Пышка и драконы берутся за дело

Дело 1. Пышка с доставкой для близнецов-драконов

Глава 1. Утро, которое всё разрушило

Колокольчик над дверью звякает весело и беззаботно. Я вхожу в свою пышечную, на ходу разматывая шарф. За окном моросит противный осенний дождь, но внутри тепло и уютно. Пахнет корицей и свежей выпечкой.

Сегодня важный день. Вчера вечером пришёл курьер из «Золотой жилы» и принёс заказ от близнецов-драконов, владельцев старейшей и самой знаменитой юридической конторы нашего города. Пять коробок по десять пышек с двойной начинкой и золотой пудрой должны быть готовы к полудню.

У меня до сих пор сладко замирает сердце, когда я об этом думаю. Такой заказ — это не просто деньги. Это имя, репутация на долгие годы. Если близнецам из особняка на холме понравится моя выпечка, о «Сладкой пышке» заговорит весь город.

Но сначала надо всё приготовить. И одной мне не справиться — это ясно как день.

— Амалия! — зову я, вешая плащ. — Ты уже здесь?

Тишина.

Я хмурюсь. Моя помощница опять опаздывает. Уже третий раз за две недели. И это при том, что мой муж Лекс лично за неё поручился, когда устраивал племянницу своего бывшего сослуживца. «Дай ей шанс, Ари. Девочке нужно освоиться. Из неё выйдет толк».

Толк пока не вышел. Зато вышли два погнутых противня, несколько перепутанных заказов и недостача, которую я вычту из жалования этой неумехи. Но я пока терплю ради мужа и его спокойствия.

Из подсобки доносится шорох.

Ага. Значит, всё-таки она пришла. Может, совесть проснулась, решила без напоминаний взяться за работу? Я толкаю дверь в подсобное помещение, уже открывая рот, чтобы сказать: «Амалия, нам сегодня горы сворачивать...»

И застываю. Воздух вышибает из лёгких, будто меня ударили под дых.

Там, при тусклом свете лампочки без абажура, стоит Амалия, оперевшись руками на стеллаж заставленный мешками с сахарной пудрой, изюмом и орехами и склянками с красителями. Ее платье расшнуровано спереди так, что видна грудь, юбка задрана, обнажая белые сильные бедра, а стеллаж трясется и позвякивает, потому что сзади к моей помощнице пристроился мой муж, сжимая эти белые бедра своими крепкими руками. Он рычит от страсти и покрывает поцелуями ее обнаженное плечо, а она двигается в такт ему и негромко постанывает. Они оба так увлечены, что не замечают, что дверь открылась.

Первым меня видит Лекс.

— Чёрт.

Это всё, что он говорит при виде меня. Как будто клиент не вовремя зашёл, а не жена застукала его с любовницей.

Амалия оглядывается, взвизгивает и принимается запахивать платье. На её щеках играет румянец, но в глазах я не вижу ни страха, ни стыда. Только досаду, что им помешали.

— Госпожа Ариана... — лепечет она, поправляя юбку. — Я... Мы не...

— Замолчи.

Лекс поправляет рубашку, застёгивает ремень на штанах. Движения спокойные, размеренные. Этот человек только что разрушил наш брак, а выглядит так, словно вообще ничего не случилось.

— Я всё объясню, — говорит он.

— Что именно? — Я смотрю на них не мигая. В груди растёт ледяная пустота. — Что ты спишь с девчонкой, которую сам попросил меня взять на работу, в моей пышечной, пока я еду через весь город под дождём?

— Это вышло случайно.

— Случайно? — Я усмехаюсь, хотя смех горький, как полынь. — Ты хотел помочь ей что-то достать с верхней полки и случайно не заметил, что на тебе нет штанов, а у нее юбка задралась?

Амалия всхлипывает, прижимает ладони к щекам. Впрочем, это выглядит настолько фальшиво, что я не верю.

— Ты уволена, — говорю я, не глядя на неё. — Забирай свои вещи и убирайся.

— Госпожа Ариана, пожалуйста...

— Вон. Пока я не вышвырнула тебя силой.

Амалия идет к выходу. У двери на миг задерживается и во взгляде её полыхает что-то злое, торжествующее. Словно она ждала этого. Словно всё идёт по плану.

Колокольчик звякает. Девушка уходит.

Лекс стоит, прислонившись к стене. Руки в карманах. Такой спокойный и уверенный, будто ничего не произошло.

— Ну и что теперь? — спрашивает он лениво.

— Развод.

— Согласен.

Так просто. Одно слово. Ни уговоров, ни попыток что-то объяснить. Будто ждал, когда я это предложу.

— Но как же наша пышечная? — Он поднимает бровь в притворном сочувствии. — Ты же помнишь, что я вложил в неё деньги, когда мы начинали. Половина стоимости — моя. Если хочешь оставить бизнес себе — выплати мою долю и разойдемся. Или выставим на продажу и поделим деньги.

Я молчу. Губы дрожат, но я сжимаю их, чтобы не выдать своих чувств.

Лекс отлипает от стены и делает шаг к двери. Потом останавливается и бросает через плечо:

— Кстати, раз уж ты хочешь развода — домой можешь не возвращаться. В моём доме тебе больше не рады. Я сам соберу твои вещи. Заберёшь их завтра.

У меня перехватывает дыхание. Дом ведь действительно его. Если в пышечную я вложила почти все своё приданное, то дом полностью принадлежит Лексу.

— И ещё, — добавляет он, окидывая меня медленным оценивающим взглядом. Таким, каким смотрят на вещь, которая надоела. — Может, оно и к лучшему. Похудеешь наконец. А то за десять лет ты себя так запустила, что смотреть страшно. Думаешь, я просто так к Амалии ушёл? Да я не могу больше видеть рядом с собой такую мерзкую толстуху. Ты не знаешь, что значит для мужчины молодое красивое тело.

Лекс не дожидается ответа. Просто усмехается и выходит. Колокольчик звякает снова.

Тишина. Я остаюсь в подсобке одна.

Сначала я не плачу. Просто стою и смотрю в одну точку. В груди разбухает такая боль, что не вздохнуть. Десять лет я любила этого человека. Доверяла ему. Готовила ему его любимые пышки с вишней. Готовила, убирала, заботилась о нем. А он только ждал повода уйти к другой, помоложе?

Слёзы приходят, когда я опускаюсь на мешки с мукой и закрываю лицо руками. Плечи трясутся. Я плачу громко, навзрыд, не сдерживаясь — всё равно никто не услышит, никто не увидит. Плачу о разрушенном браке, о своей глупой доверчивости, о годах, выброшенных в трубу. О том, что мне даже домой нельзя вернуться. О том, что моя любимая пышечная — моё детище, моя мечта — может уплыть из рук к этому мерзавцу, который даже ни единого гвоздя здесь не забил за все эти годы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сколько я так сижу? Полчаса? Час? В ушах стучит. Глаза опухли. Нос заложило.

А потом где-то вдалеке часы бьют десять.

Я вздрагиваю. Десять утра!

В полдень драконий заказ должен быть готов и доставлен. Пять коробок. Что бы у меня ни случилось сегодня, каким бы туманным ни было мое будущее, сейчас я не имею права подвести заказчиков. Срыв невозможен. Отказать драконам — значит нажить врагов, с которыми не справится ни один суд.

Я вскакиваю на ноги. Вытираю лицо рукавом. Смотрю на своё заплаканное отражение в медном тазу. Сама. Я всё сделаю сама.

Нет у меня больше мужа. Нет помощницы. Нет денег нанять кого-то прямо сейчас. Нет даже дома, куда можно вернуться. Но есть две руки, скалка, печь и десять лет опыта.

Я иду на кухню.

Здесь тихо. Тесто, поставленное с вечера, подошло и дышит в кастрюле, прикрытое полотенцем. Дрожжевой дух смешивается с ароматами заготовленных заранее специй. Я мою руки ледяной водой, затягиваю передник и встаю к столу.

Пальцы ещё дрожат. Но работа всегда меня спасала. Когда умерла мама — я пекла. Когда не ладилось с деньгами — пекла. Тесто успокаивает. Оно требует рук, тепла, внимания. Оно не предаёт. Работая с тестом, я привыкла не думать ни о чем, кроме дела. Тесто все чувствует. Поэтому даже сейчас, когда мой привычный мир рухнул у меня на глазах, приступив к работе я успокаиваюсь и не допускаю ни одной лишней мысли.

Раскатать. Вырезать кружочки. Выложить начинку. Защипнуть края. Масло уже кипит в большом медном чане. Пышки ложатся в золотую пену, шипят, надуваются, подрумяниваются. Одна партия, вторая, третья...

Я погружаюсь в монотонное священнодействие. Мысли замедляются. Боль никуда не уходит — она просто отходит на второй план, притаившись, пока я занята более важным делом. Время от времени слёзы опять подступают к глазам, и тогда я стираю их запястьем и продолжаю месить, резать, формовать, жарить.

К полудню передо мной стоят все пять коробок. Пышки вышли золотистые, ароматные, ровные как на подбор. Сахарная пудра смешана с капелькой золотого пищевого красителя — точь-в-точь как просили.

Я оглядываю свою работу.

Получилось. Успела.

Осталось доставить.

Доставкой в последнее время занималась Амалия. Но теперь Амалии нет. Нанимать кого-то некогда. Да и кому доверишь такой заказ?

Я вздыхаю. Смотрю на свои руки — в муке, с покрасневшими от работы пальцами. Стягиваю косынку. Приглаживаю волосы. Снимаю передник.

«Смотреть страшно», — всплывает в голове голос Лекса.

Я смотрю на свое отражение в надраенной до блеска медной сковороде, которая висит на стене. Светлые волосы. Пышная грудь. Полные руки. Я никогда не была худышкой. Но Лекс когда-то говорил, что ему нравятся мои формы. Когда-то давно. Наверное, он и сам уже забыл об этом.

Я закусываю губу. Тщательно мою руки. Переодеваюсь. Взбиваю волосы и перевязываю их лентой. Собираю коробки в стопку и вызываю экипаж.

Пора ехать к драконам.

Глава 2. Драконы из "Золотой жилы"

Особняк стоит на холме и смотрит на город свысока. В прямом смысле: три этажа тёмного камня, островерхие башенки, витражи, кованые ворота с позолоченными пиками сверху. Я выбираюсь из экипажа на подрагивающих ногах, прижимая к груди коробки с пышками, и думаю: «Господи, и сюда я явилась с опухшим лицом и красными от слез глазами?!». Но отступать поздно. Я берусь за массивный дверной молоток в виде драконьей головы и решительно стучу три раза.

Дверь распахивается почти мгновенно.

На пороге стоят двое.

Они похожи как две капли воды, и при этом — совершенно разные. Оба высокие, темноволосые, с одинаковыми чертами лица: острые скулы, твёрдые линии челюстей, глаза цвета тёмного золота с вертикальным зрачком. Но на этом сходство заканчивается.

Тот, что стоит слева, смотрит на меня с лёгким прищуром, и в его взгляде читается... любопытство? Мягкая полуулыбка трогает его губы. Плечи расслаблены. Руки в карманах домашних брюк. Он выглядит так, словно встречает старую знакомую, а не доставщицу выпечки.

Тот, что справа, — полная противоположность. Прямая спина. Скрещенные на груди руки. Холодный, оценивающий взгляд, от которого хочется съёжиться. Ни тени улыбки. Строгая рубашка застёгнута под горло. От него веет властью и уверенностью хищника.

— Аппетитные пышки от «Сладкой пышки», — произношу я фирменную фразу, стараясь, чтобы голос не дрожал, и выдавливаю максимально искреннюю улыбку.

— Я вижу, — протягивает тот, что слева, и его улыбка становится чуть шире. — Действительно, от сладкой пышки. Мы вас ждали. Позвольте представиться, я Май. А это мой брат Жан.

— Ариана, — улыбаюсь я в ответ и перевожу взгляд на второго дракона.

Жан даже не кивает. Только прищуривает золотые глаза.

— Мы заказывали доставку к полудню, — отрезает он. — Сейчас две минуты первого.

— Прошу меня простить, — я склоняю голову. — Экипаж задержался.

— Заходите, не стойте под дождем, — Май отступает в сторону, пропуская меня внутрь. — Поставьте коробки в прихожей.

Я вхожу в просторный холл. Высокие потолки, мраморный пол, огромная хрустальная люстра. Сквозь витражи льётся золотистый свет, раскрашивая стены янтарными и алыми бликами.

— Показывайте, что привезли, — велит Жан, закрывая дверь.

Я ставлю коробки на низкий столик у входа и бережно развязываю алую ленту на верхней из них. Откидываю крышку.

Пышки лежат ровными рядами — золотистые, посыпанные сверкающей пудрой. Я украсила их лепестками миндаля и каплями карамели. Идеальная картинка.

Жан берет одну пышку, разламывает пополам, смотрит на вишневую начинку и хмурится.

— Позвольте, — говорит он недовольно. — А где же вторая?

— Простите? — я непонимающе моргаю.

— Двойная начинка, — отчеканивает Жан. — Мы заказывали с двойной начинкой. Карамель и заварной крем. Это чётко указано в заказе.

Внутри у меня всё холодеет. Я судорожно вспоминаю, как готовила эти пышки. Утром, после всего этого кошмара с Лексом и Амалией, я столько раз перечитывала заказ, плакала над ним, перечитывала снова... Неужели я перепутала?

— Я... я испекла их с вишней, — лепечу я. — Мне показалось, что в заказе было указано...

— Вы перепутали, — перебивает Жан ледяным тоном. — Сегодня у нас важный ужин. Десерт был заказан специально, чтобы угодить вкусам всех гостей. А вы привезли не то.

— Я могу все исправить, — быстро говорю я, чувствуя, как заливаюсь краской. — Я сейчас же вернусь в пекарню и...

— У нас нет времени ждать. Гости будут через два часа.

После этих слов повисает тяжелая тишина. Я делаю глубокий вдох, отчаянно стараясь придумать какой-нибудь выход. И вдруг словно что-то во мне дает трещину. И я не выдерживаю. Слёзы, которые я сдерживала всё это время, прорываются наружу. Я опускаю голову, и первая слезинка скатывается по щеке, капает на мраморный пол.

— Простите, — выдыхаю я дрожащим голосом. — Простите, я... я сегодня...

И начинаю рыдать в голос. Прямо тут, в холле роскошного особняка, перед двумя драконами, которые смотрят на меня во все глаза. Я плачу, захлебываясь рыданиями и не могу остановиться. Мне всё равно как я выгляжу, всё равно, что обо мне подумают, я просто больше не могу держаться. Ноги подкашиваются, и я едва не падаю на пол.

— Эй, — раздаётся мягкий голос Мая совсем рядом. — Эй-эй-эй, ну что вы...

Я чувствую тепло его ладоней на своих плечах. Май склоняется ко мне, заглядывает в лицо, и в его золотых глазах читается искреннее беспокойство. Тёплое. Человечное.

— Ну полно, — говорит он тихо. — Полно вам. Разве можно так убиваться из-за пышек?

— Дело не в пышках, — всхлипываю я, вытирая щёки. — Простите меня. Я не должна была...

— У вас что-то случилось? Вы можете рассказать мне? — спрашивает Май, и в его голосе столько участия, что я не выдерживаю и рассказываю.

Всё. Про мужа. Про помощницу. Про то, как застала их в подсобке. Про развод. Про шантаж с пышечной. Про его слова: «Домой можешь не возвращаться» и «Смотреть на тебя страшно». Про то, что я совершенно внезапно осталась одна — без помощи, без денег, без дома, без веры в людей.

Май слушает, не перебивая. Его лицо мрачнеет. Он всё ещё держит меня за плечи, и это прикосновение странно успокаивает.

А Жан...

Когда я заканчиваю, я поднимаю глаза на второго брата. И невольно вздрагиваю.

Жан больше не выглядит холодным. Его золотые глаза полыхают. Ноздри раздуваются. Желваки ходят под скулами. Он в ярости. Я разозлила его?

— Он сказал, что на вас смотреть страшно? — переспрашивает Жан сдавленным голосом. — Этот человек... этот червь... осмелился сказать такое вам?

— Но ведь это правда, — шепчу я, опуская глаза. — Я знаю, что не худышка. Я никогда...

— Посмотрите на меня, — требует Жан.

Я поднимаю взгляд. Он делает шаг ко мне. Его золотые глаза впиваются в моё лицо, и то, что я в них вижу это вовсе не жалость. Это гнев пополам с… желанием?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ваш муж — слепец, — произносит он низким голосом. — И дурак. Та женщина, что стоит передо мной, — это сокровище. Пышная, тёплая, нежная. Ваши формы, Ариана, — это красота, а не недостаток. И если ваш бывший муж этого не понимал, то он не заслуживал вас ни на одну секунду.

Я смотрю на него во все глаза. В горле стоит комок.

— Брат прав, — мягко добавляет Май, проводя ладонью по моей спине. — Вы роскошная женщина. У вас такие плавные изгибы, мягкая кожа, и от вас приятно пахнет ванилью и выпечкой. Вы знаете, сколько мужчин мечтают о такой, как вы? Сколько драконов сложили бы крылья к вашим ногам?

— Спасибо, — бормочу я глупо, потому что не знаю, что ещё сказать.

Я краснею до корней волос. В ушах звенит. Мне только что сказали, что я красива и что я сокровище. Это после десяти лет брака, где комплименты закончились в первый же год.

— У вас совсем нет дома? — неожиданно спрашивает Май. — Он выгнал вас?

— Да, — я вытираю нос платком. — Сказал, чтобы не возвращалась. Завтра пойду забирать вещи.

— Значит, решено, — Жан переглядывается с братом, и между ними должно быть происходит какой-то безмолвный диалог. — Вы остаётесь здесь.

Жан неожиданно улыбается. Впервые за всё время. Улыбка у него оказывается потрясающая — острая, опасная, но удивительно красивая.

— Что? — не понимаю я.

— У нас двенадцать гостевых спален, — пожимает плечом Май. — Глупо ночевать на улице, когда есть свободная кровать. И горячая ванна. И ужин. И два дракона, которые будут счастливы составить вам компанию.

— Я не могу... это слишком... я даже не...

— Можете, — обрывает меня Жан. Твёрдо, но без злости. — Мы приглашаем вас быть нашей гостьей. А проблемы с вашим мужем... — его глаза снова вспыхивают золотом, — ...мы решим. С превеликим удовольствием.

От этих слов меня снова переполняют чувства, и я вжимаюсь лицом в плечо Мая, который все ещё обнимает меня. Мои плечи начинают трястись, слезы сами собой льются из глаз.

Дракон слегка отстраняется, и только я успеваю подумать, что ему неприятно, что я вот так плачу ему в плечо и порчу дорогую одежду, как вдруг чувствую его теплые ладони на своих щеках, а на губах нежное прикосновение его губ. Это так неожиданно и так приятно, что прежде чем я успеваю что-то осознать, я сама подаюсь вперёд, сама приоткрываю губы, сама целую его в ответ, потому что впервые за этот бесконечный день чувствую себя не раздавленной, а... желанной. Нужной. Красивой.

Когда Май отрывается от моих губ, в моем теле разливается покой и умиротворение. Я поднимаю взгляд и вижу, что Жан смотрит на нас. В его глазах нет ни ярости, ни осуждения. Только голод. И нежность.

Май берёт меня под локоть. Его прикосновение тёплое и надёжное. Такому невозможно сопротивляться.

— Идёмте, Ариана. Сначала крепкий чай. Потом ванна и отдых. А завтра мы подумаем, как сделать так, чтобы вы больше никогда не плакали.

Я смотрю на них и впервые за этот бесконечный, кошмарный день чувствую что-то, кроме боли и безнадежности.

— Хорошо, — говорю я тихо. — Я останусь.

Глава 3. Утешение

Они ведут меня через анфиладу комнат. Я не запоминаю дорогу. Я вообще мало что сейчас замечаю, кроме тепла их рук — Май держит меня за руку, и его большой палец выводит медленные круги по моей ладони. Жан поддерживает под локоть, и от его прикосновения по предплечью бегут мурашки. Они идут, заслоняя меня с двух сторон, как живая стена, как защита от всего мира.

Спальня оказывается огромной. Кровать под балдахином, застеленная тёмно-бордовым покрывалом, — такая широкая, что на ней поместились бы четверо. Тяжёлые портьеры задёрнуты.

Я стою посреди комнаты и не знаю, как себя вести. Слёзы ещё не высохли на щеках, но внутри уже происходит странное. Страх и боль отступают, сворачиваются клубком где-то глубоко, а на их место приходит волнующее, тёмное и сладкое ожидание. Поцелуй Мая был таким потрясающим, и теперь мне хочется продолжения.

Май закрывает дверь. Жан останавливается у камина. Он опирается локтем о мраморную полку и смотрит на меня. Его золотые глаза в полутьме светятся, как угли. В них больше нет той ледяной отстранённости, что встретила меня на пороге, только глубинный, древний драконий голод, я чувствую его кожей и мое тело само отзывается на его желание.

Май подходит ближе. Не спеша, как хищник, который знает, что добыча никуда не убежит. Но от его близости мне снова становится спокойно.

— Мы не сделаем ничего, чего бы вы сами не захотели, — говорит он негромко. Его голос обволакивает, как подогретый мёд. — Вы слышите, Ариана? Ничего.

Я киваю. В горле пересохло так, что я не могу выдавить ни слова.

— Но, если вы позволите... — он делает ещё шаг, и теперь расстояние между нами не больше ладони, — мы хотели бы утешить вас так, как вы этого заслуживаете.

— Вы едва меня знаете, — шепчу я.

— Мы знаем достаточно, — голос Жана раздаётся от камина — низкий, с хрипотцой, уже не скрывающий его возбуждения за ледяной маской. — Вы — самая красивая женщина, которая когда-либо переступала порог этого дома.

Май поднимает руку и касается моей щеки. Большой палец скользит по скуле — медленно, стирая остатки слёз.

— Можно? — спрашивает он, наклонясь к самому моему лицу.

Я киваю.

И он целует меня.

Его губы двигаются неторопливо, словно пробуют на вкус дорогое вино. Он целует меня так, будто у нас впереди целая вечность — и он намерен потратить её всю на этот поцелуй. Я чувствую тепло его дыхания, чувствую, как его рука скользит по моей шее, по плечу, по талии — и замирает на пояснице, прижимая меня ближе.

Сзади раздаются шаги. Жан отходит от камина. Я чувствую его приближение каждой клеточкой тела, чувствую как воздух позади меня нагревается, густеет. Он останавливается, приблизившись вплотную. Не прикасается. Просто стоит. И от этой близости без прикосновения все мое тело изнемогает от истомы.

А потом его горячие ладони ложатся на мои плечи, и по телу пробегает дрожь. Не от страха. От желания — острого, внезапного, как удар молнии.

Май разрывает поцелуй и смотрит на меня. Его глаза потемнели, дыхание стало глубоким и прерывистым.

— Вы даже не представляете, — шепчет Жан мне на ухо, и его дыхание обжигает, — какая вы красивая. Ваше тело — это произведение искусства. Такая сладкая, такая желанная.

Его губы касаются моего виска, очень нежно. А потом скользят ниже. К скуле. К уголку рта. Он целует меня там, где только что были губы Мая, и от этого голова идёт кругом.

Май в это время наклоняется к моей шее. Его губы скользят по нежной коже под ухом, находят место, где бьётся пульс, и прижимаются к нему — горячо, влажно. Я издаю протяжный стон. Он целует, лижет, слегка прикусывает, и я чувствую, как внутри меня всё сжимается в ожидании продолжения.

Они оба целуют меня одновременно с двух сторон. Шея, плечи, ключицы горят от прикосновений горячих губ и языков. Я зажата между двумя горячими телами, двумя источниками жара. Их руки скользят по мне: Май гладит мой живот, Жан ведёт ладонями по бокам, по рёбрам, поднимается выше. Я теряю ощущение границ, где заканчиваюсь я и начинаются они. Мы — одно целое. Живое, дышащее, пульсирующее, изнемогающее от желания существо.

— Мы разденем тебя сами, — шепчет Май, и от «тебя» вместо «вас» по телу растекается тепло. — Ты хочешь этого?

— Да, — выдыхаю я. — Да, хочу.

Их пальцы работают слаженно. Май распускает шнуровку моего корсажа и запускает под него руку. То же самое делает Жан. Их руки встречаются посередине, и они вместе распахивают ткань. Мои плечи обнажаются. Платье скользит вниз, моя грудь освобождается — тяжёлая, полная, с крупными тёмными сосками.

Май наклоняется и целует ложбинку между моих грудей. Его губы очень горячие, и от этого прикосновения я выгибаю спину, хватаясь за его плечи. Жан в это время целует моё обнажённое плечо, ведёт губами по ключице, и его руки ложатся на мою талию, сжимают.

— Мягкая, — шепчет он мне в шею. — Тёплая. Восхитительная. Это же совершенство. Это то, о чём я мечтал.

От его слов мне хочется плакать. От переполняющего чувства, что меня наконец-то видят. И желают.

Май берётся за край моей юбки и тянет вниз. Медленно. Ткань скользит по бёдрам, задерживается на миг, а потом падает к моим ногам. Жан опускается на колени и снимает с меня туфли — одну, другую. Его пальцы обхватывают мои щиколотки, гладят подъём стопы, и от этого прикосновения я дрожу.

Я стою перед ними без одежды. Пышная. Полная. Со складками на боках, с мягким животом, с полными бёдрами, на которых от резинки чулок остаются следы. Всё, что я привыкла прятать под свободной одеждой, — сейчас выставлено напоказ.

Но их глаза говорят мне, что прятать нечего.

Май издаёт тихий стон.

— С ума сойти, — выдыхает он.

Май приникает губами к моей груди, и я вскрикиваю. Его рот горячий, влажный, жадный. Он целует, лижет, обводит языком сосок — медленно, мучительно медленно, — а потом втягивает его в рот и посасывает.

Жан подхватывает меня сзади, потому что мои колени подкашиваются в этот момент. Его руки ложатся на мою грудь, перебирают, сжимают — нежно, но настойчиво. Он прижимается ко мне всем телом, и я чувствую его возбуждение — твёрдое, горячее, упирающееся в меня сзади очень красноречиво.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты чувствуешь, что делаешь со мной? — шепчет он мне в ухо. — Чувствуешь?

— Да, — выдыхаю я.

Май отрывается от моей груди и смотрит на меня снизу вверх. Его губы блестят. В глазах — чистое золото.

Они, словно безмолвно о чем-то договариваются и тут же подхватывают меня на руки. Легко, будто я ничего не вешу. Несут к кровати. Укладывают на бордовое покрывало, и я тону в мягкой перине. Прохладный шёлк холодит разгорячённую кожу.

Два дракона нависают надо мной. Один слева, другой справа.

— Мы будем любить тебя, — говорит Май. — Пока ты не забудешь, что такое боль.

— Ты позволишь нам? — спрашивает Жан, и это последнее, что он спрашивает.

— Да, — шепчу я. — Да.

И они начинают.

Их руки — везде. На моём животе, на бёдрах, на груди. Их губы — на моей шее, на плечах, на внутренней стороне бедер. Они целуют меня так, словно хотят выпить всю боль, все слёзы, всю горечь этого дня. И я отдаю им всю себя.

Пальцы Мая скользят по внутренней стороне моих бедер, и я дрожу от его прикосновений. Жан в это время целует мой живот. Его губы касаются каждой складочки, каждой ямочки, и он шепчет: «Красивая. Такая красивая». И я больше не стесняюсь. Впервые в жизни я не втягиваю живот. Я лежу перед ними обнаженная, раскрытая, и чувствую себя богиней.

Май первым склоняется между моих ног. Его дыхание обжигает там, в самом чувствительном месте. Я вцепляюсь пальцами в простыни.

— Расслабься, — шепчет он. — Я хочу попробовать тебя.

Его язык — горячий, влажный, невероятно умелый — скользит по мне. Медленно. Он не торопится. Он изучает меня, пробует на вкус, находит самые чувствительные точки. Я выгибаюсь ему навстречу и кричу от наслаждения.

Жан в это время накрывает мою грудь ртом. Его пальцы сжимают второй сосок — чуть сильнее, чем нужно, и от этой лёгкой боли удовольствие становится острее.

Они работают вместе, идеально, синхронно, фантастически приятно. Когда Май ускоряет темп — Жан замедляется. Когда Жан прикусывает мою шею — Май проникает в меня пальцами. Один. Два. Три. Я всхлипываю от наслаждения.

— Она уже вся влажная, — говорит Май, и в его голосе слышится удовлетворение. — Очень влажная. Готова.

— Дай мне, — рычит Жан.

Они меняются. Жан скользит вниз, и его язык сменяет язык брата. Но он действует иначе — более требовательно, более жадно. Он не пробует — он пьёт. Его пальцы входят в меня, изгибаются, находят точку, о существовании которой я даже не подозревала. Я снова выгибаюсь и кричу от наслаждения.

Первый оргазм накрывает меня неожиданно — сильно, ослепительно. Перед глазами вспыхивают искры. Я выгибаюсь на постели, вжимаясь бёдрами в лицо Жана, а он не останавливается — продолжает ласкать меня, продлевая удовольствие, пока я не начинаю всхлипывать от переизбытка ощущений.

— Хорошая девочка, — хрипит он, поднимая голову. — Такая отзывчивая и сладкая.

— Теперь я, — говорит Май, и в его голосе слышится нетерпение.

Он переворачивает меня на бок. Я не успеваю ничего понять — он входит в меня сзади. Медленно, давая привыкнуть к его размеру. Он большой. Очень большой. Я чувствую, как растягиваюсь вокруг него, как мое тело обхватывает его, принимая в себя, и это ощущение — на грани боли и удовольствия.

— Май... — начинаю я и замолкаю, потому что он двигается.

Глубоко и сладко. Замирает во мне, а потом отступает и входит снова. Его темп — неторопливый, почти мучительный, будто он хочет, чтобы я прочувствовала каждый сантиметр, каждый толчок.

Жан передо мной. Его палец приподнимает мой подбородок. Он целует меня — глубоко, жадно, — и я чувствую на его губах собственный вкус.

— Открой рот, — шепчет он, поднимаясь на колени.

Я открываю. Его член касается моих губ — горячий и влажный, бархатистый на ощупь. Я беру его в рот, и Жан издаёт гортанный стон.

— Да... вот так… сладкая моя…

Они двигаются в одном ритме — медленно, глубоко, размеренно. Я чувствую себя наполненной с двух сторон, и это ощущение — самое невероятное, что я когда-либо испытывала.

Жан протяжно стонет, запрокидывая голову. Его пальцы путаются в моих волосах. Пальцы Мая ласкают мою грудь, он рычит и прикусывает мою шею.

Они ускоряются. Их темп становится резче, жёстче, требовательнее. Второй оргазм накрывает меня — ещё сильнее первого. Я кричу в голос, и мой крик заглушает Жан, входящий в мой рот глубже. Волна удовольствия прокатывается по телу — от макушки до кончиков пальцев.

— Я сейчас... — стонет Май.

Жан лишь издает низкий страстный рык.

Они кончают одновременно. Я чувствую горячую пульсацию Жана на языке. Чувствую, как содрогается Май внутри меня. Их стоны сливаются в один. И в этом звуке — древняя, первобытная сила, страсть, которая не знает преград.

Голова Мая покоится на моём плече. Рука Жана лежит на моём животе — тёплая, тяжёлая, собственническая. Наше дыхание постепенно выравнивается.

— Ну как? — спрашивает Май тихо.

Вместо ответа я поворачиваюсь к нему и целую в губы.

Жан приподнимается на локте и смотрит на меня. В его глазах — сытое, довольное золото.

— Спи, сладкая. Завтра у нас много дел. Нужно разобраться с твоим мужем.

— С бывшим мужем, — поправляет Май.

Я закрываю глаза. Где-то далеко, в городе, Лекс, наверное, празднует свою победу. Он ещё не знает, что проиграл. Что у меня теперь есть два защитника. Два любовника.

Два моих дракона.

Глава 4. Дело о сладкой пышке

На следующий день я просыпаюсь в жарком, обволакивающем, драконьем тепле. Справа — Май, уткнувшийся носом в моё плечо и тихо посапывающий. Слева — Жан. Он не спит. Просто лежит на боку, подперев голову рукой, и смотрит на меня. В утреннем свете, пробивающемся сквозь портьеры, его глаза отливают расплавленным мёдом.

— Давно ты так лежишь? — шепчу я.

— Часа два, — отвечает он спокойно. — Успел подумать о многом.

— Например?

— Например, о том, что у нас есть дело, — он проводит пальцем по моей ключице, и от этого простого прикосновения по телу разбегаются мурашки. — И что твой бывший муж его проиграет.

Май шевелится, просыпаясь.

— Обсуждаете дело без меня? — бормочет он, не открывая глаз. — Это нечестно.

— Подай на меня в суд, — усмехается Жан.

Через час мы сидим в гостиной. На низком столике — три чашки с дымящимся кофе и тарелка с булочками. Я успела принять ванну и одеться.

Жан садится в кресло и внимательно смотрит на меня. Май устраивается рядом с ним, держа наготове блокнот и перьевую ручку. Я невольно улыбаюсь: вчера они были моими любовниками, а сегодня они — лучший адвокат города и его секретарь. Идеальная связка, работающие в паре братья-близнецы.

— Итак, — начинает Жан, — я проанализировал то, что Ариана рассказала вчера. У нас есть несколько ключевых моментов, которые необходимо прояснить как можно скорее. Первое: брачный договор и его условия. Второе: доля Лекса в пекарне. Третье: право собственности на дом. Начнём с дома. Ариана, кому он принадлежит?

— Лексу, — отвечаю я, обхватывая чашку ладонями. — Он купил его до свадьбы. Я на него никогда не претендовала и сейчас не собираюсь.

— Это упрощает дело, — кивает Жан. — Дом остаётся ему. Пусть подавится. Значит, сосредоточимся на пекарне. Сколько он вложил на старте?

— Около четверти суммы, — я морщу лоб, вспоминая. — Остальное — мои сбережения и приданное.

Май быстро записывает что-то в блокноте.

— Есть подтверждающие документы? — спрашивает он. — Платёжные поручения, расписки, выписки со счётов?

— Часть у меня дома... то есть в его доме, — поправляюсь я. — Часть — в пышечной. Учетные тетради, квитанции, договоры с поставщиками. Всё в подсобке, в стенном шкафу.

Жан и Май переглядываются.

— Тогда нам нужно съездить в пышечную, — говорит Жан. — Прямо сейчас. Чем быстрее мы соберём документы, тем быстрее я смогу подготовить иск.

— Или предложение о досудебном урегулировании, — добавляет Май. — Практика показывает, что такой человек как господин Лекс передумает требовать свою долю, если поймёт, с кем имеет дело.

— А если не передумает? — спрашиваю я.

Жан улыбается. Нехорошей, острозубой улыбкой.

— Я очень постараюсь его убедить.

***

Экипаж останавливается у дверей «Сладкой пышки» через полчаса. Вывеска поблёскивает на солнце золотистой краской. Вчера я вышла отсюда раздавленной, униженной, нищей. Сегодня возвращаюсь в сопровождении двух драконов, готовых ради меня на все.

