ненавидел себя за это. Как и я.

— Пойдём, — повторил он глухо и допил виски залпом.

Мотель назывался «Привал» и был именно таким убогим, каким и должен быть мотель для тайных свиданий. Обшарпанная стойка регистрации, сонный администратор с сальными волосами, который даже не поднял на нас глаз, когда я бросила на стойку наличные. Ключ на тяжёлом брелоке в форме подковы. Коридор, пропахший сигаретным дымом и отбеливателем. Номер четырнадцать, в конце.

Я открыла дверь и шагнула внутрь. Он вошёл следом и закрыл дверь на защёлку. Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета. Мы остались одни. Совсем одни. В полумраке номера со шторами цвета бордо, с кроватью, застеленной синтетическим бельём, с обогревателем, который гудел, как трактор.

Мы стояли друг напротив друга посреди этого убожества, и ни один из нас не решался сделать первый шаг. Я видела, как тяжело вздымается его грудь под водолазкой. Видела, как ходят желваки на скулах. Слышала его частое и шумное дыхание. Он смотрел на меня так, словно я была огнём, в который ему снова предстояло войти. Но уже без снаряжения. Без страховки. Я сделала этот шаг за нас обоих. Подошла вплотную, положила ладони ему на грудь и, приподнявшись на каблуках, прижалась губами к его губам. Он ответил мгновенно, жадно, с каким-то отчаянным, голодным стоном, который вырвался у него из горла, словно его прорвало. Его руки сжали мою талию, пальцы впились в ткань платья с такой силой, что я знала - на моём теле стопроцентно останутся синяки. И я хотела их. Хотела, чтобы завтра, глядя на них в зеркале, я помнила каждую секунду.

Поцелуй был диким, мокрым, неловким. Мы врезались зубами, прикусывали губы, дышали друг другу в рот, и это было прекрасно. От него пахло виски, табаком и всё тем же неуловимым, металлическим запахом, который я учуяла ещё в пожаре. Я запустила пальцы в его волосы. Они оказались жёсткими, густыми, с проседью, которая серебрилась даже в полумраке, и потянула его голову назад, разрывая поцелуй.

— Я хочу тебя, — сказала я хрипло. — Прямо сейчас. Без прелюдий. Без нежностей. Просто возьми меня так, как ты хотел с того самого момента, как увидел.

Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах плавился лёд. Что-то происходило с его лицом... оно становилось жёстче, опаснее, хищнее. Он больше не был усталым мужиком с работы. Он был самцом, который почуял самку. И это пугало. И возбуждало до дрожи.

— На колени, — приказал он.

И я, Кристина Воронова, которая никогда ни перед кем не становилась на колени, медленно опустилась перед ним на дешёвый ковролин. Платье задралось на бёдрах, шпильки врезались в ягодицы. Я смотрела на него снизу вверх и видела, как его пальцы расстёгивают ремень, потом пуговицу на джинсах, молнию. Его мужская плоть освободилась от ткани, и я, забыв как дышать, замерла. Он был внушительным, откровенно сильным. Горячий, налитый тяжестью ствол напряженно пульсировал, откликаясь на каждое его рваное дыхание. От него пахло мужчиной... м-м-м... терпко, мускусно, с лёгкой примесью соли.

Я не стала ждать. Не стала дразнить. Просто подалась навстречу, обхватила его губами и приняла этот жар. Медленно, ритмично, я скользила, чувствуя, как он доверчиво и в то же время властно отдается моим ласкам. Он низко застонал, и его ладонь легла мне на затылок, направляя и задавая темп. Пальцы зарылись в волосы, сжали их в кулак.

Я делала это с удовольствием. С искренним, неприличным удовольствием... Мне нравилось ощущать эту тяжесть, нравилось чувствовать, как его бёдра начинают подрагивать в ответ на каждое моё движение. Я постанывала, наслаждаясь своей властью, заставляя его пальцы сжиматься в моих волосах крепче, а дыхание становиться хриплым.

— Твою мать, — выдохнул он сквозь зубы. — У тебя рот… какой рот…

В ответ я лишь плотнее сжала губы, усиливая нажим. Его бёдра дёрнулись вперёд непроизвольно, и он подался так глубоко, что на глазах выступили слёзы, но я не отстранилась. Я хотела этого. Хотела видеть, как рушится его хвалёная выдержка.

Одна моя рука лежала на его бедре, чувствуя, как каменеют мышцы. Вторая скользнула между собственных ног, под платье, и коснулась лона. Я была безумно, невыносимо влажной. Пальцы ласкали налившиеся жаром чувствительные складки в том же ритме, в каком я ласкала его. Двойное воздействие. Двойное безумие.

— Нет, — вдруг сказал он хрипло и резко отстранился. Его плоть покинула меня, и я, сбито дыша, с размазанной помадой, посмотрела на него с недоумением. — Я хочу завершить в тебе. Не в рот. В тебе. Но сперва…

Он рывком поднял меня с колен, развернул и толкнул на кровать. Пружины матраса скрипнули. Он навис надо мной, и его руки начали сдирать с меня платье. Ткань затрещала, но выдержала. Через секунду я осталась в одном белье. Он замер на мгновение, разглядывая меня, и в его глазах я прочитала чистый, ничем не прикрытый голод.

— Ты красивая, — сказал он. — Просто невероятно красивая.

И набросился на моё тело как огонь на сухое дерево. Его губы впились в мою шею, оставляя горячие, метящие следы. Зубы прикусили кожу над ключицей, и я вскрикнула от неожиданности, от острой вспышки боли-удовольствия. Он спустился ниже, к груди, одним движением сдёрнул бюстгальтер, обнажая затвердевшие камешки. Он взял левый в рот, терзая его, прикусывая зубами и тут же лаская языком. Я застонала, выгнулась под ним, и мои бёдра сами собой раздвинулись шире.

Пока его рот терзал одну грудь, его пальцы безжалостно сжимали другую. Каждое движение отдавалось электрической вспышкой внизу живота. Я чувствовала, как по внутренней стороне бёдер стекает обжигающая влага. Ещё немного — и я достигну финиша просто от того, что он делает со мной.

Но он, словно почуяв это, оставил грудь и двинулся ниже. Сдёрнул трусики резким рывком и прижался губами к моему самому чувствительному центру. Снизу вверх. Медленно, с нажимом. Я закричала. Зажала себе рот ладонью, но звук всё равно прорвался. Его язык ласкал меня, дразнил и подчинял, доводя до исступления. Он выпивал меня так, словно пробовал изысканное, долгожданное вино, и от осознания этого моё тело отвечало ему бешеной силой.

— Вкусная, — пробормотал он, и вибрация его голоса прошла сквозь меня насквозь. — Какая же ты вкусная.

Я разлетелась на осколки. Неожиданно, бурно, захлебнувшись собственным криком. Меня скрутило, и горячая волна наслаждения прокатилась от макушки до пят. Я билась под его ртом, а он продолжал ласкать меня, продлевая этот миг, выжимая из него всё до последней капли.

Я всё ещё дрожала, когда он поднялся надо мной на вытянутых руках. Его лицо блестело от следов моей страсти. Глаза горели. Он был одет — водолазка задралась, джинсы спущены — а его обнажённая, преисполненная силы плоть стояла колом, прижимаясь к животу. Я была полностью обнажена и уязвима, а он всё ещё в броне. И в этом контрасте было что-то дико эротичное.

— Перевернись, — скомандовал он.

Я повиновалась. Встала на четвереньки, прогнув спину и раздвинув колени так широко, как только могла. Поза была откровенной, властной, подчинённой. Я подставила ему горячую, пульсирующую и готовую себя. И он взял то, что ему было предложено.

Он вошёл в меня сразу до самого предела — туда, где кончаюсь я и начинается что-то за пределами меня. Я охнула, вцепилась пальцами в простыни, чувствуя, как внутренние мышцы растягиваются, обхватывая его толстый ствол. Он был огромным, и на секунду мне показалось, что я не выдержу. Но потом он начал двигаться, и напряжение превратилось в наслаждение. Чистое и почти невыносимое.

Он брал меня жёстко. Без нежности. Его бёдра с неудержимой силой врезались в мои ягодицы, каждым толчком выбивая из лёгких воздух. Кровать скрипела и билась изголовьем о стену. Я слышала его тяжёлое, с гортанным рыком дыхание на каждом выдохе. Слышала влажные звуки нашей близости и собственные стоны — я орала в голос, и мне было плевать, слышат ли нас люди.

Он наклонился вперёд, накрывая мою спину своей грудью. Одна его рука легла мне на затылок, вжимая лицо в подушку, а вторая нашла мой измученный, пульсирующий центр. Двойная стимуляция взорвала мой мозг. Я перестала существовать как личность. Я стала одним сплошным, оголённым нервом.

— Давай, — рычал он мне в ухо. — Давай, кончай. Я хочу это почувствовать.

И я кончила. Второй раз за эту ночь. Ещё мощнее, ещё глубже. Внутренние мышцы сжались вокруг него в спазме, и он застонал громко и протяжно. Мой оргазм окончательно выпил его выдержку. Его толчки стали беспорядочными, судорожными. Он был на грани.

— Сейчас… Сейчас… — прорычал он и резко вышел из меня.

Я почувствовала острую, болезненную пустоту. Он перевернул меня на спину одним грубым движением, навис надо мной на коленях, и его рука обхватила напряжённую плоть. Он двигал ладонью быстро, яростно, глядя мне прямо в глаза диким, нечеловеческим взглядом.

Он застонал, запрокинув голову, и его накрыла сокрушительная разрядка. Горячие капли его семени обожгли мою кожу, ложась на грудь и живот. Он изливался на меня щедро, тяжело дыша, и в этой откровенной метке было столько первобытного собственничества, что у меня перехватило дыхание. Для меня это семя на моей коже не было просто грязной физиологией — это была моя личная победа, его клеймо, доказательство того, что железная броня этого сильного мужчины пробита до основания. Я сломала его контроль. Его лицо искажала гримаса такого глубокого, мучительного наслаждения, что я не могла оторвать от него взгляд. Он содрогался всем телом, не в силах остановиться, и я лежала под ним, отмеченная его страстью, и чувствовала себя самой желанной женщиной на свете.

Наконец он затих. Опустился рядом со мной на кровать, тяжело дыша. Его рука нашла мою и сжала. Мы лежали голые, обессиленные, и смотрели в потолок.

Простыни были скомканы и мокры. В воздухе висел запах близости и пота. Следы его семени подсыхали у меня на животе, стягивая кожу, и я чувствовала этот терпкий, острый запах... Запах мужчины, который отдал мне всего себя. И я не хотела это смывать.

— Это было… — начал он и осёкся.

— Феерично, — закончила я за него.

Он повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах больше не было льда. Там была растерянность. И нежность. И страх. Всё сразу. Он протянул руку и убрал прядь волос, прилипшую к моему мокрому лбу.

— Мы пропали, — сказал он тихо. — Ты понимаешь это?

Я понимала. Понимала слишком хорошо. Это была точка невозврата. Мы перешли черту, за которой пути назад уже не существовало. И самое страшное, что ни один из нас не хотел возвращаться.

— Плевать, — ответила я и закрыла глаза.

Через полчаса мы оделись и покинули номер. Администратор всё так же спал за стойкой. На улице моросил дождь. Игорь поймал мне такси и, перед тем как закрыть дверь, наклонился и поцеловал меня. Нежно, совсем не так, как раньше.

— Я позвоню, — сказал он.

Я кивнула. Такси тронулось. Я сидела на заднем сиденье, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и чувствовала невероятную лёгкость в теле. Сегодня я просто была счастлива. Неправильно, конечно... Украдкой. Но счастлива.

Глава 4: Абстиненция

Неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов, которые я прожила, разобранная на атомы, неспособная собрать себя в прежнюю, цельную Кристину Воронову. Я не спала. Я почти не ела. Я смотрела в телефон с маниакальностью сумасшедшей, которая ждёт звонка от призрака.

А он не писал...

Первые два дня после нашей ночи в мотеле я ещё держалась. Убеждала себя, что всё идёт по плану, что это именно то, чего я хотела - секс без обязательств, без последствий, животный акт, после которого люди расходятся в разные стороны и не терзают друг друга дурацкими «как дела» и «я скучаю». Я же сама так решила. Сама установила правила. Никаких нежностей, никаких привязанностей. Я - стерва, он - женатый мужик. Мы просто провели время.

На третий день я начала проверять телефон каждые пятнадцать минут. Открывала диалог с «Игорь ПЧ-17», смотрела на последнее сообщение и выходила из мессенджера. Заходила снова. Выходила. Сердце колотилось, как у наркоманки в ломке. Я злилась на себя. Злилась до скрежета зубовного, до желания швырнуть телефон об стену. Какого чёрта я жду? Какого чёрта я, взрослая, самостоятельная, самодостаточная женщина, превратилась в тряпку, которая сохнет по мужику, проведшему с ней одну ночь? Ой, ля! Да какую ночь?! Два с половиной часа!

На четвёртый день я возненавидела себя. Проснулась утром, посмотрела в зеркало в ванной и не узнала собственного отражения. Там стояла чужая баба... С тёмными кругами под воспалёнными глазами, с потрескавшимися губами, с сальными волосами, собранными в неопрятный пучок. На левой груди всё ещё виднелся желтоватый синяк, след его пальцев. Я помнила, как он сжимал меня. Помнила, как хватала ртом его член. Помнила вкус его пота. Я помнила всё. И от этих воспоминаний меня тошнило.

Кого я обманывала? Я была не циничной стервой, которая берёт от жизни всё, что хочет. Я была грязной паскудой, которая влезла в чужую семью. Которая по собственной воле стала любовницей женатого мужика. Которая опустилась на колени перед ним... Которая кончила дважды за ночь и ещё раз - утром следующего дня, когда, лёжа в собственной постели, запустила в себя пальцы и снова представляла, как он входит сзади.

Мерзость. Грязь. Паскудство.

Я налила себе вина в восемь утра и выпила полбутылки, сидя на полу кухни в одной футболке. Потом меня вырвало. Прямо в раковину, не добежав до туалета. Вино, желудочный сок, желчь смешались в зловонную жижу, которую я смывала холодной водой, дрожа от отвращения к самой себе.

На пятый день я решила: хватит. Я удалю его номер. Я забуду его. Я никогда больше не отвечу на его сообщения, если они вообще придут. Я очищу себя от этой грязи, как очищают вытяжку от многомесячного жира жёсткой химией, до блеска, до скрипа.

Я удалила его номер. И продержалась ровно четыре часа. Потом восстановила из резервной копии, матеря себя последними словами, и снова уставилась в экран, как дура, как последняя из дур.

На шестой день я напилась в хлам. В прямом смысле. Бутылка «Мальбека», потом полбутылки джина, который стоял в баре с незапамятных времён. Я сидела на диване, обхватив колени руками, и разговаривала вслух сама с собой. Обвиняла его. Обвиняла себя. Оплакивала свой сгоревший ресторан, свою дурацкую жизнь, свою неспособность быть нормальным человеком, который не разрушает всё, к чему прикасается. Я кричала в пустоту, что ненавижу его. А через минуту шептала, что хочу его снова. Хочу так, как не хотела ни одного мужчину в своей жизни.

На седьмой день я проснулась с диким похмельем и одним-единственным желанием: никогда больше не думать об Игоре. Никогда. Вообще. Я была в шаге от того, чтобы заблокировать его номер и вычеркнуть из памяти, как вычёркивают испорченный продукт из заказа.

И именно на седьмой день (или аж уже на восьмой?), в 23:43, когда я уже лежала в постели, пялясь в потолок и прикидывая, сколько таблеток мелатонина нужно, чтобы уснуть без сновидений, телефон завибрировал.

«Привет. Я знаю, что пропал. Было много работы и… дома было сложно. Если ты ещё хочешь меня видеть, я могу приехать. Куда скажешь. Когда скажешь. И.»

Я прочитала это сообщение. Потом ещё раз. Потом ещё. И ещё. Я перечитывала его, наверное, раз двадцать, вглядываясь в каждую букву, в каждую запятую, в эту дурацкую подпись «И.», словно она могла мне что-то объяснить. Он не писал неделю. Целую неделю. Я чуть не сошла с ума, чуть не возненавидела себя, чуть не спилась и не скурила лёгкие, а у него «было сложно дома»?

Я должна была разозлиться. Должна была швырнуть телефон в стену и написать ему гневную отповедь. Должна была сказать: «Катись к чёрту со своими семейными сложностями. Мне не нужен мужик, который исчезает на неделю».

Но я не сказала. Потому что всё моё тело... предательское, голодное, истосковавшееся по его запаху тело... отреагировало на одно лишь его имя быстрее, чем мозг успел включиться. Пальцы задрожали. Сердце заколотилось. Где-то внизу живота, в том самом месте, которое я ненавидела за слабость, вспыхнуло знакомое, жгучее, болезненное тепло. Я хотела его. Хотела так, что сводило зубы. Хотела с той самой минуты, как он вышел из меня, оставив после себя пустоту и липкую дорожку на животе.

