Его послушная девочка aka Девочки секс рассказы

Глава 1

Данное произведение является художественным вымыслом и носит исключительно развлекательный характер. Все персонажи, имена, события, локации и совпадения с реальными людьми (живыми или умершими), организациями или инцидентами являются случайными. Автор не преследует цель пропагандировать, навязывать или одобрять действия, описываемые в рамках художественного сюжета. Книга предназначена строго для совершеннолетних читателей.

Надя Белова никогда не умела опаздывать, но этот вторник с самого утра покатился куда-то не туда.Она стояла на размокшей от бесконечной осенней мороси остановке, до белизны в суставах прижимая к груди тяжёлую пластиковую папку с чертежами. Ноги в старых затасканных кедах уже насквозь промокли, а холодная влага неприятно липла к лодыжкам, заставляя кожу покрываться гусиной кожей. Надя судорожно всматривалась вдаль проспекта, сквозь серую пелену питерского дождя, надеясь увидеть знакомый силуэт муниципального автобуса.

Серая, равнодушная толпа пешеходов под зонтами теснила её к самому краю бордюра, но Надя даже не думала возмущаться. Для всех вокруг она была просто тенью, неприметной девчонкой маленького роста с длинной каштановой косой, перекинутой через плечо. Серой мышкой Беловой, которую можно спокойно толкнуть в суматохе и даже не заметить этого.

Пазл её мыслей никак не хотел складываться в ровную картинку. Голова гудела, а в ушах до сих пор стоял сухой, язвительный голос Веры Андреевны. Утренний допрос дома прошёл по самому жёсткому сценарию.

Мать устроила ей настоящую казнь прямо у порога, заставив вывернуть карманы куртки и показать содержимое студенческого рюкзака. Ей повсюду мерещились скрытые угрозы, «подозрительные» записки от парней и чеки из кафе, хотя Надя все двадцать лет своей жизни была образцовой домашней девочкой. Она училась на круглые пятёрки, никогда не задерживалась после пар без разрешения и послушно сносила любые материнские упрёки.

Но сегодня Вера Андреевна превзошла саму себя: скандал из-за немытой чашки затянулся на добрых полчаса, лишив Надю не только завтрака, но и последних остатков душевного равновесия. Надя выскочила в подъезд в слезах, в панике захлопнув дверь. Слава богу, в этот раз она на автомате успела схватить с тумбочки свой кошелёк, прежде чем выбежать на лестничную клетку. Надя судорожно проверила кожаную сумочку — внутри лежала банковская карта и несколько скомканных купюр. Деньги на проезд и непредвиденные расходы были с ней, и это давало хоть какую-то призрачную уверенность на фоне утреннего домашнего кошмара.

По крайней мере, ей не придётся унижаться перед кондуктором или возвращаться в квартиру, где мать встретит её новой порцией обвинений и криков. Это означало бы спровоцировать очередной приступ материнской ярости и навсегда лишиться крошечных крох доверия, которые она так тяжело зарабатывала идеальной учёбой.

Автобус показался из-за поворота, тяжело разрезая мокрый питерский воздух и обдавая стоящих на тротуаре людей веером грязных брызг. Толпа мгновенно пришла в движение, глухо ропща и пробиваясь к узким дверям пазика. Надя оказалась зажата между массивным мужчиной в мокром плаще и какими-то шумящими студентками из параллельного потока. Пытаясь уберечь папку с курсовыми чертежами от неминуемой гибели в этой давке, она неловко запрыгнула на высокую подножку. Внутри салона пахло сырой шерстью, дешёвым парфюмом и застоявшимся перегаром. Окна запотели, полностью отрезая пассажиров от хмурого утреннего города.

— Девушка, оплачиваем проезд, не задерживаемся на входе, — раздался резкий, монотонный голос кондуктора, которая с трудом пробиралась сквозь плотные ряды людей.

Надя сделала глубокий вдох, унимая мелкую дрожь в пальцах, достала из сумки карту и спокойно приложила её к валидатору. Раздался тихий, одобрительный писк электронного терминала, подтверждающий успешную оплату проезда. Надя спрятала кошелёк обратно в глубину рюкзака, чувствуя, как парализующий страх немного отступает. Она продвинулась глубже в салон, аккуратно устроившись на свободном сиденье у окна, и прижала к себе пластиковую папку.

Автобус плавно тронулся с места, увозя её прочь от родного двора, где в окнах хрущёвки до сих пор горел бледный свет их кухни. Надя уставилась на запотевшее стекло, пытаясь собраться с мыслями и унять внутреннюю бурю. Ей нужно было переключиться на учёбу. В ушах до сих пор звенел материнский наказ:

«Ты должна быть идеальной, Надя. На тебя люди смотрят. Ошибёшься — сама будешь расхлёбывать».

И Надя делала всё, чтобы не совершать ошибок.

До главного корпуса университета оставалось несколько длинных кварталов. За окном проплывали серые питерские здания, размытые бесконечными потоками воды. Дождь припустил с новой, двойной силой, превращаясь в шквалистый ливень. У неё не было зонта, не было капюшона — только тонкая трикотажная кофта, которая через пару минут пути от остановки до дверей вуза неизбежно пропитается ледяной водой. Надя мысленно настраивала себя на предстоящий учебный день, судорожно повторяя в голове сложные определения. Мысль о Павле Сергеевиче заставляла её сердце биться чаще. Ректор университета, молодой, статный и пугающе холодный мужчина, не терпел опозданий. О его жёстких требованиях и стальной дисциплине на факультете ходили легенды. Опоздать к нему на лекцию или, упаси бог, пропустить начало контроля означало добровольно подписать себе приговор на отчисление.

Когда автобус наконец затормозил у нужной остановки, Надя быстро выскочила на мокрый асфальт. Ей пришлось практически бежать по лужам, прижимая папку с чертежами к груди как единственный щит. Каштановая коса растрепалась, мокрые пряди липли к лицу, а дыхание сбилось, превращаясь в рваные, свистящие выдохи.

Она влетела в шумный, пахнущий свежей выпечкой, кофе и мокрой одеждой вестибюль университета, когда на часах было уже без пяти минут девять. Внутри всё дрожало от усталости и холода. С её мокрой кофты и подола джинсов на идеально чистый гранитный пол стекали грязные ручейки. Студенты, толпившиеся у гардероба, удивлённо и насмешливо оглядывались на эту взъерошенную, мокрую как мышь девчонку, но Надя не замечала их. Её взгляд судорожно метался по сторонам в поисках хоть какого-то спасения. В животе противно, голодно заурчало — утренняя домашняя кухонная казнь без завтрака давала о себе знать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пытаясь хоть немного прийти в себя и унять колотившую её крупную дрожь, Надя со страхом свернула в сторону университетского буфета. Ей жизненно необходим был глоток горячего чая, чтобы просто согреть замерзшие пальцы и заставить мозг соображать перед важной лекцией. В буфете стоял невыносимый гул. Старшекурсники из спортивной секции, громко хохоча и толкаясь, оккупировали всю зону возле высокой стеклянной стойки. Надя робко замерла в паре шагов от них, чувствуя себя абсолютно чужой на этом празднике жизни. Она попыталась протиснуться ближе к кассе, но её маленького роста никто просто не замечал. Парни делали широкие жесты руками, обсуждали вчерашний матч и то и дело задевали её локтями.В этот момент крупная, грузная буфетчица тётя Люба с грохотом выставила на самый край стеклянной витрины огромный, тяжёлый металлический поднос. Он был доверху набит только что испечёнными, ещё дымящимися булочками с повидлом.

Сладкий, удушливый аромат ванили и горячего теста мгновенно заполнил всё пространство буфета, заставив надин голодный желудок сжаться в болезненный узел.

— Слышь, Белова, отойди, не майчь перед глазами! — рявкнул один из высокорослых парней, даже не глядя на неё, и резко, грубо пихнул Надю локтем прямо в лопатку, освобождая место для своего друга.

Удар оказался неожиданным и сильным для её хрупкой фигуры. Мокрые кеды позорно скользнули по гладкому, залитому каплями дождя кафельному полу. Надя потеряла равновесие. Папка с чертежами выскочила из её рук, с сухим шуршанием разлетаясь по полу, а сама она, взмахнув руками в отчаянной попытке удержаться, со всего маху врезалась бедром в край высокой стойки.

Раздался страшный, оглушительный металлический грохот.

Тяжёлый поднос, задетый её телом, сорвался со стеклянной витрины и с диким звоном перевернулся прямо на пол. Сто одна горячая, липкая булочка лавиной раскаталась по грязному, затоптанному грязной обувью кафелю. Тёмно-красный сладкий джем мгновенно размазался по полу, пачкая джинсы и кроссовки стоявших рядом студентов. В буфете в ту же секунду воцарилась мёртвая, звенящая тишина. Все разговоры и смех оборвались. Десятки пар глаз уставились на застывшую посреди этого хаоса, бледную как мелок Надю.

— Ты что устроила, корова безрукая?! — истошно, на весь буфет заорала тётя Люба, багровея от ярости и буквально выплывая из-за прилавка. — Ты мне всю выпечку на день изгадила! Кто за этот погром платить будет?! Тут товара на три тысячи рублей! Быстро кошелёк достала, или я сейчас охрану вызову и тебя из института вышвырнут!

Надя стояла посреди буфета, не в силах пошевелиться. Лицо горело от дикого, парализующего стыда, а к глазам подкатили горячие слёзы. Под пристальными, насмешливыми взглядами однокурсников она судорожно, ломая ногти, полезла в рюкзак. Слава богу, кошелёк был на месте. Пальцы мелко дрожали, когда она доставала пластиковую карту. Надина безотказность и мягкость сейчас обернулись полным ступором, но она заставила себя сделать шаг к терминалу.

— Я... я всё оплачу, — едва слышно, сорванным шёпотом выдавила Надя, протягивая карту буфетчице. — Извините, я случайно. Меня толкнули.

Тётя Люба выхватила карту из её пальцев и с силой прижала к терминалу. Экран послушно мигнул, списывая круглую сумму за испорченный товар. Буфетчица швырнула пластик обратно на прилавок, всё ещё тяжело и яростно дыша.

— Карту забрала и марш отсюда! — прошипела она, возвращаясь к работе. — Но это тебя не спасёт, Белова. Из-за твоего погрома сорван санитарный регламент буфета. Я всё равно доложу администрации! Живо к ректору, пусть Павел Сергеевич лично решает, что с твоей безрукостью делать! Посмотрим, как ты там оправдываться будешь!

Тётя Люба указала ей пальцем на дверь, заставляя Надю испуганно попятиться. Надя быстро подняла с пола свои чертежи, спрятала карту и, не помня себя от позора, бросилась прочь из буфета в сторону центральной лестницы, ведущей к главному кабинету университета. На глазах закипали горькие слёзы, а внутри всё сжималось от ужаса перед предстоящей встречей.

Глава 2

Надя Белова шла по длинному, застеленному глухой ковровой дорожкой коридору третьего этажа, едва поспевая за тяжёлыми, яростными шагами буфетчицы. Тётя Люба не просто вела её — она буквально тащила Надю за собой, намертво вцепившись пальцами в рукав её мокрой трикотажной кофты.

Ткань натянулась и больно врезалась в плечо, но Надя не смела издать ни звука. С каждым шагом к заветной дубовой двери в конце коридора паника внутри неё разрасталась, превращаясь в парализующий, ледяной ужас. Ей казалось, что все преподаватели и студенты, попадавшиеся навстречу, смотрят исключительно на неё — взъерошенную, с растрёпанной каштановой косой, с которой на дорогой паркет до сих пор стекали редкие капли дождя.

В руках Надя судорожно сжимала свою пластиковую папку. Чертежи внутри были спасены, но края самой папки покрылись грязными разводами после падения на пол буфета. Это было так непохоже на её привычный, выверенный до миллиметра идеальный мир. Дома Вера Андреевна годами вбивала в её голову мысль о том, что Беловы должны быть безупречными, чтобы никто и никогда не мог ткнуть в них пальцем.

«Ты серая мышь, Надя, — часто повторяла мать, перебирая её вещи на письменном столе, — у тебя нет связей и денег. Твой единственный шанс выжить — это идеальное послушание и безупречные оценки».

И сейчас, когда её, как преступницу, вели к самому главному человеку в университете, Надя чувствовала, что подвела всех. Себя, мать, свои надежды на спокойный диплом.

— Иди-иди, Белова, не отставай! — шумно дыша, пробасила тётя Люба, сильнее дернув её за руку прямо перед массивной дверью приёмной. — Сейчас Павел Сергеевич быстро разберётся, кто тут у нас порядки нарушает и санитарный день в буфете срывает! Оплатила она, посмотрите на неё! А грязищу кто убирать будет? А сорванный график раздачи?

Надя упрямо молчала, закусив губу до вкуса крови, чтобы сдержать подкатывающие к глазам горькие слёзы. Они влетели в просторную, стерильно чистую приёмную ректора. Здесь пахло дорогим кожей, свежесваренным зерновым кофе и какими-то тонкими, строгими мужскими духами. За лакированным столом сидела ухоженная секретарша в строгом сером костюме. Она удивлённо приподняла идеальные брови, окинув сканирующим взглядом разъярённую крупную буфетчицу и мокрую, дрожащую Надю.

— Любовь Ивановна, что здесь происходит? — холодным, регламентированным тоном спросила секретарша, откладывая в сторону документы. — У Павла Сергеевича через двадцать минут совещание с деканами. Он просил его не беспокоить.

— Галина, у меня ЧП в буфете! — громогласно заявила тётя Люба, не выпуская руку Нади. — Вот эта вот отличница Белова устроила настоящий разнос! Перевернула целый поднос с выпечкой, сорвала утреннюю раздачу, у меня там весь пол в джеме и грязи! Доложи Павлу Сергеевичу, это грубое нарушение внутреннего распорядка университета! Пусть лично посмотрит на этот саботаж!

Секретарша на секунду нахмурилась, оценивая масштаб трагедии по мокрому подолу надиных джинсов, затем коротко вздохнула и нажала кнопку селектора на аппарате связи.

— Павел Сергеевич, прошу прощения. К вам заведующая буфетом Любовь Ивановна. Привела студентку Белову по факту грубого нарушения дисциплины и порчи имущества в пункте питания.

В динамике воцарилась короткая, звенящая тишина, от которой у Нади буквально подкосились коленки. Сердце колотилось в груди так бешено, словно готово было пробить рёбра. Про Павла Сергеевича в вузе ходили пугающие легенды. Ему был всего тридцать один год, но этот статный, высокий мужчина со стальной выдержкой и холодным, сканирующим взглядом голубо-серых глаз держал в железном кулаке весь университет.

Он никогда не кричал, не переходил на личности, но его сухой, ровный голос заставлял бледнеть даже маститых профессоров со стажем. Оказаться у него на ковре считалось худшим кошмаром для любого студента.

— Пусть войдут, — раздался из динамика глубокий, ровный и абсолютно равнодушный мужской баритон.

Тётя Люба победно хмыкнула, потянула Надю за собой и с силой толкнула тяжёлую дубовую дверь главного кабинета.

Внутри кабинета было просторно и непривычно тихо. Огромные панорамные окна выходили на дождливый питерский проспект, заливая помещение блёклым, серым светом. Мебель из тёмного дерева, идеальный порядок на массивном рабочем столе, ни одной лишней бумаги — всё здесь транслировало абсолютную власть, дисциплину и строгий контроль. За столом сидел Павел Сергеевич. Его русые волосы были безупречно уложены, а тёмно-серый дорогой костюм сидел на широких плечах как влитой. Белая рубашка была застёгнута на все пуговицы, подчёркивая его собранность.

Ректор не сразу поднял голову. Он неторопливо поставил размашистую подпись на каком-то документе, закрыл папку и только после этого медленно, хладнокровно перевёл свой тяжёлый, серо-голубой взгляд на вошедших.

Надя инстинктивно сжалась под этим взором, пряча руки за папкой с чертежами и молясь только об одном — чтобы земля прямо сейчас расступилась под её ногами. Её маленькая, хрупкая фигурка в мокрой одежде смотрелась в этом роскошном, стерильном кабинете верхом нелепости.