Май помогает мне спуститься по ступенькам. Жан открывает дверь моим ключом. Внутри никого, только запах свежей выпечки и муки.

— Подсобка там, — я киваю в сторону двери.

Но Жан не торопится. Он оглядывает зал, витрины, ряды медных сковород и тазов на крючках.

— Красивое место, — говорит он задумчиво. — Очень... твоё.

— Тёплое, — добавляет Май. — Как ты сама.

Я краснею и иду к подсобке. Они следуют за мной.

В подсобке всё ещё витает призрак вчерашнего утра. Я замираю на пороге, глядя на тот самый стеллаж, на котором... В горле встаёт ком.

Жан кладёт руку мне на плечо.

— Не позволяй воспоминаниям испортить это место, — говорит он негромко.

Май подходит с другой стороны. Его пальцы касаются моего подбородка, заставляют поднять голову.

— Мы здесь, — говорит он. — С тобой. Всё остальное — в прошлом.

— Шкаф в углу, — говорю я уже твёрже. — За тем стеллажом с вареньем.

Жан кивает и направляется к сейфу. Май остается рядом со мной.

— Знаешь, — говорит он, и его голос понижается до шёпота, — я смотрю на тебя в этом платье, и думаю только об одном.

— О чём? — мой голос тоже падает до шёпота.

— О том, как оно с тебя снимается.

Он прижимает меня к стеллажу. Банки с корицей и мускатным орехом звякают за моей спиной. Его губы находят мои — жадно, страстно. Не так, как вчера. Вчера он был нежен и нетороплив. Сегодня он спешит, словно никак не может насытиться.

— Май... — выдыхаю я. — Жан же...

— Жан подождёт, — раздаётся спокойный голос из угла. — Я нашёл нужные бумаги и тетради со счетами. Мне нужно пять минут, чтобы их просмотреть. У вас есть пять минут.

Я поворачиваю голову. Жан стоит, держа в руках мои бухгалтерские книги, и смотрит на нас строго.

— Пять минут, — повторяет он и тут же погружается в чтение моих записей. — Используйте с умом.

Мая не нужно просить дважды. Он опускается передо мной на колени — прямо там, на мешках с мукой, — и задирает юбку до бёдер. Я ахаю. Его губы касаются внутренней стороны моего бедра, поднимаются выше, оставляя влажную дорожку.

— Мы заменим твои воспоминания на новые, — говорит он.

И приникает ртом ко мне.

Я хватаюсь за стеллаж. Банки звякают. Где-то рядом Жан перелистывает страницы, и от его близости, от понимания, что он все знает, все видит и чувствует, мое наслаждение становится острее.

Май не отрывается от меня ни на секунду. Его язык творит что-то невероятное. Я не могу сдержать стон, запрокидывая голову и облокачиваюсь на стеллаж. Май поднимает мою ногу себе на плечо и продолжает.

— Пять минут истекли, — говорит Жан спокойно, словно ничего не происходит.

Я слышу, как он откладывает тетради и подходит, разворачивает меня и прижимается грудью к моей спине. Его руки обхватывают мою грудь, забираются под корсаж платья, сжимают соски. Его зубы кусают мою шею.

— Ты пахнешь выпечкой, — шепчет он. — Ванилью. Корицей. Сладкая и нежная.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я... я...

— Тсс.

Жан входит в меня, и я вскрикиваю. Он зажимает мне рот ладонью — не грубо, но плотно.

— Тише, — говорит он. — Снаружи улица. Если ты будешь кричать, нас услышат. Ты ведь не хочешь, чтобы нам помешали?

Я качаю головой.

Жан начинает двигаться во мне, в то время как Май продолжает. Его язык не останавливается ни на секунду. Я задыхаюсь. Глаза закатываются. Мои ноги дрожат, я еле держусь, чтобы не упасть.

— Она близко, — говорит Май, поднимая голову.

Жан убирает ладонь с моего рта и разворачивает моё лицо к себе:

— Смотри на меня. Смотри мне в глаза.

Я смотрю в его зрачки и тону в их густой черноте.

Оргазм накатывает — резкий, слепящий, он прорывается криком, который я не могу сдержать. Жан ловит мой крик губами, целует глубоко, жадно, пока волны удовольствия прокатываются по всему моему телу. Май держит меня, не давая упасть.

Когда я прихожу в себя, то вижу, что вся в муке. Волосы растрёпаны. Щёки горят. Май прижимает меня в себе и ласково гладит по голове.

Жан стоит в стороне, он поправляет ворот рубашки и возвращается к шкафу.

— Документы в порядке. Здесь мы закончили. Можно ехать домой.

***

В особняк мы возвращаемся с коробкой документов. Жан сразу уходит в кабинет — составлять план сражения. Май остаётся со мной в гостиной.

— Дальше — скучная бумажная работа, — говорит он. — Тебе не обязательно в этом участвовать.

— Это моя жизнь, — возражаю я. — Я хочу участвовать.

Он улыбается.

— Я знал, что ты это скажешь.

Мы заходим в кабинет. Жан уже сидит за столом, обложившись бумагами. Его лицо — маска сосредоточенности. Перед ним разложены мои тетради, квитанции, договоры.

— Отлично, — говорит он, не поднимая глаз. — Май — садись, будешь записывать. Ариана — рассказывай мне о каждом документе и постарайся ничего не упустить. Мне нужно знать всё, каждую деталь.

Я сажусь в кресло напротив.

— Начинаем, — говорит Жан, и в его голосе слышится азарт охотника. — Завтра твой бывший муж узнает, каково иметь дело с драконами.

Глава 5. Возмездие

Утро следующего дня начинается с того, что Жан надевает свой лучший костюм. Я еще не видела его в полном деловом облачении — в основном в домашней рубашке или вовсе без неё. А теперь он стоит посреди спальни, застёгивая на манжетах запонки с чёрным ониксом, и выглядит как воплощение угрозы. Дорогой тёмно-серый костюм сидит идеально. Галстук затянут безупречным узлом. Золотые глаза холодны, как лед.

Май, тоже одетый в строгую рубашку и жилет, подаёт брату кожаный портфель.

— Когда Жан надевает этот костюм, — говорит он мне доверительным тоном, — кто-то неизбежно разоряется.

— Мы вернёмся быстро, — обещает Жан, целуя меня в лоб. — Жди.

Они уезжают в половине девятого. Я остаюсь в особняке — Жан настоял, что мне не нужно присутствовать при разговоре с Лексом. «Ты и так слишком много ему дала, — сказал он. — Теперь его очередь с тобой расплатиться». Я не стала спорить.

Вместо того, чтобы мерять шагами гостиную я иду на кухню и пеку пышки. С карамелью и заварным кремом — те самые, с двойной начинкой, которые должны были быть в том роковом заказе.

Тесто послушно ложится под пальцы. Я раскатываю, вырезаю кружочки, выкладываю начинку, защипываю края. Монотонная работа успокаивает. Но мысли всё равно там — с ними.

Как это будет? Жан обрушит на Лекса юридические доводы, прецеденты, параграфы? Или просто посмотрит своим драконьим взглядом и скажет: «Подписывай»? Я усмехаюсь, представляя лицо Лекса. Он привык быть главным. Привык, что я всегда уступаю. А теперь против него — двое, которые не уступают никому.

Когда за окном появляется чёрный драконий экипаж, я выбегаю в холл. Дверь открывается. Входят Май и Жан. Оба с довольным выражением на лицах. А за ними, бледный как полотно, в мятой рубашке и с безумными глазами — Лекс.

Я замираю.

— Что...

— Твой бывший муж хочет кое-что тебе сказать, — объявляет Жан ледяным голосом и подталкивает Лекса вперёд. — И кое-что подписать.

Лекс поднимает на меня глаза. В них плещется страх. Самый настоящий животный страх. Он выглядит так, будто его подняли с постели и притащили сюда силой. Что, скорее всего, и произошло.

— Ари... Ариана, — выдавливает он. — Я... я хочу извиниться.

— За что именно? — мой голос звучит ровно. Я сама удивляюсь, откуда берётся это спокойствие.

— За всё, — он облизывает пересохшие губы. — За Амалию. За то, что сказал про твой вес. За то, что пытался отнять пышечную. Прости меня. Мне ничего не нужно, никакой компенсации. Только... только скажи им, чтобы они больше никогда меня не... не навещали.

Май фыркает, но тут же делает серьёзное лицо. Жан раскладывает на столике документы.

— Подписывай, — говорит он тоном, не терпящим возражений. — Отказ от всех претензий на пекарню «Сладкая пышка». Согласие на развод в ускоренном порядке без раздела имущества. И официальное признание, что вложение средств в пышечную было единовременным и составляло лишь четверть от стартового капитала. За десять лет, что пекарня приносила доход, ты тратил его на личные нужды — у нас есть задокументированные траты на одежду, развлечения и транспорт. Твоя доля давно окупилась, и ты не имеешь права требовать ни монеты.

Лекс смотрит на бумаги. На секунду в его глазах мелькает что-то похожее на прежнюю наглость, но Жан тяжело кладёт руку ему на плечо.

— И не думай, — произносит он почти ласково. — Ты уже проиграл. Просто подпиши.

Лекс подписывает все три документа дрожащей рукой. Потом поднимает глаза на меня.

— Ариана... я правда сожалею. Ты красивая. Я просто искал оправдание, чтобы уйти, и...

— Замолчи, — говорю я тихо. — Просто замолчи и уходи.

Лекс кивает. Он даже не пытается возражать. Просто идёт к двери, опустив плечи. Май провожает его до выхода.

Когда дверь закрывается за моим бывшим мужем, в холле повисает тишина.

Я смотрю на бумаги. Потом на Мая. На Жана.

— Это всё? — спрашиваю я. — Он больше никогда не появится?

— Никогда, — подтверждает Жан. — Я популярно объяснил, что бывает с теми, кто приближается к нашей невесте без приглашения.

— Очень популярно, — добавляет Май. — С демонстрацией клыков и пары примеров из судебной практики.

Я смеюсь — и тут же замолкаю, потому что до меня вдруг доходят слова Жана.

— Невесты? — переспрашиваю я, не веря своим ушам.

Я опускаю бумаги на столик. Сердце колотится так, что вот-вот выпрыгнет из груди.

— Мы драконы, — говорит Май, беря меня за левую руку. — У нас свои традиции. Когда драконы находят подходящую пару, то сразу же заявляют на нее права и забирают себе.

— А нам с братом не пришлось искать, — добавляет Жан, беря меня за правую руку. — Ты сама пришла на наш порог с коробкой пышек.

У меня перехватывает дыхание. Я смотрю на них — на сурового Жана, который сейчас смотрит на меня с трепетом, на нежного Мая с сияющими глазами и мягкой улыбкой, и не могу вымолвить ни слова.

Они опускаются передо мною на колени.

— Ариана, владелица «Сладкой пышки», — произносит Жан торжественно, — согласна ли ты стать нашей женой?

— Нашей парой, — добавляет Май.

— Нашей навсегда?

Я смотрю на них. На их лица — такие похожие и такие разные. На их руки, всё ещё держащие мои. На их глаза, полные надежды и страха. Драконы. Древние, могущественные существа. И они боятся, что я скажу «нет».

— Да, — говорю я. — Да, я согласна!

Май выдыхает с облегчением. Жан закрывает глаза — на секунду, всего на секунду, — и я вижу, как дрожат его ресницы.

А потом они встают, подхватывают меня на руки и кружат по холлу, как сумасшедшие. Я хохочу. Они смеются тоже. Мы втроём кружимся под хрустальной люстрой, и золотые блики от витражей пляшут на стенах.

Когда мы останавливаемся, я смотрю на них и говорю:

— Только у меня есть одно условие.

— Какое? — настораживается Жан.

— Свадебный торт я пеку сама.

Они переглядываются. А потом хохочут — громко, на весь особняк.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Договорились, — говорит Май.

— Завтра заберу вещи у Лекса, — говорю я. — И начну новую жизнь.

— Мы поедем с тобой, — хором отвечают братья.

— Даже не сомневалась.

Два горячих тела прижимаются ко мне с двух сторон. Наконец-то я свободна. И любима. И впереди — целая жизнь. Долгая, очень долгая. И счастливая.

Дело 1. Украденный рецепт

Глава 1. Клиент с характером

Ариана

Сегодня у меня выходной и я провожу его в особняке «Золотая жила», который стал моим домом после того как я стала женой Мая и Жана. В пышечной смена Линнеи — моей новой помощницы. Я наняла ее сразу после того, как мы с Жаном и Маем поженились. Хорошая девочка, старательная, и главное — не строит глазки моим мужьям, потому что панически боится драконов. Даже в человеческом обличии.

Я как раз заканчиваю сервировать чай. На подносе чайник с душистым чёрным чаем, две чашки, сахарница, блюдо с пышками. Сегодня с лимонным кремом и сахарной глазурью — лёгкие, весенние. Май попросил подать их ровно в одиннадцать, когда придёт клиент.

— Встреча с гномами требует особого подхода, — сказал он утром, поправляя жилет. — Они уважают традиции. Чай, свежая выпечка, неторопливая беседа. Если сразу перейти к сути дела, это могут счесть грубостью.

Мой муж — мастер переговоров. За полгода я привыкла к тому, что Май умеет расположить к себе кого угодно. Он мягкий, терпеливый, умеет слушать и задавать правильные вопросы. Клиенты его обожают. Особенно те, кто приходит в контору в слезах и с трясущимися руками — таких Май успокаивает одним своим видом.

Жан шутит, что Май — это кнут, обёрнутый бархатом. Жану виднее — он работает с братом уже сто пятьдесят лет.

Я вхожу в малую гостиную с подносом. Май уже там, сидит в одном из кресел. Напротив него — гном. Я знаю его, это Рури, владелец пекарни «Золотой колос», что на Ремесленной улице. Мы с ним в одной гильдии, он специализируется на медовой выпечке, его крендели славятся на весь город. Вернее, славились. Пока точно такие же крендели не начала продавать пекарня «Сладкий сон», принадлежащая другому гному — скользкому типу по имени Грегор.

— Господин Рури, господин Май, — я ставлю поднос на столик и наливаю чай.

Рури не смотрит на чай. Он смотрит на свои кулаки, сжатые на коленях. Его лицо красное, борода топорщится, а в глазах — такая ярость, что, кажется, сейчас из ушей пойдёт пар.

— Этот мер-р-рзавец, — рычит он, и слово это звучит как раскат горного обвала, — этот подлый крот, землеройка, червь...

— Господин Рури, — мягко начинает Май, — прошу вас, успокойтесь. Я понимаю, вы расстроены...

— Расстроен?! — гном вскакивает с кресла. Росту в нём едва ли полтора метра, но ярость придает ему внушительности. — Да я не расстроен, господин адвокат! Я в ярости! Этот прохвост Грегор украл рецепт моих медовых кренделей! Фамильный рецепт, который мой прапрадед придумал триста лет назад! И теперь он требует, чтобы я платил ему за использование моего собственного рецепта! Моего!

Он ударяет кулаком по столу. Я вздрагиваю от неожиданности. Чай в чашке идёт рябью.

— Господин Рури, — голос Мая остаётся спокойным, — я обещаю, мы во всём разберёмся. Но для этого мне нужно услышать вашу историю с самого начала. Сядьте, пожалуйста.

— Я не хочу сидеть! — рявкает гном. — Я хочу разорвать этого Грегора на куски и скормить его кротам!

— Сядьте! — резко говорит Май. Впервые на моей памяти он повышает голос. Я вижу, как его глаза вспыхивают золотом — на секунду, на долю секунды. Дракон внутри него показывает клыки.

Я никогда не видела Мая таким. Мой Май — ласковый, тёплый, улыбчивый. Он не может пройти мимо не поцеловав меня в макушку и подолгу шепчет мне нежности по утрам. Но сейчас напротив Рури сидит древний опасный хищник. И гном это чувствует.

Рури замирает. Медленно, с выражением лица как у нашкодившего ребенка, опускается в кресло.

— Простите, господин адвокат, — бормочет он. — Я... погорячился.

— Ничего страшного, — голос Мая снова мягкий, но стальные нотки ещё звенят, напоминая о правилах приличия. — Итак. Рассказывайте по порядку.

Рури открывает рот, но его взгляд вдруг находит меня — и в нём вспыхивает новая искра.

— Госпожа Ариана! — восклицает он, подаваясь вперёд. — Вы-то меня поймёте! Вы — пекарь! Вы знаете, что такое свой рецепт! — Он стучит себя кулаком в грудь. — Это не просто список ингредиентов! Это душа! Это память! Вот вы, — он тычет пальцем в мою сторону, — вот вы, госпожа Ариана! Что бы вы сделали с тем, кто украл бы ваш рецепт и заставлял платить за его использование?

Я открываю рот — и, не успев подумать ни секунды, выпаливаю:

— Убила бы!

Я зажимаю рот ладошкой. Щёки вспыхивают. Глаза расширяются от ужаса.

— То есть... — начинаю я, но поздно.

Рури хлопает себя по колену и издаёт торжествующий вопль:

— Вот! Вот! Я же говорил! Она меня понимает! Она — настоящий пекарь! Не то что это ничтожество!

Май смотрит на меня. В его глазах — ни осуждения, ни удивления. Только лёгкая искорка смеха, который он профессионально прячет в уголках губ. Но вслух он говорит спокойно и ласково:

— Ариана, любовь моя, не могла бы ты подать чай Жану? Он, должно быть, уже умирает от жажды в своем кабинете.

Это деликатное «выйди». Я понимаю с полуслова.

— Конечно, — я подхватываю поднос и пячусь к двери. — Спасибо, что напомнили, господин Май.

В коридоре я прислоняюсь к стене и выдыхаю. Ну вот. Только что я, жена двух уважаемых адвокатов, при свидетелях заявила, что убила бы конкурента. Прекрасное начало, Ариана!

С кухни я забираю второй чайник — тот, что предназначался для Жана. Зелёный чай с жасмином, без сахара и с половинкой дольки лимона. В это время дня Жан всегда работает в кабинете — просматривает документы, готовится к заседаниям, продумывает стратегию защиты. Он почти никогда не участвует в первичных опросах клиентов. Это работа Мая — мягко разговорить, успокоить, выяснить суть и важные детали дела. А Жан подключается позже, когда уже есть факты и нужен анализ и четкая стратегия.

Я стучу в дверь кабинета.

— Войдите.

Голос у Жана низкий и мягкий как бархат. Даже спустя столько времени у меня от него мурашки.

Я открываю дверь свободной рукой и вхожу. Кабинет Жана — его крепость: тёмное дерево, книжные шкафы до потолка, массивный стол, аккуратно разложенные бумаги и писчие принадлежности. Сам Жан сидит в кресле, откинувшись на спинку, и трёт переносицу. Устал. Видимо, завтрашнее заседание не из лёгких.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но когда он видит меня, его лицо меняется. Разглаживается морщинка между бровей. Золотые глаза теплеют.

— Ариана, — он откладывает бумаги и разворачивается ко мне вместе с креслом. — Ты как раз вовремя. Мне давно пора сделать перерыв.

Я протягиваю ему чашку. Он берёт её, и его пальцы на секунду задерживаются на моих. Тёплые, чуть шершавые, но их прикосновение такое приятное, что по всему моему телу пробегает волна мурашек.

— Садись, — говорит он и кивает на подлокотник своего кресла.

Это наш ритуал. Я сажусь на широкий подлокотник, и Жан обнимает меня за талию. Его рука ложится на моё бедро — собственнически, но нежно. Я одной рукой обнимаю его плечи.

— Что там за клиент? — спрашивает он, делая глоток чая. — Я слышал крики.

— Это Рури из «Золотого колоса». Гном. У него украли семейный рецепт медовых кренделей.

— И поэтому он кричит на Мая?

— Он просто не мог сдержать свое возмущение. Май уже его успокоил.

Жан хмыкает.

— Это Май умеет. А ты что там делала?

— Подавала чай.

— И?

— И... — я замялась. — Возможно, я сказала, что убила бы того, кто украл мой рецепт.

Жан замирает. Чашка останавливается на полпути к его губам. Он медленно поворачивает голову и смотрит на меня. В его золотых глазах пляшут искры.

— Ты сказала это при клиенте?

— Он спросил, что бы я сделала на его месте. Я сказала первое, что пришло в голову.

Жан молчит. А потом его плечи начинают дрожать. Он смеётся — неслышно, уткнувшись носом в моё плечо.

— Моя жена, — говорит он сквозь смех, — только что призналась в намерении совершить убийство при своём муже-адвокате. Это признание в соучастии?

— Я не...

— И Май тебя выгнал, да?

— Деликатно попросил принести тебе чаю.

Жан снова смеётся и целует мое плечо.

— Ладно, — говорит он, отсмеявшись. — Рассказывай, что это за гном. Мне интересно твоё мнение.

— Разве тебе не нужны факты? — удивляюсь я.

— Факты мне даст Май. — Жан делает ещё глоток и откидывается в кресле, мягко поглаживая мое бедро. — Но работа хорошего адвоката сродни работе детектива. Приходится вести собственное расследование. Изучать поведение клиента и его противника. Искать улики. И очень важно понять, не врёт ли тебе твой собственный заказчик.

— Ты думаешь, Рури может врать?

— Я думаю, что все могут врать, — спокойно отвечает Жан. — Клиенты часто приукрашивают, недоговаривают или искренне заблуждаются. Поэтому важно собирать разные мнения, учитывать разные впечатления. Май увидит одно. Я — другое. А ты — третье. — Он легонько сжимает мое бедро, притягивая меня к себе. — Ты умная, наблюдательная и знаешь пекарскую кухню изнутри. Во всех смыслах. Твоё мнение важно.

Я чувствую, как от этих слов внутри разливается тепло.

— Хорошо, — говорю я. — Я знаю Рури давно. Он владелец «Золотого колоса». Специализируется на медовой выпечке. Его крендели — лучшие в городе, по крайней мере были, пока их не начала продавать пекарня «Сладкий сон».

— Это и есть тот конкурент?

— Да. Грегор, владелец той пекарни, тоже гном. Я его видела пару раз на ярмарках. Скользкий тип. А вот Рури — честный мастер. Не слишком приятный в общении, но это не влияет на его работу. Он царит на кухне, а с покупателями общается его жена — Маргари, милейшая женщина. Она продаёт хлеб и крендели, а Рури только печёт. И печёт божественно.

— Значит, — Жан задумчиво вертит чашку в пальцах, — характер у него скверный, но репутация хорошая?

— Да. Он резкий, вспыльчивый, но никогда не был замечен в обмане. И он из старой пекарской семьи. Они свои крендели пекут по одному рецепту уже триста лет. Если он говорит, что рецепт его — я ему верю.

Жан кивает.

— Это уже кое-что. А что насчёт Грегора? Ты сказала «скользкий». Почему?

Я задумываюсь.

— Его пекарня открылась пару лет назад. Он начал с того, что занижал цены, переманивал чужих клиентов. О нём нехорошо отзывались другие пекари — но знаешь, в нашей среде конкуренция высокая, могут и наговаривать. — Я морщу лоб. — Но был один случай. Грегор пытался подкупить моего поставщика муки, чтобы тот разорвал контракт со мной. Поставщик отказался и рассказал мне. Впрочем, поставлять муку Грегору он продолжил, значит, свои разногласия они как-то решили.

Жан поднимает бровь.

— Это интересно. Значит, Грегор не брезгует грязными методами. — Он ставит чашку на стол. — Как думаешь, Рури может быть для него опасен?

Я вспоминаю гнома в гостиной — красного, трясущегося, с горящими глазами. С сомнением качаю головой:

— Рури сейчас в ярости, но он не дурак. Он знает, что если что-то сделает с Грегором, то сам окажется за решёткой. Поэтому он и пришел к вам. Ищет законный способ решить проблему.

— Разумно, — Жан кивает. — Ладно. Май скоро закончит опрос, расспрошу его о подробностях. Спасибо за чай. И за мнение.

Он подносит мою руку к губам и целует запястье. Чуть дольше, чем нужно для простой благодарности. Я чувствую как начинаю таять от его прикосновений. Рука на моем бедре кажется обжигающе горячей.

— А насчёт убийства не волнуйся, — добавляет Жан, и в его глазах снова пляшут огоньки. — Я тебя отмажу. У меня связи.

— Ты невыносим, — говорю я, улыбаясь.

— Ты еще недостаточно хорошо меня знаешь. Я намного хуже, чем просто невыносим, — усмехается Жан и тянется ко мне за поцелуем. — А теперь иди, иначе я за себя не ручаюсь.

Я встаю с подлокотника. Жан отпускает меня неохотно, его пальцы скользят по моему бедру, прежде чем разжать объятия.

— Кстати, — говорит он мне вслед, — я хочу попробовать эти медовые крендели. Нужно сравнить рецепты.

— Тогда я зайду в «Сладкий сон» и куплю парочку. И попрошу Рури принести свои. Будем сравнивать вместе.

— Ты готова выступить в качестве эксперта в суде?

Я пожимаю плечом:

— Если потребуется. Но вам с Маем вряд ли удастся представить свою жену как незаинтересованную сторону.

— Ты права, — вздыхает Жан. — В таком случае, буду благодарен за крендели.

Я возвращаюсь в малую гостиную с новым чайником. Рури уже не кричит — он сидит в кресле, подавшись вперёд, и что-то горячо объясняет Маю. На столе перед ними разложены бумаги — видимо, какие-то старые записи, которые гном принёс с собой.

— А вот тут, — Рури тычет пальцем в пожелтевший лист потрепанной тетради, — книга рецептов моего деда. Четыреста семьдесят третий год. Видите? «Медовые крендели, рецепт от прадеда Гирри». Это фамильный рецепт! Он хранился в нашей семье три столетия!

— Я вижу, — Май склоняется над тетрадью, его лицо сосредоточенно. — И вы говорите, Грегор подал патентную заявку три месяца назад?

— Да! И её одобрили! — гном снова начинает заводиться, но ловит взгляд Мая и берёт себя в руки. — Одобрили. А теперь он прислал мне письмо с требованием платить отчисления за каждый проданный крендель. За мой собственный крендель!

— Это стандартная практика, — спокойно говорит Май. — Если патент зарегистрирован, владелец имеет право требовать плату. Но если мы докажем, что рецепт существовал до патента, и вы сможете подтвердить авторство, патент аннулируют.

— А мы сможем? — спрашивает гном почти жалобно.

Май улыбается.

— У нас все шансы. Записи вашего деда, свидетельские показания ваших клиентов и других пекарей гильдии. Я уверен, многие подтвердят, что ваши крендели продавались задолго до открытия «Сладкого сна». В идеале мы ещё можем найти человека, который передал Грегору рецепт. Вы говорили, у вас был ученик?

Рури мрачнеет.

— Был. Молодой парень, эльф-полукровка. Я учил его два года. А потом он ушёл к Грегору. Сказал, что там больше платят.

— Его имя?

— Лориан.

— Отлично. — Май делает пометку в блокноте. — Имя, раса, связь с конкурентом. Это хорошая зацепка.

Я тихо ставлю чайник на столик и отступаю к двери. Май провожает меня взглядом. Я улыбаюсь ему и выхожу.

Кажется, у нас появилось первое дело, в котором я могу быть полезной. Пекарская гильдия, поставщики, рецепты — это мой мир. И если нужно найти свидетеля среди пекарей и молочников, я знаю, с чего начать.

Глава 2. Сладкая сеть

На следующее утро я отправляюсь в пышечную. Май провожает меня до двери и дает ценные указания насчет того, с кем мне стоит поговорить об этом деле.

— Ты знаешь всех в гильдии, — говорит Май, поправляя воротник моего пальто перед выходом, — Кто с кем дружит, кто кому завидует, кто держит обиду. Это бесценная информация.

— Ты хочешь, чтобы я шпионила для тебя? — я приподнимаю бровь.

— Я хочу, чтобы ты помогла мне понять этот мир, — он целует меня в лоб. — Мир пекарей. Я в нём чужой. А ты знаешь всё.

Пышечная меня привычным ароматом корицы и ванили. Я переодеваюсь в рабочую одежду и заглядываю в свою тетрадь заказов.

Так. Через час придёт Маргари, жена Рури. Я попросила ее зайти, чтобы поговорить об этом деле, но для всех это будет просто соседский визит за моими пышками. А ещё в районе обеда обещала зайти госпожа Ильза, молочница, которая поставляет молоко и в «Золотой колос», и в «Сладкий сон», и ещё в десяток пекарен. Если кто-то и знает, что происходит, так это она. Пекари, молочники, мукомолы — мы все друг друга знаем. Это как большая семья. Склочная, завистливая, но семья.

Я разжигаю печь и принимаюсь за первую партию пышек.

***

Маргари приходит ровно в десять, как договаривались. Она — невысокая полная гномка с румяными щеками и добрыми глазами. Обычно она лучится оптимизмом, но сегодня выглядит уставшей. Под глазами — тени, уголки губ опущены.

— Госпожа Ариана, — она берёт меня за руку, и пальцы у неё холодные. — Спасибо, что согласились помочь. У нас сейчас трудные времена.

— Вам не за что благодарить меня, — говорю я, наливая ей чай. Мы садимся за маленький столик у окна. — Май и Жан взялись за дело вашего мужа, потому что уверены, что он прав.

— Да, Рури рассказал. — Маргари обхватывает чашку ладонями, словно греясь. — Он вернулся вчера от вас совсем другим. Успокоенным, что ли. Сказал, что адвокаты внушают надежду. И что вы его понимаете.

Я вспоминаю своё вчерашнее «убила бы» и краснею.

— Вы знаете, Ариана, я тихая женщина, — говорит Маргари, будто прочла мои мысли, — Я улыбаюсь покупателям, продаю хлеб, веду бухгалтерию. Но если бы я могла, я бы своими руками придушила этого Грегора. Он разрушает нашу жизнь.

— Маргари, — я наклоняюсь ближе. — Расскажите мне об этом Грегоре. Вы его знаете?

— Знала когда-то. — Она горько усмехается. — Он работал у нас. Давно, лет семь назад. Задолго до того, как открыл «Сладкий сон». Рури взял его подмастерьем. Он был способный, но... скользкий. Всё время искал, как бы обойти правила, вынюхивал что-то, совал нос в наши семейные дела.

— Почему он ушёл?

— Рури его выгнал. — Маргари делает глоток чая. — Он поймал Грегора на том, что тот записывал состав теста, пропорции, температуру выпечки. У него была целая тетрадь.

— И вы позволили ему уйти? С этой тетрадью?

Маргари вздыхает.

— Рури отобрал тетрадь и сжёг. Что ещё он мог сделать? Но Грегор, наверное, многое запомнил.

— А Лориан? Ученик, который ушёл к Грегору недавно?

Лицо Маргари темнеет.

— Лориан — просто глупый мальчишка. Талантливый, но глупый. Грегор пообещал ему больше денег и собственное имя на вывеске, он и купился. Я думаю, Грегор использовал его, чтобы восполнить пробелы в рецепте.

У меня в голове начинает складываться картина. Грегор семь лет назад пытался украсть рецепты — не вышло. Он открыл свою пекарню, а потом переманил Лориана, который работал на Рури и может помнить больше подробностей. И через него получил недостающие детали.

Я делаю мысленную пометку: передать Маю и Жану эту информацию. Если Грегор не сам придумал рецепт, а скопировал его, будучи учеником, это полностью меняет дело.

— Я расскажу мужьям, — обещаю я.

Маргари кивает и вдруг подаётся вперёд, сжимая мою руку.

— Спасибо вам, Ариана. Вы даже не представляете, что для нас значит эта помощь. Если мы проиграем, нам придётся закрыться. Мы не можем позволить себе платить Грегору отчисления за наш собственный рецепт. Вы ведь понимаете, что такое профессиональная гордость?

Я сжимаю её руку в ответ.

— Мои мужья — лучшие адвокаты в городе. Вы можете им довериться.

— Знаете, Ариана, — Маргари поднимается, забирая коробку с пышками, — я всегда вами восхищалась. Вы построили успешную пекарню с нуля. Пережили развод. Вышли замуж за двух драконов сразу. Вы сильная женщина, Ариана. И вашему слову я доверяю.

Она уходит, а я остаюсь обдумывать ее слова. Сильная женщина, надо же. Я всё ещё не привыкла к этому.

Госпожа Ильза заходит ближе к обеду. Это дородная женщина лет пятидесяти, с могучими руками и зычным голосом, который слышно за три квартала. Она поставляет молоко, сливки и масло половине города, и её фургон с нарисованной коровой знают все.

— Ариана, душенька! — гремит она с порога. — Дай мне своих пышек с вишней и чаю покрепче. Я сегодня с четырёх утра на ногах.

Я усаживаю её за столик, подаю заказ и сажусь напротив.

— Как дела в молочном мире, госпожа Ильза?

— Ой, не спрашивай! — она откусывает пышку и закатывает глаза от удовольствия. — Божественно. У тебя талант, деточка. Настоящий талант. А дела... Коровы доятся, клиенты платят, а сплетни как сливки — всегда поднимаются наверх.

— Сплетни? — я поднимаю бровь.

— Ну а как же! — она наклоняется ближе и понижает голос. — Ты слышала про Рури и Грегора?

— Слышала, — осторожно говорю я. — Мои мужья ведут это дело.

— Да что ты! — она всплёскивает руками. — Ну, тогда ты в курсе. А я вот что тебе скажу: Грегор этот — гнилой тип. Я ему молоко вожу, так он дважды пытался мне заплатить меньше, чем договаривались. Пришлось пригрозить, что перестану поставлять.

— А Лориана, ученика Рури, вы знаете?

— Эльфика этого? — Ильза фыркает. — Знаю, конечно. Он теперь у Грегора работает. Видела его на прошлой неделе. Выглядит неважно. Бледный, дёрганый. По-моему, Грегор его не столько нанял, сколько взял в рабство .

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Почему вы так думаете?

— А ты послушай. — Ильза отпивает чай и продолжает: — Лориан этот — тихий парень. Талантливый, но безвольный. Ему бы хорошего наставника, строгого, но справедливого. Вот Рури таким и был. А Грегор... он же как паук. Сначала заманивает, а потом все соки высасывает. Я слышала от зеленщика с Ремесленной улицы, что Грегор заставляет Лориана работать по шестнадцать часов и не платит жалования. А уйти парень не может, потому что связан каким-то контрактом.

— Что же это за контракт такой? — у меня внутри всё пылает от несправедливости.

— Ох, деточка, деталей не знаю. Но уверена, твои драконы бы этот контракт в щепки разнесли, если бы увидели. Где это видано, чтобы над работником так издевались?

Я мысленно аплодирую Ильзе. Она только что дала мне важнейшие зацепки. Лориан может быть ключевым свидетелем в этом деле. Более того: он сам может быть жертвой Грегора.

— Госпожа Ильза, — говорю я, вспоминая Жана сегодня утром, — а вы бы согласились дать показания в суде? О том, что Грегор пытался вас обмануть и об остальном тоже?

Она на секунду задумывается, а потом её лицо расплывается в широкой улыбке.