Я боролась с собой ровно три минуты. А потом ответила:

«Приезжай. Адрес скину. Жду».

Я отправила адрес и отбросила телефон на подушку. Закрыла лицо руками и застонала. Я ненавидела себя. Ненавидела свою слабость. Ненавидела его за то, что он имеет надо мной такую власть. Но самое паршивое в этом всём, что я ждала его. Ждала каждой клеткой своего паскудного, предательского тела.

Он приехал через час. Я открыла дверь, и он шагнул в прихожую такой уставший, осунувшийся, с тёмными тенями под глазами, которые делали его светлые зрачки почти прозрачными. На нём была всё та же куртка-бомбер, всё та же водолазка, и от него пахло дождём и сигаретами. Он остановился в дверном проёме и посмотрел на меня. И в его взгляде было что-то, чего я раньше не видела. Не страсть. Не голод. А глубокая, въевшаяся в кости усталость. И вина. Много вины.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Привет, — сказал он хрипло.

— Привет, — ответила я, скрестив руки на груди. На мне были домашние шорты и свободная футболка. Волосы снова в пучке. Никакого макияжа. Я не готовилась. Я не хотела снова надевать боевую раскраску. Хватит с меня. Не буду я больше стараться для него.

Он шагнул вперёд и остановился. Потом вдруг опустил плечи и сказал то, чего я от него никак не ожидала:

— Я не знаю, что делаю. Я не знаю, зачем я здесь. Я неделю не мог спать. Не мог есть. Я лежал в постели с женой и думал о тебе. Я пытался забыть. Не смог.

Он замолчал. А я стояла и смотрела на него. На этого большого, сильного мужика, который тушил пожары и выносил людей из огня. Который командовал отделением и принимал решения за секунды. Который казался мне несокрушимым, как скала. И вот он стоял в моей прихожей и признавался в своей слабости. В своей зависимости. В том, что я, Кристина Воронова, простая баба с погорелым рестораном и дерьмовым характером, умудрилась сломать ему мозг ровно так же, как он сломал мой.

Я молча подошла, взяла его за руку и повела на кухню. Усадила за стол. Достала две рюмки и початую бутылку коньяка. Разлила. Достала закуски: оливки, сыр, мортаделлу, нарезала багет. Села напротив. Он выпил залпом, даже не поморщившись.

— Рассказывай, — сказала я.

И он рассказал.

Он говорил долго, сбивчиво, перескакивая с одного на другое. Я впервые видела его таким. Он не был пьян, но выглядел так, словно добрался до той стадии усталости, где уже нет сил держать лицо. Он рассказал о жене, её звали Ольга, и они были вместе почти двадцать пять лет, со школьной скамьи. Рассказал о сыновьях: Тимофее и Артёме, которым было пятнадцать и двенадцать соответственно. Рассказал, что его брак умер давно, когда Ольга после рождения младшего впала в депрессию и так и не выбралась из неё до конца. Они не спали вместе уже четыре года. Четыре года он жил в одной квартире с женщиной, с которой не мог развестись из-за детей, из-за ипотеки, из-за чувства долга, которое было вбито в него с детства.

— Я не железный, Кристина, — сказал он глухо, глядя в пустую рюмку. — Я устал. Я очень устал. Я тащу на себе всё... работу, семью, пацанов, ипотеку, кредиты за машину, проблемы Ольги, её постоянные истерики, её претензии, что меня никогда нет дома. А когда я дома, она всё равно недовольна. Я для неё просто функция. Добытчик. Спонсор. Мужик, который чинит кран и выносит мусор. Всё. Меня, как человека, там нет.

Я слушала, обхватив ладонями рюмку, и не перебивала. В груди у меня разрасталась странная, непривычная тяжесть. Что-то похожее на сочувствие. Я ненавидела сочувствие. Оно делало меня уязвимой. Но сейчас, глядя на этого разбитого, вымотанного жизнью мужика, я не могла его не испытывать.

— Почему ты не уйдёшь? — справедливо спросила я. — Если всё так плохо, почему не разведёшься?

Он поднял на меня глаза, и в них была такая пустота, что мне стало страшно.

— Куда? Квартира в ипотеке. Моя зарплата уходит на выплаты и на образование пацанов. Ольга не работает. У неё нет ни профессии, ни желания её получать. Если я уйду, она подаст на алименты, и я буду жить в общаге на четверть зарплаты, а дети будут считать меня сволочью, которая бросила мать. Я не могу. Не могу так с ними. Я слишком много работал, чтобы потерять всё. И слишком мало жил, чтобы начать с нуля.

Я замолчала. Потому что на это нечего было ответить. Я могла бы сказать ему, что он трус. Что он цепляется за мёртвый брак, как за спасательный круг, который на самом деле только и тянет его на дно. Но я не имела права. Я сама была не лучше. Я сама цеплялась за свой ресторан, хотя он сгорел дотла. Я сама не могла отпустить прошлое. Мы оба были калеками. Просто каждый по-своему.

— Зачем ты приехал? — спросила я после долгой паузы. — Если ты не можешь уйти, если ты знаешь, что это ни к чему не приведёт, зачем?

Он встал. Обогнул стол и опустился на корточки перед моим стулом. Взял мои руки в свои, поднёс к губам и поцеловал пальцы по очереди каждый. От этого жеста у меня сжалось горло.

— Потому что я не могу без тебя, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я не могу, понимаешь? Я эту неделю держался. Держался, как последний идиот. Говорил себе: она тебе не нужна, это просто секс, просто случайность, просто пожар, который потух. Но он не потух. Ты горишь во мне, Кристина. Ты горишь во мне так, что я не могу дышать.

Он замолчал, прижавшись лбом к моим коленям. Я смотрела на его склонённую голову, на его широкие плечи, которые сейчас казались сломанными, на его руки, сжимающие мои пальцы, и чувствовала, как внутри меня рушится последняя стена. Последняя линия обороны. Я его люблю. Я люблю этого женатого, замученного жизнью, неидеального пожарного с седыми висками и чувством вины размером с небоскрёб. Я люблю его так, как не любила никого и никогда. И это - катастрофа. Это - конец.

Я запустила пальцы в его волосы и прижала его голову к своим коленям. Он вздрогнул, и я услышала звук, похожий на всхлип. Игорь плакал, уткнувшись в мои колени. А я гладила его по голове и молчала, потому что слов не было. Слова кончились.

Мы сидели так долго. Очень долго. Коньяк теплел в рюмках. За окном шумел дождь. В старой квартире поскрипывали половицы. А потом он поднял голову, и я увидела его опухшее, с красными глазами лицо, но уже не затравленное. Что-то в нём сломалось, и что-то освободилось.

— Можно я останусь сегодня? — спросил он. — Просто останусь. Я не буду ничего делать, если ты не хочешь. Просто полежу рядом. Я не могу ехать домой. Не сейчас.

Я кивнула и повела его в спальню. Мы легли на мою узкую полуторную кровать, прижавшись друг к другу так тесно, что между нами не осталось воздуха. Он обнимал меня, уткнувшись носом в мои волосы. Я слышала, как бьётся его сердце. Я лежала в его объятиях и думала о том, что всё это лицемерие. Страшное, чудовищное лицемерие. Мы оба играли в игры. Я - в циничную стерву, которой плевать на последствия. Он - в железного мужика, который всё решает. Но стоило нам остаться наедине, как маски слетели, и под ними обнаружились два разбитых, уставших, изголодавшихся по теплу человека.

Я уткнулась носом в его ключицу и закрыла глаза. Секса сегодня не будет. Сегодня будет что-то другое. Что-то, чего я боялась больше, чем пожара. Близость. Настоящая, обнажённая, беззащитная близость.

Я закрыла глаза. Он поцеловал меня в макушку, и мы уснули.

Глава 5: Сбой в системе

Я проснулась первой. За окном только-только занимался серый, дождливый рассвет, и комната тонула в сизом полумраке. Игорь спал рядом, уткнувшись лицом в подушку, и тихо, размеренно дышал. А я лежала, подперев голову рукой, и смотрела на него. На его растрёпанные волосы, в которых седина серебрилась даже в этом скудном свете. На рельеф его плеча, на котором ещё виднелся след от моих ногтей. На его длинные ресницы, неожиданно густые для такого грубого лица, которые чуть подрагивали во сне. Он был прекрасен. И он был моим. Хотя бы на эту ночь. Хотя бы на это утро.

Я осторожно, стараясь не разбудить его, выбралась из постели. На цыпочках прокралась в ванную и закрыла за собой дверь. В зеркале отразилась женщина, которую мне не хотелось ему показывать: волосы спутаны в воронье гнездо, тушь размазана под глазами, на щеке краснела отметина от подушки. Я выглядела как долбаный опоссум, и мысль о том, что Игорь может проснуться и увидеть меня в таком виде, вызвала почти физический дискомфорт. Нет уж. Сначала душ, потом кофе, и только потом предстать перед ним свежей и прекрасной, словно я всегда просыпаюсь с идеальным лицом.

Я включила воду и шагнула под струи. Вода барабанила по плечам, по спине, по затылку, смывая остатки сна и ночных слёз. Я намылила голову, закрыла глаза, подставила лицо потоку. И именно в этот момент услышала, как открывается дверь.

Я развернулась. На пороге ванной стоял Игорь. Голый, если не считать боксеров, которые низко сидели на бёдрах и абсолютно ничего не скрывали. Он опирался плечом о дверной косяк и смотрел на меня тем самым взглядом, от которого у меня подкашивались колени. В его глазах заплясали опасные искры.

Я не стала прикрываться. Не стала смущаться. Вместо этого я медленно убрала мокрые волосы назад, открывая грудь, и улыбнулась.

— Доброе утро.

— Ещё какое, — отозвался он низким, хрипловатым ото сна голосом, и от этого у меня всё внутри сжалось в сладком предвкушении.

Он стянул боксеры и шагнул ко мне. Дверца душевой кабины открылась, впуская его в моё влажное, парное пространство, и сразу стало тесно. Но в этой тесноте было именно то, чего я хотела. Он был уже возбуждён. Его мужское достоинство поднималось от живота, и я чувствовала, как внутри меня всё отзывается на это зрелище.

— Тут скользко, — выдавила я, и голос прозвучал сдавленно, потому что дышать уже было трудно.

— Я тебя поймаю, — ответил он.

И поцеловал меня. Его губы накрыли мои, и это был нежный, глубокий поцелуй. Не такой, как в мотеле, когда мы набросились друг на друга как дикие звери, а совсем другой. Он целовал меня так, словно у него было всё время мира, словно за дверями этой ванной не существовало ни его жены, ни моих сомнений, ни всего того дерьма, в котором мы оба тонули. Его язык скользил по моим губам, проникал внутрь, сплетался с моим, и я отвечала ему с той же нежностью.

Его ладони легли на мои ягодицы и начали массировать их, сжимая и отпуская. Вода струилась по нашим телам, делая кожу скользкой и невероятно чувствительной. Я провела руками по его груди, чувствуя под пальцами рельеф мышц, жёсткие волоски, бугорки сосков, которые твердели от моих прикосновений. Его возбуждённая плоть упиралась мне в живот, и моё лоно трепетало в ответ, сжималось в пульсирующем, ноющем предвкушении.

— Хочу, — прошептала я, отрываясь от его губ и глядя на него из-под мокрых ресниц. Капли воды дрожали на моих ресничках, стекали по щекам, по шее, по груди. — Хочу тебя. Сейчас.

Он прижал меня спиной к стене, и его губы начали спускаться по моей шее, по ключицам, по груди. Он взял вершинку в рот, и я застонала, запуская пальцы в его мокрые волосы. Его язык кружил вокруг ареолы, губы посасывали, зубы едва касались и дразнили, но не кусали. Он перешёл ко второй груди, и мои стоны стали громче, отражаясь от стен. Потом он опустился ниже. Его язык прочертил влажную дорожку по моему животу, и я вздрогнула. Он знал, куда идёт, но я остановила его, потянув за плечи вверх.

— Нет, — выдохнула я. — Я хочу тебя внутри. Немедленно.

Он выпрямился и посмотрел на меня. Его глаза были тёмными от желания, зрачки расширены так, что серый цвет почти исчез. Он приподнял меня, и я обхватила его бёдра ногами, прижимаясь спиной к стене. Его плоть скользнула между моих нежных складок, прошлась по самой чувствительной точке, и я всхлипнула от остроты ощущения.

— Входи, — прошептала я. — Пожалуйста.

Он вошёл медленно. Очень медленно. Давая мне прочувствовать каждый сантиметр его естества. И это было так хорошо, так правильно, так восхитительно, что я застонала в голос. Он начал двигаться плавно, как волна. Вода всё ещё лилась на нас сверху, и каждый его толчок сопровождался влажным звуком, который эхом разносился по ванной.

— Ты такая узкая, — прошептал он мне в ухо. — Такая влажная. Ты сводишь меня с ума.

— Не останавливайся, — взмолилась я. — Пожалуйста, не останавливайся.

Он брал меня у стены, и это было прекрасно, но я чувствовала, что хочу большего. Хочу его всего. Хочу, чтобы он заполнил меня полностью, без остатка. И когда он в очередной раз вышел из меня почти до конца, я вдруг, сама не ожидая от себя такой смелости, прошептала:

— Игорь… Я хочу… по-другому. Я хочу, чтобы ты взял меня сзади.

Он замер. Поднял на меня глаза, и в них промелькнуло удивление.

— Ты уверена? — спросил он. — Это требует подготовки. Я не хочу сделать тебе больно.

— Я уверена, — ответила я. — Я хочу попробовать. С тобой. Я доверяю тебе.

Он кивнул. Осторожно опустил меня на пол душевой кабины и развернул спиной к себе. Я упёрлась ладонями в стену, прогнулась в пояснице, раздвинула ноги. Вода стекала по моей спине, по ягодицам, по бёдрам, и я чувствовала себя абсолютно открытой, абсолютно уязвимой, абсолютно его. Он опустился на колени позади меня, и я почувствовала его дыхание на своих ягодицах. Его ладони легли на мои полушария, развели их в стороны, и его язык коснулся меня там. Я вздрогнула, вцепилась пальцами в кафель. Он вылизывал меня нежно, осторожно, и его слюна смешивалась с водой, делая всё влажным и скользким. Я никогда не испытывала ничего подобного. Это было странно, необычно, но невероятно возбуждающе. Моё тело, такое чувствительное и никогда никем не тронутое в этом месте, трепетало под его языком, и я чувствовала, как по телу разливается горячая волна удовольствия.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Затем он поднялся. Я услышала, как он плюнул на пальцы и начал смазывать меня: сначала снаружи, потом один палец осторожно скользнул внутрь колечка. Я задержала дыхание. Ощущение было непривычным, на грани боли и странного, распирающего давления. Палец двигался медленно, разрабатывая меня, и я постепенно расслаблялась, привыкая, позволяя ему углубляться дальше.

— Дыши, — шептал он, и его свободная рука гладила мою спину, успокаивая. — Расслабься. Всё хорошо. Я не сделаю тебе больно.

Он добавил второй палец, и на этот раз давление стало сильнее. Я застонала и от боли, и от удовольствия, грань между ними была размыта. Он двигал пальцами внутри меня, разводил их, растягивал, и с каждым движением я чувствовала, как моё тело адаптируется, привыкает, начинает отзываться. Его пальцы задели какую-то точку внутри, и я вскрикнула на этот раз точно от удовольствия, яркого и острого.

— Готова? — спросил он хрипло.

— Да, — выдохнула я. — Давай.

Он убрал пальцы и приставил головку ко входу. Она была горячей и твёрдой, и я почувствовала, как моё тело инстинктивно сжимается, сопротивляясь вторжению. Но он не торопился. Он давил медленно, постепенно, и я слышала его сбитое дыхание, ведь ему тоже было трудно сдерживаться, но он держался ради меня. Вершина вошла, и я застонала. Это было туго. Очень туго. Растяжение было почти болезненным, я чувствовала, как мышцы сопротивляются, как колечко сжимается вокруг его плоти. Он остановился, давая мне привыкнуть. Его ладонь скользнула между моих ног и нашла чувствительный бугорок. Он начал поглаживать его, и от этого удовольствие смешалось с болью, притупляя её, превращая во что-то новое, острое, невыносимо возбуждающее.

— Ещё, — прошептала я. — Глубже.

Он подчинился. Вошёл глубже, и я чувствовала, как он заполняет меня. Это было иначе, чем обычная близость. Теснее. Интимнее. Я чувствовала его каждой клеточкой, каждым нервным окончанием. Когда он вошёл до конца и замер, давая мне секунду на адаптацию, я поняла, что боль уходит, уступая место обволакивающему удовольствию.

— Двигайся, — сказала я. — Только медленно.

Он начал двигаться. Медленными и осторожными толчками он почти полностью выходил и снова погружался, и каждое его движение отдавалось во мне волной острого наслаждения. Его пальцы продолжали ласкать меня спереди, и я чувствовала, как пик подбирается откуда-то из глубины.