— Павел Сергеевич! — с порога запричитала тётя Люба, выпуская наконец руку Нади и делая шаг к столу. — Вы посмотрите на это безобразие! Белова Надя, второй курс. Влетела в буфет как оглашенная, устроила погром! Снесла огромный поднос, сто одна булочка с повидлом на полу, всё истоптано, джем по всему кафелю! У меня раздача встала, студенты голодные ушли! Она, конечно, ущерб картой на кассе покрыла, три тысячи перевела, но сам факт! Это же полное небрежение к труду персонала и правилам вуза! Я требую принять жёсткие меры, вплоть до выговора в личное дело!

Павел Сергеевич слушал буфетчицу молча, ни один мускул не дрогнул на его жёстком, красивом лице. Его холодные глаза медленно переместились с Любови Ивановны на застывшую у двери Надю. Он сканировал её взглядом с ног до головы, задерживаясь на мокрой каштановой косе, каплях воды, стекающих с трикотажной кофты на его паркет, и огромных, полных невинного ужаса тёмных глазах. Надя стояла ни жива ни мертва, её губы мелко подрагивали, а пальцы до судорог сжимали грязные края папки. Она выглядела настолько беззащитной, наивной и испуганной, что в её виновность в каком-то умышленном погроме верилось с трудом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ректор плавно откинулся на спинку своего кожаного кресла, переплёл пальцы рук перед собой и ровным, сухим тоном произнёс:

— Любовь Ивановна, ущерб университету возмещён в полном объёме, как вы сами только что сказали. Насколько я знаю, Белова является круглой отличницей и за два года обучения не имела ни одного взыскания. Вы утверждаете, что она сделала это намеренно?

— Ну... не то чтобы намеренно, Павел Сергеевич, — немного стушевалась буфетчица под его тяжёлым взглядом. — Но ведь аккуратнее надо быть! Носится как сумасшедшая...

— Я понял вас, Любовь Ивановна, — хладнокровно перебил её ректор, и в его голосе проступили стальные нотки. — Возвращайтесь на рабочее место и приведите буфет в надлежащий вид. Студентка Белова останется здесь. Я лично ознакомлюсь с ситуацией и приму решение по данному инциденту. Свободны.Тётя Люба открыла было рот, чтобы сказать что-то ещё, но наткнувшись на ледяной прищур Павла Сергеевича, молча кивнула, развернулась и поспешно вышла из кабинета, плотно закрыв за собой тяжёлую дубовую дверь.

Надя осталась стоять посреди огромного кабинета один на один со своим главным кошмаром. В комнате воцарилась звенящая, удушливая тишина, прерываемая лишь монотонным стуком питерского ливня за панорамным стеклом. Павел Сергеевич медленно поднялся со своего кресла, его высокая, статная фигура нависла над столом, полностью перекрывая Наде обзор.

Он сделал несколько неторопливых шагов в её сторону, останавливаясь в паре метров от дрожащей отличницы.

— Ну а теперь послушаю тебя, Белова, — негромко, но до предела весомо произнёс ректор, в упор глядя в её огромные, темные от подступающих слёз глаза. — Рассказывай, как правильная девочка с третьей парты умудрилась разнести мне пункт питания прямо перед важным совещанием. И почему ты стоишь передо мной насквозь мокрая? Оправдания я не люблю, Надя. Жду только факты.

Глава 3

Звенящая тишина кабинета, казалось, давила на плечи с физической силой. Надя стояла неподвижно, не смея поднять головы. Капли воды продолжали методично скатываться с её насквозь промокшей одежды, с тихим шуршанием разбиваясь о начищенный до блеска паркет. Этот глухой, едва слышный звук в стерильном пространстве казался ей оглушительным преступлением против здешнего идеального порядка.

Папка с чертежами в её руках потяжелела в несколько раз, пальцы окончательно онемели от холода, а колени мелко, неуправляемо подрагивали после перенесённого в буфете позора.

Шаги за столом раздались плавно и неторопливо. Надя затылком чувствовала, как сокращается расстояние между ними. Когда движение прекратилось, в нос ударил строгий, дорогой аромат мужского парфюма вперемешку с запахом свежего кофе.

— Я жду, Белова, — раздался сверху ровный, глубокий баритон ректора. В его интонациях не было злости или раздражения, только сухой, давящий авторитет человека, привыкшего к немедленному подчинению. — Моё время ограничено. У тебя ровно три минуты, чтобы объяснить, что произошло на раздаче.

Надя судорожно сглотнула, пытаяс разжать сведённые судорогой челюсти. К горлу подкатил тяжёлый, горячий ком, мешающий дышать. Паника перед суровым руководителем туманила мозг, а в мыслях всплывала единственная хлипкая защита, которая у неё осталась — факт списания денег с карты. Она ведь не украла, не сбежала. Она исправила всё, что могла, и эта мысль заставила её робко, путано замямлить, отстаивая свою правоту:

— Я... я же заплатила, — испуганно выдохнула Надя, и её голос сорвался на едва различимый, дрожащий лепет. Она сильнее сжала грязные края папки, упрямо глядя в пол. — Павел Сергеевич, я... я по сути все эти булочки купила. Триста штук... ой, то есть сто одну. Деньги списались, карта пикнула. Я могла бы их съесть... все. Они мои теперь. Но я их уронила... случайно. Я всё оплатила, правда.

— Посмотри на меня, Надя, — негромко, но так, что ослушаться было физически невозможно, скомандовал руководитель.

Девушка медленно, с трудом преодолевая сопротивление собственного страха, подняла голову. Взгляд ректора — прямой, сканирующий и пугающе проницательный — встретил её в упор. Под этим давлением Надя почувствовала себя абсолютно прозрачной, словно он за секунду прочитал все её мысли и страхи перед отчислением.

— Я знаю, что ты оплатила чек, Белова, — спокойно прервал он её робкие, тихие объяснения. — Заведующая буфетом об этом упомянула. Но меня интересует не финансовая сторона вопроса. Меня интересует, почему круглая отличница устраивает погромы на раздаче. Тебя кто-то толкнул?

Надя мгновенно стушевалась. Внутри всё сжалось от непривычной необходимости жаловаться на сокурсников. Ей не хотелось ябедничать, да и страх перед возможной местью со стороны тех наглых парней из буфета сковывал волю. Она испуганно отвела взгляд в сторону, разглядывая корешки книг на полках, и неопределённо пожала плечами, пытаясь уйти от прямого ответа.

— Ну... там просто было очень тесно, Павел Сергеевич, — тихо, запинаясь, пробормотала она, нервно перебирая пальцами край пластиковой папки. — Все толкались, спешили. Наверное, кто-то нечаянно задел. Я не разглядела. Это вышло случайно.

Она сделала глубокий вдох, заставляя себя успокоиться. Надя упрямо сдерживала эмоции, не позволяя себе зареветь перед строгим начальством. Слёзы стояли в глазах, но она не дала им скатиться по щекам, изо всех сил удерживая маску покорной, дисциплинированной студентки. Внезапно она вспомнила про время на часах, и новый страх — пропустить лекцию — заставил её встрепенуться.

— Извините, Павел Сергеевич, но у меня же сейчас лекция начнётся, — заговорила она быстрее, бросив испуганный взгляд на настенные часы кабинета. — Мне нужно бежать. Пожалуйста, можно я пойду? Я не могу пропускать, там контроль посещаемости. Мне действительно пора бежать на пару.

Ректор несколько секунд молча фиксировал её состояние. Его взгляд скользнул по её дрожащим плечам, по мокрой ткани кофты, которая липла к телу, выдавая сильный озноб. Жёсткое выражение его лица на секунду изменилось, подёрнувшись едва заметным замешательством. Он явно оценил её попытку сохранить лицо и упрямое нежелание жаловаться на толкнувших её парней, но отпускать её в таком виде не собирался.

Ректор развернулся, подошёл к массивному шкафу у противоположной стены и достал оттуда большой, плотный тёмный плед. Вернувшись к застывшей у двери отличнице, он без лишних объяснений и долгих лекций накинул тяжёлую шерстяную ткань на её хрупкие, мокрые плечи.

Его сильные, тёплые ладони на секунду задержались на её предплечьях через плед, делясь своим уверенным, успокаивающим теплом.

— Никуда ты не побежишь, Белова. Твоя лекция никуда не уйдёт, — ровным, но неожиданно мягким тоном произнёс он, заставляя её плотнее завернуться в шерстяной кокон. — Садись на диван. Ситуацию с буфетом я закрываю, Любовь Ивановна к тебе больше не подойдёт. И на пару я тебя в таком виде не пущу. Из кабинета ты не выйдешь, пока полностью не высохнешь и не успокоишься. Мне не нужны простуженные отличницы на факультете. Это нарушает учебный план. Вопросы есть?

Надя сердито и обиженно сопела носом, судорожно кутаясь в пушистую, пахнущую его строгим парфюмом ткань. Вся её паника и стремление сбежать на лекцию неожиданно упёрлись в эту странную, непреклонную мужскую заботу, которая подействовала на её истерзанную душу убаюкивающе. Бетонная стена её страха затрещала по швам, уступая место первому, робкому чувству безопасности за этими закрытыми дубовыми дверями.

— Вопросов нет, Павел Сергеевич, — едва слышно выдохнула она, делая первый неуверенный шаг в сторону глубокого кожаного дивана.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 4

Звук разорвал тишину кабинета внезапно и агрессивно. Надя только успела поудобнее перехватить края тяжёлого пледа, усаживаясь на самый край глубокого кожаного дивана, как из недр её раскрытого рюкзака раздалась пронзительная, дребезжащая мелодия старого мобильного.

Этот стандартный рингтон, выставленный на максимальную громкость, показался в стерильном пространстве ректорского кабинета настоящим кощунством.

Надя вздрогнула всем телом, испуганно вскинув голову. Её взгляд мгновенно метнулся к массивному рабочему столу, за которым уже расположился Павел Сергеевич. Руководитель даже не повёл бровью, продолжая методично перелистывать страницы в зажатой папке, но Надя слишком хорошо знала, насколько этот человек ценит тишину и регламент.

Пальцы, всё ещё ледяные и непослушные от холода, судорожно запутались в складках шерстяного кокона. Надя в панике заметалась по дивану, пытаясь наощупь отыскать на дне рюкзака вибрирующий аппарат. На экране, мигая блёклой подсветкой, высветилось одно-единственное слово, от которого внутри всё мгновенно сжалось в тугой, болезненный узел: «Мама».

Звонок оборвался, но не успела Надя облегчённо выдохнуть, как телефон зашёлся новой, ещё более яростной трелью. Вера Андреевна никогда не набирала дважды просто так. Если она звонила подряд, это означало только одно — дома обнаружен очередной «косяк», и сейчас Наде предстоит пройти через полноценный, суровый допрос по мобильной связи.

— Белова, ответь на звонок, — негромко, не терпящим возражений тоном произнёс Павел Сергеевич, даже не поднимая взгляда от документов. — Этот шум отвлекает меня от работы.

— Да... извините, пожалуйста, — испуганно пробормотала Надя, чувствуя, как лицо снова заливает пунцовый румянец стыда.

Она трясущимися пальцами провела по экрану, принимая вызов, и робко прижала трубку к уху, стараясь максимально сильно вжаться спиной в кожаную обшивку дивана. Она надеялась, что высокая спинка мебели хоть немного заглушит строгий, требовательный голос матери. Вера Андреевна не была высокомерной или злой, она просто держала дочь в железных рукавицах, искренне считая, что только тотальная дисциплина убережёт Надю от ошибок.

Но этот вечный, удушающий контроль сейчас давил сильнее ливня за окном. Динамик старого телефона безбожно фонил в тишине.

— Надя, ты где находишься? — сухой, резкий голос матери прозвучал хлёстко и отчётливо. — Почему телефон так долго не брала? Ты время видела? Первая пара уже должна идти. Надя, я заглянула в прихожую — ты оставила свой кошелёк с наличными на тумбочке. Сумку я твою перед выходом проверила, там только карта лежала. На чём ты поехала? С кем? Где ты взяла деньги на автобус, если карта у нас на проезд не везде срабатывает? Отвечай мне чётко и без глупых пауз. Ты же знаешь, я всё равно проверю через деканат, была ты на занятиях или нет. Не заставляй меня звонить твоему куратору.

Надя застыла, затаив дыхание. Каждое строгое слово матери методично било по её и без того расшатанной психике. Внутри всё горело от подступающего чувства вины и неловкости. Ей хотелось провалиться сквозь этот дорогой паркет, раствориться в сером питерском ливне за окном — только бы не стоять вот так, ментально раздетой, перед своим руководителем.

Она робко покосилась на Павла Сергеевича. Мужчина плавно перевернул очередную страницу, но Надя отчётливо заметила, как на секунду замерла его рука с дорогой перьевой ручкой. Он слышал всё. До единого слова.

— Мам, пожалуйста, чуть потише... — мямля и задыхаясь от собственной беспомощности, шёпотом умоляла Надя, сильнее кутаясь в плед, словно пытаясь защититься им от требовательного материнского тона. — Я... я в университете. Всё хорошо. Кошелёк... я карту взяла, она со мной. Я доехала нормально, честно. Сейчас лекция, мне пора...

— Надя, не мямли, говори внятно, — строго оборвала её Вера Андреевна. — С кем ты там стоишь? Почему шёпотом? Если ты опять забыла про расписание или опаздываешь из-за своей несобранности... Ты же знаешь наше правило: никаких хвостов и никаких прогулов. Я жду от тебя честного ответа.

В этот момент Надя замерла от ужаса. Прямо над ней со стороны стола соткалась высокая, массивная фигура Павла Сергеевича. Она даже не услышала, как он бесшумно пересёк комнату. Ректор навис над диваном, полностью перекрывая Наде обзор на окно и заполняя всё её пространство своим строгим, холодным присутствием. На его жёстком, красивом лице не было ни одной лишней эмоции, но глаза казались абсолютно ледяными.

Без единого слова Павел Сергеевич протянул свою широкую ладонь и уверенным, собственническим движением просто вырвал телефон из её ослабевших, дрожащих пальцев. Надя даже пикнуть не успела, испуганно вжавшись в подушки дивана и снизу вверх глядя на своего руководителя круглыми от шока глазами.Ректор плавно поднёс трубку к своему уху, выпрямился во весь рост и ровным, сухим тоном, в котором звенели стальные нотки абсолютной власти, произнёс прямо в динамик:

— Вера Андреевна, доброе утро. Вас беспокоит ректор университета, Павел Сергеевич.

На том конце провода мгновенно воцарилась гробовая, парализованная тишина. Строгий тон матери оборвался так резко, словно ей перекрыли кислород. Подобного вмешательства в их семейную систему Вера Андреевна явно не ожидала.

— Студентка Белова в данный момент находится в моём рабочем кабинете по официальному распоряжению администрации, — хладнокровно, чеканя каждое слово, продолжил руководитель, и его глубокий баритон вибрировал в пространстве комнаты с запредельной уверенностью. — Из-за неблагоприятных погодных условий и инцидента на территории корпуса учебный процесс Нади временно скорректирован лично мной. Она выполняет важное поручение факультета. Никаких нарушений дисциплины или регламента вуза с её стороны не зафиксировано. Белова является лучшей отличницей курса, и администрация полностью удовлетворена её поведением.

Павел Сергеевич сделал короткую паузу, удерживая трубку и не сводя своего тяжёлого, сканирующего взгляда с застывшей на дивании Нади. Девушка сидела ни жива ни мертва, превратившись в один сплошной комок нервов под его пледом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— До окончания официальных мероприятий Белова будет недоступна для личных звонков, — жёстко и без намёка на компромисс отчеканил ректор. — Телефон будет находиться у меня. Всего доброго.

Он плавным движением нажал кнопку отбоя, полностью обрывая любую связь Нади с её домашним контролем. В кабинете снова воцарилась звенящая, удушливая тишина, нарушаемая лишь шумом ливня. Павел Сергеевич неторопливо повернул мобильный в руке, окинул его коротким взглядом и молча положил аппарат на журнальный столик прямо перед Надей.