— С удовольствием. Этот скользкий гном мне ещё за прошлый месяц должен три серебрушки. Я ему всё припомню!

Вечером я возвращаюсь в особняк с тетрадкой, полной заметок. Жан выходит из кабинета, когда слышит мои шаги.

— Ну? — спрашивает он, обнимая меня за талию. — Что узнала?

Я выкладываю всё. Про Маргари и то, что Грегор работал у Рури семь лет назад и пытался украсть рецепты. Про Лориана, который может быть ключевым свидетелем и одновременно жертвой. Про контракт, который, возможно, его удерживает. И про Ильзу, которая готова дать показания о нечестности Грегора.

Когда я заканчиваю, в гостиной повисает тишина. Жан смотрит на меня с таким выражением, что я невольно краснею.

— Что? — спрашиваю я.

— Ты великолепна, — говорит он. — Ты за один день собрала больше информации, чем иной детектив за неделю.

— Я просто поговорила с людьми.

— Ты использовала свою сеть, — поправляет Май, откладывая бумаги. — Сладкую сеть. Ты знаешь этих людей, они тебе доверяют, они рассказывают тебе то, что не рассказали бы никому другому. Это бесценно.

— Итак, у нас есть две важные зацепки, — Жан начинает расхаживать по гостиной — верный признак того, что его мозг заработал на полную мощность. — Первая: свидетельства Маргари о том, что Грегор пытался украсть рецепты ещё семь лет назад. Это подрывает его позицию о «собственном изобретении». Вторая: Лориан как ключевой свидетель. Если мы докажем, что Грегор использовал его, чтобы получить недостающие детали рецепта, и купил его молчание незаконным контрактом, это позволит нам с легкостью выиграть дело.

— Но как добраться до Лориана? — спрашиваю я. — Если он связан контрактом, он не заговорит. Побоится.

— Вот тут, — Жан останавливается и смотрит на меня, — нам понадобишься ты.

— Я?

— Ты пекарь и член гильдии. Ты можешь встретиться с ним «случайно», — он выделяет это слово пальцами, — и поговорить. Хотя бы узнать, что его держит у Грегора.

— А если он не захочет говорить?

— Тогда ты просто угостишь его пышкой, — Май улыбается. — Никто не откажется от твоих пышек.

Я смотрю на них и чувствую, как во мне закипает азарт.

— Хорошо, — говорю я. — Завтра я схожу в «Сладкий сон». Нам в любом случае нужны их крендели для сравнения. И попробую поговорить с Лорианом.

Глава 3. Логово врага

«Сладкий сон» находится на той же Ремесленной улице, что и «Золотой колос», — всего в трёх кварталах. Грегор нагло поставил свою пекарню почти напротив конкурента. Это о многом говорит.

Я подхожу к витрине и рассматриваю выставленную выпечку. Медовые крендели лежат на самом видном месте — золотистые, посыпанные сахарной пудрой, перевязанные ленточками. Выглядят точь-в-точь как у Рури. Те же пропорции, тот же блеск глазури, та же форма. Даже непрофессионал легко узнает почерк мастера. Только вот мастер не тот.

Внутри пекарни светло и просторно. За прилавком стоит молоденькая девушка-человек с натянутой улыбкой. Посетителей почти нет — я специально выбрала такое время, когда мне никто не помешает.

— Добрый день! — щебечет девушка. — Желаете попробовать наши знаменитые медовые крендели? Лучшие в городе!

Я отмечаю про себя «лучшие в городе». Интересно, сколько раз в день она это повторяет.

— Мне, пожалуйста, полдюжины кренделей с собой, — говорю я, одаривая её самой дружелюбной улыбкой. — И чай с лимонным пирожным.

Девушка оживляется, упаковывает крендели в коробку, перевязанную бечёвкой, и подаёт мне чай и пирожное — бисквит с лимонным кремом, выглядит аппетитно. Я расплачиваюсь и сажусь за столик у окна, спиной к девушке за стойкой.

Я отпиваю чай. Он хорош — крепкий, с лимонной цедрой. Но пирожное меня интересует больше. Я аккуратно разрезаю бисквит ложечкой.

Пора.

Я оглядываюсь. Зал пуст. Девушка за прилавком протирает витрину и не смотрит в мою сторону. Я быстро достаю из кармана заранее приготовленный волос — длинный, светлый, выдернутый из щётки Линнеи. Моя помощница — яркая блондинка, и её волосы совершенно не похожи на мои. Идеальная улика.

Я аккуратно вдавливаю волос в крем пирожного. Получается отвратительно натурально.

— Простите! — говорю я громко, и мой голос разносится по пустому залу. — Простите, можно вас на минутку?

Девушка подходит, её улыбка всё ещё на месте, но в глазах — лёгкое беспокойство.

— Что-то не так?

— Боюсь, что да. — Я указываю на пирожное. — Смотрите.

Она наклоняется и видит волос. Её лицо бледнеет.

— О боги... Госпожа, мне так жаль! Это какая-то ужасная ошибка! Я сейчас позову старшего пекаря...

— Нет-нет, — я останавливаю её жестом. — Старшего пекаря не нужно. Я сама пекарь и не хочу устраивать скандал. Я только хочу знать, кто готовил именно это пирожное. Поговорить с ним и убедиться, что у вас соблюдают гигиену. У меня своя пекарня, и я понимаю, как важна репутация.

Я говорю мягко, доверительно, с пониманием. Девушка расслабляется. Она явно боится, что я устрою скандал, а я вместо этого предлагаю решить всё тихо.

— Я... я не знаю, кто именно готовил пирожные сегодня, — говорит она. — Но я могу спросить на кухне.

— Пожалуйста. Я просто сделаю ему профессиональное и дружеское внушение, ничего больше, — Я улыбаюсь. — Пекари должны поддерживать друг друга.

Девушка кивает и исчезает за служебной дверью. Я слышу её шаги по коридору, а потом приглушённый голос:

— Лориан! Тебя просят в зал!

Через минуту она возвращается. За ней идёт молодой эльф-полукровка, тощий, бледный, с тёмными кругами под глазами. Волосы спрятаны под шапочку. Рубашка в муке. Пальцы дрожат. Он выглядит так, словно не спал неделю.

— Это вы готовили бисквиты сегодня? — спрашиваю я, стараясь говорить нейтрально.

Он бросает быстрый взгляд на девушку, потом на меня. В его глазах — затравленный страх. Он уже ожидает, что его будут ругать.

— Я... да, госпожа. Я. Это была моя смена.

— Подойдите ближе, пожалуйста.

Он подходит. Я указываю на пирожное. Девушка стоит рядом, переминаясь с ноги на ногу.

— Вот здесь, в креме, я нашла волос. — Я поднимаю пирожное так, чтобы видно было им обоим. — Это неприятно. Но я не хочу скандала. Я просто хочу убедиться, что вы соблюдаете правила гигиены. Вы всегда носите шапочку? Вы моете руки перед работой?

Лориан краснеет. Его лицо идёт пятнами.

— Я всегда ношу шапочку на кухне, — говорит он тихо. — И я мою руки. Я не знаю, как волос мог попасть в крем.

— Я вам верю, — говорю я и вижу, как он вздрагивает от неожиданности. Кажется, ему давно никто не говорил этих слов. — Но будьте внимательнее. Волос может прицепиться к самой шапочке, когда вы ее надеваете, и упасть с головы в самый неподходящий момент. У всех бывают ошибки. Главное — исправлять их.

— Да, госпожа. Спасибо, госпожа.

Девушка рядом со мной выдыхает с явным облегчением. Скандала не будет. Репутация пекарни не пострадает. Она уже мысленно благодарит меня за это.

— Вот и славно, — я встаю, беру коробку с кренделями и сумочку. — Я загляну к вам ещё. Выпечка у вас вкусная, несмотря ни на что. И чай тоже.

Я прохожу мимо Лориана, и в этот момент, заслонённая от девушки его телом, быстро опускаю руку в карман его фартука. Маленькая записка скользит внутрь — бесшумно, незаметно. Лориан замирает. Его глаза расширяются. Он чувствует прикосновение, но не понимает, что произошло. Я прохожу мимо, даже не взглянув на него, и направляюсь к выходу.

— Всего доброго! — бросаю я через плечо. — Хорошего дня!

Колокольчик над дверью звякает, и я выхожу на улицу. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно за три квартала.

Я иду по Ремесленной улице, не оглядываясь. Внутри меня разливается странная смесь страха и восторга. Я только что провернула маленькую шпионскую операцию прямо под носом у врага!

Записка в конверте была короткой:

«Лориан, меня зовут Ариана. Я владелица "Сладкой пышки" и жена адвокатов, которые представляют Рури. Мы знаем, что ты не виноват и Грегор тебя использует. Если хочешь выбраться — приходи сегодня вечером в "Сладкую пышку" через черный ход. Никто не узнает».

Теперь всё зависит от него. Прочитает ли? Не испугается ли? Не побежит ли к Грегору с доносом?

Нет. Я видела его глаза. Затравленные, отчаянные. Он уцепится за любую надежду. А я только что её дала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

***

Вечером я отпускаю Линнею пораньше. Объясняю, что у меня запланирована личная встреча. Она понимающе кивает и исчезает, а я остаюсь одна в пустой пышечной. За окном сгущаются сумерки. Я зажигаю лампы, завариваю свежий чай, выкладываю на блюдо пышки. Если все действительно так, как говорит Ильза, ему нужно нормально поесть.

Время тянется медленно. В голову лезут сомнения. А что, если Лориан испугался и выбросил записку? Что, если...

В дверь чёрного хода тихо стучат.

Я вздрагиваю и иду открывать. На пороге стоит Лориан.

Он выглядит даже хуже, чем днём. При тусклом свете фонаря над чёрным ходом видны синяки под глазами, ввалившиеся щёки, дрожащие руки, сальные светлые волосы. Одет в ту же перепачканную мукой рубашку. Такое впечатление, что он тайком сбежал с работы.

— Госпожа Ариана? — голос у него тихий, почти шёпот. — Я получил ваше письмо.

— Заходи, — я отступаю в сторону, пропуская его. — Ты голоден?

Он заходит и оглядывается — быстро, нервно, словно ожидает засады.

— Я не могу долго, — говорит он. — Если Тереза узнает, что я ушёл…

Тереза это и есть старший пекарь у Грегора, — вспоминаю я. Старая грымза с мерзким характером, но хитрая и опытная. Неудивительно, что они с этим гномом спелись.

— Терезы здесь нет. Садись. — Я усаживаю его за столик в глубине зала, подальше от окон, и ставлю перед ним блюдо с пышками. — Ешь. Потом поговорим.

Он съедает три пышки быстрее, чем я успеваю налить чай. Потом замечает мой взгляд и краснеет.

— Простите. Я сегодня не обедал. И вчера не ужинал.

— Грегор тебя не кормит?

Лориан горько усмехается.

— Он говорит, что еда — это часть жалованья. А жалованье он мне не платит.

— Совсем?

— Совсем. — Он отпивает чай, и его руки немного перестают дрожать. — У меня контракт, госпожа Ариана. Я подписал его, когда ушёл от Рури. Грегор обещал мне долю от прибыли, своё имя на вывеске, хорошие условия. Но в контракте было мелким шрифтом... — он замолкает.

— Что было мелким шрифтом? — мягко спрашиваю я.

Лориан поднимает на меня глаза. Затравленные. Отчаянные.

— Что так как я являюсь партнером, жалованье мне не полагается. А долю от прибыли я не получаю, потому что прибыли нет. Так говорит Грегор, когда показывает мне отчеты. Так что кормит он меня в долг. А еще я не могу уйти. Если уволюсь — должен выплатить неустойку за «разглашение коммерческой тайны». Даже если сам Грегор меня уволит — я всё равно буду должен. Грегор говорит, что это стандартный контракт.

— Это не стандартный контракт, — говорю я. — Это рабство.

Он молчит. Но по его глазам видно: он и сам это понимает. Просто не видит выхода.

— Лориан, — я наклоняюсь ближе, — расскажи мне про рецепт кренделей. Откуда он у Грегора?

Лориан отводит взгляд.

— Я не могу. Если я расскажу — это нарушение контракта. Грегор говорил: если я кому-то проболтаюсь, он засудит меня и мою семью. У меня мать больная, ей нужны лекарства, а я...

— Лориан. — Я кладу ладонь на его руку. — Посмотри на меня.

Он поднимает глаза.

— Мои мужья — адвокаты. Очень хорошие адвокаты. Лучшие в городе. Ты понимаешь, о чём я?

Он неуверенно кивает.

— Твой контракт, скорее всего, незаконен, — продолжаю я. — Неустойка за уход? За «разглашение коммерческой тайны», которой на самом деле нет, потому что рецепт краденый? Это не контракт, это шантаж. Если ты расскажешь правду, мои мужья разорвут этот контракт в клочья. И Грегор ещё будет должен тебе невыплаченное жалованье.

— А если не получится? — шепчет он. — А если Грегор выиграет? Он говорил, что у него связи в гильдии. И что он нанял лучшего адвоката.

— Адвоката? — переспрашиваю я. — Ты знаешь, как его зовут?

— Нет. Грегор не говорил при мне. Только хвастался, что этот адвокат очень дорогой и никогда не проигрывает.

Я делаю мысленную пометку: сообщить Жану и Маю. Если у Грегора есть адвокат, да ещё и «никогда не проигрывает» — им нужно об этом знать. Интересно, кто это? В городе не так много юристов такого уровня.

— Послушай, — говорю я, возвращаясь к главному, — давай так. Ты пока ничего не рассказываешь. Просто приходи завтра в контору «Золотая жила». Мои мужья посмотрят твой контракт. Бесплатно. И скажут, есть ли у тебя шанс из него выйти или добиться пересмотра. Это не будет нарушением вашего договора, Грегору не к чему будет придраться. Договорились?

Лориан мнётся. Я вижу, как в нём борются страх и надежда.

— Я не знаю... Если Грегор узнает...

— Мы сделаем всё тихо. — Я подвигаю к нему ещё одну пышку. — Завтра в полдень. Сможешь сбежать?

— В полдень Тереза уходит на обед, — медленно говорит он. — Я могу сказать, что мне нужно в аптеку. За лекарством для матери. Это правда, кстати.

— Вот и скажи. — Я улыбаюсь. — И никто ничего не заподозрит. А лекарство я пришлю к тебе домой сама.

Лориан смотрит на пышку в своих руках, потом на меня. В его глазах впервые за вечер появляется что-то, похожее на надежду.

— Хорошо, — говорит он. — Я приду.

***

Я возвращаюсь в особняк поздно. Май и Жан ждут меня в гостиной. У обоих — встревоженные лица. Когда я рассказываю о своей вылазке, о волосе в пирожном и разговоре с Лорианом, Май качает головой, а Жан прищуривается.

— Подбросила волос в пирожное? — переспрашивает он. — И сунула записку в карман фартука Лориану прямо на глазах у продавщицы?

— Не на глазах. Она ничего не видела.

Жан молчит. А потом смеётся, запрокинув голову.

— Моя жена, — говорит он, отсмеявшись, — только что провернула шпионскую операцию уровня имперской разведки. И всё из-за рецепта медовых кренделей. Я горжусь тобой.

— Я тоже, — добавляет Май. — Безупречная операция!

— Спасибо, — я приседаю в шутливом реверансе, — но это ещё не всё. Лориан сказал, что у Грегора есть дорогой адвокат. Который «никогда не проигрывает».

Улыбка исчезает с лица Жана. Он мрачнеет.

— Никогда не проигрывает? — переспрашивает он. — В этом городе есть только три адвоката, о которых можно так сказать. Я — один из них. Осталось два.

— Узнаем завтра на предварительном слушании, — говорит Май. — Адвокат Грегора будет там.

— А Лориан? — спрашиваю я. — Он придёт в полдень. Вы поможете ему?

Жан и Май переглядываются.

— Конечно, поможем, — говорит Май. — Контракт, который ты описала, — это не трудовой договор, а долговая кабала. Он нарушает минимум три закона. Мы разорвём его в два счёта.

— И тогда Лориан станет нашим главным свидетелем, — добавляет Жан. — Он знает, откуда у Грегора рецепт. Если он подтвердит, что Грегор использовал его, чтобы восполнить пробелы в украденном рецепте, — патент аннулируют.

Я представляю лицо Рури, когда он узнает, что его бывший ученик даст показания против Грегора. Это будет прекрасное зрелище.

— Завтра важный день, — говорит Жан. — Нужно всё спланировать. А сейчас... — он берёт коробку с кренделями, которую я принесла из «Сладкого сна», — давайте пробовать улики.

Мы втроём садимся за стол. Я раскладываю крендели — каждому по одному от Грегора и от Рури (крендели Рури доставили из его пекарни незадолго до моего прихода). Пробуем.

— Одинаковые, — говорю я. — На девяносто девять процентов. А может, и на все сто. У Грегора и Рури одни и те же поставщики, так что, если рецепт один, то и разнице во вкусе неоткуда взяться.

— Я вообще разницы не чувствую, — задумчиво говорит Май, прожевывая крендель.

— Куда уж тебе. Если даже Ариана с ее профессиональным опытом не может их различить, — вздыхает Жан, откусывая кусок кренделя. — Вывод может быть только один. Рецепт и правда краденый.

Он откидывается в кресле и улыбается — хищно, остро. Так, как улыбается дракон, который уже видит свою победу.

— Осталось только это доказать, — говорит он.

Глава 4. Предварительное слушание

Май

В зале суда приятная полутьма, воздух пахнет бумажной пылью и потом. Защитные чары, вплетённые в стены, слегка гудят, когда проходишь сквозь дверной проём. Я привык к этому ощущению напряжения за сто пятьдесят лет практики, но каждый раз, когда захожу сюда, внутри что-то подбирается. Охотничий инстинкт. Предвкушение битвы.

Я сижу на скамье позади стола истца — на своём привычном месте. Жан стоит рядом, перебирая бумаги. Его лицо — маска спокойствия, но я знаю брата слишком хорошо: он в боевом режиме. Чуть сужены зрачки, плечи напряжены, пальцы слегка подрагивают, словно он готовится впиться когтями в шею противника. Жан чует его ещё до того, как тот появляется в зале.

Рури сидит рядом со мной. Он непривычно тих и собран. Его рыжая борода расчёсана и заплетена в затейливую косу, сюртук застёгнут на все пуговицы. Гном боится, но старается не показывать этого.

— Всё будет хорошо, — говорю я ему негромко. — Жан знает, что делает.

— Я не сомневаюсь в господине Жане, — отвечает Рури. — Я сомневаюсь в справедливости этого мира. Слишком часто побеждает тот, у кого больше денег.

— Не сегодня, — обещаю я.

Дверь открывается, и входит Грегор.

Это тощий гном с козлиной бородкой, одетый в белую рубашку с отложным воротником и дорогой сюртук. Он выглядит как победитель. Голова поднята, плечи расправлены, на губах — снисходительная улыбка. Он уверен в себе.

Жан даже не смотрит на гнома. Он смотрит на того, кто идёт за ним.

Человек. Высокий, худощавый, с длинным лицом и холодными серыми глазами. Одет в безупречный тёмно-синий костюм, явно сшитый на заказ. В руках — кожаный портфель с серебряными застёжками. Движения скупые, точные, выверенные. Он оглядывает зал, замечает Жана — и на секунду их взгляды скрещиваются.

Я не знаю этого человека. Никогда не видел его в нашем городе. Но Жан явно знает. Я вижу, как едва заметно напрягается его челюсть.

— Кто это? — шепчу я.

— Харольд, — отвечает Жан тихо. — Из Бромхольма. Специализируется на патентных спорах. Жёсткий, беспринципный, очень дорогой.

— Насколько дорогой?

— Его гонорар за одно дело равен годовому доходу средней пекарни, — Жан криво усмехается. — Грегор, видимо, вложил в это всё, что у него есть.

Харольд садится за стол ответчика, раскладывает бумаги. Движения плавные, уверенные. Ни одного лишнего жеста. Такие люди опасны — они не ошибаются и всегда имеют план на десять ходов вперёд.

Судья — пожилая эльфийка с седыми волосами и острым взглядом. Госпожа Элеонора Тиндариэль, справедливая, строгая, не любящая клоунады в зале суда. Уже хорошо.

— Слушается дело о патентном споре, — объявляет она. — Истец: господин Рури, владелец пекарни «Золотой колос». Ответчик: господин Грегор, владелец пекарни «Сладкий сон». Предмет спора: патент на рецепт медовых кренделей. Стороны готовы?

— Готовы, ваша честь, — говорит Жан, поднимаясь.

— Готовы, — вторит ему Харольд, и его голос звучит спокойно и неприятно.

— Истец, изложите суть претензии.

Жан выходит на середину зала.

— Ваша честь, ответчик зарегистрировал патент на рецепт, который не является его интеллектуальной собственностью. Данный рецепт был создан прадедом истца более трёхсот лет назад и передавался в семье Рури из поколения в поколение. Мы предоставили суду письменные доказательства — книгу рецептов деда истца, датированную четыреста семьдесят третьим годом, где данный рецепт упоминается как фамильный. Также мы предоставили показания супруги истца, госпожи Маргари, молочницы госпожи Ильзы, а также соседей пекарни, которые подтверждают: крендели по данному рецепту выпекались в «Золотом колосе» задолго до открытия «Сладкого сна».

Судья просматривает бумаги. Кивает.

— Ответчик, ваша позиция?

Харольд поднимается.

— Ваша честь, я понимаю чувства истца. Тяжело видеть, как кто-то другой добивается успеха с тем, что ты считаешь своим. Но позвольте обратить внимание суда на несколько фактов.

Он делает паузу и обводит взглядом зал, концентрируя все внимание на своих словах.

— Факт первый: записи, предоставленные истцом, не являются юридически значимым доказательством. Это просто старая тетрадь, которая не заверена и не датирована в установленном порядке. Факт второй: господин Рури никогда не регистрировал патент на этот рецепт. Если рецепт настолько ценный — почему он не защитил его законом? Факт третий: мой клиент зарегистрировал патент в полном соответствии с процедурой. Он предоставил описание рецепта и все необходимые документы. Закон на его стороне.

— Это спорный вопрос, — вмешивается Жан. — Патентное право не защищает того, кто не является автором. Мы намерены доказать, что рецепт был украден.

— И как же вы собираетесь это доказать? — Харольд приподнимает бровь.

— У нас есть несколько свидетельств. Во-первых, показания госпожи Маргари: ответчик работал у истца семь лет назад и был уличён в попытке скопировать фамильные рецепты. Во-вторых, — Жан делает паузу, — мы намерены доказать, что ответчик не разрабатывал рецепт самостоятельно. Ему неоткуда было его взять, кроме как от истца.

— Это голословное утверждение.

— Отнюдь. — Жан поворачивается к судье. — Ваша честь, мы провели небольшое расследование и выяснили любопытную деталь. Господин Грегор, открыв свою пекарню, переманил к себе тех же поставщиков, что и у господина Рури. Того же мукомола, того же молочника, того же поставщика специй. Чтобы крендели получались идентичными, ему нужны были те же ингредиенты. Если бы он разрабатывал рецепт самостоятельно, разве не логичнее было бы экспериментировать с разными поставщиками?

Харольд чуть прищуривается.

— Это не доказательство, — говорит он. — Мой клиент выбрал этих поставщиков, потому что они лучшие в городе. Это деловая логика, а не преступление. Зачем тратить деньги на эксперименты, если можно сразу взять лучшее?

— Лучшее, которое до вас уже нашёл господин Рури, — парирует Жан. — Ваша честь, у нас также есть свидетель, готовый подтвердить, что ответчик получил рецепт не самостоятельно, а с помощью бывшего ученика истца, которого переманил к себе незаконным контрактом. Мы просим время, чтобы представить этого свидетеля и его показания.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В зале повисает тишина.

Харольд молчит. Он не ожидал, что мы так быстро выйдем на Лориана. Или не думал, что мы решимся представить его суду.

— Ходатайство удовлетворено, — говорит судья. — Действие патента приостанавливается на две недели. За это время истец должен представить свидетеля и дополнительные доказательства. Если за две недели доказательств не будет — патент останется в силе.

Жан склоняет голову.

— Благодарю, ваша честь.

Харольд тоже кивает, но я вижу, как желваки ходят под его скулами. Он проиграл первый раунд.

После заседания мы выходим на улицу. Рури тяжело дышит.

— Две недели, — повторяет он. — Всего две недели!

— У нас есть Лориан, — говорю я. — Если он подтвердит, что Грегор использовал его, чтобы восполнить пробелы в рецепте, — патент аннулируют.

— А если он не придёт в суд? — тихо спрашивает Рури.

Я не отвечаю.

Жан молча идёт рядом. Его лицо кажется безразличным, но я знаю, что сейчас он прокручивает в голове заседание в поисках ошибок. Своих и оппонента.

— Что ты думаешь о Харольде? — спрашиваю я.

— Он опасен, — коротко отвечает Жан. — И он знает о Лориане.

— Думаешь, они попытаются надавить на парня?

— Обязательно. Сейчас все зависит от того, придет ли он к нам сегодня. Полдень уже скоро, Грегор не успеет ничего предпринять. Мы должны убедить Лориана дать показания.

Я смотрю на часы. Действительно, заседание продлилось почти до полудня. Если Лориан действительно решился прийти к нам в контору, он должен быть уже на месте. Грегор и его адвокат не смогут перехватить его.

— В таком случае, нам нужно спешить, — говорю я.

Жан кивает.

— Идём.

Лориан приходит ровно в двенадцать.

Он входит в контору робко, оглядываясь по сторонам, словно ожидает, что из-за угла выскочит Грегор с полицией. Под глазами у парня тени, руки дрожат, но во взгляде — решимость.

Я провожаю его в малую гостиную — ту самую, где позавчера сидел Рури. Жан уже там. Он сидит в кресле, нарочно расслабленный, почти небрежный, чтобы не напугать парня.

— Лориан, присаживайтесь, — Жан кивает на кресло напротив. — Чай? Пышки? Ариана утром пекла, с заварным кремом.

Лориан колеблется, но садится. От пышек отказывается, но чай берёт. Обхватывает чашку ладонями, словно ему срочно нужно согреться, хотя в комнате тепло.

— Госпожа Ариана сказала, что вы можете помочь, — говорит он тихо. — Посмотреть мой контракт. И сказать, есть ли шанс его расторгнуть.

— Мы можем, — говорю я. — Покажи его.

Лориан достаёт из-за пазухи сложенный вчетверо лист. Бумага белая, но на сгибах почти протёрлась — видно, что он перечитывал контракт много раз. Я беру лист, разворачиваю и начинаю читать.

Чем дальше я читаю, тем меньше мне это нравится. Жан видит мое выражение лица и не выдерживает:

— Что там, Май?

— Это не контракт, — говорю я. — Это ловушка.

Я передаю лист Жану. Тот пробегает глазами по строкам — и его лицо каменеет.

— Пункт первый, — зачитывает Жан вслух, — «Работник принимается на должность младшего пекаря с испытательным сроком один месяц». Пока стандартно. Пункт второй: «По истечении испытательного срока работник становится партнёром и получает долю от прибыли». Тоже звучит неплохо. Но дальше — внимание. Пункт третий: «В период партнёрства работник не получает фиксированного жалованья, поскольку его доходом является доля от прибыли». Далее: «В случае отсутствия прибыли работник не получает никаких выплат».

— Прибыли нет, — тихо говорит Лориан. — Грегор показывает мне отчёты каждый месяц. Всегда одно и то же: расходы равны доходам. То есть я работаю бесплатно.

— Это мы уже поняли, — хмуро говорит Жан. — И эти отчеты нужно будет проверить как следует. Но это ещё не всё. Пункт семь: «В случае расторжения договора по инициативе работника, работник обязуется выплатить работодателю неустойку в размере пяти тысяч золотых за разглашение коммерческой тайны». И далее: «Коммерческой тайной считается любая информация, полученная работником в процессе работы, включая рецепты, технологии, списки поставщиков и методы управления». Пункт десятый: «В случае увольнения по инициативе работодателя неустойка сохраняется».

— Он не может уволиться, — говорю я. — И его не могут уволить без того, чтобы он остался должен. Это кабала в чистом виде.

— Именно. — Жан возвращает контракт Лориану. — Лориан, этот договор незаконен. Он нарушает минимум три закона о трудовых отношениях. Неустойка такого размера — это кабальная сделка. Определение «коммерческой тайны» слишком размытое и позволяет Грегору объявить тайной что угодно. И уволить тебя в любой момент с выплатой неустойки, даже если ты ничего не разглашал. Такой договор не может иметь законной силы.

Лориан поднимает на него глаза.

— То есть... я могу уйти от него и мне ничего за это не будет?

— Можешь, — кивает Жан. — Более того, ты можешь подать встречный иск. За невыплату жалованья, принуждение к труду и моральный ущерб.

— Но... у меня нет денег на адвоката, — тихо говорит Лориан.

— Мы возьмём это дело бесплатно, — говорю я. — Потому что оно напрямую связано с делом Рури. Лориан, твои показания очень важны, они помогут нам выиграть дело Рури и расторгнуть ваш контракт с Грегором. Мы сделаем все возможное, чтобы тебя не признали соучастником.

Лориан молчит. Я вижу, как в его глазах борются страх и надежда.

— Они угрожали мне, — говорит он наконец. — Грегор и Харольд.

Мы с Жаном переглядываемся.

— Когда? — спрашивает Жан.

— Вчера вечером, когда я вернулся от госпожи Арианы. Грегор вызвал меня к себе в кабинет. Там был этот адвокат, Харольд. Грегор сказал, что если я хоть слово скажу в суде, он уничтожит меня. А Харольд добавил, что у них есть связи и они позаботятся о том, чтобы моя мать осталась без лекарств.

У меня внутри всё холодеет. Вот, значит, как. Они уже начали запугивать парня.

— Лориан, — Жан подаётся вперёд, я вижу в его глазах хищный блеск, — то, что они сделали, называется давление на свидетеля. Это серьезное преступление. Если ты дашь показания об этом в суде, Харольд может лишиться адвокатской лицензии. А Грегор сядет в тюрьму.

— Но моя мать...

— Мы защитим твою мать, — твёрдо говорю я. — Не только у Харольда есть связи в городе. Мы можем договориться с аптекарем, чтобы лекарства доставляли ей на дом и в долг, пока не закончится суд. А после суда у тебя будут деньги — компенсация от Грегора.

Лориан смотрит на меня. На Жана. На свой контракт, который сжимает в руке. И медленно выдыхает.

— Хорошо, — говорит он. — Я расскажу всё.

— Тогда начнём прямо сейчас, — Жан берёт чистый лист бумаги. — Рассказывай, что ты знаешь. О рецепте, о Грегоре, о контракте. Мы запишем каждое слово.

И Лориан начинает рассказывать.

Про то, как Грегор заманил его обещаниями богатства и успеха. Про контракт, который он подписал не глядя — потому что верил, что ему дают шанс всей жизни. Про то, как Грегор начал расспрашивать его о рецепте Рури — сначала осторожно, потом всё настойчивее. Как они вместе с Грегором восстанавливали рецепт по обрывкам воспоминаний. Как Лориан пытался возражать, говорил, что это неправильно, но Грегор угрожал, давил, напоминал о контракте, который не позволяет ему уйти.

— Этого достаточно, — говорит Жан, дослушав до конца. — У нас есть всё необходимое.

Я записываю последние показания Лориана. Потом мы даём ему подписать протокол. Когда парень ставит свою подпись, я вижу, что его пальцы всё ещё дрожат. Надеюсь, ему хватит смелости прийти в суд.

— Я свободен? — спрашивает Лориан тихо.

— Осталось только выиграть суд, — говорю я.

— И ещё, — добавляет Жан, — скажи Грегору, что адвокаты Рури вызывали тебя на допрос, но ты отказался говорить. Это собьёт их с толку. Ты вернёшься в пекарню и будешь работать, как обычно. А когда настанет день суда — ты просто придёшь на заседание и расскажешь правду. Грегор ничего не успеет сделать.

Лориан кивает. Встаёт. Задерживается у двери.

— Господин Жан, господин Май... Спасибо.

— Пока не за что, — отвечает Жан. — Ждем тебя в суде, Лориан.

Юноша уходит. Мы с братом остаёмся вдвоём в гостиной. Я смотрю на протокол допроса и чувствую знакомое предвкушение.

— У нас всё есть, — говорю я. — Показания, улики, свидетель.

— Этого хватит, чтобы разорвать Харольда в клочья, — соглашается Жан. — Но нужно правильно всё подать.

— Ты справишься, — я хлопаю его по плечу. — Ты же лучший адвокат в городе.

— Один из трёх, — поправляет он с усмешкой. — Но в нашем случае этого достаточно

Глава 5. Крендели и пышки

Ариана

В день суда я жду их дома.

Честно говоря, это самое трудное — ждать. Когда сидишь не в зале суда, а в гостиной особняка и смотришь на часы, время тянется как патока. Я сижу на диване, подобрав ноги под себя, и считаю минуты до конца заседания.

Когда входная дверь открывается, я вскакиваю и несусь в прихожую.

Они входят вдвоём. По их лицам я сразу всё понимаю. У Жана — сдержанное удовлетворение. У Мая — широкая, тёплая улыбка.

— Вы выиграли, — говорю я.

— Выиграли, — подтверждает Жан, и я вижу, как его плечи расслабляются. — Вчистую.

Я бросаюсь к ним. Май ловит меня в объятия, Жан обнимает со спины, и мы втроём стоим в холле, сжимая друг друга, как после долгой разлуки.

— Рассказывайте, — требую я, когда мы наконец заходим в гостиную. — С самого начала. Кто что сказал, кто что сделал, как выглядел Грегор. Не упускайте ни одной детали.

Жан садится в своё кресло, я — на подлокотник, как всегда. Жан обнимает меня одной рукой, Май наливает чай и устраивается напротив.

— Мы вошли в зал ровно в десять, — начинает Май. — Вчетвером. Я, Жан, Рури и Лориан.

— Харольд, когда увидел Лориана за нашим столом, даже бровью не повёл. — Жан усмехается. — А вот Грегор...

— Побледнел, — подхватывает Май. — Начал что-то шептать Харольду на ухо. Тот отмахнулся. Кажется, он до последнего не верил, что Лориан посмеет дать показания. А когда Лориан вышел к судье и начал говорить...

— Как он держался? — перебиваю я.

— Отлично, — говорит Жан. — Я начал с прямого допроса. Попросил рассказать, как он попал к Грегору. И Лориан рассказал всё: как его переманили обещаниями, как дали подписать контракт с кабальными условиями, как Грегор расспрашивал его о рецепте Рури. Как они вместе с Грегором восстанавливали рецепт по крупицам. Харольд возразил, что Грегор создавал рецепт с нуля вместе с Терезой, но ее показания…

— Как? Терезу тоже вызвали? — изумилась я.

— Да, — Май кивает. — Жан вытащил её сразу после Лориана. Она вошла, увидела его — и побледнела. Жан спросил напрямую: «Госпожа Тереза, вы участвовали в разработке рецепта медовых кренделей совместно с господином Грегором?»

— А она что?