— Быстрее, — попросила я. — Пожалуйста, быстрее.

Он ускорился. Теперь его бёдра двигались ритмично, и каждый толчок выбивал из меня стон. Вода всё ещё лилась на нас, и в душевой кабине было жарко и влажно, как в тропическом лесу. Его рука сжимала моё бедро, вторая всё ещё ласкала чувствительный бугорок, и я была на грани, на самом краю, ещё чуть-чуть и я сорвусь.

— Я сейчас… — начала я, и слова перешли в крик.

Фейерверк накрыл меня с невероятной силой. И я почувствовала, как его ствол пульсирует внутри меня, как он сам теряет контроль, как его движения становятся судорожными, беспорядочными. Он застонал, и я ощутила, как его семя изливается в меня горячей, пульсирующей струёй, и от этого мой оргазм только усилился, продлился, заставил меня кричать снова и снова.

Он рухнул на меня, прижимаясь грудью к моей спине, и мы оба тяжело дышали. Его сердце колотилось так сильно, что я чувствовала его биение своей спиной. Вода смывала с нас пот и всё остальное, унося это в слив, и мы стояли так, обнявшись, не в силах пошевелиться.

— Это… — начал он и замолчал.

— Да, — ответила я. — Потрясающе. Невероятно. Я даже не думала, что так можно.

Он осторожно вышел из меня, и я почувствовала, как его семя вытекает, смешиваясь с водой. Он развернул меня к себе лицом и поцеловал.

— Ты удивительная, — сказал он.

Я улыбнулась и уткнулась носом в его мокрую грудь. В этот момент мне было всё равно на всё остальное. На его жену. На его чувство долга. На последствия. Были только мы, двое в душевой кабине, и это было самое правильное, что случалось со мной за долгое время. Потом он помог мне вымыться. Мы тёрли друг другу спину, смеялись, когда пена попадала в глаза, целовались под струями воды. Он завернул меня в полотенце и на руках отнёс обратно в постель, где мы лежали, обнявшись, и смотрели, как за окном занимается хмурое утро. Я была счастлива. Абсолютно, идиотски, беспричинно счастлива. Он ушёл после завтрака. Поцеловал меня в дверях, сказал: «Я позвоню», а я ощутила неприятно острый укол дежавю.

***

Спортзал я ненавидела всей душой. Но тело требовало обслуживания. Оно было моим инструментом, моей витриной, моим единственным капиталом, который не сгорел в пожаре и не зависел от колебаний курса валют. В тридцать два года поддерживать форму - это про адекватность, уважение к себе и про дисциплину. Согласитесь? Если я распускаю живот и теряю тонус ягодиц, значит, я потеряла контроль. А потеря контроля для меня равносильна смерти.

Поэтому три раза в неделю я притаскивала себя в «Флекс Фитнесс»... Ну такой стеклянный муравейник на пятнадцатом этаже бизнес-центра с видом на реку, набитый потными менеджерами, фитоняшками в розовых лосинах и качками, которые пялились в зеркало чаще, чем на штангу. Обычно я приходила рано утром, пока зал ещё не забит до отказа, вешала на уши наушники и превращалась в машину. Час. Ровно час интенсивной, безжалостной работы. Приседания со штангой, выпады с гантелями, румынская тяга, пресс до жжения, планка до дрожи в локтях.

А вот сегодня я запоздалась, и зал был полон. Суббота, девять утра - время, когда сюда приходят те, кому некуда спешить. Я бросила сумку в локер, натянула чёрные легинсы и топ с открытыми плечами, собрала волосы в тугой хвост и вышла в зону свободных весов. Я начала разминку, и почти сразу почувствовала на себе взгляд. И не один, а несколько. Зал был полон мужиков, и они смотрели. Вон тот, у гакк-машины, высокий блондин с квадратной челюстью и бицепсами, обтянутыми рукавами рашгарда. Вон тот, на скамье для жима, брюнет с татуировкой во всю грудь, смотрит исподлобья, делает паузу между подходами, чтобы проследить за моими бёдрами. А вон ещё один, в углу с канатами, молодой, дерзкий, с модной стрижкой и самоуверенной ухмылкой. Все они были красивы. Поджары. Крепки. Опасны. И все они были мне абсолютно безразличны.

Потому что я думала только об одном.

О том, у кого седые виски и светлые глаза. О том, кто пахнет гарью и табаком. О том, кто плакал, уткнувшись в мои колени, а потом целовал мои пальцы. О том, кто сейчас, в эту самую минуту, был не со мной, а со своей женой, со своими детьми, в своей чёртовой ипотечной квартире, и изображал примерного семьянина.

Я встала под штангу для приседаний, положила гриф на плечи и ушла в глубокий присед с весом, который был для меня рабочим, но на пределе. Мышцы задрожали, бёдра загорелись огнём, дыхание сбилось. Я делала повтор за повтором, выталкивая из головы образ Игоря, сидящего за семейным столом, но он возвращался снова и снова. Как заевшая пластинка. Как наваждение. Его руки на моей талии. Его рот на моей груди. Его голос: «Ты горишь во мне, Кристина. Ты горишь во мне так, что я не могу дышать».

Я закончила подход и бросила штангу на стойки с таким грохотом, что блондин у гакк-машины вздрогнул. Достала телефон. Открыла диалог. Последнее сообщение от Игоря было утром: «Доброе утро. Как спалось?» Я ответила коротким «Нормально. Тренируюсь». И тишина. Уже полчаса тишина.

Я стиснула зубы и набрала новое сообщение.

«Я сейчас в зале. Вокруг полно мужиков. Все на меня смотрят. А я думаю только о том, как твой язык скользил во мне».

Отправить.

Сердце забилось быстрее, чем во время приседа. Я отложила телефон на пол и встала в планку. Секунды тянулись бесконечно. Двадцать секунд. Сорок. Телефон завибрировал. Я рухнула на коврик и схватила его.

«Не делай так. У меня смена через час, а ты мне уже весь мозг вынесла. Я не смогу работать в таком состоянии».

Я ухмыльнулась. Пальцы забегали по экрану.

«Бедный пожарный. Тяжело работать, когда возбуждён? Расскажи мне, что бы ты сделал со мной, если бы был рядом».

Ответ пришёл через минуту. Он был не коротким.

«Я бы затащил тебя в душевую кабинку. Раздвинул твои ноги и ласкал языком. Я бы вылизывал тебя до тех пор, пока ты не начала бы кричать. А потом развернул бы лицом к стене и вошёл сзади».

Я прочитала это, лёжа на коврике посреди спортзала, и почувствовала, как между ног становится горячо и влажно. Прямо здесь. Прямо сейчас. Сердце колотилось бешено. Я огляделась - никому не было до меня дела. Блондин качал квадрицепсы, брюнет жал от груди, тренер поправлял кого-то у тренажёра. Никто не видел, что творилось с моим лицом. Что творилось с моим телом.

Я набрала ответ. Медленно. С расстановкой.

«Я бы встала перед тобой на колени в этой кабинке. Приняла бы тебя в рот. Я бы ласкала тебя губами и постанывала, чувствуя, как ты пульсируешь на моём языке. Я бы смотрела на тебя снизу вверх и видела, как ты теряешь контроль. А когда ты был бы готов достигнуть пика, я бы не отпустила. Я бы вобрала тебя глубже и позволила тебе излиться мне в горло. Я бы проглотила всё до последней капельки».

Ответ пришёл мгновенно.

«У меня сейчас такое возбуждение, что джинсы трещат. Ты колдунья. Ты знаешь это?»

«Знаю. И ты мой. Ты меня понял? Мой. Даже когда ты там, со своей семьёй. Даже когда ты ешь её борщ. Ты мой. И я хочу, чтобы ты помнил это каждую секунду».

«Я помню. Я не могу думать ни о чём другом. Ты сломала меня».

Я улыбнулась и убрала телефон в карман легинсов. Тренировка была сорвана. Я не могла больше приседать, не могла тягать железо. Моё тело было наэлектризовано, вершинки груди тёрлись о ткань топа и стали твёрдыми, а между ног всё пульсировало и требовало выхода. Я быстро закончила с тягой, зашла в душевую, встала под горячую воду и довела себя до разрядки за три минуты, зажимая рот ладонью, чтобы не стонать на весь этаж. Я вздрогнула, прикусила губу и сползла по стене вниз, тяжело дыша.

Виртуальная близость - жалкая замена реальности. Но даже она выбивала из меня дух.

Вечером он должен был написать. Мы договаривались. Никаких точных планов, просто «вечером». Я вернулась домой, приняла душ уже по-человечески, приготовила себе салат с ростбифом и села на диван с телефоном в руке. Время шло. Шесть вечера. Семь. Восемь. Я отправила короткое «Как дела?» и получила в ответ сухое: «На ужине. Семья. Позже наберу».

Семья. Это слово ударило меня под дых.

Я сидела на диване, поджав ноги, и гипнотизировала экран. Семейный ужин. Он сидит за столом. А напротив него, наверняка, сидит она. Ольга. Женщина, которую я никогда не видела, но уже ненавидела. Ненавидела за то, что она имеет право сидеть с ним за одним столом. За то, что она спит с ним в одной квартире. За то, что она родила ему двоих сыновей. За то, что она - законная жена, а я - грязная тайна, которую прячут в телефоне и достают только тогда, когда никого нет рядом.

Я представляла, как он ест её еду. Представляла, как она передаёт ему хлеб, как они обсуждают школьные дела пацанов, как смеются над какой-нибудь семейной шуткой, которую я никогда не пойму. Я представляла её лицо - размытое, без деталей, но в моём воображении она была красивой. Красивее меня. Добрее. Она была всем тем, чем я не была.

Ревность пришла не сразу. Сначала была просто тишина внутри. Пустота. А потом медленно, как яд, расползающийся по венам, поднялась горячая, удушливая волна. Она заполнила грудь, сдавила горло, запульсировала в висках. Я сидела и смотрела в стену, а внутри меня разворачивался ад.

Я представляла их вместе. Не за ужином, а хуже... Я представляла, как они ложатся спать. В одну постель. Как она касается его плеча. Как он, может быть, по привычке, по супружескому долгу, поворачивается к ней. Как целует её пусть без страсти, пусть механически, но целует. Как его руки, те самые руки, которые обнимали меня, ложатся на её талию. Как он входит в неё без желания, без огня, просто чтобы отвязаться, чтобы она не пилила, чтобы сохранить видимость брака. Но входит. И это было невыносимо.

Меня трясло. Я встала, прошлась по комнате, села обратно. Взяла телефон, открыла диалог. Последнее сообщение - моё: «Скучаю». И его ответ «Позже наберу». Я смотрела на это «позже» и чувствовала, как внутри закипает бешенство. Какое, к чёрту, «позже»? Почему я должна ждать? Почему я, женщина, которая привыкла брать своё, должна сидеть и ждать, пока он закончит играть в счастливого семьянина?

Я набрала сообщение. Жёсткое. Злое. Без цензуры.

«Ты там с ней? Ты сидишь с ней за столом, улыбаешься, ешь её грёбаный ужин? А я здесь схожу с ума. Я не могу жрать, не могу спать, я трогаю себя каждый раз, когда думаю о тебе, и это не помогает, потому что мне нужен не мой палец, мне нужен ты. Ты слышишь? Мне нужен ты. А ты там. С ней. И я ненавижу это. Ненавижу её. Ненавижу тебя за то, что ты с ней, а не со мной».

Я перечитала. Удалила. Набрала другое:

«Я не могу так. Я не создана для роли любовницы. Я не умею ждать. Я не умею делить. Мне плохо».

Удалила и это. Третье сообщение... Вышло коротким, но хлёстким:

«Когда ты с ней, ты думаешь обо мне?»

Я не отправила ни одного. Просто сидела и смотрела на экран, и злые, жгучие, бессильные слёзы текли по щекам. Я не плакала с того дня, как сгорел ресторан. Но сейчас меня прорвало. Я рыдала беззвучно, уткнувшись в диванную подушку, и ненавидела себя за эту слабость. За эту зависимость. За то, что какой-то мужик, обычный мужик с кучей проблем и женой в придачу, мог довести меня до такого состояния.

Телефон завибрировал. Я схватила его быстрее, чем следует, и уставилась на экран. Игорь.

«Прости, что не отвечал. Ужин затянулся. Я не могу сейчас говорить. Но я думаю о тебе. Постоянно. Ты даже не представляешь, как сильно».

Я прочитала. И вместо облегчения почувствовала новую волну ярости. «Не могу говорить». Ну конечно. Ты никогда не можешь. Ты всегда «не можешь», когда речь идёт обо мне. Ты можешь только тогда, когда тебе удобно. Когда она спит. Когда ты на смене. Когда никто не видит.

Я набрала ответ. На этот раз я его отправила.

«А ты представляешь, каково мне? Сидеть здесь. Ждать. Знать, что ты там, с ней. Трогаешь ли ты её? Целуешь ли? Или она для тебя просто мебель, как ты говоришь? Потому что если ты хоть пальцем к ней прикоснулся после того, как был во мне, я тебе этого не прощу. Слышишь? Не прощу».

Пауза. Минута. Две. Пять.

Ответ:

«Я не трогал её. Я не трогал её уже четыре года. Я не вру тебе. Но я не могу взяться за смартфон посреди ужина. Это вызовет подозрения. Дай мне час. Я отзвонюсь. Клянусь».

Час. Ещё час ожидания. Я швырнула телефон на диван и пошла на кухню. Достала бутылку белого вина, плеснула в бокал. Сделала глоток. Потом ещё. Вино было кислым или мне так казалось. Всё было кислым. Вся моя жизнь была кислой, как испорченный соус.

Я стояла у окна, смотрела на ночной город, на вереницы машин, на светящиеся окна чужих квартир, и думала о том, во что превратилась моя жизнь. Я, которая всегда презирала баб, бегающих за мужиками. Я, которая смеялась над «любовницами» и «разведёнками». Я, которая клялась, что никогда не стану второй, тайной, запасной. И вот я здесь. Пью вино, реву в подушку и жду звонка от человека, который никогда не будет моим до конца.

Это было дно. Абсолютное дно.

Он позвонил через пятьдесят четыре минуты. Я ответила после второго гудка.

— Привет, — голос у него был уставший, но тёплый. — Прости. Я не мог раньше.

— Рассказывай, — сказала я сухо.

— Что рассказывать?

— Всё. Как прошёл ужин. О чём вы говорили. Она что-то подозревает?

— Нет. Она ничего не подозревает. Она была занята сыновьями. У Артёма двойка по алгебре, Тимофей опять подрался в школе. Обычный вечер. Я просто сидел и молчал. Думал о тебе.

— Думал о чём именно?

Он помолчал. Потом сказал:

— О том, как ты пахнешь. О твоих прекрасных кошачьих глазах... Я сидел за столом, смотрел на Ольгу и думал только о тебе. Это ненормально. Я знаю. Но я ничего не могу с собой поделать.

Я закрыла глаза. Его голос обволакивал, проникал под кожу, гасил ревность, как вода гасит угли. Но пепел оставался. Он всегда оставался.

— Я хочу тебя видеть, — сказала я. — Завтра. Приезжай. Или я приеду. Куда угодно. Мне всё равно. Я не могу так больше.

— Я приеду. Завтра днём. У меня отсыпной после смены. Я найду причину.

— Какую причину? — усмехнулась я горько. — Опять скажешь, что задержался на работе? Или что пошёл в гараж? У тебя уже, наверное, коллекция отмазок.

Он тяжело вздохнул.

— Кристина, я знаю, что это дерьмово. Знаю, что ты страдаешь. Я тоже страдаю. Но я не могу уйти прямо сейчас. Я должен подготовить почву. Должен решить с деньгами, с детьми. Это сложно.

— Сложно, — повторила я эхом. — У нас всё сложно.

— Я люблю тебя, — сказал он вдруг. — Я не говорил этого никому, кроме Ольги. И то сто лет назад. А тебе говорю. Я люблю тебя, Кристина. И я разберусь. Слышишь? Я разберусь. Просто дай мне время.

Я молчала. Слова застряли в горле. Я хотела сказать «я тоже тебя люблю», но не могла. Не потому, что не чувствовала. Чувствовала. Ещё как. Но признаться в этом означало окончательно сдаться. Окончательно признать, что я увязла, пропала, сгорела дотла.

— Я жду тебя завтра, — сказала я наконец. — Приезжай. Я приготовлю ужин. Я хочу, чтобы ты знал, ради чего остаёшься.

— Я знаю, — ответил он. — Я знаю, ради чего остаюсь. Ради тебя.

Он положил трубку. А я осталась стоять у окна, смотреть в ночь, допивать вино и думать о том, что наша система дала сбой. Серьёзный сбой. Из просто секса, из «ничего серьёзного», из запретной связи выросло то, с чем я не умела справляться. Выросла любовь. Одержимость. Зависимость.

И эта зависимость убьёт нас обоих. Но остановиться уже не могла. Ни один из нас не мог.