Он не стал читать ей нотации, не стал расспрашивать о сумасшедших проверках её матери или требовать объяснений. Ректор просто засунул руки в карманы брюк своего дорогого костюма, продолжая в упор разглядывать прячущуюся в шерстяном коконе студентку.

Границы его привычного рабочего контроля сегодня были официально нарушены этой маленькой, беззащитной девочкой с каштановой косой, и Павел Сергеевич явно пытался просчитать свои следующие шаги в этой новой, не по регламенту начавшейся игре.

Глава 5

Внутреннее оцепенение, сковавшее Надю после жесткого разговора ректора с её матерью, держалось ещё несколько секунд, а затем внезапно лопнуло, уступая место вспышке отчаянного, детского возмущения. Страх перед Павлом Сергеевичем на миг отступил под натиском ущемлённой гордости. Никто и никогда — даже Вера Андреевна — не вырывал у неё вещи с такой бесцеремонной, собственнической уверенностью.

Надя резко выпрямилась на диване, сильнее кутаясь в потяжелевший от влаги плед, и упрямо вскинула подбородок. Её пальцы крепко сжали шерстяную ткань, а в тёмных глазах, всё ещё влажных от сдержанных слёз, вспыхнул робкий протест.

— Это... это вообще-то был мой телефон, Павел Сергеевич, — возмущённо запищала она, и её голос от волнения снова сорвался на тонкий, девчоночий лепет. — Вы не имели права его забирать и так разговаривать с моей мамой! Это... это прямое нарушение моих личных границ! Я взрослая совершеннолетняя студентка, а вы..

.— Цыц, Белова, — ровным, ледяным и абсолютно непробиваемым тоном оборвал её ректор.Он даже не повернулся в её сторону, продолжая стоять спиной к дивану и задумчиво смотреть на дождливый питерский проспект сквозь огромное паноморное окно. Одно это короткое, хлёсткое мужское слово подействовало на Надю как ушат холодной воды. Она мгновенно захлопнула рот, подавившись остатками своего праведного гнева, и испуганно вжалась обратно в кожаные подушки. Границы её бунта продержались ровно три секунды. Против железного авторитета этого человека у неё не было никаких аргументов.

Павел Сергеевич неторопливо запустил руку в карман своего тёмно-серого пиджака и извлёк оттуда изящную серебряную портсигар. Послышался сухой, щелчок замка. Надя затаила дыхание, удивлённо наблюдая за его чёткими, движениями. На территории университета курение было строжайше запрещено под угрозой немедленного выговора и огромного штрафа — этот пункт висел на каждом информационном стенде у входа, утверждённый лично администрацией. Но, судя по всему, на самого ректора его же собственные правила не распространялись.

Он плавно достал тонкую сигарету, зажал её между пальцами и чиркнул зажигалкой. В стерильном, пахнущем свежим зерновым кофе воздухе кабинета мгновенно вспыхнул бледный огонёк, и в ту же секунду по комнате пополз горький, концентрированный шлейф табачного дыма.

Надя недовольно сморщила нос, демонстративно кашлянув в кулак через край пледа. Её правильная, вышколенная натурой отличницы натура просто не могла промолчать перед лицом такого откровенного нарушения регламента.

— Курить в помещениях вуза вообще-то запрещено, — тихо, но с явным недовольством в голосе пробурчала она, упрямо глядя на его широкую спину. — И вообще... это очень вредно для здоровья. Табачный дым убивает клетки лёгких и...

Павел Сергеевич медленно, с ленивой грацией развернулся всем телом и сделал одну глубокую затяжку. Он выпустил изо рта плотную, сизую струю дыма, которая плавно поднялась к высокому потолку кабинета, и в упор посмотрел на прячущуюся в шерстяном коконе студентку. В его серо-голубых глазах больше не было прежней ледяной злости, в них промелькнуло странное, пугающее развлечение, от которого у Нади по спине пробежал вполне осязаемый холодок.

Ректор сделал неторопливый шаг вперёд, сокращая расстояние до дивана, и на его жёстких, красивых губах заиграла едва заметная, зубастая полуулыбка.

— А ты за меня переживаешь, Белова? — негромко, с бархатистой, опасной хрипотцой в баритоне спросил он, глядя на неё сверху вниз под прицелом своего сканирующего взора.

Надя мгновенно стушевалась, чувствуя, как к щекам сокрушительной лавиной снова приливает густой, удушливый пунцовый румянец. Сердце испуганной птицей грохнуло о рёбра. Она судорожно натянула край пледа до самого носа, пытаясь спрятаться от этого прямого, ментального давления.

В её аккуратной, наивной и тихой жизни никогда не было подобных двусмысленных вопросов от взрослых мужчин, а уж тем более — от пугающе привлекательного ректора, который сейчас полностью ломал все границы дозволенного между преподавателем и послушной отличницей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 6

Надя сильнее вжалась в кожаную обивку дивана, судорожно натягивая плотную шерстяную ткань пледа до самого подбородка. Сердце колотилось в груди с такой бешеной, оглушительной силой, что ей казалось, будто этот стук отчётливо слышен в звенящей тишине огромного кабинета. Лицо полыхало от густого, удушливого румянца. Двусмысленный, хлёсткий вопрос руководителя полностью выбил почву у неё из-под ног, заставив все мысли окончательно превратиться в беспорядочный хаос.

В её тихом, размеренном мире отличницы никогда не было места подобным интонациям, и сейчас Надя физически ощущала, как рушится привычная и безопасная дистанция между строгим ректором и послушной второкурсницей.Павел Сергеевич не двигался с места. Он продолжал стоять в паре шагов от дивана, удерживая тлеющую сигарету между пальцами. Тонкая струйка сизого дыма медленно поднималась вверх, растворяясь в сером полумраке комнаты. Его прямой, сканирующий взгляд безжалостно удерживал её лицо в фокусе, не позволяя уклониться от ответа. В этих глазах больше не было ледяного безразличия, свойственного суровому администратору — сейчас там сквозило откровенное, глубокое мужское любопытство, граничащее с опасной, порочной иронией.

— Я... я вовсе не за вас переживаю, Павел Сергеевич, — испуганно заикаясь, наконец выдавила из себя Надя. Её голос прозвучал совсем тихо, срываясь на робкий, оправдывающийся лепет. Она судорожно перебирала пальцами жёсткие волокна шерстяного кокона, боясь поднять глаза. — Я просто... я про правила университета напомнила. Вы же сами на общем собрании факультета говорили, что внутренний регламент священен для каждого, кто находится в этих стенах. И что исключений быть не может. Я только это имела в виду. Ничего больше.

— Регламент, значит, — негромко повторил он, и в его глубоком баритоне снова проскользнула бархатистая, пугающая хрипотца.

Ректор сделал ещё одну медленную затяжку, на секунду прикрыв глаза, словно взвешивал её слова на весах своей стальной логики. Затем он плавно подошёл к массивному рабочему столу, хладнокровно затушил окурок в тяжёлой стеклянной пепельнице и повернулся к ней всем телом. Без лишней спешки, уверенными и чёткими шагами он снова сократил расстояние между ними. Надя инстинктивно затаила дыхание, когда его высокая, широкая фигура нависла над диваном, полностью перекрывая тусклый свет из панорамного окна.Вместо того чтобы вернуться к своим документам или сделать суровое внушение, Павел Сергеевич сделал то, от чего у неё окончательно перехватило дыхание. Он плавно опустился на противоположный, свободный край кожаного дивана. Мебель под его весомой, спортивной фигурой ощутимо просела, заставив Надю невольно качнуться в его сторону.

Дистанция, которая ещё минуту назад казалась непреодолимой бетонной стеной, теперь сократилась до нескольких десятков сантиметров. В нос снова ударил концентрированный, строгий шлейф табачного дыма вперемешку с ароматом дорогого мужского парфюма.

— Правила действительно существуют для всех, Белова, — заговорил он ровным, сухим тоном, но теперь его голос звучал непривычно близко, заставляя мелкие волоски на её шее подняться дыбом. Он опёрся локтем о спинку дивана, слегка развернувшись к ней и сканируя её бледное лицо. — Но иногда обстоятельства требуют немедленного выхода за рамки привычного регламента. Точно так же, как твоё сегодняшнее появление на моём паркете в виде мокрой, замёрзшей птицы, которая умудрилась разнести половину буфета из-за чужой наглости.

Надя упрямо сжала губы, тушуясь под его прямым давлением. Упоминание о её позоре на раздаче снова заставило внутренности сжаться от стыда. Ей очень хотелось забрать свой рюкзак, выскочить из этой удушливой, пугающей близости и убежать на любую, даже самую скучную лекцию. Но непреклонная мужская воля, исходившая от этого человека, буквально пригвождала её к месту.

— Я не носилась там... — едва слышно, робко пробурчала она, утыкаясь носом в край пледа. — И я не безрукая, как Любовь Ивановна кричала. Меня правда толкнули парни из спортивной секции. Я просто не успела среагировать. Если бы не они, ничего бы не случилось. Я никогда ничего не нарушаю.

— Я знаю, — спокойно и весомо произнёс Павел Сергеевич.

Его взгляд на секунду опустился на её хрупкие плечи, скрытые под плотной тканью, а затем снова вернулся к огромным, полным невинного страха тёмным глазам.

— Именно поэтому ты сейчас сидишь здесь, завернутая в мой плед, а не стоишь в коридоре с приказом о строгом выговоре в руках. Твоя идеальная успеваемость — это хороший щит, Белова. Но запомни одну вещь: в этом университете все решения принимаю только я. И если я говорю, что ты останешься в этом кабинете до конца моих совещаний, значит, ты будешь сидеть здесь и согреваться. Независимо от того, что по этому поводу думает твоя строгая мать или твои личные границы.

В эту секунду в тишину их уединённого разговора бесцеремонно вмешался короткий, деликатный стук в массивную дубовую дверь. Надя буквально подпрыгнула на месте от неожиданности, а Павел Сергеевич лишь медленно, с ленивой грацией повернул голову в сторону входа.

Дверь приоткрылась, и в проёме показалось строгое лицо секретарши Галины. Она держала в руках планшет с расписанием и смотрела на руководителя с привычной исполнительской покорностью, стараясь демонстративно не замечать сидящую на диване промокшую студентку.

— Павел Сергеевич, прошу прощения, — чётко, по-деловому произнесла секретарша. — Деканы всех факультетов уже собрались в малом конференц-зале. Совещание по поводу зимней сессии и распределения грантов должно начаться через две минуты. Все ждут только вас.

Ректор несколько секунд молчал, словно недовольный тем, что его так не вовремя оторвали от наблюдения за испуганной отличницей. Затем он плавно поднялся с дивана, мгновенно возвращая своей фигуре прежнюю строгую, недосягаемую стать руководителя. Одним движением он поправил пуговицы своего дорогого тёмно-серого пиджака, разгладил невидимые складки и бросил короткий взгляд на рабочие папки. На его лице снова застыла та самая холодная, маска абсолютного контроля, перед которой робел весь вуз.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Да, Галина, я иду, — сухо отчеканил он, направляясь к выходу. — Подготовьте все протоколы к моему возвращению.

Секретарша понимающе кивнула и скрылась в приёмной, оставив дверь слегка приоткрытой. Павел Сергеевич замер у самого порога, держась рукой за латунную ручку. Он медленно обернулся и в последний раз посмотрел на Надю, которая провожала его испуганным, затаившим дыхание взглядом.

— Сиди тихо, Белова, и никуда не вздумай уходить, — ледяным, не терпящим возражений тоном скомандовал ректор, и в его серо-голубых глазах снова мелькнула та самая опасная, зубастая искра. — Я вернусь через час. И если я не обнаружу тебя на этом самом диване, у нас с тобой начнётся совершенно другой, гораздо более строгий разговор. По регламенту. Надеюсь, мы друг друга поняли.

Не дожидаясь её ответа, Павел Сергеевич плавно вышел из кабинета. Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась за его спиной с глухим, победным стуком автоматического замка, оставляя Надю в абсолютном одиночестве посреди огромного, чужого и пахнущего им пространства.

Глава 7

Глухой стук автоматического замка, отрезавший Надю от остального университетского мира, ещё долго вибрировал в воздухе. В кабинете воцарилась абсолютная, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь глухим, монотонным шумом ливня, который продолжал безжалостно хлестать по панорамным стеклам. Надя сидела неподвижно, плотно закутавшись в шерстяную ткань.

Запах дорогого мужского парфюма и табачного дыма, пропитавший плед, окутывал её плотным коконом, создавая странное, обманчивое чувство безопасности.

Она перевела взгляд на журнальный столик, где сиротливо лежал её старый мобильный телефон. Телефон, который ректор так бесцеремонно отключил, лишив её связи со строгим домашним контролем. Мысль о том, какой допрос устроит ей мать вечером после звонка самого Павла Сергеевича, заставила внутренности противно сжаться. В ушах до сих пор звенел сухой, требовательный голос Веры Андреевны.

Нужно было срочно проверить сообщения, попытаться написать что-то успокаивающее, сгладить углы, пока ситуация не зашла в тупик.

Надя сделала глубокий вдох, пытаясь унять мелкую дрожь в теле. Колени всё ещё подкашивались, но сидеть на месте и просто ждать возвращения сурового руководителя казалось ей невыносимой пыткой. Она осторожно сбросила с плеч тяжёлую шерстяную ткань, чувствуя, как влажная трикотажная кофта тут же неприятно облепила спину от резкого контраста с тёплым коконом. Стараясь ступать как можно тише, Надя поднялась с дивана. Ноги в сырых кедах слегка затекли, и она неловко потянулась всем телом, пытаясь Разогнать застоявшуюся кровь.

Она сделала шаг к журнальному столику, протягивая руку к телефону. Но пальцы, окоченевшие от холода и пережитого стресса, действовали неуклюже. Надя слишком сильно подалась вперёд, краем рюкзака, висевшего на одном плече, зацепив стоявшую на самом краю массивного рабочего стола стеклянную посуду.

Это был большой, доверху наполненный ледяной водой стакан, который Павел Сергеевич оставил прямо перед уходом на совещание.Время словно замедлило свой ход. Надя в ужасе замерла, наблюдая, как тяжёлое стекло лениво кренится набок, а затем с тихим, глухим всплеском опрокидывается на полированную деревянную поверхность стола. Целая лавина прозрачной жидкости хлынула широким потоком, мгновенно заливая всё пространство перед пустующим кожаным креслом.

Худшее заключалось в том, что вода потекла не на пустой паркет. Прямо по центру стола лежали те самые открытые папки из плотного крафта — важнейшие итоговые отчёты по распределению грантов и зимней сессии, которые ректор так тщательно изучал всё утро. Тонкие белоснежные листы, покрытые ровными печатными строчками, графиками и официальными гербовыми печатями университета, мгновенно начали впитывать влагу. На глазах у парализованной от страха Нади чернила поплыли грязными, сизыми разводами, превращая строгие академические документы в бесформенное, размокшее месиво.

— Нет, нет, только не это... — испуганно, сорванным шёпотом замямлила Надя, бросаясь к столу.

Паника, дремавшая на дне её сознания после инцидента в буфете, вспыхнула с новой, уничтожающей силой. Пальцы мелко задрожали, когда она попыталась схватить верхний лист отчёта, но влажная бумага поддалась и с сухим звуком порвалась прямо у неё в руках. Хлипкая бетонная стена её идеального, выверенного мира отличницы окончательно рухнула, погребая под собой последние остатки здравого смысла. Это была катастрофа. Уничтожить ключевые документы вуза прямо в кабинете высшего руководства, после того как её поймали на погроме в буфете — за такое не просто объявляли выговор.

Из-за этого вышвыривали с факультета без права на восстановление, а мать после такого позора просто заперла бы её дома навсегда.В голове Нади билась одна-единственная, дикая и пульсирующая мысль: бежать. Спасаться любым доступным способом, пока Павел Сергеевич не вернулся со своего совещания с деканами и не застал этот кошмар воочию.