— Сказала «да», — Жан отпивает чай. — Тогда я попросил её описать процесс. Она сразу же начала путаться, не могла указать ни одной конкретной детали. Тогда я спросил: «Сколько времени заняла разработка?». Она ответила: «Несколько месяцев». Я спросил: «Какие именно ингредиенты вы пробовали в этот период? Какие пропорции меняли? Сколько пробных партий испекли?». Она не смогла толком ответить ни на один вопрос.

— Потому что не было никакой разработки! — догадываюсь я.

— Именно, — Жан кивает. — И вот тут я достал накладные от поставщиков за тот период. Надо отдать им должное, они действительно лучшие из лучших и свои записи ведут аккуратно и чётко. Ни одной дополнительной закупки. Ни одной пробной партии. Ничего, что указывало бы на эксперименты с рецептурой, которые описаны в записях Грегора. Грегор с самого начала закупал ровно те ингредиенты и в тех пропорциях, которые нужны для кренделей Рури.

— А что Харольд?

— Молчал, — усмехается Май. — Потому что ответить ему было нечего.

— А показания Маргари? — спрашиваю я у Жана. — Про Грегора, который семь лет назад пытался украсть рецепты?

— Маргари была великолепна, — говорит Жан. — Рассказывала всё четко и по делу, без лишних эмоций. Ее показания и показания госпожи Ильзы — о том, что Грегор переманил к себе тех же поставщиков, что и у «Золотого колоса» вместе создали картину, которую невозможно опровергнуть. Рецепт не разрабатывался. Его украли.

Я выдыхаю с облегчением. Рука Жана скользит с моей талии на бедро и возвращается обратно, мягко и бережно поглаживая.

— А контракт Лориана? — спохватываюсь я.

При этом вопросе Жан и Май переглядываются.

— Контракт Лориана, — говорит Май, — стал вишенкой на этом торте. Жан зачитал его по пунктам. Партнёрство без жалованья. Неустойка за разглашение коммерческой тайны. Сохранение неустойки даже при увольнении без доказательств факта разглашения.

— А потом, — Жан ставит чашку на стол, — я спросил Лориана напрямую: «Господин Лориан, расскажите суду, что произошло после предварительного слушания».

— И что он рассказал?

— Он рассказал как Грегор и Харольд вызвали его в кабинет. Как угрожали ему и его больной матери. Как требовали молчать. — Жан хищно улыбается.

— Ты не представляешь, какой после этого в зале поднялся шум, — продолжает Май. — Судья трижды призывала к порядку. А Харольд... Харольд после этих слов побледнел.

— Потому что давление на свидетеля — это уголовное преступление, — добавляет Жан. — Если бы Лориан подал отдельный иск, Харольд мог бы лишиться адвокатской лицензии. Он это прекрасно понимал.

— Харольд пытался возражать. Говорил, что Лориан лжёт. Что это месть обиженного работника. Но у нас были доказательства. Контракт. Показания Терезы, которая не смогла описать процесс разработки. Записи деда Рури. Накладные поставщиков, подтверждающие отсутствие экспериментальных закупок. И показания Маргари о попытке кражи семилетней давности. Его слова на фоне всего этого выглядели жалко, — Май пожимает плечами. — У нас было всё. А у него — ничего.

— И какое решение принял суд? — я смотрю на них сияющими глазами.

— Патент аннулирован, — говорит Жан. — Рецепт признан собственностью семьи Рури. Контракт Лориана признан недействительным. Сам Лориан получит компенсацию за невыплаченное жалованье и моральный ущерб.

— А Харольд?

— Харольд после заседания подошёл ко мне, — Жан говорит спокойно, но его лицо прямо-таки светится от удовольствия. — Сказал, что он сожалеет, что взялся за это дело. А потом добавил, что в нашем городе слишком хорошие адвокаты, и он, пожалуй, вернётся в Бромхольм.

Я смеюсь. Смеюсь и чувствую, как из глаз текут слёзы облегчения. Май встает, подходит ко мне и ласково вытирает их с моего лица. Пальцы у него сухие и горячие. Он наклоняется и целует меня в губы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Все хорошо, Ариана. — говорит он. — Не надо плакать. Сегодня у нас гости. Они будут здесь с минуты на минуту.

Через час мы сидим за накрытым столом.

Рури всё ещё одетый в новый сюртук, в котором был в зале суда, широко улыбается, словно он сегодня именинник. Рядом с ним — Маргари, её глаза сияют от счастья. И я замечаю, как изменился Лориан. Исчезли тени под глазами, расправились плечи, и на лице появилось выражение спокойной уверенности. Он как будто повзрослел.

— Я хочу кое-что сказать, — Рури поднимается с бокалом в руке. — Госпожа Ариана, господин Жан, господин Май. Вы спасли нашу семью. Вы спасли наш бизнес. Вы спасли наши крендели. — Он усмехается в бороду. — Я не умею говорить красиво. Но я хочу, чтобы вы знали: «Золотая жила» — лучшая адвокатская контора в этом городе. И я буду рекомендовать вас всем.

— Спасибо, Рури, — говорит Жан. — Но справедливость требует отметить, что без Арианы мы бы не справились.

— Я знаю! — Рури поворачивается ко мне. — Госпожа Ариана, вы — лучший пекарь в городе и лучший детектив! — Он поднимает бокал. — За вас!

— За госпожу Ариану! — подхватывает Лориан.

Я краснею и прячу лицо за бокалом.

— Лориан, — говорю я, когда мы осушаем свои бокалы, — что ты будешь делать теперь?

— Рури предложил мне вернуться, — говорит он. — Не учеником — младшим пекарем. С настоящей зарплатой и нормальным контрактом, который проверили господин Жан и господин Май.

— Парень уж очень талантливый, — бурчит Рури. — Дурак, но талантливый. Я не смог его бросить после того, что он для меня сделал.

— А что будет с Грегором?

— Грегору конец, — говорит Рури с мрачным удовлетворением. — Никто больше не захочет с ним работать. Я думаю, он скоро выставит «Сладкий сон» на продажу.

— И правильно, — кивает Маргари. — Туда ему и дорога.

Когда гости уходят, остаёмся только мы втроём. Я сижу на диване в гостиной между Жаном и Маем, положив голову на плечо Мая.

— О чём думаешь? — спрашивает Май.

— О том, что это было первое дело, в котором я вам пригодилась, — говорю я. — И мы его выиграли.

— Будет ещё много дел, — говорит Жан. — Харольд — не последний противник. Грегор — не последний негодяй.

— У нас сложилась идеальная команда. — Май целует меня в макушку. — Адвокат, секретарь и пекарь.

Жан берёт мою руку и подносит к губам.

— Я горжусь тобой, Ариана, — говорит он. — Та самая смелая женщина, которую я встречал. И я счастлив, что ты согласилась стать нашей с Маем женой.

— Я люблю вас, — отвечаю я. — Вас обоих. И не могу без вас жить.

Мы сидим в тишине, глядя на догорающий огонь в камине. Где-то далеко, в городе, Рури и Маргари возвращаются в свой «Золотой колос», чтобы утром снова печь медовые крендели по семейному рецепту. Лориан идёт домой к матери. А Грегор, наверное, подсчитывает убытки и проклинает тот день, когда решил украсть чужой рецепт.

А мы, похоже, и в самом деле отличная команда!

Дело 2. Наследство скорняка

Глава 1. Девочка с серыми глазами

Ариана

Этим серым дождливым утром я собиралась в пышечную — сегодня особенно много заказов и я обещала помочь Линнее с выпечкой. Но Май ловит меня у самой двери за руку и говорит:

— Ариана, нужна твоя помощь. У нас клиент. Вернее, клиентка. И мы с Жаном будем очень признательны, если ты поможешь её разговорить.

— С ней что-то не так?

Май мнётся, и отвечает неуверенно:

— Это девочка, подросток. И она очень напугана. Она пришла к нам сама, но думаю, ей будет проще говорить, если рядом будет женщина.

Я киваю, снимаю пальто и иду за мужем в малую гостиную.

На краешке кресла сидит крошечная эльфийка — это видно сразу по чуть заострённым ушам и миндалевидным глазам. Худая, бледная, с тёмными волосами, заплетёнными в небрежную косу. Одежда чистая, но старая, заштопанная на локтях. На вид ей лет пятнадцать.

Рядом с ней стоит Жан — он, видимо, встретил её первым. Он молчит, потому что Жан не очень умеет разговаривать с детьми. Когда мы с Маем входим, он бросает на меня благодарный взгляд.

— Здравствуй, — говорю я девочке, садясь в кресло напротив. — Меня зовут Ариана, я хозяйка “Сладкой пышки” и жена господина Жана и Мая. А ты?

Девочка поднимает на меня глаза. Они у неё серые, как грозовое небо, и очень серьёзные. Так смотрят дети, которые слишком рано повзрослели.

— Меня зовут Лейра, — говорит она тихо. — Я дочь Элроса-скорняка. Мой отец умер два месяца назад.

— Прими мои соболезнования, — говорю я. — Твой отец был хорошим мастером. У меня есть муфта его работы. Очень красивая и тёплая, служит мне уже много лет.

Девочка чуть улыбается, но улыбка тут же гаснет.

— Он оставил мне мастерскую и дом. Так он говорил. Всегда говорил, что всё будет моим. Но... завещания нет. И теперь мой дядя, брат отца, хочет всё продать. А меня отправить в приют.

— Почему в приют? — спрашиваю я. — У тебя нет других родственников?

— Есть… тётя. Мамина сестра. Она пока что меня взяла к себе, но... — Лейра опускает глаза. — У неё трое своих детей. Она не может меня содержать. Без наследства ей придётся отдать меня в приют. А дядя... он наследник и со мной делиться не собирается, хочет все продать, и дом и мастерскую.

— Но ты ведь дочь Элроса, — говорю я, не понимая. — Разве не ты законная наследница?

— У людей — да, — поясняет Жан. — Но у эльфов иначе. У них наследование идёт по клановому старшинству. Если брат отца старший мужчина в семье, он имеет приоритет перед несовершеннолетней дочерью, если нет завещания.

— Это несправедливо, — говорю я.

— Это закон, — отвечает Жан. — Но мы можем оспорить право наследования в суде, если найдём доказательства воли умершего. Нужны свидетели, которые подтвердят, что отец хотел оставить всё дочери. Показания соседей, клиентов, коллег. Всё, что может склонить суд на сторону Лейры. В идеале, конечно, должно быть ещё и завещание.

— Я думаю, завещание есть, — тихо говорит Лейра. — Тётя считает, что дядя Орвин сам нашёл его и уничтожил, чтобы мне ничего не досталось. Но я думаю, что отец знал, что он так поступит и поэтому спрятал завещание.

— Почему ты так думаешь? — живо заинтересовался Жан, его острый ум тут же схватился за появившуюся зацепку. — Он говорил об этом или как-то намекал, где спрятано завещание?

Девочка покраснела.

— Отец говорил, что его брат мерзавец и чтобы я ему не доверяла. А про завещание… он ничего не говорил прямо, но часто рассказывал мне один стишок. Вроде бы он поможет мне найти то, что отец для меня оставил. Я не уверена, но, возможно, он имел в виду завещание.

Май подаётся вперёд, и я вижу, как загораются его глаза. Май обожает загадки.

— Можешь вспомнить этот стишок?

Лейра на секунду прикрывает глаза, вспоминая, а потом тихо декламирует:

Где серый лес на холмах лежит,

Где шёлком холодный ручей бежит,

Там трещина льда скрывает клады,

В неё колечко упало когда-то.

Найди колечко — найдёшь ответ,

Отец оставил тебе завет.

В гостиной повисает тишина. Стихи не слишком изящные, но чего ждать от скорняка, пусть он даже и эльф? Жаль только, что совсем непонятно, о чём идёт речь…

— «Серый лес на холмах», — задумчиво повторяет Май. — «Шёлком холодный ручей бежит», «трещина льда». Интересно...

— Я не знаю, что это значит, — говорит Лейра. — Но отец постоянно повторял, что это очень важно и я должна запомнить эти слова.

Май встаёт и начинает ходить по гостиной, бормоча строки стихотворения. Останавливается и смотрит на Лейру:

— Может быть, это описание тайника? Где-то в доме или в мастерской? Или какой-то вещи, которая принадлежала тебе или отцу?

— Ни в доме ни в мастерской нет ничего похожего на лес или ручей, — говорит Лейра. — И лёд в нашей работе не нужен. А что до вещей… дядя уже почти всё выбросил. Он сказал, что готовит дом и мастерскую к продаже. Там почти ничего не осталось. Может быть, даже искать уже бесполезно.

— Почему он так торопится продать наследство? — удивляется Жан.

— Потому что он должен денег, — Лейра поднимает на него серьёзные серые глаза. — Он игрок, так тётя говорит. Я слышала, что он проиграл много денег, и ему срочно нужно расплатиться.

— Плохо, — говорит Май. — Нужно будет зайти и посмотреть, пока он не все вещи выбросил.

— Я завтра пойду в мастерскую, — говорит Лейра. — Дядя обещал, что разрешит мне забрать папины инструменты. Я ведь училась у папы, так что они мне пригодятся. Я потому и пришла к вам, чтобы кто-то пошёл вместе со мной и помог искать.

— Отлично. Значит, я пойду с тобой, — кивает Май. — Заодно займёмся свидетелями.

— У тебя есть кто-то, кто может подтвердить слова отца? — спрашивает Жан. — Кто-то, кому он говорил, что оставит мастерскую тебе?

Лейра задумывается.

— Госпожа Ирэн, — говорит она. — она швея и наша соседка. Она дружила с отцом. Он часто говорил при ней, что я продолжу его дело. И ещё господин Говард — он поставлял отцу кожу и меха. И сосед, господин Орлан. Я не знаю точно, но думаю, отец и ему об этом говорил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Хорошо, — кивает Май, делая пометки в блокноте. — Мы опросим их всех. Если они подтвердят волю твоего отца, у нас будут основания для иска.

Лейра кивает. Потом вдруг опускает глаза и говорит:

— Но у меня нет денег, чтобы заплатить вам.

— А мы ещё не сделали ничего такого, за что можно взять с тебя деньги, — серьёзно говорит Жан. — Май всего лишь сходит с тобой, чтобы забрать инструменты из мастерской, и поболтает с вашими соседями. Считай это дружеской помощью в память о твоем отце. Он был честным мастером. Такие люди заслуживают справедливости.

Лейра молча смотрит на него. В её серых глазах блестят слёзы.

— Спасибо, — шепчет она.

— Иди домой, Лейра, — говорю я. — Ты в надежных руках, уж я-то точно знаю.

Лейра уходит. Я провожаю её до двери и обещаю зайти к ней на днях — принести пышек и поговорить с тётей.

Когда я возвращаюсь в гостиную, Жан и Май вовсю обсуждают дело.

— Нужно опросить свидетелей, — говорит Жан. — Ты займёшься?

— Да, — кивает Май. — Сегодня же начну. Госпожа Ирэн, господин Говард, господин Орлан. Если они подтвердят, что Элрос говорил о передаче дела дочери, у нас будет достаточно показаний для суда.

— А стишок? — спрашиваю я. — Что думаешь?

Май качает головой.

— Пока не знаю. Серый лес... Может быть, это описание какого-то места за городом? Нужно подумать…

В этот момент в дверь громко стучат.

Мы переглядываемся. Жан идёт открывать. На пороге стоит эльф. Высокий, тощий, с неприятным лицом и бегающими глазами. Одет в помятый сюртук, который явно видал лучшие времена. От него пахнет вином.

— Это вы адвокаты? — спрашивает он резко.

— Да, адвокатская контора «Золотая жила», к вашим услугам, — холодно отвечает Жан.

— Я Орвин, брат Элроса, — говорит эльф, без приглашения протискиваясь мимо дракона в холл. — И я слышал, что моя племянница была у вас. Так вот, она лжёт. Я законный наследник. У меня все права на имущество брата. А девчонка всё выдумывает. Не было у него никакого завещания.

— Завещания действительно нет, — спокойно говорит Жан. — Но есть свидетели, которые подтвердят, что ваш брат хотел оставить всё дочери. И мы намерены предъявить их показания в суде.

— Свидетели! — фыркает Орвин. — Какие свидетели? Старая швея, которая выжила из ума? Кожевник, который едва сводит концы с концами? Им заплатить — они что угодно скажут. Не смейте даже появляться рядом с моим домом! Я не позволю вам ничего там разнюхивать!

— Благонадёжность свидетелей мы проверим в суде, — говорит Жан. — А теперь, если у вас всё, — он берётся за дверную ручку и аккуратно подталкивает эльфа к выходу, — прошу вас покинуть наш дом.

— Вы пожалеете, — говорит Орвин, выходя. — Я тоже нанял адвоката. Он размажет ваших свидетелей по стенке. Девчонка пойдет в приют, а я получу наследство. Так будет по закону и по справедливости! Зачем этой соплячке мастерская?

— Мы сделаем всё, чтобы справедливость восторжествовала, — бесстрастным тоном отвечает Жан. — До встречи в суде, господин Орвин.

Он закрывает дверь перед носом эльфа. Я слышу, как тот ещё некоторое время стоит на крыльце и сердито сопит, а потом уходит, бормоча проклятия.

— На удивление неприятный тип, — говорит Май. — Хотя я ожидал чего-то подобного.

— Он просто пьяница и игрок, — отвечает Жан бесстрастно. — Неприятный, но не опасный. Как только поймет, что проигрывает, тут же пойдет на попятную. Главное — найти свидетелей и что-то, что подтвердит волю Элроса.

— Например, разгадать загадку отца Лейры, — говорю я.

— Да, было бы неплохо, — соглашается Май без особого энтузиазма.

Вечером мы сидим в гостиной. Я — между мужьями, голова Мая лежит у меня на плече. Его дыхание ровное, он почти задремал — уставший после долгого дня. Рука Жана лежит на моём бедре, пальцы мягко поглаживают ткань платья, плавно вычерчивают на ней узоры. Я молчу и думаю о Лейре. О её серых глазах, о загадке, которую загадал ей отец, о дяде, который хочет отнять у неё всё. Вспоминаю своих родителей, потом свою не сложившуюся семью с Лексом. Годы, прожитые рядом, но врозь. Годы, когда я ждала, что что-то изменится. Что он изменится. Что я изменюсь. Что мы, наконец, станем теми, кем должны быть друг для друга.

И наконец решаюсь завести разговор, которого так долго боялась:

— Жан, Май. Можно задать вам вопрос?

— Конечно, — Май приподнимает голову и внимательно смотрит на меня.

— Мы никогда не говорили о... детях. О том, что вы драконы, а я человек. — Я сглатываю. — Я просто подумала... Возможно ли это вообще? Чтобы у нас был ребёнок?

Тишина. Жан и Май переглядываются — тот самый безмолвный диалог близнецов, который то и дело происходит между ними. Быстрый, без единого слова, но каким-то образом понятный им обоим.

— Технически это возможно, — говорит Жан осторожно. — Люди могут иметь детей от драконов, я знаю несколько таких случаев. Но это обычно требует времени.

— А ты хочешь? — тихо спрашивает Май. Он берёт мою руку, переплетает пальцы с моими. — Ребёнка?

В горле встаёт ком. Я думаю о Лексе. О долгих годах, когда я ждала, надеялась, плакала, а потом убеждала себя, что мне и не нужно. Что я не создана быть матерью. Что какая-то часть меня просто сломана, и это надо принять.

— Мы с Лексом пытались завести ребёнка, — наконец говорю я, и голос срывается, — но ничего не получилось. Я думала, что со мной что-то не так. Что я бесплодна. Я ходила к целителям, пила травы, делала всё, что советовали. И ничего. — Я сглатываю слёзы, которые подступают к глазам. — А потом я встретила вас. И теперь я думаю: может ли быть так, что дело было не во мне? И у нас есть надежда?

— Скорее всего, — говорит Жан спокойно. — Если ты здорова — а ты выглядишь абсолютно здоровой, — то со временем всё получится. А мы с Маем будем стараться, чтобы все получилось. Нам ведь надо кому-то передать своё дело в будущем.

— Ты неисправим! — смеется Май. Он подносит мою руку к лицу и целует в ладонь. — Видишь, Ариана, Жан уже всё спланировал, мысленно нарисовал табличку «Жан, Май и сыновья» и прикидывает, через сколько лет наш ребёнок сможет выступать в суде.

— Дочь, — поправляет Жан невозмутимо. — У нас будет дочь. С глазами как у Арианы, и с твоим упрямством.

— Упрямство — необходимое качество, когда нужно иметь дело с двумя отцами-драконами, — парирует Май.

Я смеюсь, качая головой:

— Бедный малыш. У него будут два папы-дракона, которые вместо сказок на ночь будут читать ему статьи кодексов.

— Ребенок с раннего возраста будет знать законы и освоит перекрёстный допрос, — улыбается Жан. — В жизни точно пригодится и то и другое.

Я откидываюсь на спинку дивана и закрываю глаза. За окном всё ещё моросит дождь, но здесь, в гостиной, тепло и уютно. Два горячих тела прижимаются ко мне с двух сторон. Пальцы Мая гладят мои волосы. Пальцы Жана чертят круги на моей талии. И где-то там, в будущем, уже маячит силуэт маленькой девочки с серыми глазами и упрямым характером своих родителей.

Всех троих.

— Значит, решено, — говорю я. — Будет дочь.

Глава 2. В мастерской

На следующее утро я надеваю своё самое простое платье — такое, в котором не жалко будет возиться в пыльной мастерской, — и отправляюсь к дому тётушки Лейры.

Мы с Маем и Жаном решили, что так будет лучше. После визита Орвина стало ясно: если к мастерской явится кто-то из драконов, этот неуравновешенный тип точно устроит скандал и не пустит девочку на порог. А если приду я, простая женщина, он, возможно, даже не обратит на меня внимания. По крайней мере, мы на это надеялись.

— Твоя задача — помочь Лейре забрать инструменты и осмотреть мастерскую, — наставлял меня Жан. — Если заметишь что-то необычное или похожее на описанное в загадке — не подавай вида, особенно если Орвин что-то заподозрит. Потом мы найдем способ проникнуть в мастерскую, чтобы проверить твои догадки. В крайнем случае, запросим ордер на обыск, хотя в данной ситуации это будет непросто. Закон всё ещё на стороне Орвина.

— И не спорь с ним, — добавил Май. — Если он начнёт кричать или возмущаться — просто уходите. Мы решим всё в суде, а не на кулаках. Будь осторожна.

— Я и не подумаю с ним спорить, — заверяю я. — Я просто помогу девочке донести инструменты.

Лейра ждёт меня у калитки. При свете дня она выглядит ещё младше — бледная, тоненькая, совсем ребёнок. И только серьёзные серые глаза выдают, какое горе ей довелось пережить.

— Спасибо, что согласились пойти со мной, госпожа Ариана, — говорит она. — Одной мне было бы слишком страшно.

— Жаль, что на моем месте не Май и Жан, они бы научили твоего дядю хорошим манерам, — вздыхаю я. — Но мы пока что решили не провоцировать его, пусть думает, что победа за ним. Ничего не бойся, я тоже чего-то стою. Идём.

Лейра кивает:

— Мастерская в трёх кварталах отсюда. Дядя сказал, что будет там. Он велел прийти пораньше, чтобы я забрала всё до вечера и не появлялась больше.

— Очень любезно с его стороны, — бормочу я.

Лейра слабо улыбается.

Мастерская Элроса располагается в старом доме с деревянной вывеской над входом. Я помню её: дубовые ветви, перевитые кожаным ремнём с красивой пряжкой в виде буквы Э. Краска на вывеске относительно свежая, и рисунок выглядит ярким и привлекает взгляд — Элрос был очень аккуратным и заботился о репутации, наверняка он успел подновить её незадолго до смерти.

Внутри всё ещё приятно пахнет кожей, маслом и деревом, хотя пол покрыт пылью и сама мастерская почти пуста. Голые стены, пустые полки, сдвинутые в угол столы и инструменты. Орвин, похоже, уже почти всё выбросил.

Сам новоявленный хозяин стоит посреди комнаты с перекошенным от злости лицом. При свете дня он выглядит ещё хуже, чем вчера: мятый сюртук, красные слезящиеся глаза, топорщащаяся щетина на подбородке. Рядом с ним я вижу большой деревянный ящик, доверху набитый каким-то тряпьём и обломками мебели.

— Явилась, — бросает он вместо приветствия, глядя на Лейру. — А это кто?

— Это госпожа Ариана, — говорит Лейра, и её голос дрожит. — Она пришла помочь мне донести инструменты.

— Помочь? — Орвин переводит взгляд на меня, прищуривается, но явно не узнаёт.

Меня он вчера не разглядел — когда он ворвался в особняк, я стояла сбоку от входа, в дверях гостиной, и Май прикрыл меня своим телом, когда вышел посмотреть на шумного посетителя следом за Жаном. Так что теперь перед ним просто незнакомая женщина в скромном платье.

— Ты кто такая? Из приюта что ли?

— Я соседка тётушки Лейры, — спокойно отвечаю я, мысленно ругая себя за то, что не удосужилась узнать её имя. — Мы с Элросом были знакомы, так что я пришла помочь дочери старого друга забрать инструменты. Вы ведь не будете против?

Орвин хмыкает, но ничего не говорит. Отворачивается к окну, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Я киваю Лейре, и мы направляемся к углу, где сиротливо лежат ножи, шилья, молотки и прочие инструменты скорняка. Лейра опускается на колени и начинает бережно складывать их в принесённую с собой сумку.

Пока она собирает инструменты, я осматриваюсь. Мастерская почти пуста, но мой взгляд то и дело возвращается к большому деревянному ящику, стоящему посреди комнаты. Из него торчат какие-то обрезки кожи, старые счета, пустые банки из-под клея — и среди всего этого хлама виднеется край серой ткани.

— Деточка, — обращаюсь я к Лейре, — мне кажется, в твою сумку это всё не поместится. Может быть, здесь найдётся какой-нибудь обрезок кожи или ткани, в который можно будет завернуть и вынести оставшееся?

С этими словами я подхожу ближе к ящику. В нём, небрежно скомканное, лежит пальто. Серое шерстяное пальто — старое и изрядно запылившееся, но добротное, с давно вышедшим из моды узором «ёлочкой».

— О, — вырывается у меня совершенно непроизвольно, — хорошее пальто!

— Это папино, — тихо говорит Лейра, подходя ближе.

Я тяну за край ткани и вытаскиваю пальто из ящика. Сама не знаю почему, но что-то внутри меня требует вцепиться в эту вещь и ни за что не отпускать. Может быть, это чутьё, сродни тому, которое помогает пекарю понять, что тесто уже подошло, даже не заглядывая под полотенце.

— Очень хорошее пальто, — повторяю я, разворачивая его и рассматривая. — Смотри, какая ткань прочная. Его можно почистить, привести в порядок, и оно прослужит ещё много лет.

— Это мусор, — бросает Орвин от окна. — Старьё. Я собирался его выбросить.

— Выбросить? — я поднимаю бровь. — Такую отличную вещь?

— Оно мне мало, — отрезает он. — И фасон старомодный.

Я уже не слушаю его. Я всё верчу пальто в руках и вдруг обращаю внимание на подкладку. Голубой шёлк, гладкий и прохладный на ощупь, переливается в тусклом свете мастерской, словно вода подо льдом.

И тут у меня в голове будто что-то щёлкает.

Где серый лес на холмах лежит...

Серый лес — это же узор пальто! Переплетающиеся «ёлочки», похожие на густой лес, растущий на холмах.

Где шёлком холодный ручей бежит...

Голубая шёлковая подкладка. Прохладная, как вода в лесном ручье.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я провожу рукой по подкладке, но ничего не чувствую — ни потайных карманов, ни свертка под подкладкой. Но внутри меня что-то настойчиво твердит: оно где-то здесь. Должно быть где-то здесь.

— Я заберу это пальто, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более буднично, — для мужа. Ему как раз подойдёт.

Орвин поворачивается ко мне и прищуривается.

— Забираешь? Просто так? Это ценная вещь.

— Вы же сами сказали, что это мусор и вам оно не нужно.

— Мусор не мусор, а если хочешь забрать — плати, — он скрещивает руки на груди.

— Сколько? — спрашиваю я, стараясь сохранять спокойствие.

— Один таэль.

— Целый серебряный таэль за старьё, которое вы собирались выбросить? — я усмехаюсь. — Да за такую сумму я новое пальто мужу сошью. Двадцать димов и не больше.

— Двадцать медных? — он фыркает. — Да я лучше сам его продам.

— Кому? — я обвожу взглядом пустую мастерскую. — Вы же сказали, что фасон старомодный. И на вид оно ношеное. Кто его купит? Разве что старьёвщик, и то не больше чем за пять димов. А я даю целых двадцать и прямо сейчас. Или вы продолжите хранить этот «мусор» ещё месяц, пока найдётся покупатель.

Орвин колеблется. Я вижу, как он прикидывает: с одной стороны, хочется получить побольше, с другой — получить двадцать димов прямо сейчас лучше, чем неизвестно сколько возиться с продажей ношеного пальто.

— Ладно, — бурчит он наконец. — Давай деньги и забирай эту рухлядь.

Я быстро, пока он не передумал, отсчитываю из кошелька монеты и протягиваю ему. Он сгребает их в ладонь и снова отворачивается к окну.

— Всё забрали? — бросает он через плечо. — Тогда уходите. У меня дела.

— Уходим, — говорю я, сворачивая пальто.

Мы выходим на улицу и только за углом соседнего дома я позволяю себе выдохнуть. Сердце колотится так, словно я пробежала квартал вверх по лестнице.

— Держи, — я протягиваю пальто Лейре, когда мы сгружаем инструменты в её углу в доме тётки. — Отнеси его Маю и Жану. Прямо сейчас. Что-то мне подсказывает, твой отец спрятал завещание именно здесь. Май разберётся.

— А вы? — спрашивает Лейра, прижимая пальто к груди.

— А я пойду к твоим соседям. Мне нужно расспросить их о твоём отце и его планах на мастерскую. Если я ошибаюсь, и завещание мы не найдём, то чем больше свидетелей согласятся выступить в суде, тем лучше.

— Но... они могут не захотеть говорить. Дядя их запугал.

— Но ведь меня не нужно бояться, — я улыбаюсь. — Я всего лишь зайду поболтать по-соседски. Ты иди. А я займусь свидетелями.

Лейра кивает и бежит вверх по улице, прижимая пальто отца к груди. А я поворачиваю в переулок, где, по словам девочки, живёт госпожа Ирэн.

Госпожа Ирэн оказывается маленькой сухонькой старушкой с удивительно живыми, умными глазами. Она сидит у окна с шитьём в руках. Когда я стучу в дверь и представляюсь хозяйкой «Сладкой пышки», она тут же приглашает меня войти.

— Ах, «Сладкая пышка»! — всплескивает она руками. — Я обожаю ваши булочки с корицей! Жаль, что теперь редко выбираюсь в город — ноги уже не те. Присаживайтесь, госпожа Ариана. Чем обязана?

Я сажусь за маленький столик, застеленный кружевной скатертью, и достаю из сумки свёрток.

— Я принесла вам угощение, — говорю я, выкладывая на стол ещё тёплые пышки с абрикосовой начинкой. — И хотела бы поговорить о вашем бывшем соседе Элросе.

Лицо госпожи Ирэн становится печальным.

— Хороший он был. Честный мастер, руки золотые. — Она вздыхает. — И дочку свою, Лейру, очень любил. Всё говорил: «Ирэн, я всё ей оставлю. Пусть учится, пусть продолжит моё дело».

— Он говорил это при вас? — уточняю я.

— И не раз! Каждый раз, когда мы виделись. Я ему ещё говорила: «Элрос, ну напиши ты завещание, а то мало ли что». А он только отмахивался: «Успеется». — Она поджимает губы. — Не успел, выходит. А теперь этот братец его... Орвин... вы с ним знакомы?

— Встречались, — уклончиво отвечаю я.

— Тот ещё проходимец, — фыркает госпожа Ирэн. — Явился, девчонку из дома выгнал, всё имущество распродал, что не смог продать, то выбросил. А сам, говорят, должен половине города. Ему мастерская нужна только чтобы продать и долги раздать. — Она качает головой.

— Вы согласитесь рассказать всё это в суде? — осторожно спрашиваю я.

— Ох, деточка, ноги у меня уже не те. Боюсь, не дойду я до суда. Да и с Орвином этим куда мне тягаться?

Я понимающе киваю. Всё-таки грубая сила Орвина — весомый аргумент.

— А если я попрошу господина Мая зайти к вам и записать ваши слова, вы согласитесь поставить свою подпись? — уточняю я. Это лучше, чем ничего.

— Так, пожалуй, можно, — кивает старушка.

Я благодарю её, прощаюсь и отправляюсь дальше.

Господин Говард держит лавку кож и мехов на соседней улице. Это дородный человек лет пятидесяти с окладистой бородой и зычным голосом. Увидев меня на пороге своей лавки, он улыбается.

— Госпожа Ариана! Какими судьбами? У меня как раз перерыв, садитесь, садитесь. Хотите чаю?

— Спасибо, господин Говард, — я сажусь на предложенный стул. — Я к вам по делу.

Он сразу серьёзнеет.

— Вы о Лейре? Уже знаю. Вся улица только об этом и говорит. Орвин, значит, наследство хочет отобрать у девчонки? — Он хмурится. — Нехорошо. Я Элроса знал двадцать лет. Двадцать лет кожу ему поставлял. И он с малых лет дочь делу учил, в мастерскую брал. Души в ней не чаял. — Говард вздыхает. — Я дам показания, если нужно. Можете на меня рассчитывать.

— Спасибо, — я улыбаюсь. — Это очень нам поможет.

Последним в моём списке был господин Орлан — сосед Элроса. Это пожилой эльф с благородной сединой и усталым лицом.

— Господин Орлан? — я подхожу и представляюсь. — Я помогаю Лейре с делом о наследстве. Можно с вами поговорить?

— Присаживайтесь, — он подвинулся, освобождая место на лавочке. — Я всё думал, когда же кто-нибудь придёт. — Он выпускает колечко дыма. — Лейра — славная девочка. И отец её был славным эльфом. Я знал его с детства. И знаю, что он хотел оставить всё дочери. — Он качает головой. — А Орвин всегда был завистливым и ленивым. Элрос его и на порог не пускал последние годы. А теперь он явился и хозяйничает.

— Вы дадите показания в суде? — спрашиваю я.

— Обязательно. И не только я. Вся улица подтвердит. Элроса здесь уважали. А Орвина... — он фыркает. — Орвина терпели только потому, что он брат Элроса.

Я благодарю его и поднимаюсь со скамейки. Дело сделано. У нас есть свидетели. Плюс показания самой Лейры и — если Май разгадает загадку стихотворения — завещание.

Остаётся надеяться, что в пальто действительно что-то спрятано.

Когда я возвращаюсь в особняк, в гостиной меня ждут Май, Жан и Лейра. Лица у всех троих растерянные.

Пальто Элроса лежит на кресле. Растрёпанное, вывернутое наизнанку с распоротой по швам подкладкой.

— Мы не нашли ничего, — говорит Май устало.