Глава 6: Параллельные прямые

Он не пришёл. Просто написал короткое, как плевок, сообщение: «Прости, не получится. Вызвали на работу». Даже без смайлика, без «скучаю», без «очень жаль». Сухая отписка, за которой могло скрываться что угодно... от настоящего рабочего вызова до свидания с женой, с которого он не смог вырваться. Я смотрела на экран, перечитывала эти несколько слов, и внутри закипала знакомая, ядовитая смесь обиды и злости. Козёл.

Я не стала реветь. Хватит с меня слёз. Хватит мокрых подушек и опухших глаз. Я просто заблокировала телефон, швырнула его на диван и ничего ему не ответила. Ни слова. Ни буквы. Пусть подавится своим молчанием так же, как я давилась своим.

Параллельные прямые, если верить школьному курсу геометрии, не пересекаются никогда. Они идут сквозь пространство в нескольких сантиметрах друг от друга, бесконечно близкие и бесконечно далёкие, и сколько ни продолжай - их точка соприкосновения не возникнет. Такова математика. Такова жизнь. Я знала это правило с седьмого класса, но почему-то решила, что именно ко мне оно не относится. Оказалось - относится. Ещё как.

Ира - моя единственная и энергичная подруга, вытащила меня на шоппинг. Буквально вытащила - за шкирку, как котёнка из-под дивана. Я сопротивлялась. У меня было мерзкое настроение из-за его очередного динамо.

— Хватит киснуть, — заявила Ирка, бесцеремонно врываясь в мою квартиру с двумя стаканчиками латте и напором бульдозера. — Твой ресторан всё равно на ремонте, страховая всё покрыла, подрядчики работают, а ты сидишь здесь, как депрессивная чмоня. Поехали в «Мегу». Там новая коллекция в «Золотой груше», а у меня закончился консилер. И тебе нужны новые туфли. Ты ж давно хотела сменить свои говноступки.

— Мои говноступки стоят сорок тысяч, — огрызнулась я беззлобно.

— Значит, купим за восемьдесят. Одевайся.

Я оделась. Джинсы, кашемировый свитер крупной вязки цвета кофе с молоком, пальто-оверсайз, небрежный пучок на затылке. Никакой боевой раскраски, только тушь и бальзам для губ. Я не собиралась никого впечатлять. Я вообще ничего не собиралась, а просто позволяла Ире тащить меня по волнам её неуёмного шопинг-энтузиазма.

Торговый центр встретил нас гулкой пустотой буднего дня. Конец ноября - время, когда город уже замер в ожидании зимы, но праздничной суеты ещё нет: витрины только-только начали примерять первые гирлянды, а в воздухе ещё витал запах прелых листьев и приближающихся холодов. Зима не спешила приходить в этом году. Огромный атриум с подвесными садами тонул в мягком, приглушённом свете, стеклянные лифты беззвучно скользили вверх-вниз, бесконечные ряды витрин манили манекенами с застывшими пластиковыми улыбками. Народу почти не было, только редкие прохожие с пакетами да уставшая мама с коляской у островка с кофе и тостами.

Мы зашли в «Грушу», и Ира немедленно утонула в стенде с тональными основами. Я бродила между рядами, рассеянно проводя пальцами по флаконам с духами, и думала о том, какой парфюм мог бы понравиться ему. Не цветочный, не сладкий. Что-то с нотами кожи, табака, дыма. Что-то, что напоминало бы ему обо мне, когда он возвращается домой, к ней. Чтобы запах въедался в его одежду, в его кожу, в его память. И чтобы она его чувствовала! Чувствовала запах чужой женщины на её муже! И чтобы ей от этого было также больно, как и мне!

— Крис, смотри! — Ириха трясла перед моим носом каким-то блестящим тюбиком. — Новая сыворотка с ретинолом, говорят, чудеса творит! Тебе надо, у тебя вон морщинки вокруг глаз.

— Это не морщинки, это мимика, — отмахнулась я. — Какие морщины? Ща как отвешу чапалах! — Я сразу же уставилась в зеркало, выискивая эти самые "морщинки", не нашла ни одной. А эта коза стояла и ржала ехидно. — И вообще, давай уже в обувной!

Мы двинулись к эскалатору. Ириша продолжала щебетать, и я почти не слушала пока её тон внезапно не сменился с восторженного на заговорщицкий.

— Ой, Крис, глянь, какой мужик внизу. Вкусный. Высокий, седой, брутальный. Сразу видно не офисный планктон. Может, военный? Или спасатель какой-нибудь?

Я машинально повернула голову в ту сторону, куда она показывала, и земля ушла у меня из-под ног.

Это был он. Игорь. Мой Игорь. В простых тёмных джинсах и серой толстовке с капюшоном. Он стоял внизу, у фонтана посреди атриума, и держал в руке стаканчик с кофе. И он был не один.

Рядом с ним стояла женщина. Тёмные, как у меня, волосы до плеч, уложенные аккуратными волнами. Среднего роста, чуть полноватая в талии, но не толстая, а просто… женственная. Мягкая. В светлом пальто и с объёмным шарфом вокруг шеи. Она держала в руках два пакета из «Мира малышариков» и что-то оживлённо рассказывала Игорю, заглядывая ему в лицо. Улыбалась. Он слушал, иногда кивал, и на его губах блуждала лёгкая ответная улыбка, которую я привыкла считать своей. Ольга. Это была Ольга. Я застыла на эскалаторе, как вкопанная, и Ириха , не ожидавшая такой резкой остановки, врезалась в меня сзади.

— Ты чего? — удивилась она. — Засмотрелась на красавчика? Ну, бывает. Только он, кажется, с женой. Видишь, тётенька рядом? И пакеты из детского магаза. Значит, ещё и дети есть. Так что расслабься, этот экземпляр занят.

Я не ответила. Не могла. Голосовые связки парализовало. Я просто стояла и смотрела, как они медленно движутся вдоль фонтана... муж и жена, обычная семейная пара, каких сотни в этом торговом центре. Ничего особенного. Ничего примечательного. Просто двое людей, которые вместе покупают что-то для своих детей.

Значит на работу вызвали, да?

Они остановились у скамейки. Игорь сел, вытянув длинные ноги в проход, и отхлебнул кофе. Ольга осталась стоять, продолжая что-то говорить. И видимо, что-то весёлое, потому что она смеялась, а он кивал и улыбался краешком губ. Потом она наклонилась, поправила ему воротник толстовки небрежным, хозяйским, абсолютно интимным жестом, от которого у меня всё сжалось внутри. Она имела на это право. Она была его женой. А я никем. Пустым местом. Сообщением в телефоне, которое можно удалить одним движением пальца.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Крис? — Ира тряхнула меня за плечо. — Ты побледнела. Что случилось? Ты его знаешь?

— Нет, — выдавила я. Голос прозвучал хрипло и чуждо. — Нет, не знаю. Просто голова закружилась. Давай присядем где-нибудь.

Ира подозрительно на меня посмотрела, но спорить не стала. Она знала мой характер: если я не хочу говорить, из меня клещами не вытянешь. Мы спустились с эскалатора и свернули в противоположную от фонтана сторону, к фуд-корту. Я машинально переставляла ноги, машинально села за столик, машинально заказала капучино. Всё происходило словно в тумане. В ушах стоял белый шум. Перед глазами картинка: её пальцы на его воротнике, её улыбка, его расслабленная поза.

Они выглядели нормально. Вот что убивало меня больше всего. Они не выглядели как пара, которая «живёт как соседи». Они не выглядели как люди, которые не спят вместе четыре года. Они выглядели как муж и жена, у которых всё в порядке. Которые вместе ходят по магазинам, покупают вещи детям, пьют кофе у фонтана и смеются над общими шутками. Он говорил мне, что его брак мёртв. Но то, что я увидела сегодня, не было похоже на труп.

Я сидела над нетронутым капучино и прокручивала в голове каждое его слово. «Я не сплю с ней четыре года». «Мы живём как соседи». А сам сидит с ней в торговом центре, улыбается, позволяет поправлять себе воротник. Может, он врёт мне? Может, всё, что он говорил - это стандартная песня женатого мужика, который хочет затащить в постель молодую дуру? «Жена не понимает», «давно не спим», «просто живём ради детей» - классический набор, старая как мир пластинка, на которую я, дура, купилась.

Но его слёзы? Его лицо, когда он уткнулся в мои колени? Его голос, когда он сказал «я люблю тебя»? Это нельзя подделать. Или можно? Я уже ни в чём не была уверена.

— Знаешь, — прервала молчание Ириша, прихлёбывая свой латте, — я, конечно, не лезу в твою жизнь, но ты выглядишь так, будто увидела призрака. Если это как-то связано с тем пожарным, с которым ты, по слухам, замутила, то будь осторожна. Женатые мужики - это гиблое дело. Я знаю, о чём говорю. У меня мать так двадцать лет любовницей пробыла. Двадцать лет, Крис. Он так и не ушёл от жены. А мать осталась одна, старая и никому не нужная... А я ребёнок их порочной связи. Все пострадали от страсти двух дебилов.

— Я не любовница, — резко ответила я.

— А кто? — подружка подняла бровь. — Невеста? Официальная девушка? Партнёрша? Как тебя представить, если что? «Знакомьтесь, это Кристина, она ждёт, пока у её мужика случится развод»?

— Заткнись, — процедила я.

— Ладно, молчу, — она подняла руки. — Просто подумай. Ты красивая, успешная, у тебя скоро новый ресторан откроется. Зачем тебе этот геморрой? Найди себе нормального, свободного. Вон их сколько вокруг.

Я молчала. Она не понимала. Никто не понимал. Это было больше, чем «геморрой». Это было больше, чем секс. Это было наваждение, одержимость, химическая реакция, которую невозможно остановить. Я могла бы прямо сейчас пойти туда, к фонтану, встать перед ними и сказать: «Здравствуйте, Ольга. Ваш муж трахает меня так, что я кричу на весь дом. А потом плачет у меня на коленях и говорит, что любит. Как вам такая новость?» Я могла бы это сделать. Я представляла эту сцену во всех деталях: её лицо, её крик, её ужас и его шок. Но я не сделаю. Потому что я трусиха. Потому что я боюсь его потерять. Потому что я согласна на крохи, на объедки, на тайные встречи в дешёвых мотелях - лишь бы он был со мной хотя бы иногда.

Я допила остывший кофе и встала.

— Поехали домой, — сказала я Ире. — Я устала.

— А туфли?

— К чёрту туфли.

Мы вышли из кафе, и я снова увидела их. Теперь они стояли у эскалатора - видимо, собирались уходить. Ольга держала Игоря под руку. Этот жест простой, привычный, супружеский добил меня окончательно. Она держала его под руку, а он не отдёргивал руку. Он просто стоял и принимал это как должное. И тут меня прорвало.

— Знаешь, Ир, — сказала я, не отрывая взгляда от пары у эскалатора, — ты была права. Это он. Пожарный. Тот самый, что вынес меня из огня. И да, он женат. И да, я с ним сплю. И да, я его люблю. И да, я ненавижу себя за это. Но ничего не могу поделать. Вот так. Можешь меня осуждать. Я всё равно себя уже осудила.

Ира молчала. Я никогда не видела её такой растерянной. Она переводила взгляд с меня на Игоря, с Игоря на меня, и в её глазах читалась сложная смесь эмоций: удивление, сочувствие, тревога.

— Это он? — тихо переспросила она. — Тот самый, с фонтана? С женой и пакетами?

— Он.

— И давно у вас?

— Почти месяц...

Ленка выдохнула и покачала головой.

— И что ты планируешь делать? Ждать, пока он разведётся? А если не разведётся? Ты готова быть вечной любовницей? Готовить ему ужины, а потом отправлять домой, к жене? Встречать Новый год в одиночестве, потому что у него семейный праздник? Получать сообщения раз в неделю и сходить с ума от ревности?

— Я не знаю, — честно ответила я. — Я правда не знаю. Я просто живу от встречи до встречи. Это дерьмово, но это так.

— Ты заслуживаешь большего, — сказала она неожиданно серьёзно. — Ты заслуживаешь, чтобы тебя любили в открытую. Чтобы держали за руку при всех. Чтобы знакомили с друзьями, а не прятали в телефоне под чужим именем. Ты - шеф-повар, мать твою. Ты - королева. А ведёшь себя как прислуга.

Я ничего не ответила. Просто стояла и смотрела, как Игорь и его жена стояли на эскалаторе, спускаясь на парковку. Он не видел меня. Он даже не подозревал, что я здесь. Он жил свою обычную, семейную жизнь параллельно моей.

Параллельные прямые не пересекаются...

Дома я первым делом налила себе виски. Сделала большой глоток, потом ещё. Включила телек, чтобы не было так одиноко. Села на диван, поджав ноги, и уставилась в стену. Ирихины слова звенели в ушах. «Ты заслуживаешь большего». «Королева, а ведёшь себя как прислуга». Она была права, тысячу раз права, и от этого было ещё больнее.

Я достала телефон. От Игоря было сообщение, отправленное, видимо, пока его жена ходила в туалет в ТЦ.

«Скучаю. Завтра увидимся? У меня отсыпной. Могу приехать днём».

Я смотрела на это сообщение, и внутри меня боролись два человека. Одна Кристина хотела написать: «Я видела тебя сегодня. Ты меня обманул. Тебя не было на работе. Ты был с ней. И ты был счастлив. Ты позволял ей трогать себя. Ты сидел с ней у фонтана, как нормальный муж с нормальной женой, и я чуть не задохнулась от ревности. Как ты мог? Как ты мог говорить мне, что твой брак мёртв, если это не так?»

Другая слабая, зависимая и влюблённая Кристина хотела написать: «Да. Приезжай. Я приготовлю тебе ужин. Я хочу тебя. Я хочу тебя так, что мне больно».

Я выбрала вторую. Потому что первая была бы честной, но честность стоила бы мне его. А я не была готова его потерять. Пока не была.

«Приезжай. Жду».

Я отправила сообщение и допила виски. Я чувствовала, как вкус пепла возвращается. Горький. Едкий. Знакомый до тошноты. Вкус моей собственной слабости. Вкус моей любви, у которой не было будущего.

Глава 7: Эрозия

Готовить для мужчины - это не просто накормить его. Это соблазнить. Это признаться в чувствах без слов, через вкус, через текстуру, через аромат. Я знала, что он не избалован домашней кухней, и хотела дать ему то, чего он не получал от жены. Не просто еду, а яркое впечатление. Заботу. Тепло. Я хотела, чтобы каждый кусок говорил ему: «Ты важен. Ты нужен. Тебя тут ждали. Крис лучше Ольги.».

Я выбрала утку. Нежное филе, которое я заранее замариновала в апельсиновом соке с тимьяном, чесноком и каплей мёда так, чтобы мясо карамелизовалось при обжарке, но оставалось розовым и сочным внутри. На гарнир сделала кремовое пюре из картофеля и сельдерея с каплей трюфельного масла: бархатное, воздушное, с тонким землистым ароматом, который не перебивает, а оттеняет.

А потом я посмотрела на часы. У меня оставалось полтора часа до его приезда. Ровно столько, чтобы превратить себя из просто любовницы в женщину, от которой невозможно оторваться и уйти.

Я готовилась к этой встрече иначе, чем прежде. Не просто принимала душ и наносила макияж на автомате, а создавала себя заново, как создают дегустационное меню для самого важного гостя. Каждая деталь имела значение. Каждый штрих был частью замысла. Я хотела, чтобы он потерял голову. Чтобы забыл своё имя. Чтобы, уходя от меня, чувствовал физическую боль. Аж невыносимую боль в груди, которую я испытывала каждый раз, когда он возвращался к ней.

В ванной я провела почти час. Скраб для тела с морской солью и маслом ши, потом тёплый душ, потом крем. Втирала его медленно, наслаждаясь тем, как кожа становится гладкой и шелковистой. Волосы вымыла и высушила так, чтобы они пышными волнами струились по плечам и спинке. Макияж выразительный, но не вульгарный: дымчатые тени, подчёркивающие разрез глаз, тушь в три слоя, скулы, очерченные бронзером, и губы - моё главное оружие с вишнёвой матовой помадой.

А потом настал черёд белья.

Я открыла нижний ящик комода, где хранились вещи, которые я почти не носила. Шёлк, кружево, гипюр, всё, что покупалось импульсивно, в моменты редкого женского тщеславия, и забывалось за ненадобностью. Сегодня - тот самый случай, когда они наконец-то пригодятся и послужат моему тяжкому делу.

Я выбрала комплект, который сама считала опасным. Чёрный бюстгальтер из тончайшего и полупрозрачного кружева, с вышивкой в виде цветочных стеблей, которые обвивали чашечки и сходились в центре крошечным атласным бантом. Трусики такие же, высокие, но при этом почти ничего не скрывающие: спереди плотное кружево с той же вышивкой, сзади тонкая полоска, которая исчезала между ягодицами. И главное чулки. Я надела их медленно, скатывая по ноге, разглаживая каждую складочку, чувствуя, как шёлк обтягивает икры, колени, бёдра. Резинка плотно обхватила бедро, оставив между кружевом трусиков и краем чулка полоску обнажённой кожи. Пусть целует.