Она судорожно схватила со столика свой мобильный, даже не проверяя сообщения, и запихала его в открытый карман рюкзака. Сгребла в охапку пластиковую папку с чертежами, пачкая пальцы в растёкшихся по столу чернилах. Ей было плевать на брошенный на диване плед, плевать на грязные ручейки воды под ногами.

Надя действовала на чистом, первобытном инстинкте выживания.Она рванулась к тяжёлой дубовой двери, молясь, чтобы замок открылся изнутри без ключа. Пальцы скользили по холодной латунной ручке, но механизм послушно щёлкнул, поддаваясь её весу.

Надя приоткрыла дверь, испуганно высунув нос в просторную приёмную. Слава богу, за лакированным столом никого не было — секретарша Галина, судя по всему, ушла вслед за руководителем, чтобы подготовить протоколы к окончанию совещания. Путь был полностью свободен.

Не помня себя от ужаса, Надя выскочила из кабинета ректора, аккуратно притянув за собой тяжёлую створку, чтобы замок защёлкнулся с минимальным шумом. Она побежала по длинному коридору третьего этажа, глуша шаги мягкой ковровой дорожкой.

Внутри всё дрожало от запредельного адреналина, дыхание сбилось, превращаясь в рваные, свистящие выдохи, а перед глазами плыли тёмные круги. Она переступила черту, нарушила прямой, жёсткий приказ Павла Сергеевича и совершила то, что невозможно было исправить никакими деньгами или идеальными оценками.

Это была точка невозврата.

Она бежала прочь из главного корпуса, под проливной питерский ливень, зная, что её тихой и послушной жизни официально пришёл конец.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 8

Надя сидела в самом дальнем, тупиковом углу университетской библиотеки, зажатая между массивными стеллажами с архивной литературой по сопромату. В этой части старого зала никогда не было студентов — здесь пахло вековой пылью, пожелтевшей бумагой и сыростью, которая пробивалась сквозь старую кирпичную кладку стены. Огромное стрельчатое окно выходило во внутренний глухой двор-колодец, где питерский ливень методично размывал серые стены зданий .

Надя сжалась в комок на жёстком деревянном стуле, уперевшись лбом в холодную пластиковую папку с чертежами. Влажная трикотажная кофта, которую она так и не сняла после побега, неприятно липла к лодыжкам и спине, заставляя тело мелко, неуправляемо подрагивать. Но физический холод был ничем по сравнению с тем ледяным, парализующим ужасом, который сковал её изнутри.

Она сбежала.

Нарушила прямой, не допускающий возражений приказ Павла Сергеевича. Уничтожила важнейшие гербовые отчёты, чернильные строчки которых на глазах превратились в сизое размокшее месиво. Мысль о том, что произошло, когда ректор вернулся с совещания деканов и обнаружил пустой диван и разгром на своём столе, заставляла сердце Нади испуганной птицей биться о рёбра. Бетонная стена её идеального мира отличницы, выстроенная на бесконечных ночных зубрёжках и безупречном послушании, окончательно превратилась в пыль.

Пальцы, всё ещё испачканные в синих поплывших чернилах, судорожно сжали старый мобильный телефон. На экране, мигая блёклой подсветкой, висело три пропущенных вызова. Один от Веры Андреевны — мать, судя по всему, отошла от шока после звонка ректора и теперь требовала немедленного отчёта. Но два других вызова заставили Надю затаить дыхание, а воздух в лёгких застыл тяжёлым комом.

Звонили из ректората. Дважды. Секретарша Галина или... сам Павел Сергеевич.

Надя зажмурилась, пряча лицо в ладонях, и шумно, рвано выдохнула. Телефон в её руке снова зажужжал, заставив её подпрыгнуть на стуле от неожиданности. На этот раз пришло короткое текстовое сообщение. Экран высветил сухую, официальную строчку: «Студентка Белова, вам надлежит немедленно явиться в кабинет ректора. Вопрос вашего отчисления передан на подпись руководителю».

Внутренности противно, болезненно сжались. Всё было кончено. Хлипкая защита в виде её идеальных оценок больше не работала. Надя понимала, что скрываться здесь, среди старых пыльных книг, бесконечно не получится — её найдут через старосту группы или куратора, а дома ждёт безжалостная кухонная казнь от матери. Вера Андреевна просто не переживёт такого позора, её строгий контроль превратится в настоящий домашний арест.

В эту секунду в удушливой тишине архивного зала раздались чёткие, размеренные шаги. Этот звук, глухо отдающийся от паркета, Надя узнала бы из тысячи. Сердце рухнуло куда-то вниз. Кто-то уверенно шёл прямо к её укрытию, минуя ряды пустых столов и каталогов. Шаги приближались, ломая дистанцию, и Надя испуганно вжалась спиной в стеллаж, молясь только об одном — чтобы это оказался обычный библиотекарь.

Но из-за поворота показалась высокая, массивная фигура в тёмно-сером дорогом костюме.Павел Сергеевич остановился в двух метров от её стола. В его руке не было сигареты, пальцы были жёстко сжаты в кулаки, а на красивом лице застыла пугающая, мёртвая маска абсолютного контроля. Надя коснуться его взгляда не решилась, опустив голову на его безупречно начищенные туфли, на которых застыли редкие капли уличного дождя. Он нашёл её сам. Ректор университета лично пришёл в заброшенный архив.

— Ты плохо прячешься, Белова, — раздался над её головой ровный, сухой баритон, от которого по коже пробежал осязаемый холод. — И очень плохо выполняешь приказы. Я кажется ясно дал понять, что из кабинета ты не выйдешь.

Надя замерла, судорожно прижимая рюкзак к груди как единственный щит. Её губы мелко задрожали, она попыталась что-то путано замямлить, оправдаться, но от его тяжёлого, давящего присутствия все слова застряли в горле.

Ректор молча сделал ещё один короткий шаг вперёд, полностью перекрывая ей единственный выход из тупика между стеллажами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 9

Павел Сергеевич продолжал стоять вплотную к столу, полностью блокируя Наде любой путь к отступлению. В пустом архивном зале библиотеки тишина звенела так сильно, что Надя отчётливо слышала своё прерывистое, рваное дыхание. Ей хотелось зажмуриться, провалиться сквозь землю, сбежать под ливень — только бы не ощущать на себе этот тяжёлый, давящий взгляд, от которого по спине пробегал осязаемый холод.

Ректор медленно завёл руки за спину, слегка наклонив голову набок. На его жёстком лице не отразилось ни единой эмоции, но в глубине серо-голубых глаз застыло опасное, выжидающее выражение.

— Я задал конкретный вопрос, Белова, — раздался над её головой ровный, пугающе спокойный баритон. — Почему ты ушла из моего кабинета, несмотря на чёткое распоряжение оставаться на месте?

Надя судорожно сжала пальцами лямки рюкзака, прижимая его к груди как единственный доступный щит. Паника окончательно затуманила мозг, стирая остатки логики. Сказать правду про уничтоженные водой отчёты означало добровольно подписать приказ об отчислении прямо здесь, на глазах у редких сотрудников библиотеки. В голове билась одна-единственная мысль: нужно соврать.

Сделать это как можно проще, обыденнее, чтобы выиграть хотя бы несколько минут.

— Я... я просто отошла в туалет, Павел Сергеевич, — испуганно замямлила Надя, и её голос отчаянно задрожал, срываясь на робкий девчоночий лепет. Она упрямо смотрела в пол, разглядывая капли дождя на его начищенных туфлях.

— Да... мне очень нужно было. Я ненадолго. Извините, я не думала, что это нарушит ваши правила.

Ректор несколько секунд молчал. Эта пауза показалась Наде вечностью. Она почти физически ощущала, как его проницательный, сканирующий взгляд изучает каждую чёрточку её бледного лица, фиксируя мелкую дрожь губ и судорожно сжатые пальцы.

Затем Павел Сергеевич сделал ещё один короткий шаг вперёд, заставив её сильнее вжаться спиной в пыльные полки стеллажа с сопроматом. На его губах промелькнула едва заметная, жёсткая ироничная полуулыбка, в которой не было ни капли настоящего тепла.

— В туалет, значит, — негромко, с бархатистой и опасной хрипотцой в голосе повторил он, заставляя мелкие волоски на её шее подняться дыбом. — Интересно. Не знал, что в архивном зале библиотеки, между стеллажами редкого фонда, у нас теперь открыли туалет. Очень оригинальное архитектурное решение для нашего университета, Белова. Не находишь?

Надя мгновенно стушевалась, чувствуя, как к щекам сокрушительной лавиной снова приливает густой, удушливый пунцовый румянец стыда. Ложь вышла настолько глупой, детской и очевидной, что ей захотелось завыть от собственной беспомощности. Ей было невыносимо стоять вот так, ментально раздетой и пойманной на дешёвом вранье перед человеком, который привык оперировать исключительно сухими фактами и жёсткой дисциплиной.

— Я... я просто перепутала коридоры, — совсем тихо, задыхаясь от неловкости, пробормотала она под нос, окончательно пряча лицо за растрёпанной каштановой косой. — Заблудилась. Тут очень темно.

— Хватит мямлить, Надя, — резко, со стальными нотками в баритоне оборвал её Павел Сергеевич.Он плавно протянул руку, и его сильные, тёплые пальцы собственническим, непреклонным движением перехватили край её рюкзака, заставляя её наконец выпрямиться и посмотреть ему прямо в лицо.— Твои нелепые оправдания меня не интересуют. Про испорченные водой документы на моём рабочем столе мне уже доложила Галина. Из-за твоей неловкости у меня сорван график сдачи отчётов министерству. Забирай свои чертежи, Белова. Мы возвращаемся в ректорат, и на этот раз ты пойдёшь впереди меня. Разговор по регламенту начнётся прямо сейчас.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 10

Слова Павла Сергеевича про утерянные отчёты министерства и Галина, которая уже всё обнаружила, окончательно выбили из-под ног Нади последнюю опору. В голове мгновенно вспыхнул сухой, давящий голос Веры Андреевны:

«Ошибёшься — сама будешь расхлёбывать. Из дома больше ни на шаг не выйдешь».

Этот домашний кошмар, помноженный на реальный позор отчисления и ледяное присутствие ректора, превратился в сплошную, удушливую стену. Воздух в заброшенном архивном зале библиотеки вдруг стал запредельно густым, горячим и совершенно негодным для вдоха.

Надя попыталась сделать шаг вперёд, как он приказал, но ноги в мокрых кедах показались чужими, налитыми свинцовой тяжестью. Пластиковая папка с чертежами с глухим стуком выскочила из её онемевших пальцев, веером разлетаясь по грязному паркету.

— Павел Сергеевич, я... — робко, на самом выдохе замямлила Надя.

Договорить она не успела. Перед глазами стремительно поплыли рваные чёрные круги, глуша тусклый свет из стрельчатого окна. Звуки проливного питерского ливня за стеклом мгновенно отдалились, превращаясь в глухой, монотонный гул. Сильная волна дурноты и слабости накатила сокрушительной лавиной, полностью отключая контроль над телом. Надина хрупкая фигура покачнулась и начала стремительно оседать прямо на пол, между тяжёлыми дубовыми стеллажами. Психика и истощённый без утреннего завтрака организм просто не выдержали запредельного адреналинового пика.

Павел Сергеевич среагировал мгновенно, ломая свою привычную, ленивую грациозность руководителя. Его сильные, широкие ладони перехватили падающую без сознания отличницу за мгновение до того, как она ударилась бы головой о жёсткий край стола. Одним резким, уверенным движением он прижал её обмякшее, холодное тело к своей груди, полностью принимая весь вес на себя.

Павел Сергеевич несколько секунд хмуро фиксировал её состояние, жёстко сжав челюсти. В его серо-голубых глаза проступило несвойственное ему, глубокое замешательство. Сухой регламент университета не предусматривал чётких инструкций на случай, если лучшая студентка курса падает в обморок от одного твоего строгого взгляда в архиве.

Он осторожно коснулся тыльной стороной ладони её лба — кожа Нади была ледяной, покрытой мелкой испариной. Ректор глухо, чертовски раздражённо выдохнул сквозь зубы. Прятать эмоции за привычной маской абсолютного контроля сейчас было бессмысленно.

Павел Сергеевич легко, словно пушинку, поднял Надю на руки, крепко прижимая её хрупкую фигуру к своему тёмно-серому пиджаку. Он даже не взглянул на разбросанные по полу чертежи. Мужчина уверенно развернулся и быстрыми, широкими шагами направился прочь из архивного зала, ломая удушливую тишину библиотеки эхом своих жёстких шагов. Ему нужно было срочно вернуть эту послушную, поломанную его давлением девочку в тёплое помещение и привести в чувство, пока ситуация окончательно не вышла из-под контроля.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 11

Сознание возвращалось к Наде медленно, неохотно, словно пробиваясь сквозь толщу тяжелой, вязкой воды. Сначала до слуха долетел глухой, монотонный стук питерского ливня, который по-прежнему безжалостно хлестал по стеклам, а затем в нос ударил уже знакомый, горьковатый шлейф дорогого табачного дыма вперемешку со строгим мужским парфюмом.Надя сделала первый, судорожный вдох. Легкие обожгло холодным воздухом, а в висках запульсировала тупая, противная боль.

Она медленно приоткрыла глаза, но перед взором все еще плыли рваные серые круги. Потребовалось несколько секунд, чтобы понять: она снова находится в главном кабинете ректората. Библиотечный архив остался где-то позади. Надя лежала на том самом глубоком кожаном диване, на котором сидела еще час назад. Тяжелый шерстяной плед снова плотно укутывал её хрупкое тело до самого подбородка, удерживая остатки тепла, но руки и ноги все равно оставались ледяными.

Она попыталась резко приподняться, оперевшись на локоть, но сильная дурнота мгновенно ударила в затылок.

— Лежи, Белова. Не дергайся, — раздался со стороны окна знакомый ровный баритон.

Павел Сергеевич стоял спиной к ней, засунув руки в карманы брюк своего дорогого костюма. Его высокая, массивная фигура полностью перекрывала блеклый дневной свет, падающий из панорамного окна. В его голосе не было привычной ледяной ярости администратора, столкнувшегося с уничтожением министерских отчетов — только сухая, непреклонная команда, не допускающая никаких возражений.

Надя послушно опустила голову обратно на кожаную подушку, чувствуя, как к горлу сокрушительной волной подкатывает парализующий, дикий стыд. Психика окончательно капитулировала. Мало того, что она устроила погром в буфете и залила водой важнейшие документы вуза, так теперь еще и позорно грохнулась в обморок прямо на руки руководителю в заброшенном архиве. Ей хотелось закрыть лицо руками, раствориться, исчезнуть из этого стерильного пространства, где каждое ее действие превращалось в череду катастрофических ошибок.

— Я... извините, пожалуйста, — испуганно замямлила Надя, и ее лепет прозвучал совсем глухо из-под края пледа. Пальцы судорожно перебирали жесткие волокна шерстяного кокона. — Павел Сергеевич, я не хотела... Оно само. В глазах просто потемнело. Я сейчас уйду. Мне правда пора бежать на пару, я могу идти...

— Я кажется ясно сказал: лежи, — жестко, со стальными нотками в голосе прервал ее ректор.

Мужчина неторопливо развернулся и четкими, размеренными шагами пересек комнату, останавливаясь в полуметре от дивана. Его сканирующий, пугающе проницательный взгляд в упор уставился на ее бледное лицо. Надя инстинктивно сжалась под этим давлением, прячась в складках пледа и не смея поднять на него глаза.

— Твоя лекция давно закончилась, Белова. Ты пробыла без сознания около двадцати минут. Галина уже принесла из медицинского пункта нашатырь и глюкозу. Ты сегодня вообще завтракала, отличница? Или твой безупречный учебный план не предусматривает банального приема пищи?

Надя промолчала, сильнее закусив губу до соленого вкуса крови. Напоминание об утренней кухонной казни дома и скандале с матерью отозвалось резкой болью в груди. Сказать ему, что Вера Андреевна выставила ее под ливень голодной и без кошелька после часового допроса, было выше ее сил. Это означало окончательно расписать в собственной беспомощности и вывернуть наизнанку всю свою личную жизнь перед чужим, жестким человеком.