— Мы обыскали всё пальто, — добавляет Жан. — Швы, подкладку, пуговицы, даже отвороты рукавов. Пусто.

— И теперь мы не знаем, что делать, — заканчивает Лейра. — Стихотворение явно указывает на это пальто. Больше не на что.

Я сажусь в кресло и вздыхаю. День был долгим. Мы сделали всё возможное, чтобы найти завещание, и оказались в тупике.

— Дайте мне пальто, — говорю я. — Может быть, я что-то увижу.

Май подаёт его. Я беру старую вещь в руки, ощупываю пальцами потёртую ткань. Хорошее пальто. Добротное. Носили его явно не один год. Только вот всё запылённое и засаленное, словно его никогда не стирали и не чистили. А значит… возможно, хозяин всё-таки берёг пальто от воды.

Я провожу пальцами по воротнику, отделанному тёмно-коричневым мехом. Мои пальцы задерживаются на кожаной петле-вешалке на внутренней стороне. Широкое кожаное кольцо позволяет удобно вешать пальто на крючок.

— Май, — говорю я, — посмотри на эту петлю.

— Что с ней?

— Нитки, — говорю я. — Они другие, чем в других швах. Её недавно пришили.

Май склоняется к пальто, прищуривается.

— Ты права. Нитки другие.

— Это ни о чём не говорит, — пожимает плечами Жан. — Петля могла оторваться, вот её и пришили заново.

— Могла, — соглашаюсь я. — Но тогда зачем той же ниткой прошивать ещё и воротник?

— Что?

Я показываю Жану место, где воротник соединяется с подкладкой. Там, у самого основания, идут мелкие аккуратные стежки. Те же нитки. Чуть более светлые и толстые, чем остальные.

— Нижняя часть ворота с внутренней стороны пришита той же ниткой, что и петля, — говорю я. — Смотрите. Кто-то не просто заменил оторвавшуюся петлю. Он распорол воротник, а потом зашил его заново.

В гостиной повисает тишина.

— Ариана, вы гений, — выдыхает Лейра.

— Не радуйтесь раньше времени, — говорит Жан. — Мы ещё не знаем, что там.

— Сейчас узнаем, — я улыбаюсь. — Май, давай сюда ножницы.

Я аккуратно подцепляю нитку и начинаю распарывать шов. Дело идёт не очень быстро, потому что это суровая нитка для кожевенных работ, а не обычная швейная. Но стоит мне распороть достаточно, чтобы можно было просунуть палец, как я нащупываю внутри…

— Там что-то есть, — говорю я тихо. — Бумага. Плотная.

Я продолжаю распарывать шов, и наконец из потайного пространства между подкладкой и тканью воротника показывается уголок грубой обёрточной бумаги.

Я вытаскиваю и разворачиваю свёрток. Под слоем грубой вощёной бумаги обнаруживается сложенный в несколько раз лист, слегка пожелтевший по краям. Но текст на нём идеально чёткий и читаемый.

— Это оно, — говорю я. — Это завещание.

Я читаю первые строки. Поднимаю глаза на Жана.

— Элрос оставляет всё что у него есть своей дочери.

Лейра закрывает лицо руками. Май выдыхает так, будто не дышал последние минуты. Жан подходит к столу, берёт лист, проверяет печать, подписи, дату.

— Всё чисто, — говорит он. — Печать подлинная. Составлено за год до его смерти и заверено у нотариуса. Мы выиграли это дело.

Глава 3. Суд

Ариана

В день суда я впервые за долгое время по-настоящему нервничаю. Не за себя — за Лейру. Она сидит рядом с Жаном, прямая как струна, и смотрит в одну точку.

— Всё будет хорошо, — шепчу я сама себе. — Жан знает, что делает.

Зал суда — большое мрачное помещение с высокими потолками и тёмными деревянными панелями на стенах. Судья — пожилой эльф с длинными седыми волосами и бесстрастным лицом. За столом истца — Жан. Он выглядит как всегда безупречно: тёмно-серый костюм, идеально завязанный галстук, спокойное, почти скучающее выражение лица. Но я-то точно знаю это выражение — оно означает, что он готов к бою и очень, очень опасен.

За столом ответчика — Орвин и его адвокат, тощий человек с крысиным лицом и бегающими глазами. Сам Орвин выглядит ещё хуже, чем в прошлый раз: мешки под глазами, дрожащие руки, мятый сюртук. Интересно, он вообще спал перед судом?

Май сидит рядом с Жаном, раскладывая бумаги. Он ловит мой взгляд и чуть заметно улыбается. Я улыбаюсь в ответ.

— Слушается дело о наследстве Элроса-скорняка, — объявляет судья. — Истец: Лейра, дочь Элроса. Ответчик: Орвин, брат Элроса. Стороны готовы?

— Готовы, ваша честь, — говорит Жан, поднимаясь.

— Готовы, — вторит ему адвокат Орвина.

— Истец, изложите суть претензии.

Жан поднимается. Он спокоен, собран, в его движениях — уверенность человека, который знает, что правда на его стороне.

— Ваша честь, речь идёт о наследстве покойного скорняка Элроса. У покойного осталась дочь, Лейра, которой он при жизни неоднократно обещал оставить всё своё имущество, включающее мастерскую и дом. Однако ответчик, господин Орвин, ссылаясь на эльфийский закон о клановом старшинстве, объявил себя законным наследником. Наша сторона намерена доказать, что это противоречит воле покойного.

— У вас есть доказательства? — спрашивает судья.

— Да, ваша честь. — Жан берёт со стола несколько листов. — Первое: завещание. Этот документ был составлен и заверен нотариусом около года назад. В нём чётко указано: всё имущество переходит к дочери.

По залу пробегает шепот. Судья поднимает бровь.

— Почему же завещание не было предъявлено ранее?

— Потому что покойный спрятал его, — спокойно отвечает Жан. — Он опасался, что его брат, зная о долгах, попытается оспорить завещание или уничтожить его. Поэтому спрятал документ в тайнике, местонахождение которого было известно только его дочери.

В зале поднимается шум. Орвин бледнеет. Его адвокат поднимается с места:

— Ваша честь, мы оспариваем подлинность завещания. Мой клиент никогда не видел этого документа, и его внезапное появление вызывает сомнения.

— Представитель истца, вы можете подтвердить подлинность завещания?

— Подлинность завещания подтверждается нотариальной печатью и подписями двух свидетелей. Мы представляем документ на рассмотрение суда, — спокойно говорит Жан.

Судья изучает завещание. Тишина в зале становится такой густой, что я слышу, как стучит моё сердце.

— Завещание подлинное, — говорит судья наконец. — Но мы заслушаем показания свидетелей, прежде чем принимать решение. Вызывайте первого свидетеля.

Жан кивает.

Дородный кожевник занимает место свидетеля и расправляет бороду.

— Господин Говард, вы были поставщиком покойного?

— Двадцать лет, ваша честь. Я поставлял Элросу лучшую кожу и меха. Мы были не просто деловыми партнёрами — мы были друзьями.

— Говорил ли вам покойный о своих планах на наследство?

— Он только об этом и говорил, — усмехается Говард. — «Всё Лейре. Она у меня умница, она справится». Он её с малых лет в мастерскую брал, всему учил. Мечтал, что она превзойдёт его. А теперь этот... — он бросает взгляд на Орвина, — хочет продать мастерскую. Долги свои покрыть. Я слышал, он крупно проигрался в «Золотом кубке».

По залу снова пробегает шепот. Адвокат Орвина вскакивает.

— Протестую! Это клевета!

— Это не клевета, — спокойно говорит Жан. — Это общеизвестный факт. У нас есть показания людей, которым ответчик должен деньги.

Судья поднимает руку.

— Протест отклонён. Продолжайте.

Вторым вызывают господина Орлана. Пожилой эльф выходит к свидетельскому месту и спокойно, обстоятельно рассказывает:

— Мы с Элросом тридцать лет жили бок о бок на одной улице. Он не раз говорил мне, что хочет оставить всё Лейре. И я знаю, что он не доверял брату. Орвин ещё в юности был... ненадёжным человеком.

— В каком смысле ненадёжным? — уточняет Жан.

— Он брал у Элроса деньги и не возвращал. Играл. Обманывал. Элрос его любил — всё-таки брат, — но доверия к нему не было. Поэтому он и спрятал завещание. Знал, что Орвин может попытаться его уничтожить.

— Протестую! — снова вскакивает адвокат Орвина. — Предположения свидетеля не имеют отношения к делу!

— Свидетель лично знал обоих братьев много лет, — возражает Жан. — Его мнение основано на фактах.

— Протест принят, — говорит судья. — Свидетель, я прошу вас излагать только факты без ваших личных домыслов.

— Хорошо, ваша честь. В таком случае, я хотел бы заявить, то Элрос неоднократно говорил мне, что брат — его позор. Что тот проиграл всё состояние отца в карты и теперь живёт за чужой счёт. Элрос не пускал его на порог последние десять лет. — Орлан вздыхает. — И он говорил, что единственный человек, которого он любит и которому доверяет, — это его дочь. Он хотел, чтобы всё досталось ей. Чтобы она могла жить спокойно, не зависеть ни от кого. Элрос был умным и хорошо знал своего брата. Если он хотел, чтобы завещание нашла его дочь — он бы спрятал его так, чтобы никто, кроме неё, не догадался.

— Мы вызываем госпожу Ирэн.

В зале повисает пауза. Май поднимается, подходит к столу судьи и что-то тихо говорит ей. Судья кивает и обращается к Жану:

— Господин адвокат, как я понимаю, госпожа Ирэн не может присутствовать лично?

— К сожалению, ваша честь, — отвечает Жан, — госпожа Ирэн преклонного возраста и по состоянию здоровья не может покинуть дом. Однако перед заседанием мой помощник, господин Май, взял у неё письменные показания, заверенные личной подписью и печатью лекаря, подтверждающего, что свидетельница находится в здравом уме и твёрдой памяти.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Позвольте взглянуть.

Май передаёт судье лист бумаги. Судья внимательно изучает его, водит пальцем по строчкам, проверяет подпись, печать.

— Принимается, — говорит она. — Зачитывайте.

Жан берёт лист и читает вслух. Голос его звучит ровно, но я слышу, как старательно он вкладывает в слова всю серьёзность момента.

— «Я, Ирэн, вдова, жительница дома номер семь по улице Кожевников, двадцать лет знакома с Элросом-скорняком. Мне известно, что он неоднократно заявлял о намерении оставить всё своё имущество дочери Лейре. Эти заявления он делал в моём присутствии в течение последних десяти лет, в том числе за несколько месяцев до своей смерти. Я готова подтвердить это под присягой. Подпись. Печать лекаря».

Харольд поднимается:

— Ваша честь, мы оспариваем допустимость этого документа. Свидетельница не может быть допрошена перекрёстно, и у нас нет возможности проверить…

— Ваши возражения приняты к сведению, — перебивает судья. — Но я вижу здесь подпись лекаря, которая подтверждает состояние свидетельницы. Документ оформлен надлежащим образом.

Судья просматривает бумаги. Потом переводит взгляд на Орвина.

— Ответчик, вам есть что сказать?

Орвин встаёт.

— Я не знал о завещании, — говорит он. — Я думал, что имею право на наследство. Я старший мужчина в семье...

— Вы слышали показания свидетелей? — перебивает судья. — Ваш брат неоднократно говорил, что оставит всё дочери. У вас были причины полагать, что он не хотел оставлять наследство вам. И теперь у нас есть завещание, которое это подтверждает.

— Я... — Орвин замолкает. Потом опускает голову. — Я не знал, — повторяет он глухо. — Я не знал.

— Суд удаляется для вынесения решения, — объявляет судья.

Мы ждём. Лейра сжимает мою руку, и я чувствую, как дрожат её пальцы. Жан сидит за столом, спокойный как скала. Май что-то записывает в блокнот.

Проходит полчаса. Судья возвращается.

— Заслушав показания свидетелей и изучив предоставленные документы, суд постановляет: завещание Элроса-скорняка признаётся действительным. Право наследования мастерской, дома и всего имущества переходит к его дочери, Лейре. Ответчику Орвину в праве наследования отказать.

Лейра всхлипывает и закрывает лицо руками. Май обнимает её за плечи.

Я вижу, как Орвин, опустив плечи, выходит из зала. Его адвокат что-то говорит ему, но он не слушает. Кажется, он до сих пор не верит, что проиграл.

— Лейра, — говорю я, когда мы выходим из здания суда, — а что ты будешь делать завтра утром?

— Наверное, пойду в мастерскую, — она улыбается. — Папины инструменты ждут меня. Я давно не работала.

— Отлично, — говорю я. — Тогда завтра утром я приду к тебе с пышками.

Дело 3. Дело о драконьей чешуе

Глава 1. Секретное дело

Ариана

Последние две недели мои мужья сами на себя не похожи.

Нет, внешне всё как обычно. Жан всё так же безупречен в своих тёмных костюмах, Май всё так же улыбчив и нежен. Они всё так же целуют меня по утрам и пьют чай в гостиной по вечерам. Но я слишком хорошо их знаю, чтобы не заметить перемену.

Жан стал рассеянным. Вчера он дважды переспросил, какое сегодня число, а потом забыл, куда положил свои запонки, — это на него совсем не похоже. Май перестал напевать по утрам. Он всегда напевает, когда варит кофе, — какую-нибудь старую драконью балладу, слов которой я не понимаю, но мелодия мне нравится. Теперь на кухне по утрам тихо.

И ещё они шушукаются. Постоянно. За закрытыми дверями кабинета, в саду, даже в гостиной — стоит мне выйти за новой чашкой чая, как за спиной начинается быстрый, приглушённый разговор. Я не подслушиваю. Я вообще не лезу в их дела — это вопрос профессиональной этики, и они это ценят. Но я волнуюсь.

…И по ночам всё стало совсем иначе.

Раньше наши ночи были... разнообразными. Иногда жаркими, иногда нежными, иногда спокойными, когда мы просто лежали втроём, переплетясь руками и ногами, и разговаривали обо всём на свете, пока не засыпали. Но теперь они приходят в спальню поздно, с тяжёлыми, отсутствующими взглядами. Жан ложится на спину и смотрит в потолок — я знаю, что в это время он прокручивает в голове какие-то факты, улики, аргументы, которые никак не складываются в цельную картину. Май сворачивается калачиком с моей стороны, обнимает меня за талию, но его руки не ищут ласки, не требуют любви.

Я не жду от них внимания. Я всё понимаю. У них сложное дело, и я знаю, что когда оно закончится, всё вернётся. Но лежать рядом с ними, чувствовать их тепло, их дыхание, их близость — и понимать, что они сейчас где-то далеко, в каких-то тёмных закоулках своего расследования, куда мне нет доступа — это тяжело. Я хочу помочь. Искренне хочу. Но не могу. Потому что это их работа, их профессиональная тайна. Потому что они не просили меня о помощи, а значит, я не должна вмешиваться.

И поэтому я просто лежу, глажу Мая по волосам, пока он не засыпает, и жду. Жду, когда они наконец расскажут мне, что их гложет. Жду, когда смогу сделать хоть что-то.

Я не знаю, что этот момент наступит уже завтра.

— Ариана, нам нужно с тобой поговорить.

Я замираю с чайником в руках. Жан стоит в дверях кухни, и выражение его лица мне не нравится. Совершенно. Это не то лицо, с которым он приходит сообщить, что мы выиграли дело. И не то лицо, с которым он приходит, чтобы украдкой поцеловать меня, пока Май занят с клиентами.

Это лицо дракона, который собирается сказать что-то очень, очень серьёзное.

— Что-то случилось? — я ставлю чайник на стол и вытираю руки о передник.

— Пойдём в гостиную. Май уже там.

Я иду за ним, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок. За те полгода, что мы женаты, они никогда — никогда! — не начинали разговор с такой торжественной мрачностью.

В гостиной Май сидит на диване, подавшись вперёд и сцепив руки в замок. Он выглядит уставшим.

— Садись, пожалуйста, — говорит он, и его голос звучит глухо.

Я сажусь в кресло напротив. Жан останавливается у камина — он всегда там стоит, когда нервничает. Руки скрещены на груди, челюсть сжата. Дракон в человеческом обличии, и пламя уже горит где-то глубоко в золотых глазах.

— Вы меня пугаете, — говорю я. — Что произошло?

Жан и Май переглядываются. Тот самый взгляд — быстрый, понимающий, без единого слова. Только на этот раз он длится дольше обычного. Как будто они спорят. Как будто один хочет что-то сказать, а другой его останавливает.

Наконец Жан выдыхает — резко, будто решается на какой-то тяжелый шаг, — и поворачивается ко мне.

— Ты когда-нибудь слышала о драконьей чешуе?

Я моргаю.

— В смысле — той, которая вырастает у вас, когда вы принимаете вторую форму?

— Да. О ней.

— Ну... это часть тела. Как волосы или ногти у людей. И… Она же сбрасывается, да?

— Да, — говорит Май. — Время от времени мы сбрасываем старую кожу. Но есть нюанс. Сброшенная чешуя теряет большую часть своих свойств. А вот чешуя, взятая у живого дракона, или чешуя, снятая с мёртвого дракона, сохраняет полную силу. И она очень, очень дорого стоит.

Я перевожу взгляд с одного на другого.

— Я не понимаю. К чему вы ведёте?

— В последние несколько месяцев, — Жан отрывается от камина и начинает расхаживать по гостиной, — на чёрном рынке появилось огромное количество драконьей чешуи. Настоящей. Полной силы. И её так много, что гильдия заподозрила неладное.

— Что значит «неладное»?

— Это значит, — тихо говорит Май, — что кто-то либо держит дракона в плену и регулярно сдирает с него чешую, либо... убивает драконов.

В гостиной повисает тишина. Я слышу, как потрескивают дрова в камине и как наверху, в спальне, тикают часы.

— Убивает драконов, — повторяю я. Сама мысль об этом кажется нереальной. — Кто может убить дракона? Вы же... вы же огромные. И сильные. И у вас огонь.

— Огромные и сильные драконы тоже уязвимы, — говорит Жан. — Особенно если напасть неожиданно. Или если использовать магию. Или если дракон молод и глуп.

— Или если он изгой, — добавляет Май. — Одинокий. Отчаявшийся. Тот, кого никто не будет искать.

Я смотрю на них и чувствую, как внутри что-то переворачивается. Страх. Холодный, липкий страх. Не за себя — за них.

— Гильдия поручила нам расследовать это дело, — тихо говорит Май.

— И вы не можете его раскрыть.

Жан смотрит на меня. В его глазах — раздражение, но не на меня. На себя.

— Мы пытались, но это оказалось невозможно… Каждый дракон в городе знает нас в лицо. Каждый алхимик сворачивает разговор, стоит нам появиться на пороге. Каждый подозрительный тип исчезает, едва заслышав наши шаги. Мы не можем вести скрытое расследование, Ариана.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— И поэтому вы пришли ко мне.

Май поднимается с дивана и подходит ко мне. Опускается на корточки рядом с креслом, берёт мои руки в свои.

— Мы не хотели тебя втягивать, — говорит он, и в его голосе столько нежности и вины одновременно, что у меня сжимается сердце. — Мы пытались справиться сами. Но чем дальше, тем яснее понимаем: без тебя не справимся.

— Ты — не дракон, — говорит Жан. — Никто не заподозрит тебя в связи с гильдией. Никто не увидит в тебе угрозы. Ты можешь пойти туда, куда нам вход закрыт. Поговорить с теми, кто при нас замолкает. Задать вопросы, на которые нам никто не ответит.

— Вы хотите, чтобы я шпионила для вас, — говорю я.

— Мы хотим, чтобы ты помогла нам найти того, кто это делает, — говорит Жан. — Пока не пострадал ещё кто-то.

Я смотрю на Мая, стоящего на коленях у моего кресла. На Жана, застывшего у камина с каменным лицом, за которым прячется страх. На их уставшие глаза, на напряжённые челюсти, на руки, одинаково сжатые в кулаки.

И я понимаю, что они пришли ко мне не потому, что я — удобный инструмент. А потому, что они действительно в отчаянии. Потому что они боятся. Потому что где-то там, в тёмных углах этого города, кто-то убивает их сородичей, а они не могут его остановить.

И они верят, что я смогу?

— Расскажите мне всё, — говорю я. — Всё, что знаете. Кому вообще нужна эта чешуя? Зачем её покупают?

Жан выдыхает. Садится на подлокотник моего кресла — близко, почти касаясь плечом.

— Чешуя усиливает заклинания, продлевает срок действия эликсиров, исцеляет некоторые болезни. Так что она нужна алхимикам, — говорит он. — Для зелий. Артефакторам — для магических предметов. Есть ещё подпольные лекари, которые делают из чешуи лекарства. От старения, от болезней, от шрамов.

— От старения? — я поднимаю бровь.

— Да. Самое дорогое средство. Эликсир или крем, который разглаживает морщины, подтягивает кожу, возвращает молодость. Богатые дамы готовы платить за такое любые деньги.

— Омолаживающий крем из драконьей чешуи? — медленно говорю я. — Это... это отвратительно. Кому придёт в голову таким пользоваться? Неужели кто-то убивает драконов ради того, чтобы богатые дамы выглядели моложе?

— Возможно, — говорит Жан. — Но это только догадка. У нас нет доказательств, нет подозреваемых, нет зацепок. Мы пытались вести расследование сами, но... — он замолкает.

— Но каждый дракон в городе знает нас в лицо, — подхватывает Май. — Стоит нам появиться где-то, где нам быть не положено, и все сразу понимают: идёт расследование. Преступник затаивается. Мы не можем действовать скрытно.

Май подносит мою руку к губам и целует. Его глаза наконец-то теплеют, но в них всё ещё тревога.

— Ариана, — говорит он серьёзно. — Это опасно. Если ты найдёшь продавца — не приближайся к нему сама. Просто узнай, кто он и где его найти. Дальше — мы.

— Я понимаю, — говорю я. — Я просто соберу информацию. А вы сами смогли найти хоть что-то?

Май встаёт с колен и садится на подлокотник моего кресла с другой стороны. Теперь я зажата между двумя драконами — горячими, встревоженными, бесконечно родными. Май достает из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги и передает мне.

— Я проанализировал объявления в газетах. Вот список всех мастеров, которые за последние несколько месяцев начали торговать изделиями и средствами, для которых используется драконья чешуя. Один из них должен быть поставщиком для остальных, вряд ли они замешаны в добыче чешуи все сразу. Если ты сможешь найти зацепки и выделить двух-трёх подозреваемых или хотя бы отмести кого-то, кто явно невиновен, это будет прекрасно.

— Это… непростая задача, — я просматриваю список и мне становится нехорошо, настолько он длинный, — но посильная. Сделаю что смогу.

— Вот и славно, — Жан поднимается с подлокотника и одёргивает рукав. Деловой тон возвращается к нему так же стремительно, как исчез. — Тогда не будем терять время. Завтра утром начнём.

Я киваю. Я уже знаю, с чего начать — с женских разговоров, с доверительных бесед за чашкой чая, с моей пышечной сети, которая ещё ни разу меня не подводила.

А главное — мои драконы снова стали собой — собранными, сосредоточенными, готовыми действовать. И теперь у нас есть цель.

Глава 2. Разговоры за пышками

Ариана

Утро начинается как обычно — с муки, масла и ванили. Но сегодня я смотрю на своих посетительниц иначе. Не просто как на клиенток, которые пришли за свежей выпечкой. А как на источник информации. Как на уши, которые слышат всё, что происходит в модных салонах и будуарах этого города.

Линнея сегодня хлопочет на кухне, жарит пышки, делает заготовки, готовит начинки. Я взяла на себя работу в зале — принимаю заказы, разношу чай, улыбаюсь, поддерживаю светские беседы. Жду.

Я знаю, с чего начать. Список Мая лежит у меня в кармане передника — два десятка имён, адресов и пометок. Я перечитывала его вчера вечером, пока мои драконы наконец-то спали нормальным сном, и отметила для себя тех, кто работает с богатыми клиентками. Если где и искать зацепку, то среди них.

За день я успеваю поговорить с несколькими постоянными посетительницами, которые обладают достаточными средствами, чтобы покупать дорогие косметические зелья, и с молодой эльфийкой-артефактором. Та при упоминании мною драконьей чешуи делает большие глаза и говорит, что еще не скоро сможет заработать на такой ценный ингредиент, зато называет имена нескольких мастеров, у которых она бывает в продаже или используется в работе. Их имена я нахожу в списке Мая, но расследованию это едва ли поможет.

Возможных поставщиков моя клиентка не знает — у неё ещё не тот уровень, чтобы выходить на тех, кто поставляет такое дорогое сырье. Дальше расспрашивать я опасаюсь, потому что это уже не будет похоже на простое любопытство с моей стороны. На прощание девушка шутит, что если мне удастся выпросить у одного из мужей хотя бы чешуйку, она с удовольствием подскажет, кому можно её продать. Не говоря уже о том, что сама не против купить такое сокровище.

Госпожа Дарина появляется ближе к полудню. Она заходит в пышечную с тем царственным видом, с каким обычно заходят в оперу или на званый ужин, и для меня её визит как никогда кстати. Дарина — жена богатого торговца зерном, женщина лет сорока пяти, которая выглядит едва ли на тридцать. И она обожает сплетничать.

— Госпожа Дарина! — я подхожу к ней с чайником. — Вы сегодня прекрасно выглядите. Просто сияете.

Она расцветает. Честно говоря, это не лесть — она действительно выглядит хорошо. Кожа гладкая, свежая, почти без морщин. Для её возраста — удивительно.

— Ах, Ариана, — она поправляет причёску, — ты тоже выглядишь чудесно. Счастливое замужество идёт тебе на пользу.

— Спасибо, — я наливаю ей чай и сажусь напротив. — Признаться, я не устаю вами восхищаться. Вы с каждым месяцем выглядите всё моложе. Поделитесь секретом?

Дарина наклоняется ближе и понижает голос:

— Ты никому не расскажешь?

— Конечно нет.

— Есть одно средство. Совершенно невероятное. Мне его посоветовала госпожа Талия — ну, ты её знаешь, жена банкира.

— И что за средство?

— Особый эликсир для лица. Я пользуюсь им всего месяц, а уже вижу результат. Посмотри, — она поворачивает голову, демонстрируя линию подбородка, — ни одной морщинки! И кожа как у девочки.

— Потрясающе, — говорю я искренне. — Где же вы его покупаете?

— Это сложно, — Дарина снова понижает голос. — Просто так в лавке его не купишь. Нужен особый человек. Один алхимик делает этот крем только для избранных клиентов.

— Для избранных?

— Да. Чтобы к нему попасть, нужна рекомендация. Меня рекомендовала Талия. Это целый ритуал — ты приходишь, он с тобой беседует, решает, достойна ли ты. Очень таинственно. — Она хихикает. — Я чувствовала себя почти заговорщицей.

— И кто же этот загадочный алхимик? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно.

— Его зовут Готфрид, это всё что я знаю. У него лаборатория где-то в Нижнем городе, но принимает клиенток он всегда в разных местах. Точный адрес он даёт только после того, как ты ему... ну, понравишься. — Она подмигивает.

— И это средство, наверное, очень дорогое? — говорю я.

— Безумно, — вздыхает Дарина. — Но оно того стоит.

Я улыбаюсь и киваю, но внутри у меня всё кипит. Избранные клиенты. Ритуалы. Неудивительно, что Май и Жан не смогли на него выйти. Подпольный торговец, который работает только с проверенными людьми, да ещё и очень богатыми.

— Госпожа Дарина, — говорю я осторожно, — а не могли бы вы замолвить за меня словечко? Я бы хотела... ну, вы понимаете. Возраст уже даёт о себе знать, а у меня целых два мужа и оба, как назло, красавцы.

Дарина окидывает меня понимающим взглядом и кивает:

— Конечно, дорогая. Я скажу ему о тебе. Он как раз привезёт мне флакон своего средства на следующей неделе. Я спрошу, можно ли тебя записать на приём. Но, сама понимаешь, Ариана, я не могу ничего обещать.

— Спасибо, госпожа Дарина — улыбаюсь я. — Я очень признательна за вашу помощь. Только прошу вас, не упоминайте, чья я жена, тогда он точно откажет! Если он такой осторожный…

Госпожа Дарина заверяет меня, что не выдаст лишней информации. Я сердечно прощаюсь с ней и иду к прилавку, чувствуя, как колотится сердце. У меня есть имя. И есть способ выйти на него! Остаётся надеяться, что Дарина сумеет его убедить в моей перспективности.

Вечером мы с мужьями обсуждаем в гостиной результаты моих изысканий. Жан внимательно выслушивает меня и недовольно хмурится.

— Готфрид, — говорит он задумчиво. — Никогда не слышал о таком.

— Неудивительно, — отвечаю я. — Он работает только с избранными клиентами. По рекомендациям. Посторонним о нём не рассказывают.

— Значит, подпольный алхимик, — Май задумчиво крутит в пальцах чайную ложку. — Вероятно, прибыл недавно из другого города. Да ещё с таким ценным востребованным товаром. Что думаешь, Ариана?

— Думаю, что, если у госпожи Дарины получится меня порекомендовать, то я пойду к нему, — говорю я. — Под видом богатой клиентки. Посмотрю, что он из себя представляет.

— Нет, — Жан качает головой. — Это слишком опасно. Если он действительно связан с убийствами...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мы не знаем, связан ли он с убийствами. Может быть, он просто посредник. Но это наш единственный шанс получить информацию. Я пойду туда, поговорю с ним, куплю этот эликсир — или сделаю вид, что хочу купить. И постараюсь аккуратно расспросить.

— А если он что-то заподозрит?

Я пожимаю плечами.

— Как он поймёт? Я — владелица «Сладкой пышки», известный в городе пекарь. Я не дракон, не следователь, не член гильдии. Я просто женщина, которая хочет выглядеть моложе. Если он не будет наводить справки и не узнает, чья я жена, то и не заподозрит ничего.

Жан смотрит на меня долгим взглядом. Потом поворачивается к Маю. Их безмолвный диалог похож на поединок.

— Она права, — говорит Май твердо. — Это наш единственный шанс.

— Тогда мы будем рядом, — говорит Жан. — Ты пойдёшь туда, а мы будем ждать снаружи. Если что-то пойдёт не так — мы вмешаемся.

— Хорошо, — соглашаюсь я, — только постарайтесь не привлекать внимания.

Неделя тянется невыносимо медленно. Я продолжаю работать в пышечной, но мысли мои далеко. Я представляю себе этого Готфрида: наверняка он скользкий тип с бегающими глазами, как Грегор. Или, наоборот, респектабельный господин, который прячет тёмные дела под дорогим костюмом. В любом случае, я готова к любому варианту.

И вот в четверг утром в пышечную влетает сияющая Дарина.

— Ариана! — она машет мне рукой и заговорщицки подмигивает. — Я договорилась! Он согласился тебя принять!

— Правда? — я всплёскиваю руками, изображая радость, и выхожу из-за прилавка. — Когда? Где?

— Завтра вечером. Я дала ему твоё описание — он сказал, что будет ждать тебя в своём салоне. — Она протягивает мне визитную карточку. — Вот адрес. Только никому не показывай, ни в коем случае! Это секрет.

— Спасибо, госпожа Дарина, — я беру карточку и прячу её в карман передника. — Вы моя спасительница.

Она смеётся, покупает несколько пышек и уходит, довольная собой. Я смотрю на визитку. Золотое тиснение, изящный шрифт: «Магистр Готфрид. Алхимия и зельеварение. Индивидуальные средства для красоты и здоровья».

Индивидуальные средства. Как мило.

На обороте карточки от руки написан адрес — переулок в Нижнем городе. Не самое респектабельное место для салона красоты.

Что ж, завтра вечером я встречусь с человеком, который, возможно, делает свой омолаживающий крем из драконьей чешуи. И если повезёт — узнаю, откуда он её берёт.

Глава 3. Подпольный алхимик

Ариана

Адрес на визитке приводит меня в Нижний город — район узких переулков, старых складов и обшарпанных вывесок. Не самое подходящее место для элитного салона красоты. Но, с другой стороны, Готфрид и не афиширует свой бизнес. Избранные клиенты, тайные встречи, рекомендации — вся эта секретность не предполагает яркой вывески в центре города.

Я подъезжаю в экипаже, одетая подобающе случаю: дорогое тёмно-синее платье, которое Май заказал для меня у лучшего портного города, нитка жемчуга на шее, изящная шляпка с вуалью. Я должна выглядеть как женщина, у которой есть деньги и желание их тратить.

За углом, в неприметном переулке, ждут Май и Жан. Мы договорились: если я не выйду в течение часа, они вмешаются. По нашему плану я просто познакомлюсь с Готфридом и постараюсь понять, откуда он берёт чешую.

Нужный дом оказывается трёхэтажным зданием с узкими окнами и массивной дубовой дверью. Никакой вывески, только табличка с адресом. Тем же самым, что и на визитке. Я оглядываюсь вокруг и стучу.

Дверь открывает невысокий человек в тёмном костюме — очевидно, слуга или ассистент. У него бесстрастное лицо и холодные серые глаза.

— Вы госпожа Ариана? — спрашивает он.

— Да. Меня рекомендовала госпожа Дарина.

Он кивает и отступает в сторону, пропуская меня внутрь. Холл выглядит гораздо роскошнее, чем можно было ожидать: дубовый пол, тёмные деревянные панели на стенах, картины в позолоченых рамах. Пахнет чем-то сладковато-пряным — кажется, лавандой. Вокруг чисто, но помещение все равно кажется каким-то нежилым.

— Следуйте за мной, госпожа.

Ассистент ведёт меня по коридору в небольшую приёмную. Здесь уютнее: мягкий диван, журнальный столик с графином воды и стеклянными бокалами, на стенах — какие-то алхимические символы и схемы. Я сажусь на диван и жду, разглядывая обстановку. Ничего подозрительного. Но внутренний голос тихо шепчет: «Не расслабляйся».

Через несколько минут дверь открывается, и в комнату входит мужчина лет пятидесяти — высокий, стройный, с благородной сединой и располагающей улыбкой. Одет он в дорогой домашний сюртук. Выглядит как университетский профессор или семейный доктор — ничего общего с тем скользким типом, которого я ожидала увидеть.

— Госпожа Ариана! — он склоняет голову в полупоклоне. — Рад знакомству. Госпожа Дарина очень лестно о вас отзывалась. Прошу прощения, что заставил ждать.

— Ничего страшного, — я улыбаюсь. — Я понимаю, у вас много клиентов.

— О, да, — он садится в кресло напротив. — Но я работаю только с избранными. С теми, кто действительно ценит качество и готов за него платить. Расскажите о себе. Что привело вас ко мне?

— Возраст, — говорю я с лёгкой самоиронией. — Мне уже не двадцать, и, знаете, хочется выглядеть... ну, хотя бы не хуже, чем в двадцать пять.

Готфрид смеётся — мягко, доброжелательно.

— Вы прекрасно выглядите, госпожа Ариана. Но я понимаю ваше желание. Каждая женщина хочет сохранить молодость как можно дольше. И я могу вам в этом помочь. — Он подаётся вперёд. — У меня есть средство. Уникальное. Эффект вы увидите моментально.