Я встала перед зеркалом и осмотрела себя. Из отражения на меня смотрела богиня. Не строгий шеф-повар в заляпанном соусом кителе. Не уставшая тётка с тёмными кругами под глазами. А хищница. Опасная, сексуальная, уверенная в себе хищница, которая знает, чего хочет, и привыкла это получать. Сверху я накинула шёлковый халатик вишнёвого цвета, в тон помаде. Он ничего не скрывал, но давал иллюзию покрова. Иллюзию, которую ему предстояло сорвать.

Он должен был приехать в девять. В 20:58 я уже стояла у двери, прислушиваясь к звукам лифта. Сердце колотилось в агонии. Ладони вспотели. Я волновалась, как девчонка перед первым свиданием, и ненавидела себя за это, и любила это, и ничего не могла с собой поделать.

Звонок. Я открыла дверь и замерла.

Он стоял на пороге с огромным, растрёпанным букетом пионов и эвкалипта, который пах так, что у меня закружилась голова. Пионы были нежно-розовые, с каплями воды на лепестках, и эвкалипт серебрился в полумраке лестничной клетки. Он держал их немного неловко, как мужик, который не привык носить цветы, и от этой неловкости у меня сжалось сердце.

— Это тебе, — сказал он хрипловато, и его глаза пробежали по моему лицу, по халату, по голым ногам в чулках, и задержались на полоске обнажённого бедра. — Ты… Вау. Просто вау.

Я взяла букет, вдохнула его аромат и отложила на тумбочку в прихожей. А потом дверь за ним закрылась, щёлкнул замок, и я набросилась на него. Это была атака. Голодная, ненасытная, отчаянная атака женщины, которая сходила с ума от желания. Я впилась в его губы, сминая их своими, чувствуя вкус мятной конфеты, и его ответ был мгновенным. Он застонал мне в рот, и его руки сжали мою талию с такой силой, что я приподнялась на цыпочки. Я толкнула его к входной двери, и его спина глухо ударилась о деревянное полотно. Он не сопротивлялся. Он позволял мне вести.

— Крис… — выдохнул он, когда я на секунду оторвалась от его губ, чтобы глотнуть воздуха.

— Молчи, — выдохнула я в ответ и снова впилась в него.

Мои руки шарили по его телу, по плечам, груди, животу, ремню. Я дёрнула пряжку, расстегнула её, потом пуговицу на джинсах, потом молнию. Он был возбуждён, я чувствовала это даже сквозь ткань, чувствовала, как его плоть упирается в мои пальцы, горячая и твёрдая.

— Крис, подожди, — прохрипел он, но его руки не останавливали меня. Наоборот, одна легла мне на затылок, пальцы зарылись в волосы, и он притянул меня ближе.

— Нет, — прошептала я, опускаясь на колени. — Я хочу тебя. Я не могу больше ждать.

Я спустила его джинсы до колен вместе с боксерами, которые не могли скрыть масштаб его желания. Его орган вырвался на свободу, и я на секунду замерла, просто глядя на него. Толстый, с пульсирующими венами, с влажной, блестящей головкой, которая уже истекала смазкой. От него пахло мужчиной, так терпко, так мускусно, с лёгкой ноткой мыла, и этот запах сводил меня с ума сильнее любых афродизиаков.

Я взяла его в рот сразу, жадно, до основания. Губы сомкнулись вокруг ствола, язык прижался к уздечке, и я начала двигаться. Мой рот скользил вверх-вниз, впитывая его солёный вкус, самый вкусный вкус на свете. Я причмокивала от удовольствия, и эти влажные, сочные звуки заполнили прихожую. Я постанывала, заставляя его пальцы сжиматься на моём затылке, а дыхание становиться рваным и хриплым.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он гладил меня по голове, пока мой рот вытворял с ним вещи, от которых у него подкашивались колени. Я ласкала его, обводила её язычком по кругу вершины, посасывала, как леденец, задевала зубами самую чувствительную точку под краем, а потом снова заглатывала его целиком, до самого горла. Он стонал. Громко, не сдерживаясь, и этот стон был лучшей музыкой, которую я когда-либо слышала.

— Крис… не торопись… — выдохнул он, но его бёдра уже двигались мне навстречу, и я знала, что он близок. Слишком близок. А я не хотела, чтобы всё закончилось здесь, в прихожей, на коленях. Я хотела большего.

Я отстранилась, и его гигант вышел из моего рта с мокрым звуком. Подняла на него глаза и медленно, глядя прямо в его расширенные, почерневшие от желания зрачки, вытерла рот. Потом встала с корточек, взяла его за руку и потянула за собой в спальню.

Он пошёл. Вернее, попытался. Джинсы, спущенные до колен, спутали его ноги, и он запнулся, чуть не рухнув на пол. Я рассмеялась и он, выругавшись сквозь зубы, дёрнул штаны вверх, кое-как удерживая их одной рукой.

— Смейся, смейся, — пробормотал он, но в его глазах горел такой огонь, что мой смех тут же сменился новым приступом желания.

— Сними их совсем, — приказала я, кивая на его джинсы. — И толстовку. Я хочу чувствовать тебя всего.

Он подчинился. Стянул джинсы, отшвырнул их в угол, содрал через голову толстовку. Остался в одних боксерах, которые натянулись на стоящем члене и ничего не скрывали. Я смотрела на него, на широкие плечи, на рельефную грудь с редкими светлыми волосками, на татуировку, оплетающую левое предплечье, на узкую полоску тёмных волос, убегающую от пупка под резинку белья, и не могла насмотреться. Он был прекрасен.

— Иди ко мне, — сказала я и развязала пояс халата.

Шёлк соскользнул с плеч и упал к моим ногам, и я осталась перед ним в одном белье и чулках. Он замер. Просто замер, уставившись на меня с таким выражением, словно увидел чудо. Его взгляд скользил по моему телу и в этом взгляде было столько голода, столько неутолимой, животной жажды, что у меня ослабели колени.

— Ты… — начал он и осёкся. — Ты нереальная. Ты просто нереальная.

— Заткнись и иди сюда, — повторила я.

Он пересёк комнату в два шага и схватил меня, как добычу. Его руки легли на мои ягодицы, сжали их сквозь кружево, притянули меня к себе так плотно, что я почувствовала жар его тела каждой клеткой. Его рот впился в мою шею, прокладывая дорожку из горячих, влажных поцелуев от уха до ключицы, и я застонала, запрокинув голову.

Он подтолкнул меня к кровати и бросил на простыни. Навис сверху, опираясь на вытянутые руки, и его глаза горели. Он разглядывал меня, как шедевр, как произведение искусства, которое ему предстояло изучить вдоль и поперёк.

— Ты надела это для меня? — спросил он, касаясь пальцем кружевной бретельки.

— Для тебя, — выдохнула я. — Всё для тебя. Трогай.

И он трогал. Его руки были везде одновременно. И на моей груди, на животе, на бёдрах, на чулках. Он гладил шёлк, сминал кружево, оттягивал резинку чулка и целовал полоску обнажённой кожи над ней. Его губы поднимались выше, к трусикам, которые уже промокли насквозь от моего возбуждения. Он провёл языком по кружеву, и я выгнулась, вцепившись пальцами в простыни.

— Ты мокрая, — прошептал он. — Ты такая мокрая, что я чувствую тебя даже через ткань.

— Сними их, — взмолилась я. — Пожалуйста. Я не могу больше.

Он стянул трусики и отбросил их в сторону. Бюстгальтер последовал за ними через секунду. Я лежала перед ним полностью обнажённая, если не считать чулок, полностью беззащитная, и он смотрел на меня так, словно хотел запомнить каждую деталь, каждый изгиб, каждую родинку.

— Ты прекрасна, — сказал он глухо. — Ты самая красивая женщина, которую я видел в жизни.

А потом он взял меня. Жёстко, неистово, самозабвенно.

Сначала он уложил меня на бок, сам лёг сзади, прижимаясь грудью к моей спине, и вошёл медленно, мучительно медленно, давая мне прочувствовать каждый сантиметр его плоти. Я застонала в голос, чувствуя, как он заполняет меня, как растягивает меня, как достаёт до той самой точки, от которой у меня темнело в глазах. Он начал двигаться, и его рука легла на моё бедро, придерживая меня, направляя, а губы, жадно чавкая, целовали мои. Свободная рука скользнула между моих ног и нашла бугорок. Он поглаживал его в такт толчкам, и от этой двойной стимуляции я почти сразу начала терять рассудок. Мои стоны становились громче, чаще, переходили в крики. Я чувствовала, как оргазм подбирается неотвратимо, как приливная волна, и когда он накрыл меня, я закричала так, что, наверное, сорвала голос. Внутренние стенки обхватили его плоть судорогой наслаждения, и он застонал, уткнувшись лбом в мою спину.

Но он не кончил. Вместо этого он резко вышел, развернул меня на живот и поставил на четвереньки. Я почувствовала его руки на своих ягодицах, он сжимал их, разводил в стороны, гладил большими пальцами. Потом наклонился и провёл языком по позвоночнику от крестца до лопаток, и я вздрогнула, как от электрического разряда.

— Ты моя, — прорычал он. — Слышишь? Моя. И я хочу, чтобы ты кричала. Кричи для меня.

И он вошёл сзади. Я вцепилась в подушку, уткнулась в неё лицом и закричала громко, не сдерживаясь. Он брал меня раком, жёстко и ритмично, и каждый его толчок отдавался во всём теле. Его бёдра шлёпались о мои ягодицы с влажным, сочным звуком. Его пальцы впивались в мою талию, оставляя синяки. Его дыхание было хриплым, рваным, он рычал сквозь стиснутые зубы, и от этих звуков я возбуждалась ещё сильнее.

Я чувствовала его всего. Он заполнял меня полностью, до самого предела, до той грани, где удовольствие почти неотличимо от боли. Чулки натянулись на бёдрах, простыни сбились в комок, изголовье кровати билось о стену в такт его толчкам. Я потеряла счёт времени. Я потеряла себя. Я была просто телом, которое он брал, и это было самое освобождающее чувство в моей жизни.

Фейерверк настиг меня неожиданно как взрыв. Я закричала в подушку, и волна оргазма стиснула меня вокруг него - так сильно, что он тоже застонал, потерял ритм, сделал ещё несколько глубоких, судорожных толчков и вышел из меня. Я почувствовала горячие струи на своей спине. Он громко и протяжно закончил, и его семя стекало по моему позвоночнику, по ягодицам, по кружеву чулок.

Он рухнул рядом со мной, тяжело дыша. Его грудь вздымалась и опускалась. На лбу блестел пот. Глаза были закрыты. Я лежала рядом, всё ещё дрожащая, всё ещё пульсирующая, и чувствовала, как его семя остывает на моей разгорячённой коже.

Я была счастлива, потому что он был рядом. Потому что он дышал в мою подушку. Потому что его рука, даже во сне, нашла мою и переплела пальцы с моими.

Мы лежали так долго. Может, час, может, больше. За окном сгустились сумерки, и комната погрузилась в синеватый полумрак. Игорь спал, уткнувшись носом в моё плечо, и тихо посапывал. А я вот не спала. Я лежала и слушала его дыхание, и думала, что ради таких минут можно вытерпеть всё. Ожидание. Ревность. Унижение. Всё. Мне захотелось его разбудить и накормить. Чтобы он ещё сильнее влюбился в меня. Путь к сердцу мужчины пролегает ведь через желудок... Но тут зазвонил телефон. Его телефон. На тумбочке. Экран засветился, высветив контакт. Я не специально посмотрела. Просто повернула голову на звук. И увидела: «Ольга».

Мир рухнул.

Игорь проснулся мгновенно, как от выстрела. Сел на кровати, потянулся за телефоном, и его лицо изменилось. Из расслабленного, счастливого, сонного оно стало напряжённым, замкнутым, чужим. Он сбросил звонок и начал вставать.

— Извини, — сказал он коротко, натягивая боксеры. — Мне надо ответить.

Он вышел из спальни, прикрыв дверь, но я всё равно слышала его голос. Сначала тихий, приглушённый. Потом громче. Потом эмоциональный, раздражённый.

— Оля, я же сказал, я на объекте… Да, вызвали… Что значит «проверяла»? Ты звонила в часть? Зачем?.. Я не кричу. Я не кричу. Просто это уже перебор. Я взрослый человек, я могу задержаться на работе… Оля, не начинай. Пожалуйста, не начинай. У меня был тяжёлый день.

Я слушала этот разговор и чувствовала, как внутри меня поднимается старая знакомая волна. Ревность. Жгучая, удушливая, отравляющая ревность. Он говорил с ней эмоционально. Он оправдывался. Он врал ей, но в этом вранье было что-то такое интимное, такое семейное, что я чувствовала себя абсолютно лишней. Она знала его двадцать лет. Она знала его привычки, его расписание, его голос. Она сразу поняла, что он не на работе. Она проверяла его. И он нервничал. Значит, ему было не всё равно. Значит, он боялся её потерять.

Я лежала в постели, всё ещё в чулках, с его засыхающей жидкостью на спине, и чувствовала себя использованной. Грязной. Второсортной. Дверь открылась, и он вошёл. Лицо было мрачным.

— Мне надо ехать, — сказал он, избегая моего взгляда.

— Что случилось? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Ольга. Она что-то подозревает. Звонила в часть, проверяла моё расписание. Сказала, что я должен быть дома через час, иначе… — Он осёкся.

— Иначе что?

— Иначе она подаст на развод, — выдохнул он. — Не так. Не сейчас. Я не готов. Я должен ехать.

Он начал одеваться. Быстро, резко, как будто злился на себя, на меня, на весь мир. Я молча смотрела на него. Вот он мужик, который пять минут назад трахал меня, рычал «ты моя», оставлял своё семя на моём теле. А теперь он убегает к ней, потому что она позвонила. Потому что она приказала.

— Игорь, — сказала я тихо. — Посмотри на меня.

Он остановился. Обернулся. В его глазах была такая буря эмоций из вины, страха, раздражения, тоски, что у меня сжалось сердце.

— Что?

— Ты вернёшься?

Он помолчал. Потом подошёл, взял моё лицо в ладони и поцеловал в лоб.

— Сегодня нет. Прости.

И ушёл. Хлопнула входная дверь. Я осталась одна в пустой квартире с запахом его тела во рту. Я уткнулась лицом в ладони и разревелась... тихо, скупо, без надежды на то, что станет легче. Просто чтобы выпустить пар. Но ревела я горько, как плачут взрослые женщины, которые знают, что никто не придёт и не утешит.

Эрозия. Так называется процесс, когда вода и ветер медленно разрушают даже самую твёрдую скалу. Наши отношения начали разрушаться. Не с большого скандала, не с измены, а с телефонного звонка, после которого он ушёл.

Игорь стал резким. Он начал избегать меня. Сообщения приходили реже, встречи отменялись, звонки становились всё более короткими. Он был на грани разоблачения, и его страх потерять семью оказался сильнее, чем его страх потерять меня. Я понимала это умом. Но сердце отказывалось принимать.

Я всё ещё носила его синяки на талии. Но сам он уже ускользал, как вода сквозь пальцы. Эрозия. Медленная, неумолимая, разрушительная эрозия.

Глава 8: Пепелище

Ну что я могу сказать? Мы перестали общаться. Естественно, я погрузилась в пучину самоедства и депрессии. А Новый Год даж не справляла, игнорируя все приглашения и поздравления. Куда там? У всех праздник, а у меня горе.

Но как бы я не убивалась, нужно было продолжать жить.

Открытие ресторана - это важное событие. Шампанское рекой, вспышки камер, комплиментарные закуски, улыбки гостей, которые пришли не столько есть, сколько «отметиться». Я знала эту кухню изнутри, и она не имела ничего общего с той, настоящей кухней, где кипит масло, дымится гриль и орут повара. Праздник - это фасад. А за фасадом - работа. Адская, выматывающая, круглосуточная работа. Работа, которая заставила меня воскреснуть и выбраться из задницы, в которую я же себя и загнала.

Мой ресторан восстал из пепла. Буквально. Два с половиной месяца(с самого ноября) ремонта, бессонные ночи над сметами, драки с подрядчиками, которые пытались впарить дешёвую плитку вместо итальянского керамогранита, истерики над выбором штор, битвы за каждый метр вытяжки. Я сама контролировала всё, от закупки ножей до оттенка ламп над барной стойкой. И вот он стоял передо мной, новенький, блестящий, пахнущий свежей краской и полированным деревом. «Пламя» - так он назывался. Теперь это название звучало как горькая ирония... Наверное, плохой идеей было заново его так называть? Но это название было закреплено за мной и моим партнёром по бизнесу. На новое как-то тратиться и регистрировать не хотелось.

Я стояла в центре пустого зала за час до прихода гостей и смотрела на своё творение. Светло-серые стены с панелями из морёного дуба, барная стойка из цельного куска кварцита, переливающегося в свете ламп тёплыми искрами, открытая кухня за стеклом, где уже колдовали мои повара в новеньких белых кителях. Всё было идеально. Вылизано до блеска. Я должна была чувствовать триумф. Я должна была чувствовать гордость. Я же не чувствовала ничего.