— Ладно, молчи, — сухо констатировал Павел Сергеевич, оценив ее упрямое нежелание отвечать.

Он плавно опустился на край журнального столика прямо напротив дивана, ломая привычную дистанцию. Теперь его широкие плечи находились совсем близко, и Надя отчетливо ощущала исходящую от него тяжелую, подавляющую мужскую энергетику. Ректор протянул руку к столику, где уже стояла большая чашка со свежесваренным, дымящимся черным чаем, от которого шел густой сладкий аромат сахара и лимона.

— Бери и пей, — приказал он, указывая подбородком на фарфор. — Медленно, маленькими глотками. Мне не нужны новые обмороки на территории ректората. Это портит официальную статистику вуза.

Надя робко, с трудом высвободила одну руку из-под шерстяной ткани. Ее пальцы до сих пор мелко дрожали, а на коже остались едва заметные сизые разводы от тех самых поплывших чернил из уничтоженного отчета. Она аккуратно взяла горячую чашку, едва не расплескав жидкость на колени, и сделала первый, робкий глоток. Горячая, приторно-сладкая влага мгновенно обожгла горло, проливаясь внутрь приятным, согревающим теплом. Мысли начали понемногу проясняться, но вместе с этим вернулся и главный, леденящий страх перед неминуемой расплатой.— Павел Сергеевич... — тихо, запинаясь от неловкости, заговорила она, удерживая чашку обеими руками и упрямо глядя в темную поверхность чая. — А что... что теперь будет с отчетами? Теми, которые я залила водой. Их правда нельзя восстановить? Галина сказала, что вопрос моего отчисления уже на подписи...Ректор несколько секунд молча фиксировал ее состояние. Его взгляд скользнул по ее поникшей фигуре, по растрепавшейся каштановой косе и огромным, полным невинного ужаса темным глазам, в которых сейчас застыла немая мольба о пощаде.

Жесткие губы мужчины тронула едва заметная, холодная полуулыбка, в которой сквозило абсолютное понимание своего превосходства в этой ситуации.

— Отчеты испорчены безнадежно, Белова, — ровным, безжалостным тоном произнес он, заставляя ее внутренности снова противно сжаться. — Вся итоговая документация министерства по распределению грантов превратилась в макулатуру из-за твоих нелепых маневров с телефоном. Галина действительно подготовила проект приказа о твоем отчислении за порчу государственного имущества и грубое нарушение дисциплины. По всем регламентам университета ты должна покинуть эти стены до конца текущей недели.

Надя замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар. Чашка в ее руках опасно звякнула о блюдце.

Всё.

Конец.

Бетонная стена ее идеальной жизни рухнула окончательно, не оставив вокруг ничего, кроме руин.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Но, — Павел Сергеевич сделал короткую паузу, и его баритон неожиданно приобрел новую, более низкую, бархатистую и опасную глубину, от которой у Нади по спине пробежала волна крупной дрожи. Он слегка подался вперед, сокращая расстояние между их лицами до предела дозволенного.

— Как я уже говорил тебе в библиотеке, в этом университете все решения принимаю только я. И приказ останется лежать у меня в сейфе без подписи. До тех пор, пока ты полностью не отработаешь причиненный ущерб лично мне.

Надя испуганно вскинула голову, встречаясь с его прямым, тяжелым взглядом в упор. Внутри все затрепетало от непонятного, пугающего предчувствия. В его серо-голубых глазах не было жалости — там горел жесткий, собственнический расчет мужчины, который нашел идеальную уязвимость у послушной, наивной отличницы и теперь собирался использовать эту власть на полную катушку.

— Как... как отработать? — едва слышно, сорванным от волнения шепотом вытолкнула она из себя, сильнее прижимая плед к груди, словно этот тонкий барьер мог спасти ее от его удушающего присутствия. — У меня нет таких денег, Павел Сергеевич... Вы же знаете. Я карту буфетчице отдала, там почти ничего не осталось.

— Деньги меня не интересуют, Надя, — негромко, но так весомо, что воздух в комнате словно стал горячее, выдохнул ректор, и его сканирующий взор медленно опустился на ее дрожащие губы. — Ты будешь приходить сюда каждый вечер, после окончания официальных пар. Садиться за этот стол и вручную, под моим личным контролем, восстанавливать каждую страницу уничтоженных документов. Строчка за строчкой. Регламент за регламентом. Ты станешь моей личной помощницей на этот месяц, Белова. Будешь выполнять любые мои поручения, беспрекословно и молча. Будешь очень послушной девочкой, если хочешь сохранить свой диплом и избавить свою строгую мать от лишних потрясений. Вопросы?

Надя застыла, не в силах даже вздохнуть. Ловушка захлопнулась с глухим, победным стуком. Ее мягкий, наидный характер и полное неумение отказывать людям привели ее в самый эпицентр опасной, взрослой игры, где правила диктовал этот властный и пугающий мужчина. И выбора у нее не оставалось.

— Вопросов нет, Павел Сергеевич, — покорно, на самом выдохе прошептала она, окончательно сдавая все свои личные границы под его триумфальный контроль.

Глава 12

Первый вечер Нади в статусе «личного секретаря по особым катастрофам» начался ровно в восемь вечера.После утреннего погрома в буфете и обморока в библиотеке Надя честно пыталась сосредоточиться на лекциях, но чертежи перед глазами упорно складывались в очертания массивного стола ректората. Дома её ждал холодный суп и молчаливый, но от этого не менее пронзительный взгляд Веры Андреевны, которая после звонка Павла Сергеевича весь день ходила по квартире со швейным сантиметром, проверяя, ровно ли висят шторы, и параллельно выспрашивая, какое такое «важное поручение» ректор доверил Наде Беловой.

Надя сделала глубокий вдох, унимая рваное дыхание, и робко потянула на себя тяжёлую латунную ручку двери приёмной.

В приёмной было пусто — Галина уже ушла домой, оставив на столе стерильный порядок. Надя на цыпочках, стараясь не скрипеть мокрыми после дневного ливня кедами, подошла к дубовой двери кабинета и деликатно постучала три раза.

— Войдите, — раздался изнутри ровный, глубокий баритон, от которого у Нади инстинктивно сжался желудок.

Она приоткрыла дверь, боком протискиваясь в кабинет и крепко прижимая к груди рюкзак. Павел Сергеевич сидел за своим огромным столом, просматривая документы на планшете. Его пиджак был небрежно перекинут через спинку кресла, а верхние пуговицы рубашки расстёгнуты, что делало его фигуру непривычно домашней, но от этого ещё более опасной. В кабинете по-прежнему пахло строгим мужским парфюмом, но на этот раз к нему примешивался стойкий аромат цитрусового освежителя воздуха, которым Галина, видимо, отчаянно пыталась заглушить дневные табачные грехи своего начальника.

— Белова, ты опоздала на две минуты, — не поднимая взгляда, сухо констатировал ректор, и его перьевая ручка сделала размашистый росчерк на бумаге. — По регламенту моё личное время стоит дорого.

— Извините, — испуганно замямлила Надя, переминаясь с ноги на ногу у порога и чувствуя, как лицо заливает пунцовый румянец. — Трамвай... там на кольце пути чистили. Я бежала от самого перекрёстка.

— Садись за малый стол, — Павел Сергеевич наконец поднял на неё свой прямой, сканирующий взгляд. В его серо-голубых глазах промелькнула едва заметная, жёсткая ироничная искра. — Твой фронт работ на сегодня готов. Надеюсь, в этот раз обойдёмся без водных процедур и падений в архивные стеллажи. Мой паркет этого не переживёт.

Надя послушно кивнула, упрямо сжав губы, чтобы не выдать обиду. Она на цыпочках прошла к небольшому приставному столику, на котором ровной, пугающе огромной стопкой лежали чистые бланки, папки-скоросшиватели и несколько листов с частично уцелевшим текстом утренних отчетов министерства. Рядом сиротливо высилась огромная, пузатая пластиковая бутылка с минеральной водой.

Надя аккуратно уселась на край стула, вытащила из рюкзака свою любимую синюю ручку с колпачком в виде пушистого зайца — подарок однокурсницы на прошлый день рождения, который сейчас смотрелся в этом строгом интерьере как вирусное заражение.

Она разложила перед собой первый размокший лист отчёта, на котором чернила министерства превратились в сизое, загадочное пятно, отдалённо напоминающее карту звёздного неба. Надя прищурилась, пытаясь разобрать хотя бы первую строчку, но буквы поплыли окончательно.

— Павел Сергеевич... — робко, на самом выдохе заговорила она, нерешительно крутя в пальцах своего ручку-зайца. — А тут... тут в третьем абзаце, кажется, было написано про финансирование кафедры гидравлики. Но сейчас тут написано просто «ы-ы-ы» и фиолетовый развод. Мне так и переносить в новый бланк?

Ректор на секунду замер. Он медленно отложил планшет, плавно повернулся в её сторону и подпёр подбородок ладонью, в упор разглядывая притаившуюся отличницу. На его жёстком лице проступило выражение глубокого, философского терпения.

— Белова, если ты внесёшь в официальный отчёт министерству науки формулировку «ы-ы-ы», наш университет лишится аккредитации быстрее, чем ты успеешь дописать это слово, — ровным, но полным скрытого сарказма тоном произнёс он. — Включай мозг, отличница. Подними архивы кафедры на моём компьютере. Пароль от гостевого входа — дата основания вуза. Надеюсь, исторические вехи своего учебного заведения ты помнишь лучше, чем правила обращения со стеклянной посудой?

Надя испуганно закивала, чувствуя, как уши горят от стыда. Она быстро придвинула к себе гостевой ноутбук, стоявший на краю стола, и судорожно застучала пальцами по клавиатуре. Внутренности противно сжимались от его удушающего, ироничного присутствия, но вместе с тем внутри неё росло странное, упрямое желание доказать этому невыносимому мужчине, что она не безнадёжна.

Прошло около часа.

В кабинете слышалось только мерное тиканье настенных часов, шуршание плотной бумаги и тихий стук клавиш. Надя настолько ушла в работу, сверяя таблицы финансирования за прошлый год, что почти перестала замечать тяжёлый, сканирующий взгляд ректора, который то и дело отрывался от своих дел и молча наблюдал за её склонённой головой.Внезапно Надя потянулась к бутылке с минералкой, чтобы сделать глоток — в горле пересохло от нервного напряжения. Но едва её пальцы коснулись пластика, как бутылка выскользнула из замерзших рук и с глухим стуком покатилась по столу, направляясь прямиком к новой, уже наполовину заполненной папке.

— Белова! — рявкнул Павел Сергеевич, ломая свою ленивую грацию и мгновенно перехватывая пластик в паре сантиметров от бумаг.Надя замерла с поднятыми руками, испуганно вылупив на него свои огромные тёмные глаза и буквально вжавшись спиной в стул.

— Извините! Она закрытая наверное..! Закрытая, честно! — в панике затароторила она, зажмурившись и ожидая, что приказ об отчислении сейчас всё-таки вылетит из его сейфа. — Я просто... у меня руки скользят.

Павел Сергеевич тяжело, чертовски устало вздохнул, медленно потирая переносицу. На его губах снова промелькнула та самая опасная, зубастая полуулыбка, которая ломала всю официальную строгость его образа.

— Белова, у меня стойкое ощущение, что твоё присутствие в этом кабинете — это спланированная диверсия со стороны конкурирующих вузов, — негромко, с бархатистой хрипотцой в баритоне произнёс он, плавно поднимаясь со своего места и подходя к её столику. Он наклонился вперёд, опираясь ладонями о край её стола и заставляя Надю затаить дыхание от пугающей близости. — Забирай свои черновики и ручку со звериной головой. На сегодня регламент окончен. Я сам допишу эту страницу, пока ты не стёрла с лица земли весь мой архив. Жду тебя завтра ровно в восемь. И, Надя... купи себе перчатки с тормозными накладками. Ради безопасности всей нашей профессуры.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 13

Дорога от главного корпуса университета до дома заняла бесконечно много времени. Надя шла пешком мимо закрытых витрин магазинов, пряча лицо в высокий воротник куртки.

Дождь наконец прекратился, оставив после себя лишь сырой, пронизывающий питерский туман и черные зеркальные лужи на асфальте. Папка с чертежами в руках казалась неподъемной, а в мыслях по-прежнему крутился этот странный, хаотичный вечер в кабинете ректората. Ей до конца не верилось, что приказ об отчислении действительно заперт в его сейфе, а ручка с пушистым зайцем теперь лежит на дне рюкзака рядом с гостевым паролем от компьютера Павла Сергеевича.

Возле подъезда хрущевки Надя остановилась, пытаясь перевести дыхание и унять внутреннюю дрожь. В окнах третьего этажа горел ровный, блеклый свет — мать ждала её.

Девушка тихо повернула ключ в замке, надеясь проскользнуть в прихожую незамеченной, но Вера Андреевна уже стояла в коридоре. На ней был домашний халат, руки скрещены на груди, а взгляд оставался сухим и цепким. Она сразу оценила и мокрые кеды дочери, и грязные разводы на пластиковой папке.

— Десятый час, Надя, — ровно, без крика произнесла мать, проходя вслед за ней на кухню. — Ты обещала быть дома сразу после окончания дополнительных занятий. Ректор звонил утром, сказал, что ты на хорошем счету, но это не дает тебе права нарушать наш домашний регламент. С кем ты была всё это время? Куратор мне так и не ответила на сообщения.

— Я была в главном корпусе, помогала восстанавливать документы кафедры, — Надя спокойно выложила рюкзак на стул и села за стол. Она заставила себя говорить твердо, удерживая спину ровно. — Павел Сергеевич поручил мне перепроверить архивы за прошлый год. Работы было очень много, я не могла уйти посреди процесса.

Вера Андреевна внимательно посмотрела на дочь, словно выискивая в её поведении признаки скрытой лжи или непослушания. Она подошла к плите, налила в тарелку остывший суп и со стуком поставила её перед Надей.

— Завтра я лично зайду на твой факультет, — отрезала мать, садясь напротив и пристально наблюдая за каждым движением дочери. — Мне нужно убедиться, что эти вечерние дежурства не отразятся на твоей успеваемости. И кошелек свой больше на тумбочке не забывай. Из-за твоей вечной рассеянности нам потом приходится объясняться с руководством вуза. Кушай давай и иди спать. Завтра встаешь в шесть утра.

Надя молча взяла ложку, утыкаясь взглядом в тарелку. Спорить или доказывать что-то матери было бесполезно — Вера Андреевна искренне считала этот тотальный контроль единственным способом вырастить «приличного человека».

Ночь прошла в тяжелом, рваном полусне. Наде снились бесконечные ряды стеллажей, размокшие листы министерских отчетов и тиканье настенных часов в пустом кабинете.

Утро среды встретило её привычной суматохой. Надя быстро собрала рюкзак, проверила наличие студенческого билета, карты и кошелька, аккуратно заплела каштановую косу и вышла из квартиры под строгий напутственный кивок матери. На этот раз обошлось без допросов у порога, и это казалось маленькой, но важной победой.

Когда она подошла к университету, на площади перед главным входом уже бурлила толпа студентов. Надя постаралась незаметно проскользнуть мимо центрального холла, направляясь прямиком к расписанию своей группы. Но стоило ей завернуть за угол коридора, как дорогу ей преградили те самые старшекурсники из спортивной секции, которые вчера толкнули её в буфете.

— О, Белова, привет! — нагловато ухмыльнулся один из них, широкоплечий парень в спортивной куртке, преграждая ей путь к аудитории. — Слушай, тут слух прошел, что тебя вчера тётя Люба к самому ректору на ковер утащила за погром на раздаче. Тебя реально не отчислили? Как ты вообще оттуда живой выбралась? Павел Сергеевич же за такие косяки сразу документы на выход подписывает.

Надя замерла, крепче прижимая к себе папку с чертежами. Ей очень не хотелось вступать в этот разговор, но и показывать свой страх перед этими наглыми парнями она больше не собиралась.