— Дарина рассказывала об эликсире...

— Не просто эликсир, — он поднимает палец. — Это средство на основе редчайших ингредиентов. Я разрабатывал его формулу много лет. Но главный секрет, — он понижает голос, — в одном особенном компоненте. Очень редком. Очень дорогом. И очень... эффективном.

— Что же это за компонент? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно.

Готфрид улыбается.

— Коммерческая тайна, госпожа Ариана. Но поверьте: он работает. И он стоит каждой потраченной монеты.

Я делаю вид, что колеблюсь, перевожу взгляд на свои руки, потом снова на него.

— Звучит заманчиво. Но, знаете, я слышала о разных средствах... Некоторые из них опасны. Или сделаны из... сомнительных ингредиентов. Я бы не хотела навредить себе.

— О, не беспокойтесь! — Готфрид протестующе поднимает руки. — Мой эликсир абсолютно безопасен. Я использую только проверенные натуральные компоненты. Очень дорогие, но самые эффективные. И сегодня вам особенно повезло, госпожа Ариана.

— Повезло? Почему?

— Потому что именно сегодня я ожидаю поставку моего особого ингредиента. — Он понижает голос. — Свежая партия. Если вы готовы сделать предоплату прямо сейчас, я смогу закупить больше обычного. И тогда ваш заказ будет готов уже через несколько дней.

У меня внутри всё сжимается. Свежая партия именно сегодня? Можно выяснить, кто его поставщик!

— И... сколько это будет стоить? — спрашиваю я, изображая заинтересованность.

Готфрид называет сумму. Я едва удерживаюсь, чтобы не ахнуть — это почти доход моей пышечной за три месяца. Но я киваю.

— Хорошо. Я заплачу.

Я достаю кошелёк и отсчитываю деньги. Руки у меня не дрожат — сказались полгода жизни с драконами, я привыкла сохранять спокойствие в любых ситуациях. Готфрид смотрит на купюры с довольной улыбкой.

— Прекрасно! — он поднимается и жмёт мне руку. — Вы не пожалеете, госпожа Ариана. Через неделю вы будете выглядеть на десять лет моложе.

— Буду ждать с нетерпением, — я встаю и поправляю шляпку. — Когда мне зайти?

— Я пришлю вам записку, как только всё будет готово. А теперь прошу меня простить — мне нужно подготовиться к получению поставки.

Он провожает меня до двери. Я выхожу на улицу и медленно, не оборачиваясь, иду по переулку. Сердце колотится где-то в горле. Неужели получилось его обмануть?

За углом меня ждут Май и Жан.

— У нас мало времени, — говорю я им. — У Готфрида сегодня поставка. Он сказал — свежая партия редкого ингредиента. Я заплатила ему вперёд, чтобы он закупил больше.

— Ты заплатила ему? — Май поднимает брови.

— Да, чтобы он ничего не заподозрил. Я для него просто богатая клиентка, которая хочет выглядеть моложе.

— А поставка? — спрашивает Жан.

— Он сказал, что ему нужно подготовиться к получению. Значит, товар прибудет уже скоро.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На лице Жана медленно проступает хищная улыбка.

— Значит, мы можем проследить за ним. Поймать его с поличным.

— Именно, — говорю я. — Он сейчас в доме. Рано или поздно он выйдет, чтобы встретить поставщика. Нам надо только подождать.

— Нам? — Май хмурится. — Ариана, ты уже сделала достаточно. Дальше — наша работа.

— Я заплатила этому человеку кучу денег, — говорю я. — И я хочу знать, не пропали ли они зря.

Братья переглядываются. Тот самый взгляд — быстрый, без единого слова.

— Хорошо, — говорит Жан. — Но держись позади. И если начнётся что-то опасное — ты сразу уходишь и зовешь на помощь.

— Договорились.

Мы занимаем позицию в тени соседнего дома. Ждать приходится недолго. Через полчаса дверь дома Готфрида открывается, и он выходит на улицу — уже не в домашнем сюртуке, а в длинном тёмном плаще. Оглядывается по сторонам и быстро идёт по переулку.

— За ним, — тихо говорит Жан.

Мы следуем за Готфридом и очень скоро он сворачивает в тупик, где стоит старое здание склада. Стучит условным стуком в дверь. Дверь открывается и он исчезает в тёмном провале склада.

Мы прячемся за углом.

— Май, ты меня прикрываешь. — шепчет Жан. — Я выбью дверь. Ариана, стой здесь и не высовывайся.

Я киваю. Май и Жан бесшумно исчезают в темноте. Я остаюсь одна, вжимаясь спиной в холодную кирпичную стену. Где-то вдалеке лает собака. Ветер шуршит мусором по мостовой.

Проходит пара минут, и я слышу грохот. Крики. И низкий, вибрирующий рёв, от которого дрожит земля под ногами.

Драконий рёв.

Я срываюсь с места. Я знаю, что обещала не высовываться. Знаю, что это опасно. Но где-то там, в этом тёмном складе, мои мужья сражаются с теми, кто убивает их сородичей. И я не могу просто стоять и ждать.

Я бегу к складу. Дверь распахнута настежь. Внутри темно и жарко.

И я осторожно вхожу внутрь.

Единственный источник света — несколько магических светильников под потолком, которые отбрасывают дрожащие тени на стены, заставленные ящиками и бочками. Я пробираюсь вдоль стены, стараясь держаться в тени. Где-то в глубине склада слышны голоса — резкие, отрывистые. И низкий, вибрирующий рык, от которого у меня волосы встают дыбом. Почему-то я узнаю этот звук, хотя никогда прежде его не слышала. Это Жан.

Я выглядываю из-за штабеля ящиков и вижу их.

Май и Жан — в полной драконьей форме.

Я никогда не видела их во второй ипостаси и сейчас мне трудно поверить своим глазам. Два огромных дракона посреди склада.

Угольно-чёрная чешуя отливает бронзой в свете магических ламп. Крылья — широкие, кожистые, с острыми когтями на сгибах — расправлены. Глаза горят чистым золотом, и из приоткрытых пастей вырываются клубы дыма. Один из драконов снова рычит — низко, утробно, и этот звук проникает до костей. Я снова каким-то внутренним чувством понимаю, что это Жан и невольно перевожу взгляд на второго.

Чешуя Мая чуть светлее — не черная, а скорее тёмно-серая, с тем же бронзовым отливом. Глаза такие же золотые, но в них не ярость, а холодная, смертельная сосредоточенность. Он готов к битве.

Они стоят рядом, зажимая в угол троих людей. Один из них — Готфрид, я узнаю его даже в полутьме. Он прижимается спиной к стене, лицо у него белое как мел. Рядом с ним — два здоровяка, наверняка охранники склада. У всех троих в руках оружие, но они явно понимают, что против двух разъярённых драконов это бесполезно.

— Вы... вы не понимаете! — голос Готфрида срывается на визг. — Я просто покупатель! Я ничего с ним не делал! Он сам…

— Кто — он? — голос Жана звучит как раскат грома.

Вместо ответа Готфрид указывает дрожащей рукой куда-то вглубь склада. Я прослеживаю его жест и только теперь замечаю фигуру, скорчившуюся за грудой ящиков в дальнем углу.

Май поворачивает голову. Его золотые глаза сужаются.

— Выходи, — говорит он.

Фигура медленно поднимается и я вижу, что это тоже дракон — маленький и совсем молодой, почти мальчишка. Он тощий, измождённый, с тусклой чешуёй неопределённого грязно-серого оттенка. Серебристые глаза исчерчены линиями красных сосудов. На хвосте, на предплечьях, на боках видны проплешины — места, где чешую содрали. Некоторые из них ещё кровоточат.

У меня перехватывает дыхание.

— Не убивайте меня, — говорит он. Голос у него тихий и слабый.

— Кто ты? — спрашивает Жан.

— Рон… меня зовут Рон, — выдыхает он. — Я... я не преступник. Ну, то есть да, я преступник, но я не хотел... Это всё он! — он тычет пальцем в Готфрида. — Он сказал, что никто не узнает!

— Замолчи! — шипит Готфрид.

Жан делает шаг вперёд, и Готфрид тут же замолкает.

— Продолжай, — говорит Жан Рону.

Рон сглатывает. Его тощие плечи дрожат. Он выглядит как побитый пёс, а не как дракон.

— Я... я несколько лет назад с приятелями участвовал в ограблении. По глупости. Мне нужны были деньги, вот я и... — он опускает голову. — Меня поймали и посадили в тюрьму. А когда я вышел — все от меня отвернулись. Я был изгоем. Понимаете? Никто не нанимает дракона с судимостью. Я не мог найти работу. Не мог найти жильё. Мне нечего было есть.

— И ты начал продавать свою чешую, — говорит Май.

— Да. — Рон закрывает глаза. — Это... это больно, вы даже не представляете, насколько! Очень больно. Но это единственное, что у меня было. Моя чешуя. Я сдирал её сам. Никто не заставлял. Я сам.

— Сам, — повторяет Жан. — А Готфрид платил тебе за неё?

— Да. Не много, но мне хватало на еду. А потом он сказал, что ему нужно больше. Что у него заказы. Что он может использовать мою чешую не только как ингредиент для зелий, но и... — он замолкает.

— Что? — не выдерживаю я, выходя из тени.

Все головы поворачиваются ко мне. Май и Жан вздрагивают, увидев меня, — они явно не ожидали, что я ослушаюсь и приду сюда. Но сейчас не время для упрёков.

— Ариана! — рычит Жан. — Я же сказал тебе...

— Потом, — обрываю я. — Рон, что Готфрид делал с твоей чешуёй?

Рон смотрит на меня с удивлением — похоже, он не ожидал увидеть здесь женщину.

— Он продавал её другим, — говорит он. — Говорил, что иначе не сможет мне платить. Мне просто нужны были деньги. Я не хотел ничего дурного.

Я перевожу взгляд на Готфрида. Он больше не выглядит респектабельным. Его дорогой сюртук испачкан, волосы растрепались. Но в его глазах я вижу только страх и злость.

— Вы не имеете права! — выкрикивает он. — Это не преступление! Покупка чешуи не запрещена законом! Он сам сдирает её с себя! Я здесь ни при чём!

— Ты платил ему гроши и наживался на его отчаянии, — спокойно говорит Май. — А когда понял, что на этом можно хорошо зарабатывать, начал требовать больше.

Я смотрю на Рона. На его проплешины. На его тощие плечи. На его затравленные глаза.

— Это правда? — спрашиваю я.

Рон кивает.

— Я говорил, что мне больно. Что мне нужно время, чтобы чешуя отросла. А он сказал... он сказал, что если я не дам ему больше, он найдёт другого дракона. Или, может быть, убьёт кого-нибудь и сдерет чешую с мёртвого.

В складе повисает тишина.

Жан поворачивает голову к Готфриду. Его золотые глаза полыхают.

— Ты угрожал убить дракона, — говорит он. В его голосе нет ярости. Только лёд. Страшный, смертельный лёд.

— Я не... я просто... — лепечет Готфрид.

— Ты наживался на страданиях моего сородича. Ты шантажировал его. Да ещё и угрожал убийством, чтобы держать его при себе.

— Это не преступление! — снова выкрикивает Готфрид. — Вы не докажете!

— Докажем, — спокойно говорит Май. — У нас есть свидетель.

Он кивает на Рона. Тот вздрагивает.

— Я... я всё расскажу, — говорит он сбивчиво. — Только... только не сажайте меня опять. Пожалуйста. Я не хотел никому зла. Я просто хотел выжить.

Май и Жан переглядываются.

— Это решит гильдия, — признает Жан. — Но мы замолвим за тебя слово.

В этот момент Готфрид делает отчаянный рывок — видимо, надеется проскочить мимо драконов к двери. Но Жан перехватывает его, прижимая к стене одной когтистой лапой.

— Стоять, — рычит он. — Ты арестован.

Я подхожу к Рону. Он смотрит на меня затравленно, но уже без страха. Скорее с удивлением — что человек может не бояться его, а пытаться помочь.

— Ты поступил правильно, — говорю я. — И гильдия обязательно зачтёт это и позаботится о тебе. А мы сделаем всё, чтобы восстановить справедливость.

— Почему вы мне помогаете? — спрашивает он тихо.

— Потому что ты не злодей. Ты просто отчаялся. А отчаявшимся нужно помогать, а не наказывать.

Он смотрит на меня и вдруг всхлипывает. Из тусклых покрасневших глаз молодого дракона катятся слёзы — огромные и горячие, от них даже пар поднимается.

— Спасибо, — шепчет он. — Спасибо вам.

Май подходит ко мне и обнимает меня крылом — широким, кожистым, невероятно тёплым. Я прижимаюсь к нему.

— Ты не должна была сюда приходить, — говорит он. — Но я рад, что ты здесь.

— Я тоже, — отвечаю я.

— Дело закрыто, — говорит Жан. — Вызываем стражу.

Глава 4. Суд Гильдии (часть1)

Ариана

Зал суда драконьей гильдии не похож на обычный суд. Здесь нет деревянных панелей и гербов — только камень, древний и тёмный, как сама драконья история. Высокие своды теряются в полумраке. Вдоль стен — каменные скамьи, на которых сидят члены гильдии: драконы в человеческом обличии, несколько старейшин, двое людей — приглашённые судьи из городского магистрата. Смешанный суд. Дело Готфрида касается и людей, и драконов, и судить его будут сообща.

Я сижу на скамье для зрителей и смотрю на Рона, который сидит между Жаном и Маем. Он сегодня в новой одежде, которую купила ему Гильдия: простая рубашка, пиджак, брюки. Выглядит он всё ещё бледным и тощим, но в глазах уже не тот затравленный ужас, что был на складе.

Готфрид сидит за столом ответчика. Рядом с ним — его адвокат. Я знаю этого человека. Виктор Морр, один из трёх лучших адвокатов города. Жан говорил о нём — они сталкивались в суде много лет назад, ещё до нашего знакомства. Высокий, сухопарый, с цепким взглядом и безупречной репутацией. Он никогда не проигрывает дела, за которые берётся. И сегодня он намерен доказать, что Готфрид не совершал никакого преступления.

Жан и Май сидят за столом обвинения. Жан, как всегда бесстрастный, в своём лучшем тёмно-сером костюме, с идеально завязанным галстуком. Май рядом с ним в темно-синем костюме помощника адвоката, аккуратно раскладывает бумаги. Я вижу, как они переглядываются — коротко, понимающе. Они готовы.

Председатель гильдии — старый дракон с седыми волосами и темными глазами — поднимает руку, призывая к тишине.

— Слушается дело о незаконной торговле драконьей чешуёй, — объявляет он. — Обвиняемый: Готфрид, алхимик, человек. Потерпевший: Рон, дракон. Обвинение представляет адвокат Жан из конторы «Золотая жила». Защиту — адвокат Виктор Морр. Стороны готовы?

— Готовы, ваша честь, — говорит Жан, поднимаясь.

— Готовы, — вторит ему Морр.

— Обвинение, изложите суть дела.

Жан выходит на середину зала. Его голос — низкий, спокойный, заполняющий пространство — разносится под каменными сводами.

— Ваша честь, уважаемые члены гильдии. Дело, которое мы рассматриваем сегодня, на первый взгляд кажется простым. Дракон Рон продавал свою чешую. Алхимик Готфрид покупал её. Добровольная сделка. Никакого преступления. — Он делает паузу. — Но это только на первый взгляд.

Жан поворачивается к судьям.

— Позвольте мне рассказать вам историю молодого дракона, который совершил ошибку. Глупую, юношескую ошибку — он участвовал в ограблении. Его поймали, осудили, он отбыл наказание, искупил свою вину. А когда вышел — оказалось, что общество не прощает таких как он. Никто не хотел нанимать дракона с судимостью. Никто не хотел давать ему жильё. Так в совсем юном возрасте он остался без работы, без дома, без средств к существованию. — Жан обводит взглядом зал. — И в этот момент появился господин Готфрид. Респектабельный алхимик. Владелец прибыльного бизнеса. Человек, который предложил Рону сделку.

— Сделку, которую Рон принял добровольно, — перебивает Морр, поднимаясь. — Ваша честь, я протестую. Обвинение пытается давить на эмоции.

— Ваша честь, это не эмоции, — спокойно возражает Жан. — Это контекст. Контекст, в котором была совершена сделка. Это важно для понимания причин и следствий дальнейших событий.

— Протест отклонён, — говорит судья. — Обвинение, продолжайте.

— Господин Готфрид предложил Рону продавать чешую. Он знал, что Рон — изгой, что ему некуда идти и неоткуда узнать истинную ценность драконьей чешуи полной силы. Поэтому он назначил выгодную для себя цену. Ровно столько, чтобы Рон не умер с голоду.

— Это всё ещё не преступление, — говорит Морр. — Низкая цена — это не преступление. Ваш клиент был волен отказаться, если она его не устраивала.

— Согласен, — кивает Жан. — Низкая цена — это не преступление. Но это часть картины. Позвольте мне представить свидетельские показания.

Он вызывает Рона.

Рон встаёт и идёт к свидетельскому месту. Его шаги гулко отдаются под каменными сводами зала суда. Он садится, и я вижу, как побелели костяшки его пальцев, вцепившихся в подлокотники.

— Рон, — начинает Жан, — расскажите суду, как вы встретились с господином Готфридом.

Рон сглатывает.

— Я... я искал работу, — говорит он. — После тюрьмы. Меня долгое время никто не брал на работу. Поэтому я жил на улице. Ночевал где придется: в трущобах, под мостом, у городской стены. А потом я встретил господина Готфрида. Он сказал, что у него есть для меня работа, за которую можно получать хорошие деньги. Я подумал... я подумал, что это мой шанс.

— И что это была за работа?

— Продавать мою чешую. Он сказал, что драконья чешуя нужна алхимикам и артефакторам, что он знает людей, которые захотят её купить. И так я смогу заработать.

— Господин Готфрид рассказал вам, что чешуя дракона является ценным алхимическим ингредиентом? Вы знали, по какой цене он продаёт её другим?

— Он сказал, что она мало кому нужна, но он найдёт покупателей. Сколько он за неё выручит денег, мы никогда не обсуждали.

— И на таких условиях вы согласились?

— Да. А что мне оставалось? — Рон поднимает глаза на Жана. — Я не хотел этого делать. Это больно. Очень больно. Но у меня не было выбора.

— Господин Готфрид знал, что вам больно?

— Знал. Я говорил ему. Говорил, что мне нужно время, чтобы чешуя отросла. А он сказал... — Рон замолкает.

— Что он сказал? — мягко спрашивает Жан.

— Он сказал, что если я не дам ему больше чешуи, он найдёт другого дракона. Или убьёт кого-нибудь и сдерет чешую с мёртвого. — Голос Рона дрожит. — Он сказал, что ему всё равно. Ему нужен товар, пока есть покупатели.

По залу прокатывается ропот. Члены гильдии переглядываются. Старый дракон-председатель хмурится.

— Угроза убийством, — говорит Жан, поворачиваясь к судьям. — Это уже не просто сделка. Это преступление. Угроза убийством дракона — отягчающее обстоятельство.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Морр встаёт.

— Уважаемый суд, прошу принять во внимание, что слова моего клиента были сказаны в запале, во время ссоры, — говорит он. — Возможно, они были грубыми. Но они не были реализованы. Никакого убийства не произошло.

— К счастью, не произошло, — соглашается Жан. — Потому что мы вмешались вовремя. Но это не отменяет факта угрозы.

Он поворачивается к судьям.

— Теперь позвольте мне перейти ко второму пункту обвинения. Незаконная торговля магическими ингредиентами.

Май подаёт ему несколько документов. Жан продолжает:

— Драконья чешуя полной силы — это магический ингредиент высшей категории. Её оборот регулируется как законами гильдии, так и городским законодательством. Я запросил реестр лицензий городского магистрата. — Он поднимает бумаги. — У господина Готфрида нет лицензии на торговлю магическими ингредиентами высшей категории. Его алхимическая лицензия позволяет ему работать только с низшим и средним уровнем компонентов. Драконья чешуя полной силы в этот список не входит.

— Это техническое нарушение. Мой клиент просто не успел оформить надлежащую лицензию, — возражает Морр. — Административный проступок, не более.

— Техническое нарушение, которое позволяло господину Готфриду зарабатывать огромные деньги, — парирует Жан. — Я хочу вызвать следующего свидетеля. Госпожу Ариану.

Я встаю. Сердце колотится, но я стараюсь сохранять спокойствие. Подхожу к свидетельскому месту.

— Госпожа Ариана, — начинает Жан, — расскажите суду, как вы познакомились с господином Готфридом.

— Меня рекомендовала ему одна из его клиенток, — говорю я. — Я пришла к нему как покупательница. Интересовалась омолаживающим средством.

— И что он вам сказал?

— Он сказал, что это уникальное средство на основе редчайшего ингредиента. Что он разрабатывал формулу много лет. И что это стоит очень дорого. И это действительно стоило очень дорого, моя пышечная за полгода приносит такую сумму… — Я делаю паузу, не зная, что ещё сказать.

— Вы можете назвать сумму?

— Тысяча оранов, — отвечаю я. — Столько он запросил за один флакон.

По залу прокатывается шёпот.

— Рон, — обращается Жан к потерпевшему. — Вы не могли бы сказать, какую сумму господин Готфрид давал вам за одну чешуйку?

Рон нерешительно смотрит на судью и дождавшись позволяющего кивка, поднимается с места.

— Нет, не могу, господин Жан, — смущенно произносит он. Я замираю от неожиданности. Как такое может быть? Но тут Рон продолжает: — господин Готфрид платил мне по три таэля за полкилограмма чешуи. Это, в зависимости от толщины и размера, где-то десять-пятнадцать чешуек. Я не могу посчитать, сколько выходит за одну…

В зале поднимается невероятный гвалт. Похоже, многие драконы знают настоящую цену своей чешуи и теперь не могут не возмутиться такой несправедливости. Судья однако даже не берется за молоточек. Достаточно его сурового взгляда и едва слышного шипения сквозь зубы, чтобы все сидевшие в зале тут же утихомирились.

— Три таэля за полкилограмма чешуи при рыночной стоимости около двух сотен золотых за одну чешуйку, — подытоживает Жан. — и при стоимости в тысячу золотых за один флакон омолаживающего средства. Едва ли можно назвать такую сделку честной.

— Протестую, ваша честь, — поднимается с места Морр. — Потерпевший мог сам узнать рыночную стоимость чешуи и найти другого покупателя, однако он добровольно согласился на условия моего подзащитного!

Судья поворачивается к Жану.

— Звучит разумно. Что скажет на это защита?

Жан смотрит прямо в глаза судье. Его лицо безмятежно спокойно, но я вижу, как напряжены его плечи. Он готовится к решающему удару. На губах появляется лёгкая улыбка.

— Этот вопрос подводит нас к финальному аргументу защиты, — говорит он. — Ваша честь, уважаемые члены гильдии, позвольте мне обратить ваше внимание на одну важную деталь.

Он подходит к столу и берёт в руки тонкую папку с бумагами.

— Я прошу уважаемый суд гильдии учесть физическое состояние потерпевшего. Драконья чешуя — это не просто часть тела, как волосы или ногти у людей. Это такой же орган, как кожа. Сдирать чешую с живого дракона — это всё равно что сдирать кожу с живого человека. — Он делает паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе. — Рон сдирал её сам, потому что был доведён до отчаяния. Но господин Готфрид знал о его состоянии. Знал — и требовал больше.

Жан открывает папку.

— Я представляю суду медицинское заключение. Когда Рона доставили в лазарет гильдии, врачи зафиксировали обширные повреждения: проплешины по всему телу, воспаления, рубцы, общее истощение организма вследствие плохого питания и малоподвижного образа жизни. И самое главное — он не мог принять человеческую форму.

По залу прокатывается ропот. Члены гильдии переглядываются. Старый дракон-председатель подаётся вперёд.

— Не мог принять человеческую форму? — переспрашивает он.

— Именно так, ваша честь. Дракон, который не может превратиться в человека, — это дракон, лишённый части своей сущности, — Жан обводит взглядом судей. — Господин Готфрид требовал новые поставки чешуи так часто, что у Рона не было времени на восстановление. Он сдирал чешую, не дожидаясь, пока отрастёт новая. Он калечил себя, чтобы удовлетворить аппетиты своего так называемого «работодателя». И в результате он оказался заперт в драконьей форме.

Жан передает судье бумаги и возвращается к своему столу.

— Рону потребовалось несколько недель в лазарете гильдии, чтобы восстановиться достаточно, чтобы принять человеческую форму и прийти в этот зал. Несколько недель, чтобы залечить раны, которые нанёс ему господин Готфрид — не своими руками, но своими требованиями. — Он кладёт папку на стол. — Это не просто эксплуатация. Это не просто угрозы. Это осознанное доведение живого существа до состояния, в котором оно не может функционировать. И убийство дракона, которым господин Готфрид угрожал Рону, едва не стало реальностью — учитывая состояние истца, он сам был уже близок к смерти. А это, уважаемые члены гильдии, является преступлением по законам и людей, и драконов.

Жан обводит взглядом судей.

— Ваша честь, я прошу признать господина Готфрида виновным в незаконной торговле магическими ингредиентами, угрозе убийством, эксплуатации уязвимого положения, систематическом обмане клиентов и доведении до состояния, несовместимого с жизнью.

Он садится. В зале стоит абсолютная тишина.

Я смотрю на Рона. Он сидит с каменным лицом, но я вижу, как дрожат его пальцы. Он не хотел, чтобы об этом говорили. Ему стыдно. Но Жан прав — об этом нужно было сказать.

— Благодарю, господин Жан, позиция обвинения ясна. Свидетель, вернитесь на свое место, — говорит судья, обращаясь ко мне. И поворачивается к Морру. — Защита, вам слово.

Глава 5. Суд Гильдии (часть2)

Морр выходит на середину зала неторопливо, поправляя манжеты. Его лицо спокойно, даже расслаблено. Он обводит взглядом судей и начинает говорить. Его голос звучит мягко, почти дружелюбно, но в нём чувствуется сталь.

— Ваша честь, уважаемые члены гильдии. Мой коллега, господин Жан, произнёс очень убедительную речь. Очень эмоциональную. — Морр чуть снисходительно улыбается. — Но давайте на минуту отвлечёмся от эмоций и посмотрим на факты. На голые, сухие, юридические факты.

Он начинает загибать пальцы.

— Факт первый: дракон Рон — совершеннолетний. Он дееспособен. Он отдаёт себе отчёт в своих действиях. Факт второй: дракон Рон продавал свою чешую добровольно. Никто не приставлял нож к его горлу. Никто не угрожал ему, не мешал искать других покупателей, он по своей воле продолжал сотрудничать с подзащитным. Факт третий: господин Готфрид покупал у него товар. Платил за него деньги — пусть небольшие, но Рон соглашался на эту цену. Факт четвёртый: в человеческом законодательстве, — Морр делает паузу и обводит взглядом судей-людей, — покупка товара у совершеннолетнего продавца не является преступлением. Даже если этот товар — часть тела продавца. Люди ведь тоже продают волосы для париков, кровь,для медицинских и алхимических целей. Это не запрещено.

Он поворачивается к судьям-драконам.

— Я понимаю, что для драконов чешуя — это нечто большее. Я уважаю ваши традиции. Но мы живём в смешанном обществе, и судим мы по смешанным законам. А по этим законам состава преступления нет.

Морр подходит к столу Жана и берёт в руки ту самую папку с медицинским заключением.

— Теперь о самом сильном аргументе обвинения — о том, что Рон не мог принять человеческую форму. Это трагично. Я не спорю. Но позвольте спросить: господин Готфрид лично сдирал с него чешую? Нет. Он требовал этого? Нет, он только просил увеличить поставки. Но просить — не значит принуждать. Рон мог отказаться. Мог обратиться в гильдию. Мог попросить помощи.

— У него не было такой возможности, — вмешивается Жан. — Он не мог выйти на улицу.

— Потому что не мог превратиться в человека, — парирует Морр. — А не мог он превратиться в человека потому, что сам себя довёл до такого состояния. Трагично, да. Но мой клиент не прикасался к нему. Не связывал. Не запирал в подвале. Рон был свободен в любой момент прекратить сдирать чешую и обратиться за помощью. То, что он этого не сделал, — его личный выбор.

Морр возвращается на своё место и обращается к судьям.

— Ваша честь, я не отрицаю, что мой клиент — не святой. Он бизнесмен. Он увидел возможность и воспользовался ею. Возможно, он был недостаточно щедр. Возможно, недостаточно заботлив. Но недостаток щедрости — не преступление. И недостаток заботы о деловом партнёре — тоже не преступление. Мой клиент не вор. Не убийца. Не поработитель. Он — предприниматель, который покупал товар у добровольного продавца.

Морр садится. В зале — тишина, но уже другая. Я вижу, как судьи переглядываются. Он посеял сомнение.

Жан поднимается снова. Его лицо спокойно, но я вижу, как горят его глаза. Сейчас.

— Господин Морр сказал, что Рон мог в любой момент обратиться за помощью. Это правда. Мог. Но не сделал этого. И знаете почему? — Жан обводит взглядом судей. — Потому что не только господин Готфрид, но и жизнь в нашем обществе убедили его, что помощи ждать неоткуда. Что он — изгой. Что никто не возьмёт его на работу. Что единственный способ выжить — это продавать чешую.

Жан поворачивается к Морру.

— Мой коллега сравнил чешую с волосами. Это лукавое сравнение. Продажа волос не причиняет боли. Продажа чешуи — причиняет. Сильную, мучительную боль. Господин Готфрид знал об этом. Рон говорил ему об этом. И всё равно требовал больше и так часто, что раны не успевали зажить. Позвольте мне провести другую аналогию. Представьте, что человек приходит к вам и говорит: «Я готов продать свою кровь». Вы покупаете. Потом он приходит снова. И снова. Вы видите, что он бледен, слаб, едва стоит на ногах. И вместо того чтобы сказать «хватит», вы говорите: «Давай ещё». И он даёт. Потому что отчаялся. Потому что не видит другого выхода. И однажды он падает и уже не встаёт.

Жан делает паузу.

— По закону вы не заставляли его продавать кровь. Вы просто покупали. Но по совести — вы убили его. Так же как господин Готфрид убивал Рона. Медленно. Планомерно. Умышленно.

Он поворачивается к судьям.

— Защита пытается разорвать дело на отдельные эпизоды и сказать: «Вот это — не преступление, и это — не преступление, а это — всего лишь техническое нарушение». Но право существует не для того, чтобы дробить картину на куски. Право существует, чтобы видеть её целиком и судить обо всей совокупности обстоятельств. А цельная картина такова: господин Готфрид эксплуатировал уязвимого дракона-изгоя, платил ему гроши, требовал увеличивать поставки чешуи, невзирая на его состояние. Он не имел лицензии на торговлю магическими ингредиентами высшей категории. Он обманывал клиентов, скрывая происхождение своего товара. И он наживался на страданиях, зарабатывая на перепродаже чешуи в несколько сотен раз больше, чем платил за неё сам. — Жан обводит взглядом зал. — Господин Морр прав: если рассматривать каждый пункт по отдельности, можно найти оправдание. Но если посмотреть на картину в целом, мы увидим систему. Систему эксплуатации, построенной на обмане и угрозах. И эта система преступна.

Жан садится. В зале — абсолютная тишина.

Председатель откашливается.

— Суд удаляется для вынесения решения.

Мы ждём. Рон сидит, глядя прямо перед собой. Май что-то тихо говорит ему — я не слышу слов, но вижу, как Рон кивает.

Готфрид сидит за своим столом, опустив голову.

Проходит полчаса. Судьи возвращаются.

— Суд, рассмотрев дело и заслушав показания свидетелей, постановляет, — голос председателя разносится под сводами. — Готфрид, алхимик, человек, признаётся виновным по следующим пунктам: незаконная торговля магическими ингредиентами высшей категории, угроза убийством, эксплуатация уязвимого положения, систематический обман клиентов, доведение до состояния, несовместимого с нормальной жизнью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он делает паузу.

— Приговор: конфискация имущества, полученного в результате незаконной деятельности. Крупный штраф, передаваемый в пользу потерпевшего Рона в качестве компенсации за моральный и физический ущерб. Запрет на алхимическую деятельность сроком на десять лет. Тюремное заключение сроком на два года.

У Рона вырывается вздох облегчения. Я сжимаю его руку.

— Рон, дракон, — продолжает председатель, — признаётся потерпевшим и освобождается от ответственности за самосдирание чешуи ввиду того, что действовал под экономическим принуждением и в состоянии, не позволявшем ему обратиться за помощью. Гильдия окажет ему помощь в трудоустройстве и предоставит временное жильё на срок до одного года.

Рон закрывает лицо руками. Плечи его дрожат. Но когда он поднимает голову, в глазах — слёзы.

— Спасибо, — шепчет он. — Спасибо.

После суда Морр подходит к Жану. Я стою рядом и слышу их разговор.

— Хорошая работа, — говорит Морр. — Я думал, у меня идеальная защита. Отсутствие состава преступления, добровольная сделка. Но вы построили обвинение на том, чего я не учёл.

— У вас изначально была сильная позиция и здравые аргументы, — отвечает Жан. — К счастью, право — это ещё и справедливость.

Морр кивает.

— К счастью для всех нас. До встречи в суде, коллега.

— До встречи в суде, — говорит Жан и я слышу в его голосе неподдельное уважение.

Я беру его под руку. С другой стороны подходит Май, берёт меня за руку.

— Дело закрыто, — говорю я.

— Дело закрыто, — соглашается Жан. — Можно идти домой.

— И наконец-то выспаться, — добавляет Май.

Я смотрю на Рона, который стоит у выхода из зала суда и растерянно оглядывается, словно не верит, что он свободен. К нему уже подходит представитель гильдии — пожилой дракон с добрым лицом — и что-то говорит, показывая на дверь.

— С ним всё будет хорошо? — спрашиваю я.

— Теперь это зависит только от него, — отвечает Май.

Май

Мы возвращаемся домой поздно. Готфрид взят под стражу, документы подписаны, Рон передан на попечение гильдии. День был долгим, тяжёлым, выматывающим — но мы победили.

Вечером, когда мы готовимся ко сну, я замечаю в глазах Арианы что-то новое. Что-то, чего я не видел раньше. Она смотрит на меня, потом на Жана. И молчит.

— Ариана? — я делаю шаг к ней. — Что-то случилось?

— Нет, — говорит она. — Всё в порядке. Просто... — она замолкает, подбирая слова. — Я вспомнила как там, на складе впервые увидела вас в полной драконьей форме.

Мы с Жаном переглядываемся.

— Ты испугалась? — спрашивает Жан.

— Нет. — Она качает головой. — То есть... сначала да. Немного. Но потом... — она смотрит на нас, и в её глазах загорается хорошо знакомый мне огонёк. — Это было захватывающе.

Я чувствую, как внутри поднимается жар. Драконий жар, который я привык сдерживать. Но сейчас, глядя на неё — раскрасневшуюся, с блестящими глазами, слегка растрёпанную после долгого дня, — мне хочется отпустить контроль.