Пустота. Огромная, зияющая, высасывающая все эмоции пустота внутри. Я стояла посреди своего ресторана, как посреди пепелища, и понимала, что пожар, уничтоживший старое здание, был лишь предвестником. Настоящий пожар случился позже. Настоящий пожар носил имя Игорь и имел серые глаза.

Почти два месяца прошло с того момента, как он ушёл из моей квартиры, вызванный телефонным звонком жены. Сначала были короткие сообщения: «Прости, много работы», «Ольга проверяет телефон, не могу писать», «Я на смене, позвоню позже». Потом сообщения стали приходить раз в день. Потом раз в два дня. Потом он просто замолчал.

Я перечитывала наш диалог ночами, как сумасшедшая. Я писала ему длинные, эмоциональные сообщения - полные тоски, злости, отчаяния. «Я не могу так больше, Игорь. Ты исчез, и я схожу с ума. Мне нужно знать, что с тобой. Мне нужен ты». Я стирала их, не отправив. Потом писала снова. И снова стирала. Однажды ночью, напившись виски в одиночестве, я всё-таки отправила одно. Короткое, без приветствия, без подписи: «Я люблю тебя. Пожалуйста, не исчезай». Он прочитал через три часа. И не ответил.

Вот тогда я поняла. Он сделал выбор. И этот выбор - не я.

Я помню то утро. Я проснулась с диким похмельем, посмотрела на телефон, сообщение было прочитано, ответа не было, и меня словно ледяной водой окатило. Я сижу и вымаливаю внимание женатого мужика, как последняя сопливая дура. Я, которая строила карьеру с нуля, которая выгрызала уважение в мире профессиональной кухни, где женщины всегда на вторых ролях. Я, которая зарабатывала в месяц больше, чем он за полгода. Я - любовница. Запасной аэродром. Девочка на побегушках, которая ждёт, когда у господина освободится окошко в семейном графике.

Я встала, подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Глаза опухшие, кожа серая, волосы висят чёрными паклями. Кто это? Это не я. Я - стерва. Я - командирша. Я - женщина, которая никогда, слышите, никогда не бегала за мужиками. Они бегали за мной. Они добивались моего внимания. Они стояли под дверью с букетами и записками. А теперь я превратилась в тряпку, которая дрожит над телефоном в ожидании смс-ки. Хватит. С меня хватит.

Я открыла диалог с Игорем и удалила переписку. Всю до последнего сообщения. Всё в корзину. Очистить. Подтвердить.

Телефон опустел. Я тоже. Но в этой пустоте было странное, горькое, отрезвляющее облегчение. Я перестала ждать. Я перестала надеяться. Я вернулась в свою жизнь, в ту, где не было места ему.

Работа поглотила меня с головой. И это было спасением.

Открытие «Пламени» прошло идеально. Гости пили шампанское, ели мои закуски, рассыпались в комплиментах. Критики строчили заметки в блокнотах. Фотографы щёлкали камерами. Я стояла в центре этого праздника жизни, в новом чёрном дизайнерском кителе с вышитым на груди названием ресторана, и улыбалась. Улыбалась так, что сводило скулы. И никто не знал, что внутри у меня выжженная земля.

После открытия начались будни. Ресторан работал как часы. Посадка полная каждый вечер, бронь на месяц вперёд, первые восторженные отзывы в прессе. Я приходила в девять утра и уходила за полночь, падая в постель без сил, без снов, без мыслей об Игоре. Ну ладно, почти без мыслей. Он всё равно приходил... во сне, в случайных запахах, в звуке сирены за окном. Но я научилась его не пускать. Я ставила блок. Я говорила себе: «Он сделал выбор. Ты сделала выводы. Живи дальше».

С персоналом я была жёсткой. Даже жёстче, чем раньше. Костя-сушеф ходил по струнке, повара боялись моего взгляда, официанты бегали быстрее, чем когда-либо. Я орала за малейший промах, снижала зарплату за опоздания, увольняла без разговоров. Мой ресторан должен быть идеальным. И он был. Но цена этой идеальности - моя собственная душа, превращённая в пепел.

Новый управляющий появился через две недели после открытия. Его звали Роман. Мне его порекомендовал знакомый ресторатор. Молодой, амбициозный, с отличным резюме и опытом работы в сетевых проектах. Я взяла его, не особо вглядываясь. Мне был нужен человек, который возьмёт на себя финансы, логистику и документооборот, чтобы я могла сосредоточиться на кухне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он оказался младше меня на семь лет. Высокий, подтянутый, с вечно взъерошенными тёмными волосами и смешливыми карими глазами. Ходил всегда в рубашках с закатанными рукавами, открывавшими сильные, жилистые предплечья. Он был красив той породистой красотой, которая даётся хорошими генами. Но было в нём и что-то другое, какая-то внутренняя уверенность, которая сразу выделяла его среди обычных менеджеров.

Он обращался ко мне подчёркнуто уважительно: «Кристина Александровна», «как скажете, Кристина Александровна», «я подготовил отчёт, Кристина Александровна, когда вам будет удобно посмотреть?». Но в его взгляде, когда он смотрел на меня, читался мужской, оценивающий, чуть насмешливый интерес. Я это замечала, но не придавала значения. Мне было не до него. Я вообще ни до кого не было.

Месяц пролетел как один день. Ресторан вышел на плановую прибыль. Я немного расслабилась, ровно настолько, чтобы начать замечать то, что происходит вокруг. И однажды вечером, когда гости разошлись, кухня была вымыта до блеска, а повара отправились по домам, я проходила мимо кабинета управляющего и увидела свет.

Роман сидел за столом, заваленным бумагами, и сосредоточенно щёлкал по клавишам ноутбука. Рубашка расстёгнута на две пуговицы сверху, галстук ослаблен, волосы в совершеннейшем беспорядке. Перед ним стоял стакан с янтарной жидкостью - виски, судя по цвету и отсутствию пузырьков. Он не заметил меня, и я остановилась в дверях, прислонившись плечом к косяку.

— Ты всегда работаешь допоздна или только когда ждёшь ревизию? — спросила я, и он вздрогнул, поднял голову.

— Кристина Александровна, — он улыбнулся, и улыбка у него была открытая, мальчишеская, чуть смущённая, — не ожидал вас увидеть. Я думал, вы уже уехали.

— Я собиралась. Увидела свет. Решила проверить, не грабители ли.

— Всего лишь трудоголик с квартальным отчётом, — он откинулся на спинку кресла и потёр глаза. — Если честно, я немного запутался в счетах за поставки. Наш новый поставщик зелени выставляет такие накладные, что сам чёрт ногу сломит.

Я прошла в кабинет, взяла со стола одну из бумаг, пробежала глазами. Да, бардак. Типичная схема мухлежа с НДС. Я тут же, не задумываясь, перешла в рабочий режим и начала объяснять ему, что и как проверять. Он слушал внимательно, задавал толковые вопросы, и через пятнадцать минут проблема была решена. Я поймала себя на мысли, что работать с ним приятно, он схватывал на лету, не тупил, не спорил, не пытался доказать, что он умнее начальницы.

— Спасибо, — сказал он, откидываясь на спинку кресла и беря в руку стакан с виски. — Вы меня спасли. Хотите? — он кивнул на стакан.

Я хотела. Очень хотела. Я не пила уже месяц - сказала себе, что алкоголь делает меня слабой, размягчает защиту, заставляет думать об Игоре. Но сегодня был закрыт большой корпоратив, я устала как собака, и внутри меня что-то щёлкнуло. Я посмотрела на Романа, на его расстёгнутую рубашку, на жилистые руки, на перстень с печаткой, на то, как он смотрит на меня поверх стакана, и вдруг поняла. Он хочет меня. Хочет давно. Просто ждал момента. И момент настал.

— Налей, — сказала я и села на край его стола.

Он налил виски в чистый стакан, протянул мне. Наши пальцы соприкоснулись, его были тёплыми, сухими, с лёгкой шероховатостью на подушечках. Он не отдёрнул руку. Я тоже.

Я сделала глоток. Виски был хороший, односолодовый, торфяной, с дымным послевкусием. Вкус напомнил мне о пожаре. О дыме. Об Игоре. Я сделала ещё глоток, прогоняя воспоминания.

— Роман, — сказала я, ставя стакан на стол, — скажи мне честно. Ты хочешь меня?

Он не поперхнулся. Не смутился. Только чуть прищурился, и в его карих глазах заплясали опасные искры.

— Хочу, — ответил он спокойно. — С первого дня. Но вы были… — он запнулся, подбирая слово, — всегда так далеки...

— А сейчас?

— А сейчас вы пьёте мой виски и сидите на моём столе. Я делаю вывод, что состояние изменилось.

Я усмехнулась. Он был умён. И дерзок. И красив. И самое главное - он был здесь. Свободный, ничей, без жены, без детей, без ипотеки и чувства долга. Просто парень, который хотел трахнуть свою начальницу. И я поняла, что хочу, чтобы он это сделал.

Я не стала отвечать словами. Вместо этого я протянула руку, взяла его за ворот расстёгнутой рубашки и притянула к себе. Наши губы встретились без нежности. Он целовался иначе, чем Игорь. Не так глубоко, не так отчаянно, но умело. Его руки скользнули по моей талии, сжали бёдра, и он рывком поднял меня на стол, раздвинув мои колени и встав между ними.

Я расстёгивала его рубашку, а он мой китель. Пуговицы летели в стороны, ткань трещала, мы дышали в унисон, громко, часто, как два хищника перед схваткой. Под рубашкой у него оказалось тело, которое он явно держал в форме, рельефная грудь, плоский живот, дорожка тёмных волос, убегающая под ремень брюк. Я провела по этой дорожке пальцами, спускаясь ниже, и он застонал мне в губы.

— Ты понимаешь, что это нарушение всех возможных корпоративных кодексов? — прошептала я ему в ухо, пока мои пальцы расстёгивали его ремень.

— Абсолютно, — выдохнул он, — и мне плевать.

Он спустил с меня брюки, и они упали на пол вместе с бельём. Я осталась сидеть на столе в расстёгнутом кителе и чулках, которые я надела утром без всякой задней мысли, просто по привычке красиво одеваться. Он посмотрел на них, потом на меня, и в его глазах вспыхнул настоящий, ничем не замутнённый голод.

— Ты носишь это на работу? — спросил он хрипло.

— Всегда, — ответила я. — На случай, если захочу трахнуть своего управляющего.

Он засмеялся, и этот смех отозвался во мне горячей волной. А потом он припал губами к моей шее и начал спускаться ниже, и мне стало не до смеха.

Он делал всё правильно. Его рот ласкал мою грудь и я стонала, запрокинув голову. Его пальцы скользнули между моих ног и нашли меня уже мокрой, готовой к связи. Он провёл по складкам, раздвинул их, вошёл в меня двумя пальцами сразу глубоко, умело, нащупывая ту самую точку, и я вскрикнула, вцепившись в его плечи. Моё лоно жадно хлюпнуло, впуская его.

— Ты очень красивая, когда кричишь, — прошептал он, не прекращая движений пальцами. — Я хочу слышать тебя. Громче.

Я не заставила себя упрашивать. Фейерверк настиг меня быстро. Я кончила на его пальцах, выкрикивая его имя, и волны удовольствия прокатывались по телу одна за другой. Он держал меня, не давая упасть со стола, и смотрел на моё искажённое наслаждением лицо с выражением какого-то почти собственнического удовлетворения.

— Теперь моя очередь, — сказал он, когда мои спазмы утихли.

Он спустил брюки, освобождая хозяйство, и я, даже в своём полубессознательном состоянии, оценила его размер. Не такой большой, как у Игоря, но ладный, аккуратный, с красивой формой. Он взял со стола стакан с виски, сделал глоток и, наклонившись ко мне, поцеловал, передавая часть жидкости мне в рот. Я проглотила, чувствуя, как виски обжигает горло, а его губы обжигают мои.

Он вошёл в меня стоя. Я всё ещё сидела на столе, обхватив его бёдра своими, и он брал меня в этом неудобном, диком, абсолютно неприличном положении посреди кабинета. Его толчки были резкими, мощными и с каждым движением между нами рождался влажный, хлюпающий звук... Так моё тело пело для него, истекало по нему, говорило на языке, которому не нужны слова.

Он развернул меня, поставил на ноги, наклонил над столом лицом вниз. Я упёрлась ладонями в деревянную столешницу, и он вошёл в меня сзади. Его бёдра бились о мои ягодицы, его пальцы впивались в них, его дыхание обжигало мой затылок. Я стонала, уже не сдерживаясь, и эхо моих стонов металось по пустому ресторану.

— Тебе нравится, — прорычал он мне в ухо. — Скажи это. Скажи, что тебе нравится, когда я тебя трахаю.

— Мне нравится, — выдохнула я. — Мне нравится… Да… Ещё…

Он имел меня долго. Жёстко. Без жалости. Я отдавалась ему с той же безоглядной, животной страстью. Я кончила ещё раз, с криком, разбудившим, наверное, половину улицы. А потом кончил он, вышел из меня в последний момент и спустил мне на ягодицы и чулки.

Он рухнул в кресло, тяжело дыша. Я сползла со стола, нашла салфетки, кое-как вытерлась. Мы посмотрели друг на друга, растрёпанные, потные, в расстёгнутой одежде, посреди разгромленного кабинета и одновременно рассмеялись.

— Это было… чертовски хорошо. Повторим как-нибудь?

Я улыбнулась.

— Посмотрим на твоё поведение, Роман.

Я оделась, привела себя в порядок и вышла из кабинета. В ресторане было тихо и темно, только дежурное освещение горело над баром. Я остановилась на секунду, глядя на своё отражение в тёмном стекле витрины, и вдруг поняла то, что не могла понять эти месяцы. Я не сломана. Я не уничтожена. Я всё ещё здесь. Я всё ещё жива. И я никому не позволю превратить меня в пепел. Ни одному мужику. Даже тому, кого я, возможно, всё ещё любила где-то на дне своей выжженной души. Вкус пепла отступил. На его место пришёл вкус виски и свободы. Он был горьковатым, зато честным.

Глава 9: Дымовая завеса

Я не обманывала себя. Не строила иллюзий. Рома не был любовью. Он был горьким, сильнодействующим лекарством, хоть и с целым списком побочных эффектов, но эффективным. Мы спали вместе два-три раза в неделю, всегда на моей территории, всегда после закрытия ресторана, всегда без обязательств. Никаких завтраков, никаких «доброе утро», никаких цветов. Только секс. Хороший, качественный, ни к чему не обязывающий секс, после которого я чувствовала себя вымотанной ровно настолько, чтобы уснуть без сновидений.

Он был великолепен в постели. Весь такой изобретательный, выносливый, с отличным чувством ритма и полным отсутствием комплексов. Мы трахались в моём кабинете на столе, на котором ещё месяц назад лежали квартальные отчёты. Трахались в пустом зале ресторана на барной стойке, рискуя быть застуканными ночной сменой охраны. Трахались в моей квартире, на моей кровати, на моём диване, в моей душевой кабине. Он знал моё тело досконально, где нажать, где прикусить, где замедлиться, чтобы я взмолилась о продолжении. Он доводил меня до оргазма и я была благодарна ему за это. Но я не любила его. И он не любил меня. Это было честное, взаимовыгодное партнёрство двух взрослых людей, которым нравилось заниматься сексом друг с другом, и ничего больше.

— Ты знаешь, что весь персонал считает нас парой? — спросил он однажды, лёжа в моей постели и лениво перебирая мои волосы.

— Персонал считает, что «бешамель» готовят только из муки и воды, — отозвалась я, перекатываясь на бок. — Меня не волнует, что думает персонал.

— А что тебя волнует?

Я не ответила. Потому что ответ был - ничего. Меня действительно ничего не волновало. Я функционировала. Работала. Ела. Спала. Трахалась. Но где-то внутри, под толщей этого функционала, продолжала тлеть крошечная, незаметная искра. Имя этой искры я запретила себе произносить даже мысленно. Но она тлела. И иногда, в три часа ночи, когда Роман уже спал или уходил к себе, я открывала тот самый диалог... Пустой, очищенный, без единого сообщения, и смотрела на него. Просто смотрела.

Я не ждала. Я же сказала себе, что не жду. Но телефон всегда лежал экраном вверх. И звук уведомлений всегда был включён на максимум. И каждый раз, когда он вибрировал, моё сердце пропускало удар.

Я не видела его уже три месяца. И за это время я почти убедила себя, что свободна.

В тот вечер всё шло как обычно. Закрыли ресторан в полночь, разобрали заказы на завтра, отпустили персонал. Мы с Романом взяли бутылку красного, хорошего, итальянского, которое я держала в кабинете для особых случаев, и поехали ко мне. Я была в настроении. День прошёл гладко, выручка превысила план, новый десерт от кондитера получил комплимент от того самого критика, который полгода назад разгромил моего конкурента. Я чувствовала себя победительницей.