— Всё в порядке, вопрос закрыт, — сухо ответила она, пытаясь обойти спортсмена по дуге. — Пропустите, пожалуйста, у меня сейчас лекция начнется.

— Да ладно тебе, Белова, не включай отличницу, — парень сделал шаг в сторону, снова блокируя ей проход и заставляя Надю недовольно нахмуриться. — Расскажи, че сказал ректор? Он реально такой жесткий, как про него говорят? Или ты просто поплакала у него в кабинете, и он тебя пожалел?

— Студент Грачев, у вас сейчас нет занятий на этом этаже? — раздался сзади глубокий, абсолютно спокойный мужской баритон, от которого вся компания спортсменов мгновенно подобралась и вытянулась по струнке.

Надя резко обернулась. Павел Сергеевич шел по коридору со стороны центральной лестницы. На нем был безупречный темный костюм, в руках он держал закрытую кожаную папку, а его взгляд оставался холодным и сканирующим. Он даже не посмотрел на Надю, остановившись в паре шагов от группы старшекурсников.

— Павел Сергеевич, доброе утро! Да мы просто... мы дорогу спрашивали, — моментально стушевался Грачев, делая шаг назад и поспешно пряча руки в карманы. — Мы уже уходим, у нас пара на четвертом этаже.

— Пять минут до начала занятий, — сухо констатировал ректор, переводя тяжелый взор на парней. — Если я обнаружу вашу компанию в этом крыле после звонка, разговор о распределении спортивных стипендий на этот семестр будет закрыт. Свободны.

Парней будто ветром сдуло — они поспешно зашагали в сторону лестницы, даже не оглядываясь. В коридоре осталось лишь несколько случайных студентов, которые тоже поспешили разойтись по своим аудиториям.

Павел Сергеевич наконец повернул голову к Наде. Он окинул её быстрым, оценивающим взглядом, задерживаясь на её собранной прическе и аккуратно зажатой папке.

— Доброе утро, Павел Сергеевич, — тихо, но четко произнесла Надя, глядя на него снизу вверх.

— Доброе, Белова, — ответил он, и в его глазах на мгновение промелькнула та самая знакомая, скрытая ироничная искра. — Вижу, перчатки с тормозными накладками ты так и не купила. Постарайся до восьми вечера ничего не разрушить в этом корпусе. У меня сегодня тяжелый день.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Не дожидаясь ответа, ректор плавно обошел её и направился дальше по коридору в сторону ректората, оставляя Надю стоять возле аудитории под удивленные взгляды оставшихся однокурсников.

Глава 14

Ровно в восемь вечера Надя снова переступила порог пустой приёмной ректората. Весь этот бесконечный день прошёл как в тумане, но сейчас от утренней собранности не осталось и следа. Надя чувствовала себя абсолютно опустошённой. Тяжёлый разговор с матерью, которая днём всё-таки устроила ей очередную проверку по телефону, и косые взгляды однокурсников после утренней сцены в коридоре выжали из неё все силы. Из-за этого её маленькая фигурка казалась ещё более хрупкой, а плечи под лямками рюкзака уныло опустились.

Она тихо, без прежней паники постучала в дубовую створку.

— Войдите, — раздался ответ.

Надя плавно открыла дверь и зашла в кабинет, аккуратно прикрыв её за собой до щелчка автоматического замка. Она не стала испуганно тушеваться или оправдываться, а просто молча прошла к своему малому приставному столику, на котором её уже ждала утренняя стопка испорченных документов. Павел Сергеевич сидел на своём привычном месте. На нём был строгий деловой костюм, верхняя пуговица рубашки по-прежнему оставалась застёгнутой, а перед ним высился открытый ноутбук. Он мельком взглянул на вошедшую студентку, фиксируя время на настенных часах — на этот раз Надя пришла минута в минуту.

Она тихо опустилась на край стула, достала свою обычную синюю ручку и положила перед собой чистый бланк отчёта. В кабинете пахло крепким зерновым кофе, а за панорамным окном снова начал накрапывать мелкий ночной дождь, полосуя каплями стекло. Надя уставилась на размокшие таблицы, но буквы расплывались перед взором вовсе не от влаги, а от глухой, давящей тоски внутри. Ей не хотелось шутить про ручку с зайцем, не хотелось доказывать свою правоту. Ей хотелось, чтобы этот вечер поскорее закончился.

Павел Сергеевич отложил в сторону документы, которые держал в руках, и плавно откинулся на спину своего высокого кожаного кресла. Он несколько секунд молча наблюдал за её склонённой головой и замершими над бумагой пальцами.

— Белова, ты забыла, как пишутся цифры, или ждёшь специального приглашения от министерства? — спокойно поинтересовался он. — График отработки утверждён вчера. У тебя ровно два часа на восстановление третьей папки.

— Нет, я помню, — тихо, но абсолютно чётко ответила Надя, даже не поднимая головы. — Я уже начинаю.

Она сделала первую запись в бланке, стараясь выводить каждую цифру максимально ровно, чтобы у него не возникло лишних вопросов. Однако её излишне заторможенные, механические движения и глухое молчание слишком сильно контрастировали с её вчерашним поведением. Ректор продолжал сканировать её взглядом, и на его лице проступило едва заметное недовольство такой переменой атмосферы.

Он медленно поднялся со своего кресла, засунул руки в карманы брюк и неторопливыми, размеренными шагами подошёл к её столику. Надя зафиксировала его приближение по глухому звуку шагов, но упрямо продолжала писать, делая вид, что полностью поглощена сверкой таблиц. Павел Сергеевич остановился в шаге от неё, нависая над столом и ломая привычную рабочую дистанцию.

— Что случилось, Надя? — прямо спросил он. — Твоя мать всё-таки дошла до деканата? Или спортсмены в коридоре оказались слишком настойчивыми?

— Всё в порядке, Павел Сергеевич, — Надя наконец оторвала взгляд от бумаг и посмотрела на него снизу вверх.

Её глаза оставались абсолютно сухими, но в них читалась такая глубокая, глухая усталость, что мужчина на секунду нахмурился.

— Мама не пришла, мы поговорили по телефону. Никто меня не обижал. Я просто устала. Можно я продолжу работу? Мне нужно успеть доделать этот блок.

Ректор ничего не ответил. Он молча выдвинул свободный стул, стоявший у стены, и сел прямо напротив неё, опираясь локтями о край маленького стола. Теперь они находились настолько близко, что Надя отчётливо улавливала строгий аромат его парфюма. Павел Сергеевич протянул руку и аккуратно, но непреклонно забрал у неё ручку, вынуждая прервать заполнение бланка.

— Когда ты в таком состоянии, Белова, КПД твоей работы стремится к нулю, — ровно произнёс он, фиксируя её пальцы. — Из-за твоей невнимательности мне потом придётся заново перепроверять каждую цифру в ведомости. Рассказывай факты. Что произошло после нашей утренней встречи?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 15

Разговор в кабинете ректората закончился на удивление быстро. Павел Сергеевич не стал выпытывать подробности, столкнувшись с её упрямым молчанием, а просто заставил дописать страницу и отпустил на полчаса раньше регламента.Надя шла по ночному проспекту, чувствуя, как сырой питерский воздух остужает горящие после тяжелого дня щеки. Время близилось к девяти вечера. Проплывающие мимо витрины магазинов тускло отражались в черных зеркальных лужах на асфальте. На одном из перекрестков Надя замерла возле небольшого, круглосуточного цветочного павильона, из открытых дверей которого пахло мокрой зеленью, прохладой и сладковатым ароматом срезки.

Внутри нее вдруг шевельнулось странное, глухое желание сделать что-то наперекор всему. Купить себе то, что никогда бы не одобрила Вера Андреевна, считавшая любые цветы бесполезной тратой денег. Надя зашла в павильон, вытащила из кармана куртки карту и, выбрав среди безупречных глянцевых букетов одну единственную бордовую розу со слегка потрепанными, краями лепестков, молча оплатила покупку.

Она бережно прижала сломанный у основания одного листика стебель к груди, пряча цветок под полы куртки, словно совершила настоящее преступление. Эта роза, такая же помятая и уставшая после дневной бури, казалась ей сейчас единственным осязаемым символом личной свободы.

Но хлипкая иллюзия безопасности рассыпалась, стоило Наде повернуть ключ в замке их квартиры.В прихожей не горел свет, но из глубины коридора уже доносилось тяжелое, прерывистое дыхание. Вера Андреевна ждала дочь, замерев прямо у порога кухни, и её фигура в темноте напоминала застывшее каменное изваяние. Надя только успела снять один кед, как тишину квартиры разорвал резкий, яростный крик матери, от которого внутри всё мгновенно сжалось в тугой болезненный узел

— Ты где шлялась, Надя?! — истошно, срываясь на хрип, закричала Вера Андреевна, резко включая верхний ослепительный свет в коридоре. — Ты время видела?! На часы свои посмотри, отличница! Десятый час на исходе! Я звонила в деканат в четыре дня, твой куратор сказала, что никаких официальных поручений от факультета на вечер тебе не давали! Ректор твой уехал на совещание еще в три часа! С кем ты была, спрашиваю?! Кому ты там помогаешь до ночи?!

— Я была в ректорате, мама, — Надя заставила свой голос звучать твердо и ровно, хотя пальцы за спиной судорожно сжали стебель розы. — У Павла Сергеевича личный график работы, он принимает отчеты вечером. Я не могу уйти, пока мы не закроем архивные ведомости.

— Не смей врать мне в лицо! — еще громче, переходя на ультразвук, заорала мать, делая шаг вперед и больно хватая Надю за плечо через ткань куртки. — Я ради тебя всю жизнь положила! Контролирую каждый твой шаг, чтобы ты человеком выросла, чтобы не повторила моих ошибок! А ты мне лапшу на уши вешаешь про ночные дежурства у ректора?! Что это у тебя за пазухой, ну-ка покажи! Живо!

Вера Андреевна с силой дернула полу её куртки, и спрятанная бордовая роза с сухим шуршанием выпала прямо на грязный коврик прихожей. Несколько темных бархатных лепестков от удара отлетели в сторону, ложась на линолеум.Мать на секунду замерла, уставившись на цветок, а затем её лицо исказилось от новой вспышки неконтролируемой ярости.

— Цветы?! — её крик стал похож на визг. — Откуда у тебя цветы, Надя?! Кто тебе её купил?! Какое отребье возит тебя после пар по городу, пока я тут с ума сходя от страха?! Ты карту свою мне на стол положила?! Я проверяла чеки через онлайн-банк — там списание из цветочного ларька на углу! Ты сама себе её купила?! Зачем?! Деньги девать некуда, или ты перед кем-то выслужиться решила?! Отвечай мне, дрянь, не молчи!

— Я сама её купила, мама! — впервые в жизни не выдержала Надя, и её голос сорвался на громкий, дрожащий крик, заглушая сухой ор Веры Андреевны. Она резко сбросила материнскую руку со своего плеча, упрямо глядя прямо в её разъяренное лицо. — Сама! На свои деньги, которые остались на карте! Потому что я так захотела! Потому что я имею право купить себе одну несчастную розу после того, как весь день провела под прицелом чужих приказов и проверок! Перестань меня обыскивать! Перестань проверять мои чеки и карманы! Я больше не могу так жить, слышишь?! Меня душит твой контроль!

Вера Андреевна от такой неслыханной дерзости и бунта со стороны вечно покорной дочери на секунду потеряла дар речи. Её сухие губы затряслись, а грудь высоко вздымалась под халатом.

— Что ты сказала?.. — зловещим, упавшим шепотом произнесла мать, и в этой тишине Надя отчетливо услышала, как за окном снова застучал тяжелый питерский ливень. — Ты как с матерью разговариваешь? Ах, душит тебя?! Ну так я устрою тебе настоящие правила, Белова! С завтрашнего дня никаких вечерних отработок! Из университета — прямо домой, под мой личный надзор. И телефон твой я забираю прямо сейчас. Посмотрим, как ты без него свои «архивы» восстанавливать будешь!

Мать сделала резкое движение, пытаясь вырвать рюкзак из рук Нади, но девочка крепко вцепилась в лямки, отступая спиной к запертой входной двери. Внутри неё всё горело от дикого, парализующего коктейля из злости, вины и отчаяния. Семейный капкан захлопнулся окончательно, ломая последние границы её терпения, и Надя понимала, что завтрашний визит к Павлу Сергеевичу станет для неё ещё более страшным испытанием.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 16

Утро четверга началось в абсолютной, звенящей тишине. Надя проснулась задолго до будильника, когда за окном хрущёвки едва брезжил серый, холодный рассвет. Внутри неё больше не было прежней удушающей паники, вины или страха, которые годами заставляли её покорно опускать голову перед любым упрёком. На смену ночной буре пришло странное, монолитное и абсолютно ледяное спокойствие. Бетонная стена её терпения не просто затрещала — она окончательно превратилась в пыль, оставив после себя лишь чёткое понимание того, что дальше так жить невозможно.

Она плавно поднялась с кровати, оделась и вышла в пустой коридор. Вера Андреевна ещё спала в своей комнате после ночного скандала.Надя подошла к кухонному столу, на котором сиротливо лежал её старый мобильный телефон, конфискованный матерью накануне. Надя протянула руку и уверенным, хладнокровным движением спрятала аппарат в карман джинсов. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Больше никакого лепета и никаких путаных оправданий.

Она вернулась в свою комнату, достала из-за шкафа старый, пыльный дорожный чемодан на колёсиках и с глухим стуком опустила его прямо по центру ковра. Послышался резкий, сухой звук расстёгивающейся молнии. Надя действовала методично, без лишней спешки и суеты, словно выполняла привычную лабораторную работу по физике. Она открыла шкаф и начала ровными стопками перекладывать свои вещи на дно чемодана: любимые трикотажные кофты, несколько пар джинсов, учебники, конспекты и ту самую пластиковую папку с чертежами. Каждый предмет ложился на своё место с сухим шуршанием, заполняя пустоту и приближая момент полного разрыва с прошлым.

Скрип дверных петель в коридоре заставил Надю на секунду замереть, но она даже не повернула головы, продолжая аккуратно складывать тёплый свитер.Вера Андреевна остановилась на пороге комнаты. На ней был тот же домашний халат, лицо казалось бледным и осунувшимся, а в сухом взгляде при виде открытого чемодана мгновенно вспыхнула новая волна яростного, непонимающего возмущения.

— Это что ещё за перформанс, Надя?! — резко, срываясь на хриплый крик, заговорила мать, делая шаг вглубь комнаты. — Ты что устроила перед парами?! Куда ты вещи собираешь, я тебя спрашиваю?! Живо вытащила всё обратно! Ты из этой квартиры без моего разрешения никуда не выйдешь, поняла меня?! Телефон свой на место положила!

Надя медленно закрыла створку шкафа, развернулась и впервые посмотрела на мать абсолютно сухим, тяжёлым и ледяным взглядом, от которого Вера Андреевна невольно осеклась на полуслове.

— Я уезжаю, мама, — спокойно, без тени прежней робости ответила Надя. Её голос прозвучал удивительно ровно и весомо в пространстве комнаты. — Мои вещи останутся со мной. Я больше не буду отчитываться за каждый свой шаг, за каждый чек из магазина и за каждую минуту после пар. Я взрослая совершеннолетняя студентка. И свои проблемы в университете я буду решать сама, без твоего тотального контроля.

— Да ты... да как ты смеешь?! — лицо матери пошло красными пятнами, она подскочила к чемодану, пытаясь пнуть его ногой или выхватить вещи. — На чьи деньги ты жить собираешься, Надежда?! На свою копеечную стипендию?! Да ты через два дня приползёшь обратно на коленях, когда тебе есть нечего будет! Я ради тебя жизнь положила, а ты... неблагодарная дрянь!

— Я сниму комнату в общежитии или найду подработку, — Надя хладнокровно застегнула молнию чемодана, полностью игнорируя материнский ор. — Но здесь я больше не останусь ни на один день. Пропусти меня, пожалуйста, я опаздываю на автобус.