— Захватывающе? — переспрашиваю я, делая ещё шаг к ней.

— Да, — она поднимает подбородок. — Вы были... огромными. И страшными. И очень, очень красивыми.

Жан фыркает. Но я вижу, как темнеют его глаза.

— Ты странная женщина, Ариана, — говорит он.

— Я знаю.

— Большинство людей пугаются драконов.

— Я не большинство людей. — Она делает шаг к нам. — Я ваша жена.

Она стоит между нами — маленькая, тёплая, в простом синем платье, в котором ходила в суд. Платье облегает её полную грудь, мягкие бёдра, подчёркивает талию. Она прекрасна. Она всегда прекрасна. Но сегодня, после всего, что мы пережили, она кажется мне особенно красивой.

— Ты хочешь увидеть нас снова? — спрашиваю я, и мой голос понижается до шёпота. — В драконьей форме?

Она смотрит на меня. В её глазах — ни капли страха.

— Да. Хочу.

Я переглядываюсь с Жаном. Он чуть заметно кивает.

Мы отступаем на шаг друг от друга и отпускаем контроль.

Это происходит быстро — быстрее, чем обычно. Трансформация никогда не бывает лёгкой: мышцы растягиваются, кости перестраиваются, кожа покрывается чешуёй. Но мы с Жаном делаем это почти синхронно — как и всё, что мы делаем вместе.

Через несколько секунд в спальне особняка стоят два дракона. Жан — угольно-чёрный, с бронзовым отливом на сгибах крыльев, с горящими золотом глазами. Я — тёмно-серый с бронзой. Мы огромные. Мы опасные. И мы — её.

Ариана замирает. Её глаза расширяются. Она медленно обводит взглядом Жана, потом меня. И я чувствую, как её дыхание учащается.

Она делает шаг ко мне. Протягивает руку и касается моей чешуи на груди. Там, где у людей сердце. Чешуя у меня тёплая — драконья кровь горячее человеческой. Я замираю, стараясь не двигаться, чтобы не напугать её.

Её пальцы скользят по поверхности чешуи, поднимаются выше — к плечу, к шее. Я чувствую каждое прикосновение, и это ощущение — острее, чем когда-либо в человеческой форме, каждое касание Арианы отдаётся внутри меня волной жара.

Жан стоит неподвижно, наблюдая за нами. Его золотые глаза следят за каждым движением Арианы. Когда она поворачивается к нему и касается его чёрной чешуи, он издаёт низкий, вибрирующий звук — не то рык, не то стон.

— Ты не представляешь, что ты с нами делаешь, — говорит он.

Ариана улыбается.

— Примерно то же, что вы делаете со мной.

Она отступает на шаг, так чтобы видеть нас обоих. Её глаза блестят. Щёки раскраснелись. Грудь вздымается от частого дыхания.

— Вы прекрасны, — шепчет она. — Оба.

Жан наклоняет голову. Драконья форма не позволяет нам улыбаться, но я знаю, что он улыбается внутри. Я тоже.

Мы подходим к ней с двух сторон. Я склоняюсь над Арианой, и моё горячее дыхание касается её шеи. Она вздрагивает и тянется навстречу.

— Ты наша, — шепчу я. — Наша жена. Наша пара. Наша навсегда.

— Да, — выдыхает она. — Ваша.

Жан с другой стороны касается её плеча носом, ведёт горячей мордой вниз по руке. Ариана стонет. Этот звук — лучшая музыка, которую я когда-либо слышал.

Мы с Жаном переглядываемся. Пора менять форму.

Трансформация обратно происходит быстрее — мы уже привыкли. Через несколько секунд на месте двух драконов стоят два обнажённых мужчины. И мы не теряем времени.

Мы втроем перемещаемся на кровать. Я ложусь слева от Арианы, Жан — справа. Наши руки встречаются на её платье — расстёгивают пуговицы, тянут ткань вниз. Через минуту она лежит между нами обнажённая, раскрасневшаяся, желанная.

Ариана стонет. Её руки находят нас — одна ложится на мою грудь, другая на грудь Жана. Она гладит нас, и это прикосновение — горячее, жадное, требовательное. Она хочет нас. Так же сильно, как мы хотим её.

— Сегодня, — шепчет она, — я хочу чувствовать вас обоих. Одновременно.

Я чувствую, как внутри всё сжимается. Жан издает низкий, горловой звук.

— Ты уверена? — спрашивает он. — Это... интенсивно.

— Я уверена, — говорит она. — Я ваша. Полностью.

Мы больше не разговариваем. Слова больше не нужны.

Время теряет смысл. Есть только её тело — мягкое, податливое, отзывчивое. Есть её губы, её стоны, её пальцы, впивающиеся в мои плечи. Есть Жан напротив меня — его глаза горят золотом, его дыхание смешивается с моим. И есть она — наша Ариана — между нами, с нами, принимающая нас обоих.

Мы двигаемся вместе, как всегда — слаженно, синхронно, чувствуя друг друга без слов. Когда она достигает пика, я чувствую, как по телу пробегает волна чистого, ослепительного счастья.

Позже — намного позже — мы лежим втроём на скомканных простынях. Ариана между нами, её голова на моём плече, рука Жана на её животе. Дыхание выравнивается. Сердца замедляются.

— Я люблю вас, — говорит она тихо. — Обоих. Всегда.

Дело 4. Отравитель на ярмарке

Глава 1. Испорченный праздник

Ариана

Осенняя ярмарка в этом году выдалась на славу.

Центральная площадь города расцвела шатрами и палатками, словно клумба гигантских полосатых цветов. Над рядами колышутся гирлянды из флажков — алых, золотых, оранжевых, — и в лучах нежаркого осеннего солнца они кажутся языками пламени, застывшими в воздухе. Пахнет жареными каштанами и печёными яблоками, корицей и ванилью, свежей выпечкой и дымком от жаровен с мясными закусками. Уличные музыканты обосновались в углу площади — скрипка, флейта и барабан создают весёлый, разухабистый ритм, под который танцуют молодые пары и скачут дети. Фокусник в синем плаще показывает трюки, заставляя монеты исчезать и появляться за ушами зрителей. Драконы в человеческой форме прогуливаются под руку с супругами, эльфийские семейства чинно рассматривают товары, гномы громко торгуются из-за каждого медяка, а человеческие дети с визгом носятся между рядами, вызывая улыбки у всех и каждого своей беспечной радостью.

Я обожаю ярмарку. Каждый год «Сладкая пышка» ставит здесь палатку, и каждый год я загадываю, что в этот раз мы побьём рекорд по продажам. В этом году со мной Линнея — мы работаем слаженно и дружно. Наш прилавок ломится от пышек: с вишней, с яблоком и корицей, с заварным кремом, с лимонной глазурью. Горячий травяной чай из самовара служит достойным дополнением к нашим лакомствам. Очередь выстроилась ещё до открытия и не рассасывается до самого обеда.

— Госпожа Ариана, у нас заканчиваются пышки с вишней! — кричит Линнея, перекрывая шум толпы.

— Сейчас поднесу! — я ныряю под прилавок за новой партией.

Когда я выпрямляюсь, то замечаю знакомую фигуру в соседнем ряду. Рури, владелец «Золотого колоса», стоит за своим прилавком и, судя по выражению лица, отчитывает какого-то незадачливого сотрудника. Рядом с ним Маргари, его жена, с неизменной улыбкой заворачивает медовые крендели в бумагу и свободной рукой успокаивающе гладит мужа по плечу.

Я улыбаюсь. После дела о краже рецепта мы стали почти друзьями — насколько это возможно с Рури, который ворчит даже в качестве благодарности. Я обещала им заглянуть сегодня, попробовать новые булочки. После того как мы отстояли его права на фамильную выпечку, Рури с новыми силами взялся за работу и создание новых рецептов.

Утро пролетает незаметно. В обеденный перерыв я оставляю Линнею за прилавком и решаю пройтись по рядам — размять ноги, посмотреть на товары, заодно поздороваться с соседями.

На углу, у самого фонтана, стоит палатка Корнелиуса. Эх, хорошее место, проходное, и в этом году мы с ним даже немного соперничали за него: в итоге пришлось тянуть жребий и он выиграл, так что я не держу зла. Корнелиус — пекарь старой школы, суровый, немногословный, но работу свою делает честно. Его сдобные булочки с изюмом известны всему городу.

— Господин Корнелиус! — я подхожу к его палатке. Он как раз раскладывает свежую партию булочек на прилавке. — Как торговля?

— Нормально, — бурчит он, не поднимая головы. — А у тебя, Ариана?

— Тоже не жалуюсь. Слушайте, у меня там лишний мешочек кондитерской посыпки остался, могу поделиться, если надо. Украсите свои булочки.

— Обойдусь. И так красиво.

— Ну, как знаете. Хорошего дня!

Вечером, когда мы с Линнеей уже сворачиваем палатку, к нам подбегает Рури с перекошенным лицом.

— Ты слышала?! — выпаливает он. — У Корнелиуса отрава!

— Что? Как?!

— В его булках с изюмом было что-то подсыпано. Людей скрутило прямо на площади, двоих в лечебницу увезли. Совет уже тут, всех опрашивают. — Он смотрит на меня внимательно. — Ты к нему сегодня подходила, да?

— Конечно, подходила поздороваться. Но я ничего не трогала.

— Я-то все понимаю, но совет может спросить. И спросит.

Я сглатываю. У меня есть алиби — всё утро я работала за прилавком, Линнея и десятки покупателей могут это подтвердить. Но тот факт, что меня видели у палатки Корнелиуса...

— Госпожа Ариана! — Линнея трогает меня за плечо. — Там господин Жан и господин Май.

Я оборачиваюсь. Мои мужья идут через площадь — оба в деловых костюмах, оба с одинаково встревоженными лицами. Жан держит в руке какой-то документ.

— Мы уже все знаем, — говорит он, подходя. — Городской совет вызывает тебя завтра утром.

— Вызывает? В качестве кого?

Жан медлит. Май берёт меня за руку.

— В качестве подозреваемой, — говорит он тихо.

Я чувствую, как внутри всё холодеет. Не свидетель, не помощница в расследовании, не детектив. Подозреваемая. Моя репутация, моя пышечная, всё, что я строила годами, — всё это висит на волоске.

— Я этого не делала, — говорю я поспешно, словно они могут мне не поверить.

— Мы знаем, — улыбается Жан. — И мы докажем это. Но тебе придётся пройти через допрос. Я буду рядом, официально, как твой адвокат, пока Май будет собирать информацию.

— Все будет хорошо, — добавляет Май, сжимая мою ладонь. — Ты в надежных руках.

Я киваю. Внутри закипает ярость — не на них, на того, кто это сделал. Кто-то отравил людей, испортил репутацию честному пекарю, а теперь бросил тень и на меня. Я не собираюсь сидеть сложа руки и ждать, пока мои мужья всё исправят!

Я смотрю на Жана.

— Я хочу сама найти того, кто это сделал.

— Нет, — отрезает он. — Ты подозреваемая, Ариана. Тебе нельзя вмешиваться в расследование. Это может ухудшить твоё положение.

— Но я не могу просто сидеть и ждать!

— Придётся.

— Жан...

— Ариана. — Он берёт моё лицо в ладони, заставляя посмотреть ему в глаза. — Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Правда, понимаю. Но ты сейчас не детектив. Ты — фигурант дела. И любой твой шаг будет рассматриваться как попытка повлиять на следствие. Дай нам с Маем все решить.

— А если не получится? — спрашиваю я. — Если вы не найдёте настоящего отравителя? Ты сам говорил, что вы слишком заметны. Что каждый ваш шаг известен в городе. А тут — пекарское дело. Вам нужен тот, кто знает кухню изнутри. Кому пекари будут доверять. И подозреваемых, кроме меня, наверняка много — Корнелиус со своим характером половине ярмарки насолил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Жан хмурится. Я понимаю, что попала в точку, и продолжаю:

— Кто ещё под подозрением? Наверняка его бывший ученик — я слышала, Корнелиус выгнал кого-то пару месяцев назад. И пекарь из «Сдобного дома» — они с Корнелиусом в прошлом году чуть не подрались из-за места у сцены. И поставщик изюма — Корнелиус недавно сменил поставщика, я слышала, что старый был очень этим недоволен. Вы про них знаете? Сможете подойти к ним так, чтобы они с вами говорили?

Май и Жан переглядываются. Тот самый взгляд — быстрый, безмолвный диалог близнецов-драконов.

— Она права, — говорит Май. — Мы не знаем этот мир так, как она. И эти люди с нами говорить не станут.

— А со мной станут, — говорю я. — Я своя. Я пекарь. Они мне доверяют. Дайте мне поговорить с ними — официально, открыто, ничего тайного. Я просто расспрошу, кто что видел.

Жан трёт переносицу.

— Это очень серьезно, Ариана. Ты понимаешь, что если настоящий отравитель узнает, что ты ищешь его...

— Я буду осторожна. И поэтому со мной будет Май. — Я поворачиваюсь к Маю. — Ты ведь пойдешь со мной?

— Пойду, — подтверждает он. — Я буду с ней всё время, Жан. Если что-то покажется опасным — мы сразу уйдем.

Жан смотрит на нас. Потом выдыхает — резко и недовольно.

— Вы оба невыносимые упрямцы, — говорит он. — Но если Май будет с тобой — я согласен. Только никакой самодеятельности. Никаких опасных встреч. Только опросы и строго под его присмотром.

— Договорились, — говорю я.

— И ещё, — Жан поднимает палец. — Мы составим список всех, кто мог желать зла Корнелиусу. Включим туда тех, кого ты назвала, и добавим тех, кого найдём по своим каналам. Ты будешь работать только по этому списку. Никакой отсебятины.

— А ты? — спрашиваю я.

— А я пойду в городской совет и в гильдию пекарей. Посмотрю, что и на кого у них есть. И заодно узнаю, насколько серьёзны обвинения против тебя.

Май кивает.

— Тогда мы начнём завтра после допроса.

Я смотрю на угасающую ярмарку. Флажки ещё колышутся на ветру, но толпа уже разошлась. Палатка Корнелиуса стоит тёмная и пустая, оцепленная стражей.

Глава 2. Под подозрением

Ариана

Здание городского совета — одно из самых старых в городе. Массивные каменные стены, узкие окна, тяжёлые дубовые двери, которые открываются с таким скрипом, будто недовольны тем, что их вообще потревожили. Внутри пахнет пылью, свежими чернилами и официозом — запах, который я хорошо помню по прошлым визитам, но сегодня он кажется особенно гнетущим.

Жан идёт рядом со мной, и его присутствие — единственное, что позволяет мне держать себя в руках. Он держится спокойно, даже расслабленно, но я знаю: это маска. Под ней — собранный, готовый к бою дракон.

Май остался дома. Мы договорились, что он начнёт составлять список подозреваемых, пока мы с Жаном пойдем на допрос. Он хотел пойти с нами, но Жан сказал, что без его помощи мы справимся, и не стоит зря терять время. Май неохотно согласился.

В комнате для допросов нас встречает советник Маркус — пожилой человек с седыми бакенбардами и неприятным, цепким взглядом. Он сидит за длинным столом в компании двух секретарей. Перед ним разложены бумаги — протоколы, показания, списки участников ярмарки.

— Госпожа Ариана, — говорит он, не поднимаясь. — Прошу садиться.

Мы с Жаном занимаем места напротив. Жан чуть заметно касается моего локтя — поддерживающе, успокаивающе. Я выпрямляю спину.

— Вы понимаете, почему вы здесь?

— Понимаю, — отвечаю я. — Меня подозревают в отравлении выпечки господина Корнелиуса.

— Совершенно верно. Вас видели возле его палатки в день ярмарки. Что вы там делали?

— Я подошла поздороваться. Мы с господином Корнелиусом — коллеги по гильдии, я пожелала ему удачной торговли. Просто из вежливости.

— И вы ничего не трогали? Не заходили за прилавок?

— Нет. Я остановилась перед палаткой, мы перекинулись парой слов, и я ушла. Всё заняло не больше минуты.

— Кто-то может это подтвердить?

— Сам господин Корнелиус. И, наверное, мой поставщик муки, господин Торвальд — он был неподалёку, разгружал товар. Я с ним встретилась, когда шла обратно.

Советник Маркус что-то записывает. Потом поднимает глаза.

— У вас были конфликты с господином Корнелиусом?

— В этом году мы слегка повздорили из-за места у фонтана перед ярмаркой, но решили вопрос жеребьёвкой. Он честно выиграл, и я приняла это. С тех пор мы поддерживали обычные отношения для коллег по гильдии.

— У вас нет мотива, — констатирует Маркус.

— Именно.

— Однако, — он поднимает палец, — отсутствие мотива не означает отсутствия вины. Возможно, вы действовали не из личной неприязни, а из каких-то иных соображений. Например, из желания навредить репутации конкурента.

— Советник, — Жан говорит спокойно, но в его голосе появляется сталь, — вы сами слышали: у моей жены нет мотива. У неё есть алиби — всё утро она работала за прилавком, и десятки покупателей могут это подтвердить. И она добровольно пришла на допрос и сотрудничает со следствием. Это похоже на поведение преступницы?

— Преступники часто прикидываются невиновными.

— Тогда позвольте мне задать встречный вопрос. — Жан подаётся вперёд. — У вас есть список подозреваемых?

Советник Маркус колеблется. Потом кивает.

— Есть.

— И кто в нём?

— Бывший ученик Корнелиуса, некто Герхард. Корнелиус уволил его два месяца назад за воровство. Герхард публично угрожал ему, говорил, что Корнелиус ещё пожалеет. — Он заглядывает в свои бумаги. — Также пекарь из «Сдобного дома», господин Бранд. У них с Корнелиусом тоже был конфликт из-за места на ярмарке. Дошло почти до драки. И поставщик изюма, господин Флинн — Корнелиус разорвал с ним контракт месяц назад и перешёл к другому поставщику. Флинн был очень недоволен.

Я делаю мысленные пометки. Герхард, Бранд, Флинн. Трое, кому Корнелиус перешёл дорогу. Я попала в этот список просто потому, что оказалась не в то время не в том месте.

— Моя жена, — говорит Жан, — в отличие от других подозреваемых, не имела серьезных конфликтов с потерпевшим, у нее не было причин ему вредить. Она просто подошла поздороваться с коллегой – едва ли это можно назвать преступлением. Вы напрасно тратите время, пытаясь обвинить ее в чем-то, а настоящий преступник тем временем может скрыться.

Советник Маркус смотрит на Жана, потом на меня. Он долго молчит. Потом кивает.

— Вы можете быть свободны, Ариана.

— Спасибо, — говорю я.

Мы выходим из зала совета. Жан берёт меня под руку.

— Ты держалась отлично.

— Я боялась, что меня сейчас арестуют.

— Я бы этого не допустил.

Я киваю. В горле стоит ком, но я проглатываю его. Сейчас не время для страха. Сейчас время действовать.

Дома нас ждёт Май. На столе разложены бумаги — список подозреваемых, расписанный по пунктам, с адресами, мотивами и заметками.

— Я нашел всех, кого подозревают в этом преступлении, — говорит он. — Герхард, бывший ученик живёт в Нижнем городе, постоянной работы на данный момент не имеет. Бранд из «Сдобного дома» завтра будет в своей пекарне. Флинн, поставщик изюма, держит лавку на Рыночной улице. И ещё я добавил от себя четвёртого — некто Орсон, бывший партнёр Корнелиуса. Они вместе начинали, но Корнелиус выкупил его долю и выставил из бизнеса. Говорят, Орсон до сих пор зол.

— С чего начнём? — спрашиваю я.

— С Герхарда, — говорит Жан. — Бывший ученик — самый очевидный подозреваемый. Если у него есть алиби, идём дальше. Если нет — копаем глубже.

— Тогда завтра утром, — говорит Май. — Я иду с тобой.

— Договорились, — говорю я.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 3. Четверо подозреваемых

Ариана

Утро начинается с того, что Май вручает мне аккуратно исписанный лист — список подозреваемых с адресами и его пометками. Почерк у него каллиграфический, как у всех драконов, проживших больше ста лет и имевших время отточить каждую букву. Я пробегаю глазами по строкам.

— Герхард, бывший ученик, Нижний город, доходный дом на улице Медников, — читаю я вслух первый пункт списка. — Уволен за воровство. Публично угрожал Корнелиусу.

— Самый очевидный, — соглашается Май. — С него и начнём.

Нижний город — не самое приятное место для прогулок. Улица Медников встречает нас запахом дыма и сырости. Здесь живут те, кому не повезло, и те, кто сам виноват в своих бедах. Доходный дом, в котором обитает Герхард, выглядит так, словно вот-вот развалится. Облупленная штукатурка, покосившаяся дверь, окна с разбитыми стеклами, заткнутые тряпьём.

Я стучу в дверь на первом этаже. Открывает тощий парень с воспалёнными глазами. Рубашка протерта до дыр, волосы сальные, на подбородке — щетина. Он смотрит на меня подозрительно, потом переводит взгляд на Мая и заметно бледнеет. Дракона он узнаёт сразу.

— Герхард? — спрашиваю я.

— Допустим. А вы кто?

— Ариана. Владелица «Сладкой пышки». Мы с тобой в одной гильдии. А это мой муж, господин Май. Можно войти?

Он колеблется. Потом отступает в сторону, пропуская нас в комнату. Внутри ещё хуже, чем снаружи: продавленная кровать, стол с засохшими остатками еды, пустые бутылки. Пахнет кислым и затхлостью. Комнату давно не проветривали.

— Я знаю, зачем вы пришли, — говорит он, садясь на кровать. — Из-за Корнелиуса.

— Да, — не пытаюсь отпираться я. — Ты слышал, что случилось?

— Слышал. Отравился кто-то его булочками. — Он усмехается. — И вы думаете, это я сделал?

— Ты угрожал ему, — говорит Май. — Публично. После того как он тебя уволил.

— Ну, угрожал и угрожал, подумаешь. Я был зол. Он вышвырнул меня, как собаку, из-за какой-то мелочи.

— Какой мелочи?

Герхард отводит взгляд.

— Ну... я взял немного денег из кассы. Он узнал.

— Ты украл у него, — уточняю я. — И он тебя уволил. И ты угрожал ему. А теперь кто-то отравил его выпечку. Ты понимаешь, как это выглядит?

— Да понимаю я, понимаю! — он вскакивает. — Но я этого не делал! Да, я был зол, да, я говорил всякое, но я не убийца! И вообще — где я возьму отраву? У меня денег даже на еду нет, не то что на яд!

— У тебя есть алиби? — спрашивает Май. — Кто-то может подтвердить, где ты был утром?

Герхард мнётся.

— Я был здесь. Спал. Я до этого выпил лишнего, и...

— То есть алиби нет, — констатирует Май.

— Но я не делал этого! — в глазах юноши плещется отчаяние. — Послушайте, я понимаю, что выгляжу как главный подозреваемый. Но я не идиот. Если бы я хотел наказать Корнелиуса, я бы не делал это на ярмарке, где меня могли видеть все. И не стал бы вредить его покупателям. Я бы... я не знаю... подстерёг его вечером, что ли. А так — это же верный способ попасться.

В его словах есть смысл. Я переглядываюсь с Маем. Тот чуть заметно кивает.

— Мы проверим твои слова, — говорю я. — Если ты нам соврал — мы вернёмся.

— Я не вру, — бурчит Герхард.

Мы выходим на улицу. Май тут же делает пометку в блокноте.

— Алиби нет. Но аргумент про то, что он не стал бы действовать так открыто, звучит разумно.

— Глупые преступники тоже бывают, — говорю я. — Но он прав: если бы он хотел отомстить, логичнее было бы подкараулить Корнелиуса одного. А не травить случайных людей на ярмарке.

— Идём дальше? — спрашивает Май.

— Идём.

«Сдобный дом» стоит на центральной улице, в трёх кварталах от Ремесленной. Это респектабельная пекарня с красивой витриной и дорогой вывеской. Бранд, её владелец, — крупный мужчина с пышными усами и громким голосом. Он встречает нас в своём кабинете и выглядит при этом так, словно мы пришли не допрашивать его, а заключать сделку.

— Госпожа Ариана! — он широко улыбается. — Наслышан о ваших пышках! И господин Май, если не ошибаюсь? Слышал, вы выиграли дело Рури. Блестящая работа!

— Спасибо, — говорит Май. — Но мы здесь по другому делу.

— По делу об отравлении, — догадывается Бранд. — И вы проверяете всех, у кого был конфликт с Корнелиусом?

— Именно, — говорю я. — Вы с ним в этом году чуть не подрались.

— О, это, — Бранд отмахивается. — Глупость. Мы не поделили место у сцены. Я считаю, что он занял его нечестно. Госпожа Ариана, вы меня поймете, у вас ведь тоже был с ним подобный спор! Но с тех пор мы даже не виделись. Я вообще забыл о его существовании.

— Вы были на ярмарке вчера?

— Был. Торговал своими круассанами. Спросите кого угодно — я весь день был за прилавком и не отходил от своей палатки ни на минуту.

Я смотрю на него. Он спокоен и уверен в себе, как человек с кристально чистой совестью. Может быть, так оно и есть. А может быть, он просто ловко притворяется.

— Мы проверим, — говорю я. — Спасибо за сотрудничество.

— Всегда пожалуйста. И заходите за круассанами! У меня лучшие в городе. — Он подмигивает.

Мы с Маем выходим.

— Масляный тип, — говорит Май. — Но алиби у него есть.

— Легко проверить, — соглашаюсь я. — Если он соврал, мы сразу узнаем. Идём к Флинну.

Лавка Флинна на Рыночной улице — небольшое помещение, заваленное мешками с сухофруктами. Пахнет изюмом, курагой и черносливом. Сам хозяин — пожилой человек с обветренным лицом и руками, покрытыми старческими пятнами. Он сидит за прилавком и, кажется, не слишком удивлён нашему визиту.

— Вы насчёт Корнелиуса, — говорит он вместо приветствия. — Я знал, что ко мне придут.

— Почему? — спрашиваю я.

— Потому что я — удобный подозреваемый. — Он горько усмехается. — Корнелиус разорвал со мной контракт. Перешёл к другому поставщику. Я был зол — кто бы не был? Я возил ему изюм десять лет. Десять лет! А он просто взял и разорвал наш контракт, лишил меня большой части заработка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вы повздорили? Может быть, угрожали ему?

— Нет. Я старый человек, госпожа Ариана. У меня нет сил угрожать или драться. Я просто перестал с ним разговаривать.

— Где вы были вчера утром?

— Здесь. В лавке. У меня были покупатели — могу дать вам их имена.

— Вы знаете, кто мог бы желать зла Корнелиусу?

— Кроме меня? — он усмехается. — Его бывший партнёр, Орсон. Они расстались плохо. Очень плохо. Корнелиус выкупил его долю за бесценок и вышвырнул из бизнеса. Орсон до сих пор зол. Говорят, он даже пытался подать в суд, но проиграл.

— Спасибо, — говорю я. — Вы нам очень помогли.

— Найдите того, кто это сделал, — говорит Флинн. — Корнелиус — сложный человек, но он не заслужил такого.

Мы выходим. У меня в голове начинает складываться картина. Герхард — без алиби, но слишком напуган. Бранд — с алиби и слишком спокоен. У Флинна не слишком надежное алиби, но он старый и, кажется, действительно предпочтет не связываться с Корнелиусом. Остаётся Орсон.

— Пойдем посмотрим, — я смотрю на адрес в блокноте, — кого ты, Май, раскопал.

Орсон живёт на окраине, в маленьком доме с запущенным садом. Когда-то, наверное, это было уютное место, но теперь краска облупилась, забор покосился, а дорожка заросла сорняками. Мы стучим в дверь. Открывает мужчина лет пятидесяти — худой, с седыми висками и тёмными, горящими глазами.

— Кто вы?

Я представляюсь. Он смотрит на меня, потом на Мая, и усмехается.

— Дракон и пекарь. Интересная пара. Заходите.

Внутри чисто, но бедно. Мебель старая, шторы выцветшие. На стене — пожелтевшее рекламное объявление с выведенной красивыми буквами надписью: «Корнелиус и Орсон».

— Вы знаете, зачем мы пришли, — говорит Май.

— Догадываюсь. — Орсон садится в кресло. — Из-за Корнелиуса и этого отравления на ярмарке вчера.

— Где вы были вчера утром?

— Здесь. Один. У меня нет алиби. — Он смотрит на нас. — И да, у меня есть мотив. Корнелиус разрушил мою жизнь. Мы вместе начинали, вместе строили бизнес. А потом он выкупил мою долю — за гроши, потому что у меня не было выбора. И выставил меня. Я пытался судиться, но у него были лучшие адвокаты. Так что я проиграл и остался ни с чем.

Он говорит спокойно. Слишком спокойно для человека, который потерял всё.

— Вы ненавидите его? — спрашиваю я.

— Ненавижу? — он задумывается. — Нет. Ненависть — это слишком сильно. Я... смирился. Живу здесь. Пытаюсь начать заново. Но этот дом, — он обводит взглядом комнату, — напоминает мне о том, что я потерял.

— И вы не пытались отомстить?

— Мстить? — он качает головой. — Я не мстительный человек, госпожа Ариана. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.

Мы выходим. Май закрывает блокнот.

— Что ж, никаких улик или новых сведений, — говорит он.

— И все четверо говорят, что невиновны, — добавляю я. — Но кто-то же это сделал.

— Может быть, мы что-то упускаем, — говорит Май. — Какую-то деталь.

И тут меня осеняет.

— Май, — говорю я. — Герхард сказал: «Если бы я хотел отравить Корнелиуса, я бы не делал это на ярмарке». А кто бы стал делать это на ярмарке?

— Тот, кто хотел не просто навредить самому Корнелиусу, а уничтожить его репутацию, — медленно говорит Май. — Публично. Чтобы все видели.

— Именно. И кто из них больше всего хотел бы уничтожить его публично?

Мы смотрим друг на друга.

— Орсон, — говорим мы хором.

Но пока мы не можем это доказать.

Глава 4. Соседи и конкуренты

Ариана

— Пекарню Корнелиуса надо проверить, — говорю я, когда мы отходим от дома Орсона на безопасное расстояние.

Май поднимает бровь.

— Ты думаешь, это действительно мог быть недосмотр на производстве?

— А почему ты думаешь, что такое невозможно? — Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему. — Мы ищем злоумышленника, но что, если никто ничего не подсыпал? Что, если это просто испорченные продукты? Прокисшее молоко, несвежие яйца, некачественная мука? Корнелиус — хороший пекарь, но он всё делает сам. Мог что-то пропустить.

Май задумывается.

— Это возможно. Но тогда почему пострадали только те, кто ел булочки с изюмом? Если бы дело было в муке или яйцах, отравились бы все, кто ел его выпечку. А пострадали только те, кто взял булочки с изюмом.

— Значит, дело в изюме, — говорю я. — Либо его неправильно хранили, либо...

— Либо его чем-то обработали, — заканчивает Май. — И тогда мы возвращаемся к Флинну. Он поставлял Корнелиусу изюм десять лет. Он мог знать, где Корнелиус хранит запасы. Мог подсыпать что-то в старую партию до того, как Корнелиус перешёл к новому поставщику.

— Или это новый поставщик, — добавляю я. — Мы даже не знаем, кто он. Может быть, у него тоже есть мотив.

Май открывает блокнот и делает пометку.

— Значит, у нас появляется пятый подозреваемый — новый поставщик изюма. И нужно проверить пекарню Корнелиуса.

— И его ближайших соседей по ярмарке, — говорю я. — Тех, кто торговал рядом с ним. Они могли видеть что-то подозрительное. Или, наоборот, они сами могли что-то сделать. Мы же не проверяли их алиби.

— Ты права. — Май захлопывает блокнот. — Давай разделимся. Ты иди в пекарню Корнелиуса, проверь продукты. А я пройду по ярмарке, опрошу его соседей.

— Договорились. Встретимся через два часа у «Сладкой пышки».

Пекарня Корнелиуса находится неподалеку от места проведения ярмарки. Это добротное двухэтажное здание с каменным фасадом и большой вывеской: «Булочная Корнелиуса. Сдоба с изюмом с 1783 года». Сейчас пекарня закрыта — после скандала Корнелиус временно прекратил торговлю. Но сам он здесь: я вижу свет в окне и тень, движущуюся внутри.

Я стучу. Дверь открывает Корнелиус. Выглядит он ужасно: осунувшееся лицо, красные глаза, щетина на подбородке. Он явно не спал всю ночь.

— Госпожа Ариана? — он удивлён. — Что вы здесь делаете?

— Я помогаю следствию, — честно говорю я. — Можно войти?

Он колеблется. Потом отступает в сторону.

Внутри пахнет мукой и дрожжами — привычный пекарский запах, но в самой пекарне меня охватывает неуютное чувство запустения. Пекарня, которая ещё вчера работала на полную мощность, сегодня стоит мёртвая.

— Я хочу осмотреть ваши запасы, — говорю я. — Муку, яйца, масло. И особенно изюм. И старого, и нового поставщика — всё, что у вас есть.

— Думаете, я сам виноват? — в его голосе вспыхивает обида.

— Я думаю, что нужно проверить все версии. Если это был не посторонний человек, а некачественный продукт — это меняет дело.

Корнелиус молчит. Потом кивает.

— Идёмте.

Мы проходим в кладовую. Здесь царит идеальный порядок — всё подписано, разложено по полкам, защищено от грызунов. Я осматриваю муку, яйца, масло — всё свежее, никаких следов порчи. Корнелиус явно следит за качеством.

— А это изюм, — он показывает на два мешка в углу. — Тот, что слева, — от старого поставщика, Флинна. Последняя партия, которую я у него купил. Тот, что справа, — от нового, господина Ульриха.

— Вы использовали какой-то из этих мешков для булочек на ярмарке?

— Старый мешок, от Флинна. Он уже был открыт, я хотел израсходовать остатки. А новый только вчера вскрыл — посмотреть, что за товар. Но для выпечки не использовал. Хотел начать с него после ярмарки.

Я заглядываю в старый мешок. Внимательно осматриваю изюм на свету. И замечаю кое-что странное.

Некоторые ягоды блестят, словно покрыты тонкой маслянистой плёнкой. Я достаю одну такую ягоду, растираю между пальцами. Плёнка не жирная, а какая-то... едкая? Я подношу пальцы к носу. Запах слабый, почти неуловимый. Химический. Неестественный.

— Господин Корнелиус, — говорю я. — Вы не замечали ничего странного в этом изюме?

Он подходит ближе, берёт ягоду, осматривает.

— Нет. А что?

— Мне кажется, он чем-то обработан. Что-то маслянистое, смотрите, какой блеск. У хорошего изюма такого блеска не бывает.

Корнелиус хмурится. Потом берёт ещё несколько ягод, трёт их, нюхает. Его лицо меняется.

— Вы правы. Это не естественный налёт. И пахнет странно.

— У вас есть оставшееся тесто от вчерашних булочек? Или сами булочки?

— Есть. Одна партия не была распродана. Я убрал их в подсобку.

Он приносит булочку. Я разламываю её и нюхаю. Точно такой же странный запах, как от изюма.