Мы выпили по бокалу, потом ещё по одному. Роман сидел на моём диване, закинув ногу на ногу и расстёгивая верхние пуговицы рубашки. Я присела на него верхом, в одном белье, и целовала его, чувствуя, как его ладони скользят по моим бёдрам, сжимают ягодицы, притягивают ближе. Он был уже готов, я чувствовала это сквозь ткань его брюк, и моё тело отвечало тем же жаром, влагой, томлением.

— Ты сегодня какая-то особенно голодная, — пробормотал он, отрываясь от моих губ и прокладывая дорожку поцелуев по шее.

— Я всегда голодная, — выдохнула я, запуская пальцы в его волосы. — Просто сегодня я решила не сдерживаться.

Я расстегнула его ремень, потом пуговицу, потом молнию. Он приподнял бёдра, помогая мне. Я опустилась на него, чувствуя, как его плоть заполняет меня идеально, и начала двигаться, скача на нём верхом, пока он сидел на диване, откинув голову на спинку и сжимая мои бёдра. Его стоны мешались с моими, ритм ускорялся, и я уже была на грани, когда услышала звук. Звук открывающейся входной двери!

Я замерла. Роман тоже.

— Ты кого-то ждёшь? — спросил он, нахмурившись.

Я не успела ответить. Дверь распахнулась, и в прихожую вошёл Игорь.

В руках у него был букет. Розовые пионы, как в тот раз. Я обнажённая застыла на Романе и смотрела на Игоря, не в силах пошевелиться. Он смотрел на меня. На нас. Его лицо менялось стремительно, как небо перед грозой: удивление, неверие, боль. А потом и ярость. Животная ярость, которая исказила его черты и превратила в незнакомого, страшного человека.

— Игорь… — начала я, но он уже не слушал.

Букет упал на пол в прихожей, рассыпался розовыми лепестками по паркету. Он пересёк гостиную в три шага, я отстранилась, а он схватил Романа за шиворот и рывком сдёрнул его с дивана. Я кубарем скатилась на пол, ударилась локтем о журнальный столик, вскрикнула. Рома, полуголый, со спущенными штанами, пытался подняться, но Игорь уже бил его кулаками, жёстко, без жалости, как бьют в уличной драке.

— Ты кто такой?! — рычал Игорь, и каждый его удар сопровождался глухим, тошнотворным звуком. — Ты кто такой, чтобы трогать её?!

Роман пытался защищаться, но против пожарного, который привык таскать на плечах баллоны и выламывать двери, у него не было шансов. Удар в скулу, удар в нос, и брызнула кровь, заливая мою светлую обивку. Рома упал на спину, прикрывая лицо руками, но Игорь не останавливался. Я кричала, пыталась встать, цеплялась за его руку, но он отшвырнул меня, как куклу, даже не глядя.

— Игорь, прекрати! Прекрати, ты его убьёшь! — орала я, и слёзы текли по щекам, размазывая тушь.

Он остановился. Тяжело дыша, посмотрел на Рому, скорчившегося на полу, окровавленного, стонущего, потом на меня. В его взгляде было что-то, чего я никогда раньше не видела. Не ревность. Не злость. А бешенство. Самый настоящий, неконтролируемый, чёрный гнев, который сжигает всё на своём пути.

— Одевайся, — бросил он Роману. — И вали отсюда. Если через минуту ты ещё будешь здесь, я сломаю тебе обе руки и хрен твой оторву.

Роман, шатаясь, поднялся. Кое-как натянул брюки, схватил рубашку, туфли. Я видела его лицо: разбитая губа, кровоточащая бровь, наливающийся синяк под глазом. Он не сказал ни слова. Просто вышел, хромая, и закрыл за собой дверь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы остались вдвоём.

Игорь стоял посреди моей гостиной, сбивчиво дыша, с разбитыми костяшками пальцев. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах было презрение.

— Шлюха, — сказал он тихо. Веско. Словно выплюнул.

Я вздрогнула, как от пощёчины.

— Что? — прошептала я.

— Шлюха, — повторил он громче. — Я пришёл к тебе. Бросил всё. Рисковал всем. Я три месяца пытался уладить дела дома, чтобы быть с тобой. Я думал о тебе каждый день, каждую ночь. Я не писал, потому что боялся, что сорвусь и приеду раньше, чем всё решу. А ты… — он обвёл рукой комнату, — ты уже нашла себе нового. Быстро же ты меня заменила.

— Ты исчез! — закричала я, и голос сорвался на истерику. — Ты исчез, Игорь! Ты не писал, не звонил, ты даже не прочитал моё последнее сообщение! Ты бросил меня! Ты оставил меня одну! Что мне было делать? Ждать тебя вечно, как дура?

— Да! — рявкнул он. — Да, ждать! Потому что я тебя люблю! А это, — он махнул рукой в сторону двери, за которой скрылся Роман, — это? А это просто п*здец!

Он схватил меня за волосы больно, наматывая пряди на кулак, и я вскрикнула, хватаясь за его запястье. Он наклонился к самому моему лицу, и я видела каждую морщинку вокруг его глаз, каждую трещинку на обветренных губах, каждую искру бешенства в серых зрачках.

— Отмойся, — процедил он. — Отмойся от него. Ты пахнешь им. Ты пахнешь чужим мужиком в моей постели.

— Это моя постель! — закричала я сквозь слёзы. — Моя квартира! Ты не имеешь права!

Он отпустил меня так резко, что я пошатнулась. Развернулся и пошёл к выходу. Я побежала за ним, всё ещё голая, размазывая по лицу кровь с его разбитых костяшек, которую он оставил на моей щеке.

— Игорь!

Он не обернулся. Хлопнула дверь. Я осталась в пустой квартире, наедине с кровью Романа на диване, с букетом пионов, рассыпанных в прихожей, и с собственным воем, который вырывался из горла помимо моей воли.

Я опустилась на пол и зарыдала. Тряслась, захлёбывалась, била кулаками по паркету. Я не знала, что чувствую. Боль. Ярость. Унижение. И да, вину. Чудовищную, разъедающую вину. Он пришёл ко мне. Он принёс цветы. Он сказал, что сделал всё, чтобы быть со мной. А я…

Дверь скрипнула. Я подняла заплаканное лицо. На пороге стоял Рома. Он успел надеть рубашку, но кровь с разбитой губы всё ещё капала на воротник. Бровь заплыла, под глазом наливался багровый синяк, на скуле красовалась глубокая ссадина. Он смотрел на меня без прежней теплоты, с какой-то обидой. Будто это я его отметелила.

— Что это за дерьмо сейчас было? — спросил он, проходя в квартиру и закрывая за собой дверь.

— Ром… — начала я, но он перебил.

— Нет, Кристина. Что. Это. За. Дерьмо? Кто этот псих? Почему у него ключи от твоей квартиры? И почему я, твой, мать его, управляющий, должен получать по лицу из-за того, что ты кому-то там не рассказала о нашем договоре?

Я поднялась с пола, утирая слёзы. Подошла к нему, взяла за руку, потянула в ванную.

— Давай сначала обработаем раны, — сказала я уже миротворчески. — Потом поговорим.

Он не сопротивлялся. Сидел на бортике ванной, пока я смачивала ватные диски перекисью водорода и прикладывала к его лицу. Ссадины были глубокими, бровь, скорее всего, придётся зашивать. Он морщился, шипел от боли, но молчал.

— Это Игорь, — сказала я наконец. — Тот самый пожарный. Про которого я тебе рассказывала.

— Ты не рассказывала, — поправил он. — Ты упомянула однажды, что был какой-то мужик, который разбил тебе сердце. Ты не сказала, что он психопат с ключами от твоей квартиры.

— Он не психопат. Он просто… он просто вспылил.

Роман горько усмехнулся.

— Вспылил? Крис, он меня чуть не убил. Если бы ты не вцепилась в его руку, он бы сломал мне нос. А может, и челюсть. Я не знаю, что у вас там за отношения, но я в них больше не участвую.

Я молчала, прижимая к его брови новый ватный диск.

— Трахать милфу - это одно, — продолжил он жёстко. — Ты офигенная женщина. Красивая, страстная, в постели - просто огонь. Я получал удовольствие от каждого раза. Но огребать от твоего мужа - это совсем другое. Я на это не подписывался.

— Он мне не муж! — вскинулась я. — И я не милфа! Мне тридцать два года, какие, к чёрту, милфы?

— Остынь, — он поднял руки. — Я не хотел тебя обидеть. Просто… Это слишком. Я ценю свою карьеру, свою физиономию и свою жизнь. Твои проблемы с твоими мужиками - это твои проблемы. Больше не втягивай меня в них. Мы можем работать вместе, я профессионал и с работой справляюсь. Но секса больше не будет. Извини.

Он встал, забрал у меня из рук ватный диск и сам прижал его к брови. Потом посмотрел на меня спокойно, без злости, но с той окончательностью, которая не оставляет места для споров.

— Я вызову такси, — сказал он. — Завтра возьму больничный. В ресторане скажи, что я упал с лестницы. Про Игоря этого… Разбирайся с ним сама.

Он ушёл. А я осталась в пустой квартире, где всё напоминало о катастрофе. Кровь на диване. Опрокинутый журнальный столик. Разбитый бокал, который я не заметила раньше. И букет. Букет розовых пионов, рассыпанных в прихожей, между обувницей и пуфиком.

Я подошла, опустилась на колени и начала собирать цветы. Они были прекрасны... нежные, свежие, с ещё с капельками воды на лепестках, точно такие же, как в тот раз. Он принёс их мне. Он пришёл ко мне. После двух месяцев молчания он пришёл ко мне с букетом, чтобы сказать… что? Что он всё уладил? Что он ушёл от неё? Что он выбрал меня?

Я собрала цветы в охапку, прижала к груди и снова заплакала на этот раз бессильно. Я оплакивала не Романа, не разбитый бокал, не даже собственную униженную гордость. Я оплакивала тот момент, который мог бы случиться, если бы я не была такой слабой. Если бы я не сдалась. Если бы я подождала ещё немного. Если бы я не пустила Романа в свою постель. Если бы я верила Игорю до конца.

Но я не поверила. Я сдалась. Я заменила его при первой возможности. И теперь он назвал меня шлюхой, и я не могла с ним спорить. Потому что - да. Я была шлюхой. Я была шлюхой, которая от отчаяния и одиночества легла под первого встречного, лишь бы заглушить боль.

Я нашла телефон. Дрожащими пальцами набрала длинное и эмоциональное сообщение, полное горечи и обиды.

«Ты скотина, Игорь. Ты поступил как последний урод. Ты бросил меня на три месяца. Ты не писал, не звонил, ты заставил меня думать, что я для тебя ничего не значу. Я сходила с ума, я не могла есть и спать, а ты просто исчез. А потом ты ни с того ни с сего врываешься в мою квартиру с ключами, которые я тебе дала потому, что доверяла, и избиваешь человека, который ни в чём перед тобой не виноват. Ты напугал меня. Ты сделал мне больно. Ты назвал меня шлюхой. Ты не имел на это права. Ты не имел права так со мной поступать. Ты разбил мне сердце, и даже сейчас, когда я пишу это, я всё ещё люблю тебя. Но я не знаю, смогу ли простить».

Я отправила. И посмотрела на букет в своих руках. Розовые пионы. Его любимые. Мои любимые. Наш букет. Он бросил его у двери, которую он захлопнул за собой, и лепестки его были смяты, растоптаны, смешаны с кровью и слезами. Как и всё, что было между нами. Смято. Растоптано.

Я села на пуфик в прихожей, прижала цветы к лицу и вдохнула их аромат. Сладкий, тонкий, с горьковатой ноткой эвкалипта. И в этом аромате была вся наша история: прекрасная в начале, удушливая в конце. Я не знала, ответит ли он. Не знала, придёт ли снова. Но я знала одно: я всё ещё люблю его. И это - моё проклятие. Моя дымовая завеса, сквозь которую я не вижу выхода.

Глава 10: Остывание

После того сообщения, где я выплеснула всю свою боль и обиду, я отключила звук на телефоне и швырнула его в ящик прикроватной тумбочки. Я не хотела ждать ответа. Я вообще ничего не хотела. Хотела только одного - забыться. Забыть его лицо, искажённое яростью. Забыть «шлюха», которое до сих пор звенело в ушах. Забыть кровь на моём диване и лепестки пионов на полу прихожей. Но память - жестокая тварь. Она не отпускает по заказу.

Я пролежала в постели до полудня следующего дня, тупо глядя в потолок и перебирая в голове каждый момент нашей последней встречи. Что, если бы я не привела Рому? Что, если бы я подождала ещё день, ещё неделю? Он бы вошёл, протянул мне букет, и я бы бросилась в его объятия, и мы бы занимались любовью до утра, и всё было бы иначе. Но я не подождала. Я сделала выбор. Вернее - позволила своей слабости сделать его за меня.

К вечеру я всё-таки достала телефон. На экране горели уведомления. Семнадцать пропущенных звонков от «Игорь ПЧ-17». Тридцать четыре сообщения. Я открыла диалог и начала читать. Сверху вниз. От самого раннего к самому позднему.

Первое было отправлено через десять минут после моего сообщения:

«Кристина, прости меня. Я сорвался. Я не должен был так с тобой. Я не должен был его трогать. Я просто увидел вас и у меня снесло крышу. Я думал только о тебе эти три месяца. Я не мог писать, потому что Ольга проверяла телефон, следила за мной, устроила тотальный контроль. Я пытался решить всё мирно, без скандала, ради детей. А когда я наконец смог вырваться и приехал к тебе… Прости. Прости. Прости».

Второе, через полчаса:

«Ты не отвечаешь. Я понимаю, ты злишься. Ты имеешь право. Я полный мудак. Я назвал тебя шлюхой. Я сам не верю, что сказал это. Ты не шлюха. Ты самая лучшая женщина в моей жизни. Я просто ревновал. Я просто испугался, что потерял тебя. Ответь мне. Пожалуйста».

Третье, глубокой ночью:

«Я не сплю. Лежу в машине у твоего дома. Смотрю на твои окна. Свет не горит. Ты спишь или просто не хочешь меня видеть? Я всё понимаю. Я уеду, если скажешь. Но я не могу уехать, пока ты молчишь. Дай мне знак. Просто точку в ответ. Просто что угодно».

Четвёртое, пятое, шестое - длинные, сбивчивые, полные отчаяния сообщения. Он писал мне о том, как провёл эти недели без меня. О том, что Ольга нашла в его телефоне наше старое сообщение, случайно не удалённое, и устроила скандал. О том, что она угрожала забрать детей и подать на развод с такими условиями, что он останется без всего. О том, что он пытался договориться с ней, пытался объяснить, что их брак давно умер, пытался решить вопрос цивилизованно. О том, что она то соглашалась на развод, то отказывалась, то шантажировала его детьми, то угрожала самоубийством. О том, что он две недели жил в части, не возвращаясь домой, а потом всё-таки вернулся ради сыновей. О том, что он думал обо мне каждый день, каждую минуту, и единственное, что держало его на плаву, мысль, что когда-нибудь он вырвется из этого ада и придёт ко мне.

Последнее сообщение было отправлено в пять утра:

«Я люблю тебя. Я никого никогда так не любил. Я уйду от неё. Я всё решу. Только не бросай меня. Только дождись. Ты - единственное настоящее, что у меня есть. Всё остальное - ерунда. Пожалуйста, ответь мне».

Я прочитала всё. Экран расплывался перед глазами. Я плакала беззвучно, кусая губы, и размазывала слёзы по щекам. Он любит меня. Он правда любит. Он не бросал меня, он пытался выбраться. А я, дура, уже похоронила нас, уже поставила крест, уже легла под другого, лишь бы заглушить боль.

Я не ответила. Ни в тот день, ни на следующий. Не потому, что не хотела. Потому что не знала как. Что я могла ему сказать? «Я тоже тебя люблю, но я спуталась с менеджером, пока тебя не было»? «Прости меня за Романа»? «Давай забудем всё и начнём сначала»? Я не знала, имею ли я право его прощать после того, что он сделал. И не знала, имеет ли он право прощать меня. Мы оба были виноваты. Мы оба были жертвами. Мы оба запутались в этой паутине так, что не видели выхода.

Он звонил каждый день. Иногда по двадцать раз за вечер. Я смотрела на экран, видела его имя и не брала трубку. Писала в заметках длинные ответы и тут же стирала их. Перечитывала его сообщения и не могла решиться. Я боялась. Боялась снова открыться, снова поверить, снова обжечься. С меня хватило одного пожара. Но, похоже, судьба решила, что не хватило.

На седьмой день я задержалась в ресторане допоздна. Роман взял больничный и не появлялся уже неделю - я знала, что дело не только в синяках, но и в нежелании пересекаться со мной. Пришлось самой разбираться с поставщиками, с отчётами, с персоналом. Я вымоталась до предела и мечтала только о том, чтобы добраться до дома, налить себе вина и лечь спать. Я вышла через служебный вход на тёмную парковку, и в тот момент, когда я нажала кнопку брелока, из тени соседнего здания отделилась фигура.