Вера Андреевна попыталась преградить ей выход, вцепившись пальцами в ручку чемодана, но Надя уверенно и жёстко перехватила её руку, заставляя мать разжать пальцы. Внутри неё горело ледяное упрямство. Больше никакого страха перед кухонными казнями. Надя подхватила рюкзак, покатила тяжёлый чемодан по линолеуму коридора и, не оборачиваясь на летящие в спину крики и рыдания Веры Андреевны, решительно переступила порог квартиры, громко захлопнув за собой массивную входную дверь.

На улице её встретил прохладный утренний туман. Надя шла к автобусной остановке, с трудом таща за собой чемодан по разбитому асфальту, но на душе впервые за долгие годы было непривычно легко. Она сделала этот шаг, полностью разрушив привычные границы контроля. Однако впереди её ждал университет и вторая, вечерняя встреча с Павлом Сергеевичем, которому ещё только предстояло узнать, на что способна его послушная отличница, когда её окончательно доводят до предела

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 17

Надя сидела на подоконнике в самом дальнем конце пустого коридора четвертого этажа. Перед ней на пластиковой папке с чертежами лежала вытащенная из кошелька банковская карта и несколько скомканных купюр. Пальцы, всё ещё подрагивающие от утреннего ледяного спокойствия, методично пересчитывали наличные.

Результат был предсказуемым и трезвым. Сбережений, оставшихся на счете, не хватало даже на неделю аренды самого дешевого угла в пригороде, а копеечная стипендия отличницы не покрыла бы и сотой доли реальной самостоятельной жизни.

Бетонная стена реальности встала перед ней во весь рост. Жить на улице было невозможно, возвращаться домой к Вере Андреевне под удушающий контроль после утреннего исхода — означало полностью растоптать собственную гордость и сдаться. Оставался единственный, самый жесткий, но честный выход.

Надя убрала деньги обратно в карман джинсов, достала чистый лист бумаги и свою синюю ручку. Без лишних пауз, ровным и уверенным почерком отличницы она вывела в верхнем углу стандартную шапку на имя Павла Сергеевича. Строчка за строчкой ложились на бумагу:

«Прошу отчислить меня по собственному желанию...».

Больше не было страха перед позором или матерью. Надя поставила размашистую подпись и текущую дату четверга. Теперь приказ в сейфе ректора потерял над ней всякую силу. Ей больше не нужно было отрабатывать долги и терпеть скрытое напряжение на вечерних дежурствах.

Ровно в восемь вечера Надя в последний раз переступила порог пустой приёмной ректората. Рядом с ней тихо шуршали колесики тяжелого дорожного чемодана, который она весь день упрямо таскала за собой по аудиториям под удивленные взгляды однокурсников. Надя аккуратно оставила вещи у стены возле стола Галины и без стука открыла массивную дубовую дверь кабинета.

Павел Сергеевич сидел на своем месте. На нем был строгий темный костюм, верхняя пуговица рубашки по-прежнему оставалась застёгнутой, а перед ним высился открытый ноутбук. Он мельком взглянул на вошедшую студентку, фиксируя время на настенных часах — Надя пришла минута в минуту, но наличие чемодана за порогом приёмной заставило его руку с перьевой ручкой на секунду замереть.

Надя уверенным шагом подошла к его массивному рабочему стол, обойдя свой привычный малый столик с размокшими бумагами. Она не стала тушеваться или опускать голову. Надя хладнокровно вытащила из кармана сложенный вдвое лист заявления и плавно положила его прямо поверх открытого ноутбука ректора.

— Это что, Белова? — спокойно спросил Павел Сергеевич. Его взгляд медленно переместился с бумаги на её сухое лицо. В серо-голубых глазах промелькнула едва заметная, жесткая выжидающая искра.

— Моё заявление на отчисление по собственному желанию, Павел Сергеевич, — тихо, но абсолютно четко ответила Надя, удерживая спину ровно. — Можете подписывать. Я больше не учусь в этом университете, поэтому наши договоренности по поводу отработки испорченных отчетов аннулируются. Я забираю документы и уезжаю. Спасибо за плед и чай.

Ректор несколько секунд молчал. Эта пауза показалась Наде бесконечной, но она упрямо выдерживала его тяжелое, сканирующее давление. Павел Сергеевич медленно откинулся на спинку своего высокого кожаного кресла, переплел пальцы рук перед собой и хладнокровно изучил текст заявления. Ни один мускул не дрогнул на его жестком лице, но атмосфера в кабинете мгновенно стала запредельно густой и горячей.

— Отчисление по собственному желанию, значит, — негромко повторил он, и его баритон приобрел новую, более низкую стальную глубину. Мужчина плавно поднялся со своего места, ломая привычную рабочую дистанцию, и навис над столом, полностью перекрывая Наде обзор на окно с ночным питерским ливнем. — Ты думаешь, Белова, что можно вот так просто принести мне бумажку, развернуться и уйти после всего, что ты устроила в моем университете?

— Я имею на это законное право, — твердо парировала Надя, не отступая ни на шаг под его ментальным напором. — Ущерб буфету я возместила. А отчеты министерства... Вы сами сказали, что они безнадежно испорчены. Держите меня здесь сколько хотите, но завтра меня в списках студентов уже не будет.

Павел Сергеевич взял её заявление, медленно сложил его еще раз и без лишней спешки убрал в ящик своего стола. Затем он повернулся к сейфу, достал оттуда увесистую, толстую папку из плотного крафта и с глухим стуком опустил её прямо перед Надей.

— Заявление полежит у меня, Надя. Документы я тебе не отдам, пока текущий рабочий день не будет завершен по всем правилам, — сухо отчеканил он, и в его взгляде вспыхнул жесткий, собственнический расчет мужчины, который не собирался отпускать свою уязвимую отличницу так легко. — Раз уж это твой «последний раз» в этих стенах, регламент отработки меняется. Писать ты сегодня ничего не будешь. Садись в мое кресло.

Надя удивленно нахмурилась, глядя на массивное кожаное сиденье.

— Зачем? — спросила она.— Открывай папку, — приказал ректор, не терпящим возражений тоном.

— Здесь собраны все письменные обращения и жалобы студентов за этот семестр. Мои глаза за день устали от монитора. Ты будешь сидеть здесь и вслух зачитывать мне каждое обращение, строчка за строчкой. Громко, четко и с выражением. До самого последнего листа. А я буду слушать твой голос и принимать решения. Садись, Белова. Послушные девочки выполняют приказы до увольнения.

Надя сделала глубокий вдох, укрощая внутреннее сопротивление. Спорить с ним перед уходом не имело смысла. Она плавно обошла стол и опустилась в его огромное, глубокое кожаное кресло, которое до сих пор хранило тепло его тела и концентрированный аромат строгого мужского парфюма.

Надя открыла первую страницу ведомости, упрямо взглянула на стоящего рядом Павла Сергеевича и начала читать первое заявление ровным, чистым голосом, даже не догадываясь, к каким последствиям это приведёт...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 18

Шорох плотных бумажных листов казался в пустом полумраке кабинета неестественно громким. Надя сидела в глубоком кожаном кресле ректора, упрямо стараясь не думать о том, насколько двусмысленно и странно выглядит вся эта сцена со стороны. Кожаная обшивка сиденья всё ещё хранила тепло его тела, а концентрированный, строгий аромат мужского парфюма окутывал её со всех сторон, мешая сосредоточиться на официальном тексте. Павел Сергеевич не сел напротив — он остался стоять чуть позади кресла, засунув руки в карманы брюк своего дорогого костюма и превратившись в безмолвную, массивную тень, которая контролировала каждое её движение.

Надя сделала глубокий вдох, заставляя свой голос звучать ровно, сухо и без малейшего намёка на прежнюю робость. Строчка за строчкой она методично зачитывала официальные письменные обращения студентов.

— ...Жалоба от старосты третьего курса строительного факультета на неудовлетворительное состояние приборов в лаборатории гидравлики. Просят заменить манометры до начала промежуточной аттестации, — чётко произнесла Надя, переворачивая плотную страницу и укладывая её на левую сторону стола.Сзади раздался короткий, хладнокровный росчерк пера Павла Сергеевича. Он молча забирал каждый прочитанный лист, ставил короткую резолюцию «В приказ» или «Отказать» и возвращал в архивную стопку. Никаких лишних слов, никаких прагматичных лекций — в кабинете действовал сухой, выверенный регламент его абсолютной власти, который Надя теперь выполняла в статусе без пяти минут отчисленной студентки.

— Обращение от студенческого совета общежития номер два. Просят продлить время работы прачечной в выходные дни до двадцати трёх ноль-ноль из-за высокой загруженности в период подготовки к зимней сессии, — Надя перевернула следующий лист, даже не глядя на стоящего рядом мужчину.

— Резолюция — отказать, — ровно отчеканил ректор прямо над её ухом. — Порядок в корпусах общежития должен соответствовать единому утверждённому уставу вуза. Исключений не будет. Следующий документ, Белова.

Надя упрямо сжала губы, сдерживая внутреннее недовольство его жёсткой непреклонностью. Она заставила свои пальцы перелистнуть очередную страницу в папке из плотного крафта, но стоило ей опустить взгляд на текст, как её голос на секунду осёкся, а брови удивлённо поползли вверх.

Этот документ кардинально отличался от всех предыдущих официальных бланков. Вместо стандартной гербовой шапки университета и строгого шрифта заявление было напечатано на обычном листе формата А4, а в самом верху красовался небрежный, явно издевательский заголовок. Надя нахмурилась. Паника перед увольнением окончательно выветрилась из её головы, уступая место глухому, желанию прочитать этот текст именно так, как он был написан. Раз уж это её последний вечер в ректорате, скрывать эмоции больше не имело смысла.

Она поудобнее перехватила лист, и её чистый голос мгновенно наполнился ледяным, концентрированным ядом. Надя понятия не имела, кто является автором этого послания, но обилие фамильярных и откровенно ласкательных слов в адрес сурового руководителя вызвало у неё внутри глухую вспышку сарказма. Она решила зачитать это сообщение с максимальным выражением, превращая каждое слово в хлёсткую пощёчину его стальному авторитету.

— Личное обращение к высшему руководству, — с нарочитой, язвительной чёткостью начала читать Надя, удерживая спину идеально ровно. — «Дорогой мой котик, — её голос буквально пропитался ядовитой насмешкой, когда она произнесла это нелепое прозвище, в упор глядя на строгие строчки. — Я уже третий день не могу дождаться от тебя официального ответа по поводу финансирования нашей загородной поездки. Ты заперся в своём стерильном ректорате и строишь из себя важного босса, полностью игнорируя мои сообщения в мессенджерах. Мой любимый зайчик, если ты прямо сегодня не подпишешь этот несчастный протокол выплат, я лично приеду на твоё ближайшее совещание с деканами и устрою там такой перформанс, от которого у всей твоей профессуры подкосятся коленки. Жду перевод на карту, целую».

Надя закончила читать, с глухим стуком опустила лист на полированную поверхность стола и хладнокровно повернула голову назад, впервые за вечер встречаясь с Павлом Сергеевичем прямым, вызывающим взглядом. На её лице застыло выражение глубокого, ледяного презрения. В её наивной, тихой жизни отличницы подобные фамильярности между взрослыми людьми всегда казались верхом порочности и нарушения всех возможных границ контроля, и сейчас Надя была абсолютно уверена, что поймала своего строгого ректора на наличии какой-то высокомерной и наглой любовницы, которая вертит им как хочет за закрытыми дверями.

— Какая интересная и глубокая внутренняя переписка у администрации университета, Павел Сергеевич, — сдерживая рвущийся наружу сарказм, сухо процедила она, упрямо глядя в его лицо. — Мне тоже занести этого «котика» в официальный архив министерства науки? Или по этому документу у вас будет какой-то особый, не предусмотренный общим регламентом приказ?

Павел Сергеевич продолжал стоять неподвижно, но его рука с перьевой ручкой замерла в паре сантиметров от стола. На его жёстком, красивом лице не дрогнул ни один мускул, однако в глубине серо-голубых глаз стремительно вспыхнула та самая знакомая, опасная и зубастая искра, от которой у Нади по спине пробежала волна крупной дрожи.

Он не стал забирать у неё лист, не стал повышать голос или оправдываться. Ректор медленно наклонился вперёд, опираясь ладонями о широкие подлокотники кресла, в котором она сидела, и фактически запер Надю в пространстве между своим массивным телом и кожаной спинкой сиденья. Дистанция между их лицами сократилась до предела дозволенного регламентом, и Надя отчётливо уловила концентрированный, строгий шлейф его парфюма.

— Белова, у тебя поразительный талант делать масштабные выводы из документов, к которым ты не имеешь абсолютно никакого отношения, — негромко, но до предела весомо произнёс он, удерживая её лицо под прицелом своего сканирующего взора. — На твоё усмотрение, отличница. Можешь заносить это в любой архив. Но перед тем, как твой голос окончательно пропитается ядом до конца текущего часа, я открою тебе один сухой и неоспоримый факт.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Павел Сергеевич сделал короткую паузу, и на его губах заиграла едва заметная, жёсткая ироничная полуулыбка, ломающая всю официальную строгость его образа.

— Этот «котик» и «зайчик», Белова, написан моей родной младшей сестрой, которая учится на третьем курсе экономического факультета и обладает точно таким же невыносимым, бунтарским характером, как и ты сегодня утром, — хладнокровно отчеканил ректор, заставляя Надю замереть на месте от внезапного шока. — Она выбивает бюджет на студенческий зимний лагерь. А теперь вернись к работе, Надя. Твой последний регламент отработки ещё не закончен, а у нас в папке осталось ещё около двадцати официальных жалоб от реальных студентов. Зачитывай следующую страницу. Громко и желательно без лишнего сарказма.

Глава 19

Надя упрямо перевернула плотную крафтовую страницу, стараясь унять колотившееся в груди сердце и демонстративно игнорируя близкое присутствие Павла Сергеевича. Осознание того, что прошлый нелепый «котик» из послания оказался его родной сестрой, а не наглой любовницей, до сих пор обжигало её щёки сухим румянцем. Ловушка её собственного ядовитого пафоса захлопнулась, оставив после себя жгучую неловкость. Ей хотелось поскорее закончить этот затянувшийся регламент, забрать свой чемодан из приёмной и навсегда покинуть стены университета.

Она сделала глубокий вдох, заставляя свой чистый голос звучать максимально сухо и отстранённо, словно ничего не произошло. Надя быстро пробежала глазами первые строчки следующего документа, лежащего в папке. Никаких официальных гербовых печатей вуза здесь снова не было — обычный лист из блокнота, исписанный мелким, аккуратным женским почерком.

Надя нахмурилась. Паника перед увольнением окончательно выветрилась из её головы, уступая место глухому, зубастому желанию дочитать эту папку до самого конца. Раз уж это её последний вечер в ректорате, скрывать эмоции больше не имело смысла. Она решила зачитать это сообщение ровно, без прежнего открытого яда, но с чёткой, ледяной интонацией.

— Личное обращение к высшему руководству, страница две, — спокойно начала читать Надя, удерживая спину идеально прямой. — «Пашенька, — её голос на секунду осёкся на этом уменьшительно-ласкательном имени, но она упрямо продолжила чтение, не меняя тона. — Я уже устала дозваниваться до твоего секретаря. Галина включает свой дежурный авторитет и твердит, что у тебя бесконечные совещания с министерством. Пашенька, ты сегодня вообще нормально покушал? А то мне сказали, ты весь день на одном кофе сидишь. Позаботься о желудке, сынок, я тебе в контейнере передала домашние сырники, пусть Галина погреет. И расскажи наконец матери, как там у тебя на личном фронте? А то мне уже надоело ждать внуков от твоего стерильного министерского сейфа. Целую, мама».