— Вот оно, — говорю я. — Кто-то обработал чем-то изюм в старом мешке. Кто имел доступ к вашей кладовой в последние дни?

Корнелиус задумывается.

— Только я. И... — он замолкает.

— И кто?

— На прошлой неделе заходил Флинн. Сказал, что хочет поговорить. Я не стал его выгонять. Он пробыл здесь минут пятнадцать, сидел в кладовой — я разрешил ему забрать кое-какие старые счета. Я не следил за ним.

Флинн. Старый поставщик, который был зол на Корнелиуса. Который знал, где хранится изюм. У которого было время, доступ и мотив.

— Спасибо, господин Корнелиус, — говорю я. — Вы очень помогли.

Я выхожу из пекарни, сжимая в руке образец изюма в бумажном пакете. У меня есть улика. Есть подозреваемый. Есть возможность доказать свою невиновность.

Осталось только найти Мая и рассказать ему.

Я нахожу Мая на ярмарке. Он стоит у палатки Корнелиуса, оцеплённой стражей, и разговаривает с Рури и ещё какой-то женщиной. При виде меня все трое замолкают.

— Ну? — спрашивает Май.

— Отрава была в изюме. Корнелиус использовал старый мешок от Флинна. Кто-то обработал ягоды уже после поставки, прямо в пекарне. Флинн был там на прошлой неделе — якобы заходил за старыми счетами. У него был доступ.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— У меня тоже новости, — говорит Май. — Я опросил соседей Корнелиуса по ярмарке. Его прямые конкуренты — Бранд из «Сдобного дома» и Ларс, торговец пряниками. У Бранда железное алиби, двое свидетелей. У Ларса алиби нет. И у него был мотив: три месяца назад Корнелиус переманил к себе его лучшего ученика. Просто предложил больше денег. Ларс остался без помощника.

— И Ларс публично обвинял Корнелиуса в нечестной конкуренции, — добавляет Рури. — Я сам слышал. Он кричал на всю гильдию, что Корнелиус ещё пожалеет.

— Но есть ещё кое-что, — Май поворачивается к женщине, стоящей рядом с ним. — Это госпожа Мира, торговка сырами. Её палатка была через две от Корнелиуса.

Госпожа Мира — дородная женщина лет сорока с красными от работы руками и усталым, но добрым лицом. Она кивает мне и говорит:

— Я видела одного человека утром, до открытия. Темно ещё было, толком не разглядела. Но он шёл от палатки Корнелиуса. Высокий такой, сутулый. И шёл быстро, словно боялся, что его увидят.

— Высокий и сутулый, — повторяю я. — Флинн высокий и сутулый. И Ларс высокий и сутулый. И Герхард, бывший ученик Корнелиуса, тоже высокий и сутулый.

— Трое, — говорит Май. — И все трое подходят под описание. И у всех троих нет алиби на утро ярмарки.

— У Герхарда алиби нет вообще, — напоминаю я. — У Флинна — только его слова, что он был в лавке. Покупателей, которых он обещал назвать, мы пока не проверили. У Ларса — алиби нет, но и свидетелей против него нет.

— Кроме госпожи Миры, — говорит Рури. — Она видела высокого сутулого мужчину.

— Который мог быть кем угодно из троих, — вздыхаю я. — Этого недостаточно.

Я поднимаю пакет с изюмом.

— Нужно отдать это в лабораторию. Пусть выяснят, чем именно обработан изюм. Может быть, это выведет нас на кого-то конкретного. А завтра... — я смотрю на Мая. — Завтра мы навестим Флинна. Ещё раз. И Ларса. И Герхарда. Устроим им очную ставку с фактами.

Глава 5. Ученик

Ариана

Лаборатория городского совета — мрачное помещение в подвале того же здания, где нас допрашивали вчера. Пахнет химикатами, спиртом и ещё чем-то острым, от чего щиплет в носу. Лаборант — молодой парень в очках и заляпанном фартуке — берёт у меня пакет с изюмом и обещает сделать анализ к завтрашнему утру.

— Но уже сейчас могу сказать: это не пищевая добавка и не естественный налёт, — говорит он, рассматривая ягоду под лупой. — Плёнка синтетическая. Возможно, алхимического происхождения. Яд, но не смертельный — тот, кто это делал, хотел навредить, но не убить.

— Или не рассчитал дозу, — мрачно добавляю я.

Мы выходим из лаборатории. На улице уже темнеет. Май берёт меня под руку.

— Завтра продолжим. Ты устала.

— Я в порядке, — говорю я. Но Май качает головой.

— Ты на ногах с самого утра. Домой! Жан, наверное, уже с ума сходит.

Жан действительно сходит с ума. Когда мы входим в особняк, он вылетает из кабинета с таким лицом, что я невольно делаю шаг назад.

— Где вы были?! — он смотрит на Мая. — Ты обещал быть с ней, а не таскать её по всему городу до темноты!

— Мы были в лаборатории, — спокойно отвечает Май. — А до этого — в пекарне Корнелиуса и на ярмарке. У нас есть улики.

— Какие улики?

— Отрава, возможно, была добавлена в изюм еще в пекарне Корнелиуса. Экспертиза покажет, опасно ли это вещество. Еще есть свидетельница, которая утром видела высокого сутулого мужчину возле палатки Корнелиуса.

Жан переводит взгляд с Мая на меня.

— Рассказывайте.

Мы проходим в гостиную, и я выкладываю всё. Про Герхарда, у которого нет алиби. Про Флинна, у которого был доступ к пекарне. Про Орсона, бывшего партнёра Корнелиуса, у которого нет алиби и есть старая обида. Про госпожу Миру, которая видела высокого сутулого мужчину. Про изюм с маслянистой плёнкой.

Жан слушает молча. Когда я заканчиваю, он задумчиво вертит в пальцах чайную ложку.

— Вы забыли ещё одного человека, — говорит он наконец.

— Кого?

— Ученика. Того самого, которого Корнелиус переманил у Ларса.

Мы с Маем переглядываемся.

— У него не было мотива, — говорю я. — Корнелиус его нанял, платил ему деньги. Зачем ему травить собственного работодателя?

— А если его подкупили? — Жан поднимает бровь. — У парня был доступ и к пекарне, и к палатке. Он мог зайти туда в любое время, и никто бы не заподозрил. Завтра первым делом найдите его. Узнайте, кто он, где живёт, и главное — не общался ли он с кем-то из подозреваемых в последнее время.

***

Корнелиуса мы находим в его пекарне. Он выглядит чуть лучше, чем вчера, но всё ещё подавлен.

— Ученик? — переспрашивает он, когда я задаю вопрос об ученике. — Да, есть такой, Томас Флетчер. Работает у меня три месяца. Хороший парень, способный. А что?

— Он был с вами на ярмарке?

— Был. Помогал в пекарне с утра — тесто замешивал, изюм подготавливал, помог доставить булочки в палатку на ярмарке. А потом я отпустил его — он плохо себя чувствовал. Сказал, что съел что-то не то.

Мы с Маем переглядываемся.

— Отпустили? Когда?

— Часов в десять утра. Ещё до открытия.

— И где он сейчас?

— Дома, наверное. Я дал ему выходной.

— Адрес?

Корнелиус диктует адрес. Потом добавляет:

— А что случилось? Вы думаете, это он?

— Мы просто проверяем всех, у кого был доступ к продуктам, — уклончиво говорит Май. — Спасибо, господин Корнелиус.

Мы выходим на улицу.

— Он был там утром, — говорит Май на ходу. — Готовил тесто и изюм. У него был полный доступ к продуктам. А потом он «плохо себя почувствовал» и ушёл ещё до открытия ярмарки. Как раз тогда, когда отравитель сделал своё дело.

— Это уже не совпадение, — говорю я. — Идём к нему.

Томас Флетчер живёт в небольшом доме на окраине — скромное, но приличное жильё для молодого пекаря. Дверь открывает худой парень с бледным лицом и тёмными кругами под глазами. Волосы растрёпаны, рубашка мятая. Он явно не ждал гостей. И он высокий и очень сутулый.

— Вы Томас Флетчер? — спрашивает Май.

— Да. А вы кто?

Я представляюсь. При упоминании имени Корнелиуса парень заметно бледнеет.

— Можно войти? — спрашиваю я.

Он отступает в сторону.

Внутри скромно, но уютно. На столе — остатки завтрака, на спинке стула висит рабочий фартук. Я замечаю на полке несколько книг по пекарскому делу и маленькую шкатулку, из которой выглядывает край какой-то бумажки.

— Томас, — говорю я, — вы были на ярмарке?

— Да. Помогал господину Корнелиусу с тестом и изюмом.

— А потом ушли?

— Да. Мне стало плохо. Живот скрутило. Я подумал — может, тоже отравился чем-то.

— Вы ели булочки с изюмом?

— Нет! — он качает головой. — Я вообще их не ем. Не люблю изюм.

Мы с Маем переглядываемся. Ученик, который не ест изюм, но готовит булочки с изюмом.

— Томас, — мягко говорит Май, — кто-нибудь просил вас сделать что-то необычное в день ярмарки? Что-то, чего вы обычно не делаете?

Парень молчит. Его лицо становится ещё бледнее. Он смотрит в пол, потом на стену, потом на свои руки. И наконец говорит:

— Я не хотел, чтобы кто-то пострадал. Он сказал, что это просто слабительное. Что никто не умрёт. Что Корнелиус просто опозорится, и всё.

— Кто сказал? — спрашиваю я.

— Господин Орсон, — выдыхает Томас. — Бывший партнёр Корнелиуса.

Мы с Маем переглядываемся. Орсон. Все-таки он.

— Расскажите всё, — говорю я. — С самого начала.

Томас сглатывает и начинает говорить.

— Я знаю господина Орсона давно. Он работал с Корнелиусом, когда я ещё даже не был учеником. Потом они разошлись, и Орсон... он иногда заходил в пекарню, когда Корнелиуса не было. Я не знаю зачем. Просто смотрел. Говорил, что скучает по этому месту. Мы разговаривали. Он был добрым со мной.

— И что он вам предложил?

— Месяц назад он пришёл ко мне домой. Сказал, что Корнелиус — негодяй, что он разрушил его жизнь, отобрал бизнес, вышвырнул на улицу. Что он заслуживает наказания. — Томас замолкает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— И что дальше?

— Он дал мне пузырёк. Сказал, что это просто слабительное. Что если добавить его в изюм на ярмарке, Корнелиус опозорится перед всем городом. Что никто не умрёт — просто получит расстройство желудка и люди перестанут покупать его булочки. Что это будет справедливо.

— И вы согласились, — говорит Май.

— Я... я думал об этом неделю. Не хотел соглашаться. Но Орсон давил. Говорил, что Корнелиус и меня вышвырнет, когда я перестану быть полезным. Что он со всеми так поступает. Что я для него — просто инструмент. — Томас закрывает лицо руками. — Я поверил и согласился. Я дурак.

— И вы вылили слабительное в изюм, — говорю я.

— Да. В мешок, который остался от Флинна. Я знал, что Корнелиус будет использовать его для ярмарки. Я добавил эту дрянь в изюм, а потом сказал, что мне плохо, и ушёл.

— А Орсон?

— Он ждал меня за углом. И заплатил мне. — Томас сжимает кулаки. — Я не знал, что там будет яд! Он сказал — просто слабительное! Я бы никогда...

— Где деньги? — спрашивает Май.

Томас молча показывает на шкатулку. Май открывает её и достаёт конверт, в котором лежат несколько серебряных монет.

— Этого достаточно, — говорит он. — Томас, вы пойдёте с нами. Если будете сотрудничать со следствием и дадите показания против Орсона, суд может смягчить наказание.

Томас кивает. Его плечи опущены, руки дрожат. Он — преступник. Но он же — и жертва. Такой же обманутый дурак, как и многие до него.

— А теперь — за Орсоном, — говорю я.

Мы приходим к Орсону не одни. С нами трое стражников — Май настоял. «Если он пятнадцать лет вынашивал месть, — сказал он, — он может быть опасен». Я не спорила. После всего, что случилось на ярмарке, после отравленных булочек и человека в больнице, осторожность не казалась лишней.

Стражники рассредоточиваются вокруг дома, а мы с Маем подходим к двери. Я стучу. Долго не открывают — я уже начинаю думать, что Орсон сбежал. Но потом дверь распахивается.

Он стоит на пороге — всё тот же худой человек с седыми висками, в том же старом сюртуке. Смотрит на меня, на Мая, и я вижу, как что-то в его лице ломается. Спокойствие, которое он так старательно демонстрировал при первой встрече — «я не мстительный человек, госпожа Ариана, я просто хочу, чтобы меня оставили в покое», — исчезает, как не было. На его месте проступает другое. Злоба. Голая, неприкрытая, старая, как его обида на Корнелиуса.

— У нас есть ордер на обыск вашего дома, — говорит Май ровным голосом. — И у нас есть свидетель, который утверждает, что вы заплатили ему за отравление.

— Свидетель? — Орсон кривит губы. — Вы про этого мальчишку, Томаса? Он лжёт. Я едва его знаю.

— Вы заплатили ему, — говорю я.

— Это ничего не доказывает. — Он скрещивает руки на груди, загораживая проход. — Может, я просто дал бедному парню денег. Из жалости. Я человек щедрый.

— И пузырёк с ядом вы ему тоже из жалости дали? — спрашивает Май.

Орсон не отвечает. Только желваки ходят под кожей.

Стражники оттесняют его в сторону и заходят в дом. Я остаюсь на пороге, Май — рядом со мной. Мы смотрим, как они методично обыскивают комнаты: открывают шкафы, выдвигают ящики, простукивают стены. Дом маленький, бедный — обыск не занимает много времени.

Один из стражников — молодой парень с серьёзным лицом — выходит из спальни. В руке у него зажат небольшой стеклянный флакон с жидкостью. Тёмное стекло, притёртая пробка. На донышке — мутный осадок.

— Господин Май, — говорит стражник негромко. — Вот. В тумбочке у кровати нашел.

Май берёт флакон. Подносит к свету. Открывает — осторожно, двумя пальцами. Нюхает. И кивает.

— Нужно отнести это в лабораторию.

Орсон смотрит на флакон. На стражников. На нас с Маем. Его лицо становится серым. Я вижу, как у него дрожат руки, и он сжимает их в кулаки, чтобы скрыть эту дрожь.

— Вы не докажете, — говорит он, но голос уже не звучит уверенно. — Это вы сами подбросили. Это всё подстроено.

— Подстроено? — я делаю шаг вперёд. — Вы заплатили Томасу. Вы дали ему яд. Вы выбрали подходящее время, чтобы нанести удар.

— А что мне оставалось?! — вдруг взрывается он, и это происходит так неожиданно, что стражники вздрагивают. — Что мне оставалось, госпожа Ариана?! Корнелиус разрушил мою жизнь! Мы вместе начинали — вместе! — а он выкупил мою долю за гроши и вышвырнул меня, как мусор! Я пытался судиться — у него были лучшие адвокаты! Я пытался начать заново — у меня ничего не вышло! Всё, что у меня было, — это моя злоба! И я имел право! Имел!

Он кричит в голос, брызжа слюной, и его лицо перекошено так, что я почти не узнаю того спокойного человека, который сидел в этом же доме два дня назад и говорил: «Я не мстительный человек».

— Вы имели право? — говорю я. Мой голос звучит тихо, но он замолкает. — Вы отравили людей. Случайных покупателей, которые просто хотели съесть булочку с изюмом на ярмарке. Один из них до сих пор в больнице. Вы подставили меня и других честных пекарей из гильдии. Вы использовали глупого мальчишку, который вам доверял. Вы не жертва, господин Орсон. Вы преступник. И вы ничем не лучше того, кого хотели наказать.

Он смотрит на меня. Дышит тяжело, со свистом. А потом вдруг смеётся — резко, лающе, неприятно.

— Я ждал этого годами, — говорит он. — Годами я смотрел, как Корнелиус процветает, а я живу в этой дыре. Я хотел, чтобы он страдал. Чтобы все видели, чего он стоит. — Он переводит взгляд на Мая. — И я не жалею. Слышите? Не жалею.

— У вас будет время пожалеть, — говорит Май. — В тюрьме.

Он кивает стражникам. Те берут Орсона под руки. Он не сопротивляется — идёт, всё ещё с гордо поднятой головой, всё ещё с презрительной усмешкой на губах.

Я смотрю на него и думаю о Томасе. Мальчишка. Глупый, доверчивый мальчишка, который поверил не тому человеку. Его тоже ждёт наказание — но, возможно, не такое суровое. В конце концов, он был только инструментом. Инструментом в руках того, кто долго вынашивал план мести.

Мы с Маем выходим на улицу. Осенний ветер шуршит листьями под ногами. Где-то вдалеке лает собака. Дом Орсона стоит с распахнутой дверью — пустой, осиротевший.

— Дело закрыто, — говорит Май.

— Закрыто, — соглашаюсь я. — Осталось только рассказать Корнелиусу. И совету. И Жану.

— Жан будет доволен.

— Жан будет в ярости, что мы снова рисковали.

Май улыбается своей тёплой, чуть усталой улыбкой.

— Это да. Но он уже привык.

Я беру его под руку.

— Идём домой. Я устала.

— Идём.

Мы идём через город. Осеннее солнце светит мягко, нежарко. Я думаю об Орсоне, который пятнадцать лет ждал мести и в итоге потерял всё, что у него осталось. О Томасе, который позволил себя использовать. О Корнелиусе, который завтра снова откроет свою пекарню и, может быть, впервые за много лет задумается о том, как он обходится с людьми.

И о себе. О том, как странно всё сложилось. Меня подозревали в преступлении, а я нашла преступника. Я сделала это сама — не сидела дома, не ждала, пока мужья всё решат, а шла и искала. Потому что теперь я — не та заплаканная женщина с коробкой пышек. Я — Ариана из «Золотой жилы». Жена двух драконов. Пекарь и детектив.

И, кажется, я снова начинаю дрожать.

— Ариана? — Май замечает это первым. — Что с тобой?

— Ничего, — говорю я, но голос звучит слабо. — Просто устала. Последние дни были... тяжёлыми.

Мир вдруг плывёт перед глазами. Ноги становятся ватными. Последнее, что я помню, — как Май подхватывает меня на руки и зовёт Жана.

Глава 6. Финал

Ариана

Врач уходит, оставив после себя тишину и запах лавандовой воды, которой она мыла руки. Я сижу на кровати, подобрав ноги, и смотрю на закрытую дверь. За ней — приглушённые голоса. Май говорит что-то, Жан перебивает. Потом тишина. Потом приближающиеся шаги.

Дверь открывается.

Я смотрю на них и понимаю, что что-то случилось. Что-то большее, чем расследование, чем суд, чем моё оправдание. У Жана лицо человека, который только что узнал нечто невозможное. У Мая тоже странное выражение лица — глаза блестят, и он моргает слишком часто.

— Что? — спрашиваю я. — Что такое?

Жан подходит к кровати. Не садится в кресло, не опирается на спинку, как обычно. Опускается прямо на пол, на колени, и берёт мою руку. Его пальцы горячие, и я чувствую, как они дрожат.

— Ариана, — говорит он. — Ты беременна.

Мир не замирает. Не останавливается. Не взрывается фейерверками. Просто эти слова входят в меня, как входят в тесто дрожжи — тихо, незаметно, но меняя всё.

Я молчу. Смотрю на его руку, сжимающую мою. На аккуратные овальные ногти, на белую нежную кожу, длинные пальцы, которые сейчас слегка дрожат. Май стоит в дверях и не решается войти, словно боится, что если он сделает шаг, всё окажется неправдой.

— Ты слышишь? — Жан заглядывает мне в лицо. — У нас будет ребёнок.

Я поднимаю взгляд и смотрю в его золотые глаза. Оглядываюсь на Мая. Он так и стоит в дверях — мой вечно улыбчивый, вечно ласковый Май, который сейчас выглядит так, словно разучился дышать.

— Иди сюда, — говорю я.

Он подходит. Садится на кровать с другой стороны. Берёт мою свободную руку. Мы втроём сидим на этой огромной кровати, в этой огромной спальне, в этом огромном доме, который когда-то казался мне чужим, а теперь — единственное место на земле, где мне нужно быть.

— Я думала, что не могу, — говорю я. — Десять лет. Каждый месяц — надежда, и каждый месяц — ничего. Лекс говорил, что это я виновата. А оказалось…

— Он врал, — говорит Май. Голос у него срывается. — Он врал тебе, Ариана. С тобой все в порядке. Ты просто вышла не за того мужчину.

— Я знаю. — Я сглатываю ком в горле. — Теперь знаю.

Жан подносит мою руку к губам. Не целует — просто прижимается лбом к моим пальцам. Я чувствую его дыхание — горячее, частое.

— Я боялся, что ничего не получится, — говорит он глухо. — Что драконья кровь слишком сильная для человеческого тела. Что всё пойдёт не так и ты не выдержишь. Я бы не смог тогда…

— Жан...

— Я уже смирился с мыслью, что у меня никогда не будет детей. А теперь... — он поднимает голову и смотрит на меня. В его глазах — расплавленное золото. Не то, опасное, драконье, которое появляется перед битвой, а тёплое, живое, такое красивое. — А теперь у нас будет дочь.

— Ты даже знаешь, кто там, — говорю я ошеломленно.

— Знаю.

— Откуда?

— Просто знаю. — Он пожимает плечами. — Чувствую.

Май тихо смеётся — не весело, а скорее удивлённо.

— Я тоже чувствую, — говорит он. — Только не дочь. Сына.

— Двойня, — говорю я, округляя глаза. — Такое возможно, я слышала. И у каждого будет свой любимчик.

Они переглядываются. Тот самый взгляд — быстрый, понимающий, без единого слова. Только на этот раз он длится дольше. Потому что то, что они обсуждают, больше, чем стратегия защиты. Больше, чем выбор свидетелей.

— Двое от разных отцов, — повторяет Жан. — Это возможно.

— Я тоже слышал что-то такое, — кивает Май.

— Значит, у нас будет двое, — говорю я. — Мальчик и девочка. Или две девочки. Или два мальчика. Или дракончики. Вы же драконы. У вас дети случайно не рождаются в чешуе?

— Не рождаются, — говорит Жан. — Трансформация приходит позже. Лет в пять или немного позже. Это зависит от...

— Жан, — перебивает Май. — Ты сейчас правда собрался читать лекцию по драконьей физиологии? Жене, которая только что узнала, что беременна?

Жан замолкает. Смотрит на меня. Потом на Мая. И вдруг смеётся — коротко, отрывисто, словно сам не ожидал от себя такого звука.

— Прости. Я просто... — он замолкает, подбирая слова. — Я не думал, что это возможно. Я не думал, что буду так счастлив.

— Я тоже, — говорит Май.

Я кладу руки на живот. Там пока ничего не чувствуется — слишком рано. Но я знаю, что это есть. Маленькое, пока ещё невидимое, но уже существующее наше чудо.

— Я хочу, чтобы они были похожи на вас, — говорю я. — Обоих. Чтобы у одного были твои глаза, Жан. А у другого — твоя улыбка, Май.

— А у обоих — твоё упрямство, — добавляет Май.

— И твой талант к выпечке, — говорит Жан.

— А мне понадобится ваша драконья способность не спать ночами, потому что мне точно пригодится помощь с двумя детьми.

Они смеются. Мы сидим на кровати втроём, и я чувствую, как напряжение последних дней уходит. Растворяется, как сахар в горячем чае. Остаётся только тепло. И предвкушение. И что-то новое, чему я пока не могу подобрать имя.

Суд над Орсоном и Томасом проходит без меня. Врач запретила вставать ещё несколько дней — «покой, отдых и никаких волнений». Я лежу в постели, читаю книгу, которую Май принёс из библиотеки, и жду.

Они возвращаются вечером. Оба выглядят вымотанными, но довольными. Я откладываю книгу и сажусь на кровати.

— Ну? Рассказывайте.

Май садится в кресло, Жан остаётся стоять у окна. Заходящее солнце красит его профиль в золотой — совсем как драконья чешуя.

— Орсон, — говорит он. — Пытался всё отрицать. Говорил, что Томас лжёт. Что пузырёк ему подбросили.

— А потом мы нашли его дневник, — добавляет Май. — Он лежал на столе. На самом видном месте. Пятнадцать лет он записывал туда всё. Каждую мысль о мести. Каждый шаг плана. Он даже даты ставил.

— Он хотел, чтобы его поймали? — спрашиваю я.

— Не знаю. — Жан качает головой. — Может быть, хотел. Может быть, пятнадцать лет одиночества и злобы делают с человеком что-то такое, чего мы не понимаем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А Томас?

— Томас, — Май вздыхает. — Мальчишка. Глупый, доверчивый мальчишка. Он плакал, когда давал показания. Говорил, что не знал. Что Орсон сказал — слабительное. Что он просто хотел, чтобы Корнелиус опозорился.

— Ему дали условный срок, — добавляет Жан. — Корнелиус попросил за него. Сказал: «Я его выучу. Только на этот раз — правильно».

— Корнелиус? — я удивлённо моргаю. — Тот самый Корнелиус, который кричит на всех и никогда никого не прощает?

— Тот самый. — Жан поворачивается от окна. — Когда судья спросил его, почему он просит за человека, который его отравил, он ответил: «Потому что он — лучший ученик, который у меня был. И потому что я сам виноват. Я обращался с ним как с прислугой. Если бы я был добрее, он бы не поверил Орсону».

Я молчу. Думаю о Корнелиусе — суровом, нелюдимом, вечно недовольном. Оказывается, я его совсем не знала.

— А совет? — спрашиваю я. — Что сказал Маркус?

— Маркус, — Май роется в портфеле и достаёт конверт, — передал тебе вот это. Официальное письмо с извинениями. И благодарность за помощь в расследовании. И приглашение на следующую ярмарку в качестве почётного гостя.

Я беру конверт. Смотрю на гербовую печать. Откладываю в сторону.

— Я не пошла в суд, — говорю я. — Я должна была там быть.

— Ты была там, где тебе нужно быть, — говорит Жан. — Здесь. В безопасности. С ребёнком.

— С детьми, — поправляет Май. — Если верить нашей интуиции.

— С детьми, — соглашается Жан. — И ты нужна им живая и здоровая. А не падающая в обморок в зале суда.

Я вздыхаю.

— Я просто хотела увидеть лицо Орсона. Когда его признают виновным.

— Он не смотрел ни на кого, — говорит Май. — Только на Корнелиуса. Всё заседание. Даже когда приговор зачитывали.

— А Корнелиус?

— Корнелиус смотрел на него. И молчал.

Я представляю себе эту сцену. Двое бывших партнёров. Один — разрушенный и раздавленный. Другой — стоящий на руинах того, что они когда-то строили вместе. Пятнадцать лет ненависти. И финал — в зале суда.

— Дело закрыто, — говорю я.

— Закрыто, — подтверждает Жан.

Мы сидим в тишине. За окном опускается ночь. Я думаю о том, что завтра откроется пекарня Корнелиуса. Что Рури снова будет ворчать на покупателей. Что Линнея испечёт новую партию пышек. Что жизнь продолжается.

Мои руки лежат на животе. Я пока ещё ничего не чувствую — слишком рано. Но я знаю, что там, внутри меня уже зреет нечто новое и прекрасное. Наше чудо.

— О чём думаешь? — спрашивает Май.

— О том, что я чуть не потеряла всё это, — говорю я. — Репутацию. Пышечную. Вас. Если бы меня признали виновной...

— Тебя бы не признали, — говорит Жан. — Мы бы не допустили этого.

— Спасибо. — Я смотрю на него. — Я просто... я никогда не думала, что счастье может быть таким хрупким.

— Оно не хрупкое, — Май берёт мою руку. — Оно просто требует защиты. И для этого у тебя есть мы.

— И у нас есть ты, — добавляет Жан.

В камине трещит огонь. Я закрываю глаза, чувствуя себя самой счастливой женщиной во всем мире.

Эпилог

Ариана

Я просыпаюсь от того, что за окном поют птицы.

Это первое, что я замечаю. Второе — что в доме подозрительно тихо. Ни топота маленьких ног, ни звонкого смеха, ни требовательного крика «мама!». Тишина. Редкая, почти невозможная тишина, которая бывает только тогда, когда кто-то увёл детей с собой, чтобы дать мне отдохнуть.

Я приподнимаюсь на локте. Простыни рядом со мной пусты — значит, мои мужья уже встали. Сквозь приоткрытую дверь доносится приглушённый разговор и тихое хихиканье. Детское.

Я улыбаюсь, откидываюсь на подушки и позволяю себе ещё немного побыть в этом тёплом, полусонном состоянии. За окном — лето. Ветер колышет лёгкие занавески, и они наполняются солнцем, как паруса. Пахнет цветущей яблоней — той самой, что Май посадил в год, когда родились дети. Он говорил тогда, что яблоня будет расти вместе с ними, и оказался прав. Дерево уже выше меня, а у его корней, сколько я помню, всегда валяются игрушечные лопатки, куклы и забытые кем-то деревянные дракончики.

Дракончики, которых Жан вырезал сам. Он сказал, что его дочь не будет играть с купленными в лавке игрушками. Она будет играть только с теми, которых сделал её отец.

Мне до сих пор кажется, что всё это сон. Что вот-вот я проснусь в своей старой квартирке, где десять лет прожила с Лексом, где по ночам было так тихо, что хотелось выть. Где не было ни драконов, ни детей, ни счастья.

А потом я слышу топот.

— Мама! Мама, ты уже проснулась?! — дверь распахивается, и на кровать запрыгивают двое: сначала Элина, быстрая, как молния, с растрёпанными тёмными кудряшками и золотыми глазами отца. Потом Эйдан, он всегда чуть медленнее, но основательнее сестры.

— Тише, тише! — за ними в спальню входит Май, держащий в руках полотенце. — Мама ещё не проснулась.

— Она проснулась! — возражает Элина, забираясь мне на колени. — Она улыбается!

— Она всегда улыбается, когда видит нас, — солидно замечает Эйдан, усаживаясь рядом. Ему четыре года, но иногда он рассуждает как маленький старичок. В этом весь Эйдан — серьёзный, вдумчивый, с манерами Жана. Зато Элина — чистая стихия, как и её второй отец. Быстрая, шумная, неудержимая.

— И что вы уже успели натворить? — спрашиваю я, обнимая обоих.

— Мы пекли блинчики! — сообщает Элина. — С папой Маем! И у нас получилось! Почти!

— Почти? — я поднимаю бровь.

— Эйдан разбил яйцо, — шепчет Элина заговорщицки. — Прямо на пол.

— Я не разбил! — возмущается Эйдан. — Оно само выскользнуло!

— Конечно, само, — Май подходит ближе и целует меня в висок. — Яйца всегда сами выскальзывают, когда их держат слишком крепко.

— Я не слишком крепко!

— Ты сжал его, как дракон сжимает добычу, — фыркает Элина. — Папа Жан говорит, что у тебя хватка дракона.

— А у тебя — болтливость сороки, — парирует Эйдан.

— Дети, — мягко говорит Май. — Мама ещё не завтракала. Дайте ей встать.

— Мы принесли тебе блинчики! — Элина снова подпрыгивает на кровати. — Самый красивый блинчик — тебе! Папа Жан сказал, что ты заслужила!

Я смеюсь. Дети, их шум, их споры, их объятия — всё это такое живое, такое настоящее, что иногда у меня перехватывает дыхание от благодарности. Я обнимаю их обоих, прижимаю к себе, вдыхаю их запах — сладкий, молочный, с примесью муки и ванили. Мои дети. Наши дети.

— Идите, — говорю я. — Я сейчас спущусь. Только умоюсь.

— Мы будем ждать! — кричит Элина, спрыгивая с кровати. Эйдан слезает следом — аккуратно. Май уводит их, и я слышу, как они топают по лестнице, споря о том, у кого блинчики получились красивее.

Я встаю, подхожу к окну. Внизу, в саду, Жан возится с цветами в саду. Элина подбегает к нему, что-то кричит, и он поднимает её на руки — так легко, словно она ничего не весит. Эйдан стоит рядом, показывает на цветы. Жан что-то ему объясняет, и я вижу, как сын сосредоточенно кивает.

Мои мужья. Мои дети. Мой дом.

Я смотрю на них и думаю о том, что было бы, если бы тем самым дождливым утром я не повезла заказ драконам. Если бы струсила. Если бы осталась плакать в подсобке над мешками с мукой. Если бы не переступила порог «Золотой жилы».

Ничего бы не было. Ни этой яблони, ни этих смеющихся детей, ни этой тишины, наполненной счастьем. Ни Жана с его ворчливой нежностью. Ни Мая с его бесконечным терпением и доброжелательностью. Ни этой жизни, которая оказалась больше, чем все мои мечты.

Я умываюсь, набрасываю халат и спускаюсь вниз. В кухне пахнет блинами, топлёным маслом и тем самым, неуловимым ароматом, который бывает только в доме, где живёт счастливая семья. Май переворачивает блинчики на сковороде, дети сидят за столом, болтая ногами, а Жан стоит у окна с чашкой чая.

— Доброе утро, — говорю я.

Он оборачивается и улыбается.

— Доброе утро, — отвечает он. — Как спалось?

— Хорошо. Птицы разбудили.

— Это не птицы, — фыркает Май. — Это твои дети.

— Наши дети, — поправляю я.

Я сажусь за стол. Элина тут же придвигает ко мне тарелку с блинчиком — кривым, но покрытым таким количеством мёда, что тарелка почти прилипла к столу.

— Это тебе, мама, — говорит она с гордостью. — Я сама поливала!

— Сама? — я смотрю на лужу мёда. — А папа Май помогал?

— Эйдан держал банку! — признаётся Элина. — Но поливала я!

— И поэтому мёд везде, — добавляет Эйдан. — Даже на потолке.

— На потолке?! — Май оборачивается от плиты.

— Немножко, — успокаивает Элина.

Я смеюсь. Смеюсь так, что слёзы выступают. Потому что это и есть моя жизнь и я ни на что ее не променяю.

Жан садится рядом со мной, кладёт руку на спинку моего стула.

— Ты счастлива? — спрашивает он тихо.

Я смотрю на него. На Мая, который накладывает блинчики детям. На Элину, которая смеётся, показывая Эйдану язык. На сына, который делает вид, что ему совершенно не смешно, но глаза у него сияют.

— Да, — говорю я. — Очень.

Он наклоняется и целует меня в висок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вот и хорошо, — говорит он. — Потому что мы тоже.

Май ставит передо мной чашку чая — зелёного с жасмином, как я люблю. Садится с другой стороны. Дети продолжают щебетать, спорить, смеяться. За окном шумит яблоня. Ветер приносит запах цветов и свежескошенной травы.

И я понимаю, что это и есть то самое. То, о чём я когда-то боялась даже мечтать. То, что я считала невозможным для себя. То, что теперь — просто моя жизнь.

Мой дом.

Мои драконы.

Мои дети.

Навсегда.

Конец.

Спасибо вам за внимание и интерес к моей книге! Если она вам понравилась, пожалуйста, поставьте ей лайк, это поможет найти ее другим читателям!

Не забудьте подписаться на меня, чтобы не пропустить новые книги ????

Конец