Игорь выглядел ужасно. Осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, с щетиной, которая больше напоминала бороду. Он шагнул ко мне, и я инстинктивно отшатнулась.

— Не бойся, — сказал он глухо, останавливаясь. — Я не сделаю тебе ничего плохого. Я просто хочу поговорить. Ты не отвечаешь на звонки. Ты не читаешь сообщения. Я не знал, как ещё до тебя достучаться.

— Игорь, не надо, — начала я, но он уже взял меня за локоть и потянул в переулок, подальше от камер и чужих глаз. Я не сопротивлялась. Может, потому что устала. Может, потому что сама хотела этого разговора не меньше его.

В переулке пахло мусорными баками и сыростью. Тусклый фонарь мигал, отбрасывая на кирпичные стены дрожащие тени. Он остановился, развернул меня к себе лицом и вдруг опустился на колени. Прямо на грязный асфальт. Взял мои руки в свои и прижал к своим щекам.

— Прости меня, — сказал он, и голос его дрожал. — Прости за всё. За то, что исчез. За то, что не писал. За то, что назвал тебя шлюхой. За то, что ударил этого... Я не имел права. Я знаю. Я всё знаю. Но я не могу без тебя. Я пробовал. Я пытался забыть, пытался вернуться в семью, пытался быть нормальным. Не получается. Ты - единственное, что делает меня счастливым.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я стояла, глядя на него сверху вниз, и чувствовала, как внутри меня рушится последняя стена. Он, большой, сильный, суровый мужик, который выносил людей из огня, стоял передо мной на коленях в грязном переулке и вымаливал прощение. И я понимала, что не могу ему отказать. Не потому, что слабая. А потому, что люблю его. Люблю так, как не любила никого.

— Встань, — сказала я тихо. — Пожалуйста, встань.

Он поднялся. Его глаза были красными, но сухими. Он смотрел на меня с такой надеждой, с таким отчаянием, что у меня перехватило дыхание.

— Ты меня всё ещё любишь? — спросил он.

— Люблю, — ответила я. — Но я не знаю, что с этим делать.

— Просто будь со мной, — прошептал он. — Я всё решу. Я обещаю. На этот раз - правда решу. Дай мне ещё немного времени.

Я кивнула. И он поцеловал меня нежно, словно боялся, что я исчезну. И в этом поцелуе были все наши недосказанные слова, все наши страхи, вся наша боль. И надежда. Хрупкая, как крылья бабочки, надежда на то, что у нас ещё есть шанс.

Мы стояли в переулке, обнявшись, и я плакала ему в плечо, а он гладил меня по волосам и шептал что-то успокаивающее. Я чувствовала его такой родной запах, от которого у меня всегда кружилась голова. И на секунду, всего на одну короткую секунду, я поверила, что всё будет хорошо.

На следующее утро я проснулась в его руках. Он остался у меня впервые за долгое время. Мы не занимались сексом. Просто лежали, обнявшись, и разговаривали до рассвета. Он рассказывал о своих планах, он нашёл адвоката, начал оформлять документы на раздел имущества, подыскивал съёмную квартиру. Он говорил, что больше не может жить во лжи, что устал притворяться, что хочет начать новую жизнь со мной. Я слушала, уткнувшись носом в его плечо, и не верила своему счастью.

Утром он уехал, ему надо было на смену. Я стояла в дверях, целовала его на прощание и чувствовала, как внутри разливается тепло. Глупое, опасное, но такое долгожданное тепло. Я поверила. Я снова поверила ему.

А через два часа в дверь моего кабинета постучали.

— Кристина Александровна, — Лена, моя хостес, просунула голову в дверь, и лицо у неё было странное. — Там к вам посетительница. Говорит, что по личному вопросу. Очень настойчивая.

— Кто? — спросила я, не отрываясь от бумаг.

— Она не представилась. Но… — Лена замялась. — Она сказала, что вы знаете её мужа.

У меня упало сердце. Буквально рухнуло в пятки и разбилось вдребезги. Я отложила ручку и подняла глаза.

— Пусть войдёт.

Она вошла. И я сразу поняла - это она. Ольга. Жена Игоря. Та самая женщина, которую я ненавидела всей своей душой. Сейчас она выглядела иначе. Никакого светлого пальто, никакой улыбки. Простая тёмная куртка, волосы собраны в хвост, лицо бледное, с резкими морщинами вокруг рта. Ей было чуть за сорок, но сейчас она выглядела на все пятьдесят, уставшая, измождённая, с тёмными тенями под глазами, которые не мог скрыть даже макияж.

Она остановилась на пороге и обвела кабинет взглядом. Потом посмотрела на меня. Я видела, как она меня разглядывает, мои волосы, мою фигуру, мой дорогой китель, мои туфли за сорок тысяч, мои ухоженные руки с безупречным маникюром. Она разглядывала меня, как разглядывают соперницу придирчиво, дотошно, ища изъяны и не находя их.

— Кристина? — спросила она, и голос у неё был глухой.

— Да, — ответила я, поднимаясь из-за стола. — Проходите. Садитесь.

Она не села. Прошла к окну, встала ко мне спиной, глядя на улицу. Я ждала. Я знала, что этот разговор будет самым трудным в моей жизни, и я была к нему не готова.

— Я Ольга, — сказала она, не оборачиваясь. — Жена Игоря. Хотя вы это, конечно, знаете.

— Знаю, — ответила я.

— Я долго думала, приходить ли, — она говорила ровно, без эмоционально, словно читала заученный текст. — Думала, стоит ли унижаться перед любовницей моего мужа. Перед женщиной, которая разрушила мою семью. Которая унизила и растоптала меня в его глазах... Решила, что стоит. Потому что я в безвыходной ситуации.

Она повернулась и посмотрела на меня. В её тёмных, болотных глазах, совсем не похожих на светлые глаза Игоря, было столько боли, что я физически ощутила её. Она не ненавидела меня. Ей было слишком больно.

— Я знаю, что он вас любит, — продолжила она. — Он никогда не говорил мне этого прямо, но я не дура. Я вижу, как он смотрит в телефон. Как он оживает, когда думает, что я не замечаю. Как он врёт про смены и задержки. Я знаю его двадцать пять лет. Я знаю его лучше, чем он сам себя знает.

Она замолчала, и я видела, как она борется с собой. Её пальцы, сжимающие ремешок сумки, побелели от напряжения. Наконец она выдохнула и сказала то, от чего у меня подкосились ноги:

— Я беременна. Третий месяц. Это ребёнок Игоря.

Мир остановился. Звуки исчезли. Краски померкли. Я стояла посреди своего кабинета и смотрела на эту бледную, уставшую и сломленную женщину и не могла произнести ни слова. Беременна. Она беременна. От Игоря. Тот самый мужчина, который четыре года не спал со своей женой. Тот самый мужчина, который прошлой ночью стоял передо мной на коленях и клялся в любви. Тот самый мужчина, который обещал мне новую жизнь.

— Он не знает, — сказала Ольга, словно прочитав мои мысли. — Я ещё не говорила ему. Собиралась, но потом нашла ваши сообщения и поняла, что он вот-вот уйдёт. И я испугалась. Я испугалась, что останусь одна с тремя детьми, без работы, без денег, без всего.

Она замолчала, и я видела, как дрожат её губы.

— Вы молодая, красивая, успешная, — продолжила она. — У вас ресторан, карьера, поклонники. Вы найдёте себе другого. Сотню других. А у меня - только он. И дети. И будущий ребёнок. Я не прошу вас за меня. Я прошу вас за них. За Тимофея, Артёма и того, кто ещё не родился. Оставьте его. Пожалуйста. Оставьте его нам.

Я стояла и молчала. В висках стучало. В горле стоял ком. Я смотрела на эту женщину - жену, мать, будущую мать в третий раз, и понимала, что она говорит правду. Не всю правду, но ту её часть, которая имела значение. Игорь спал с ней. Может, это была случайность. Может, попытка наладить брак. Может, момент слабости, о котором он сам жалеет. Но факт остаётся фактом: она носит его ребёнка. И этот ребёнок - не абстракция. Он живой. Он будет расти, родится, закричит, потребует отца. И я не имею права лишать его этого.

— Я понимаю, — сказала я. Голос мой был глухим и чужим. — Я всё понимаю.

Ольга посмотрела на меня, и в её глазах читалось сложное чувство. Благодарность пополам с ненавистью. Облегчение пополам с презрением. Она получила, что хотела, но это не сделало её счастливее. Потому что победа над любовницей - это не победа. Это просто суровое выживание.

— Спасибо, — сказала она сухо. — Я надеюсь, вы сдержите слово.

Она развернулась и вышла. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. А я опустилась на пол и зарыдала. Я рыдала долго, до икоты, до боли в груди, до полного опустошения. Я оплакивала Игоря. Оплакивала нас. Оплакивала будущее, которое только что рассыпалось в прах.

В тот же день я переписала ресторан полностью на своего партнёра по бизнесу. Продала свою половину ему. Одним днём. Без объяснений, без прощальных ужинов. Я вызвала Костю, своего су-шефа, и сказала, что он теперь - исполняющий обязанности шефа. Он смотрел на меня, ничего не понимая, но вопросов не задавал. Все знали: если Кристина Воронова что-то решила, спорить бесполезно.

Потом я позвонила Ирихе и сказала только: «Можно я поживу у тебя неделю? Мне нужно исчезнуть». Она не спрашивала почему. Просто сказала: «Приезжай».

Я собрала минимум вещей. То, что влезло в один чемодан, и переехала к ней. Мне надо было найти новое место для новой жизни. Сменила номер телефона в тот же вечер. Старую симку, на которую писал и звонил Игорь, я выбросила в мусорный бак. Я вычеркнула его из жизни. Из почты. Из соцсетей. Из памяти - по крайней мере, я попыталась.

Неделя у Иры была похожа на санаторий для душевнобольных. Я лежала на диване, смотрела в стену, пила её травяной чай и молчала. Она не лезла. Иногда садилась рядом, гладила меня по голове и говорила что-то успокаивающее. Иногда мы смотрели дурацкие комедии, и я даже смеялась. Но большую часть времени я просто существовала. Дышала. Ела. Спала. Училась жить без него.

Через неделю я вернулась. Я открыла почтовый ящик и из него выпали записки. Десять, может, двенадцать. Сложенные вчетверо, нацарапанные на обрывках бумаги, на салфетках, на обратной стороне каких-то чеков.

«Крис, я не знаю, куда ты пропала. Твой телефон не отвечает. В ресторане сказали, что ты уволилась. Что случилось? Пожалуйста, выйди на связь».

«Я не мог приехать раньше - был на выезде, горел склад. Я думал о тебе всё это время. Почему ты молчишь?»

«Ольга сказала мне про беременность. Я не знал. Клянусь тебе, я не знал. Это случилось один раз, три месяца назад, когда я пытался наладить всё дома, ещё до того, как пришёл к тебе с букетом. Я был дураком. Я был слабым. Но это ничего не меняет. Я люблю тебя».

«Я ушёл от неё. Собрал вещи и ушёл. Я снял квартиру. Я жду тебя. Где ты?»

«Крис, пожалуйста. Я знаю, что ты злишься. Ты имеешь право. Но дай мне шанс объяснить. Дай мне шанс всё исправить».

«Ты - лучшее, что было в моей жизни. Я не предам тебя. Никогда больше. Только вернись».

Я читала их одну за другой, и каждая была как нож в сердце. Он ушёл. Он действительно ушёл от неё. Но ребёнок. Третий ребёнок. Я не могла взять на себя эту ответственность. Я не могла построить своё счастье на несчастье троих детей. Даже если бы Игорь развёлся, даже если бы мы поженились, даже если бы прожили вместе сто лет, я всегда знала бы, что где-то там, в другой семье, растёт его ребёнок, который никогда не узнает отца из-за меня. Я бы не вынесла этого. Мне было не жалко его жену, но вот детей... Ни в чём невиноватых детей...

Я выкинула все записки в мусорное ведро. Все до единой. Даже не перечитала. Скомкала и выбросила. А потом села на пол в своей квартире и заплакала в последний раз. Я дала себе ровно пять минут на слабость, а потом встала, умылась и начала собирать вещи.

Я уезжала из этого города. Из этого ресторана. Из этой квартиры. Из этой жизни. Я уже арендовала себе новую квартиру в другом городе. У меня были накопления, у меня была профессия, у меня были руки и голова на плечах. Я могла начать с нуля в любом месте. И я собиралась это сделать.

Чемодан был собран за час. Остальное соберёт и отправит мне Ира. Я обвела квартиру прощальным взглядом. Здесь прошли самые счастливые и самые мучительные моменты моей жизни. Здесь он плакал, уткнувшись в мои колени. Здесь он назвал меня шлюхой. Здесь мы занимались любовью до утра. Здесь я умирала от ревности и воскресала от его прикосновений. Всё это останется здесь. В этих стенах. В этой памяти.

Я закрыла дверь и опустила ключи в почтовый ящик. Больше мне здесь не жить.

В аэропорту пахло кофе и самолётным топливом. Я сидела в зале ожидания, пила капучино и смотрела, как за панорамными окнами взлетают и садятся самолёты. Мой рейс объявят через двадцать минут. Я улетала в Петербург - город, где меня никто не знал и где можно было стать кем угодно. Даже самой собой.

Я думала о том, что привело меня сюда. О вкусе пепла, который преследовал меня с того самого пожара. Я думала, что пепел - это конец. Что после огня остаётся только пустота и горечь. Но я ошибалась. Пепел - это не конец. Пепел - это удобрение. На выжженной земле рано или поздно прорастает новая жизнь. Нужно только время. Нужно только мужество. Нужно только позволить себе отпустить.

Я отпускала. Медленно, по кусочкам, как отдирают присохший бинт от раны. Отпускала его глаза. Его голос. Его руки. Его запах. Его «я люблю тебя». Его предательство. Его слабость. Его ложь. Его правду. Всё это было частью меня. Важной, болезненной, формирующей частью. Но больше не определяющей.

Я когда-то думала, что любовь - это пожар. Что она должна сжигать, испепелять, оставлять после себя выжженную землю. И наш роман был именно таким... испепеляющим, разрушительным, безумным. Мы оба сгорели в нём. Оба превратились в пепел. Но я поняла кое-что важное, сидя в зале ожидания с билетом в новую жизнь: настоящая любовь - это не пожар. Настоящая любовь - это тепло. Ровное, спокойное, надёжное тепло, которое не обжигает, а греет. Которое не разрушает, а строит. Которое не заставляет плакать в подушку, а даёт силы вставать по утрам.

А вот то, что было между мной и Игорем, это не любовь. Это одержимость. Это зависимость. Это химическая реакция, которая сжигает всё на своём пути. Мы оба приняли её за любовь, потому что она была яркой и сильной. Но яркость - ещё не признак подлинности. Фейерверк тоже яркий, но он гаснет через несколько секунд, оставляя после себя только дым.

Я не жалею. Ни о чём. Опыт - это единственное, что нельзя украсть, потерять или сжечь. Я прошла через ад, и я выжила. Я стала сильнее. Я стала мудрее. Я стала собой. Цинизм был моей защитой, но теперь мне больше не нужно защищаться. Я могу быть уязвимой. Я могу быть открытой. Я могу быть живой.

Через двадцать минут объявили посадку. Я встала, взяла сумку и пошла к выходу на лётное поле. Вкус пепла всё ещё оставался на губах. Но к нему примешивалось что-то новое. Вкус утреннего кофе. Вкус свободы. Вкус надежды. Вкус жизни, которая ждала меня впереди.

Дорогие мои читатели!

Вот и перевёрнута последняя страница. История Кристины и Игоря завершена не свадебными колоколами, а горьким, честным, выстраданным финалом, в котором каждый получил ровно то, к чему шёл.

Для меня эта книга стала огромным эмоциональным испытанием. И сейчас, когда поставлена точка, моё авторское сердце немножко побаливает и ждёт ваших реакций. Поделитесь мыслями в комментариях:

Как вам история, рассказанная Кристиной? Чтобы вы ей сказали?

Что тронуло вас до глубины души? Были ли моменты, когда хотелось швырнуть книгу в стену? Верили ли вы Игорю, когда он стоял на коленях в грязном переулке и вымаливал прощение?

Кого хотелось упрекнуть больше: Игоря за его «я люблю тебя, но семья», Ольгу за её убийственную правду о беременности или саму Кристину за то, что она раз за разом возвращалась в этот огонь или разрушила чужую семью?

И самый важный вопрос: правильный ли финал? Правильно ли, что она ушла и выбрала свободу? Или где-то глубоко внутри вам хотелось, чтобы она осталась?

Спасибо, что прошли этот путь с Кристиной. Без вас эта история была бы просто текстом. С вами она стала живой.

И помните: вкус пепла остаётся с нами навсегда. Но именно он учит нас ценить вкус жизни.

Всегда ваша,

Ева Виксен.

Конец