Надя закончила читать, с глухим стуком опустила лист на полированную поверхность стола и хладнокровно повернула голову назад, встречаясь с Павлом Сергеевичем прямым, застывшим взглядом.Её ледяное утреннее спокойствие и подготовленный ядовитый настрой рухнули в ту же секунду, сменяясь полным, сокрушительным ступором. Последние строчки про «Пашеньку», «сынка» и «домашние сырники» долетели до её сознания с явным опозданием, полностью взрывая всю её картину мира. В её наивной, тихой жизни отличницы подобные семейные послания на рабочем столе сурового руководителя казались верхом нелепости. Надя застыла на месте, чувствуя, как её ладони мгновенно стали влажными.

Она только что вслух, чётко и с выражением зачитала своему пугающему ректору интимные расспросы его собственной строгой матери про обеды, сырники и отсутствие внуков.

— Я... я не знала, что у вас тут... такие документы лежат в общей папке, — уже без прежней твёрдости, а скорее растерянно и тихо пробормотала она под нос, чувствуя, как к щекам стремительной лавиной приливает густой пунцовый румянец стыда. Границы её контроля окончательно поплыли от этого конфуза.

Вместо ожидаемой ледяной вспышки гнева или сухого выговора за чтение личной почты за спиной Нади внезапно раздался тихий, глухой звук.Павел Сергеевич на секунду замер, а затем искренне, коротко засмеялся, полностью ломая всю свою строгую профессорскую недосягаемость. Этот живой, открытый мужской смех прозвучал в стерильном кабинете настолько неожиданно, что Надя даже подпрыгнула в кресле от шока.

Ректор покачал головой, неторопливо достал из кармана пиджака свой личный мобильный телефон и, удерживая палец на экране, нажал кнопку записи голосового сообщения.

— Привет, мам, — спокойным, но неожиданно мягким и живым тоном, в котором сквозила лёгкая улыбка, проговорил он прямо в динамик. — Всё нормально, я покушал. Твои сырники Галина мне уже разогрела, спасибо. На личном фронте тоже всё под полным контролем, не переживай и не штурмуй ректорат звонками. Вечером буду дома, обнимаю.

Он отпустил кнопку, отправляя сообщение, и небрежно забросил телефон обратно в карман. На его жёстких губах всё ещё играла совершенно непривычная, открытая улыбка. Вся пугающая маска железного руководителя университета слетела с него за долю секунды, обнажая обычного, чертовски уставшего от родительской гиперопеки тридцатиоднолетнего парня.

Ректор медленно наклонился вперёд, опираясь ладонями о широкие подлокотники кресла, в котором она сидела, и фактически запер Надю в пространстве между своим массивным телом и кожаной спинкой сиденья. Дистанция между их лицами сократилась до предела дозволенного регламентом, и Надя отчётливо уловила концентрированный, строгий шлейф его парфюма.

— Галина получит строгий выговор за то, что подсовывает записки моей матери в архивный фонд, — негромко, но до предела весомо произнёс он, удерживая её лицо под прицелом своего сканирующего взора, в глубине которого всё ещё плясали весёлые, опасные искры. — Но раз уж ты так выразительно зачитала этот министерский запрос по поводу сырников... Нам нужно закрыть эту папку до конца часа. Зачитывай следующую страницу. Громко, чётко и без лишних комментариев про моих родственников.

Надя судорожно потянулась к следующему листу, мечтая только об одном — чтобы этот неловкий момент поскорее закончился. Она заставила свой голос звучать монотонно и правильно, переходя от одной официальной жалобы к другой.

За этой рутинной, механической работой время пролетело абсолютно незаметно. Настенные часы в кабинете ректората глухо пробили половину десятого вечера, когда Надя наконец перевернула последний, финальный бланк в массивной крафтовой папке. За окном питерский ливень давно превратился в плотную, серую пелену тумана, а в кабинете горела лишь мягкая, скрытая неоновая подсветка, отбрасывающая глубокие тени на тёмные мраморные стены. Работа была полностью завершена.

Надя аккуратно закрыла папку, отложила свою синюю ручку и медленно поднялась с глубокого кожаного кресла. Внутри неё снова проснулось то самое ледяное упрямство и тяжёлые мысли о том, что идти ей сегодня ночью абсолютно некуда. За дверью приёмной сиротливо стоял её тяжёлый дорожный чемодан. Нужно было как-то решать вопрос с ночлегом, и Надя, сделав глубокий вдох, решила начать этот сложный разговор издалека.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В тексте зафиксировано имя Надя, как в паспорте книги, чтобы не путать с Дашей из прошлого романа. Надя упрямо взглянула на Павла Сергеевича, который как раз застёгивал пуговицы своего пиджака у рабочего стола.

— Павел Сергеевич, — тихо, но твёрдо заговорила она, удерживая спину идеально прямой. — Вы ведь давно живёте в этом городе? Хорошо его знаете?

Ректор остановился, медленно повернул голову в её сторону и в упор посмотрел на отличницу своим сканирующим, проницательным взором.

— Достаточно хорошо, Белова, — спокойно ответил он, складывая руки на груди. — А в чём, собственно, вопрос? Твой последний регламент отработки на сегодня официально окончен.

— Подскажите, пожалуйста... — Надя сделала короткую паузу, сжимая пальцами лямку рюкзака, и её голос прозвучал с чёткой, осознанной интонацией взрослого человека, принимающего решение. — Где в этом районе можно прямо сейчас снять приличный номер на ночь? Или, может быть, небольшую квартиру посуточно... примерно за полторы тысячи рублей? Мне очень нужно. На одну ночь.

Павел Сергеевич на секунду замер. Его серо-голубые глаза сузились, а жёсткое выражение лица мгновенно вернулось на место, полностью стирая остатки недавней весёлости. Он молча перевёл взгляд на дверь приёмной, за которой стояли её вещи, а затем снова в упор уставился на застывшую перед ним студентку, и в этой звенящей тишине кабинета атмосфера между ними мгновенно стала запредельно густой и горячей.

Глава 20

В пустом полумраке кабинета снова воцарилась звенящая, удушливая тишина. Надя застыла у края массивного рабочего стола, упрямо сжимая пальцами лямку своего рюкзака и не сводя прямого взгляда с Павла Сергеевича. Её вопрос про полторы тысячи рублей и ночлег буквально повис в воздухе, обнажая перед руководителем всю её полную, сокрушительную беззащитность.

Ректор медленно опустил руки, продолжая в упор разглядывать отличницу своим сканирующим, проницательным взором. В глубине его серо-голубых глаз стремительно вспыхнуло странное, жёсткое выражение, полностью ломающее недавнюю минутную весёлость от маминого голосового сообщения. Атмосфера между ними мгновенно стала запредельно густой и горячей. Павел Сергеевич сделал глубокий вдох, явно собираясь выдать сухую, хладнокровную отповедь по поводу её нелепых планов на питерские коммуналки, но договорить он не успел.

Тишину комнаты с запредельной, агрессивной силой разорвал звонок. Но на этот раз пронзительная, дорогая мелодия раздалась не из рюкзака Нади и не из её старого мобильного. Завибрировал личный смартфон Павла Сергеевича, лежавший на краю его стола прямо возле открытого ноутбука.Ректор нахмурился. Он неторопливо подошёл к столу, взял аппарат и окинул экран быстрым, оценивающим взглядом. Увидев незнакомый городской номер, Павел Сергеевич плавным, уверенным движением пальца принял вызов.

Вместо того чтобы поднести трубку к уху, он хладнокровно нажал кнопку громкой связи и положил телефон обратно на полированную поверхность, заставляя Надю испуганно затаить дыхание.

— Да, я слушаю, — ровным, сухим и абсолютно непробиваемым тоном произнёс руководитель, засунув руки в карманы брюк своего дорогого костюма.

— Павел Сергеевич! Здравствуйте! Ради бога, извините за поздний звонок! — из динамика смартфона лавиной хлынул пронзительный голос Надиной матери. Вера Андреевна как-то умудрилась разузнать личный номер ректора через справочную или куратора. На этот раз в её интонациях не было прежнего требовательного тона или яростных криков — она говорила быстро, сбивчиво, и её слова были насквозь пропитаны подлинным, душащим отчаянием и паникой. — Я... я с ума схожу весь день! Наденька... как там моя Наденька? С ней всё хорошо? Она в университете? Она у вас?

Надя инстинктивно сделала шаг назад, сильнее вжимаясь спиной в кожаную обшивку пустого кресла. Услышав это ласковое, испуганное «Наденька», в котором сейчас сквозила искренняя материнская тревога, она почувствовала, как внутри всё перевернулось от болезненного коктейля из вины и ледяного упрямства. Ей было невыносимо стоять вот так, ментально раздетой, перед своим строгим руководителем, пока её семейная драма разворачивалась прямо на его личном телефоне.

— Студентка Белова в данный момент находится под моим личным контролем, Вера Андреевна, — хладнокровно, чеканя каждое слово, отозвался Павел Сергеевич. Его взгляд ни на секунду не отрывался от побледневшего лица Нади. — Рабочий день ректората только что официально завершён.

— Павел Сергеевич, умоляю вас, приведите, пожалуйста, Надю домой! — почти разрыдалась в трубку мать, полностью ломая всю свою прежнюю маску строгой контролёрши. — Она утром ушла... забрала чемодан, устроила такой скандал! Я места себе не нахожу, все больницы обзвонила! Я очень волнуюсь за неё, очень! Надя ведь никогда так не поступала, она домашняя девочка! Скажите ей, пусть вернётся! Пожалуйста, привезите её домой, если она у вас... Я умоляю вас как руководителя!

— Я принял информацию, Вера Андреевна. Администрация вуза разберётся с этой ситуацией по всем правилам регламента. Всего доброго, — сухо отчеканил ректор и плавным движением нажал кнопку отбоя, полностью прерывая связь.

В кабинете снова воцарилась удушливая, давящая тишина. Надя стояла ни жива ни мертва, судорожно перебирая пальцами край пластиковой папки с чертежами. В её аккуратной, наивной жизни отличницы этот момент стал пиком позора. Мать умудрилась раздобыть личный контакт ректора, унизиться и разрыдаться перед ним на громкой связи и вывернув наизнанку весь их утренний исход с чемоданом.

Павел Сергеевич неторопливо повернул мобильный в руке, а затем на его жёстких, красивых губах вдруг заиграла совершенно непривычная, опасная и зубастая полуулыбка. В его глазах вспыхнула та самая знакомая, скрытая ироничная искра, которая ломала всю официальную строгость его образа. Ректор явно принял решение немного пошутить над своей упрямой, ледяной отличницей, которая ещё минуту назад нагло качала права и выспрашивала про дешёвое жильё. При этом делиться своими планами на её счёт он совершенно не собирался, предпочитая держать её в полном неведении.

— Ну что, Белова, — негромко произнёс он, делая неторопливый шаг в её сторону и ломая рабочую дистанцию до предела дозволенного. — Твои масштабные планы на съёмную квартиру за полторы тысячи рублей официально аннулируются семейным советом. Твою мать мы выслушали, а регламент университета не предусматривает содержание чересчур самостоятельных отличниц в бегах. Собирай свои черновики и ручку со звериной головой.

Надя испуганно вскинула голову, встречаясь с его прямым, давящим взглядом. Неизвестность пугала её сильнее всего.

— Что вы собираетесь делать? — взбунтовалась она, и её голос прозвучал тихо, но с чёткой, ледяной интонацией. — Я утром ушла не для того, чтобы вы сейчас решали за меня, где мне находиться! Вы же слышали её! Это... это не по регламенту! За дверью стоит мой чемодан! Куда вы меня везёте?

— Встала и пошла к выходу, Надя, — перебил её ректор, и в его ровном тоне проступили стальные, не терпящие возражений нотки абсолютной власти. Он плавным движением взял свой пиджак со спинки кресла и накинул на широкие плечи. — Спорить со мной перед закрытием корпуса бессмысленно. Твой чемодан поедет в багажнике моей машины. А куда мы направляемся, ты узнаешь, когда мы прибудем на место. И это моё официальное, окончательное распоряжение на сегодняшний вечер.

Надя замолчала, понимая, что против железной воли этого властного мужчины у неё нет никаких аргументов. Ей пришлось послушно забрать рюкзак и двинуться к двери, гадая, везёт ли он её обратно в домашний капкан или готовит для неё совершенно другой, неизвестный и пугающий расклад в салоне своего автомобиля под аккомпанемент ночного питерского тумана.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 21

Шум закрывшегося багажника, в который Павел Сергеевич хладнокровно забросил её тяжёлый дорожный чемодан, прозвучал в пустом полумраке подземной парковки как удар судебного молотка. Надя стояла возле пассажирской двери его массивного тёмного автомобиля, упрямо сжимая пальцами лямки своего рюкзака. Ледяное утреннее спокойствие, с которым она забирала телефон у матери и собирала вещи, окончательно трансформировалось в глухой, зубастый протест. Неизвестность пугала её сильнее всего, а нежелание подчиняться чужой эгоистичной воле впервые за двадцать лет её послушной жизни перевесило привычную дисциплину.

Ректор неторопливо обошёл машину, на ходу доставая из кармана брелок сигнализации. Вспыхнувшие габаритные огни на секунду разрезали густые тени парковки, выхватив из темноты его высокую, статную фигуру. Он поправил пуговицы пиджака и потянулся к ручке водительской двери, явно ожидая, что Белова без лишних слов займёт своё место рядом.

Однако Надя не двинулась с места. Она упрямо отступила на шаг назад, сильнее прижимая рюкзак к груди как единственный доступный щит, и хладнокровно посмотрела на него снизу вверх.

— Я никуда с вами не поеду, Павел Сергеевич, — тихо, но удивительно твёрдо и чётко произнесла она, удерживая спину идеально прямой. — Я вообще не хочу никуда идти. Тем более ночью. И в чужую машину я не сяду.

Павел Сергеевич замер, удерживая руку на латунной ручке двери. Он медленно повернул голову в её сторону, и его серо-голубые глаза слегка сузились, фиксируя её внезапный бунт. На его жёстком лице не отразилось ни единой эмоции, но в воздухе между ними мгновенно повисло то самое запредельное, удушливое напряжение, от которого у Нади по коже пробежал осязаемый холод.

— Белова, мой лимит терпения на сегодняшний рабочий день был исчерпан ещё на этапе чтения маминых записок про сырники, — ровным, сухим и абсолютно непробиваемым тоном отозвался ректор. Он отпустил ручку двери и сделал один неторопливый шаг в её сторону, ломая привычную рабочую дистанцию. — На улице ночь, твои вещи заперты в моём багажнике, а на твоей карте двести рублей. Прекращай устраивать бессмысленные маневры на парковке. Села в салон.

— Не сяду, — Надя даже бровью не повела, упрямо встречая его сканирующий, проницательный взгляд в упор. Вся её наивная, тихая и покорная натура сейчас словно выставила жёсткие защитные барьеры, ломая весь его выверенный министерский регламент.

— Мне вообще-то мама с самого детства строго-настрого запрещала куда-либо ходить и тем более ездить с незнакомыми дядями и тётями. А вы для меня — именно незнакомый гражданин. Исключительно административное лицо университета, чьи полномочия заканчиваются за порогом ректората. Так что моё личное пространство и безопасность в нерабочее время вас волновать не должны. Отдайте мой чемодан, и я уйду.

В пустом пространстве подземной парковки воцарилась гробовая, парализованная тишина. Надя застыла под его взглядом, чувствуя, как к щекам сокрушительной лавиной снова приливает густой пунцовый румянец от собственной дерзости. Она только что прямым текстом назвала своего пугающего, всесильного тридцатиоднолетнего ректора, перед которым робела вся профессура вуза, «незнакомым дядей» из детских правил безопасности.

Ловушка её ледяного упрямства захлопнулась, и Надя отчётливо понимала, что переступила все возможные границы дозволенного между преподавателем и студенткой.

Павел Сергеевич несколько секунд молча фиксировал её состояние. Его взгляд медленно скользнул по её сжатым плечам, фиксируя упрямо сдвинутые брови и сухие, тёмные глаза. Затем на его жёстких губах вдруг заиграла совершенно непривычная, опасная полуулыбка, в глубине которой плясали весёлые, порочные ироничные искры. Мужчина явно оценил этот хлёсткий, детский выпад со стороны своей отличницы, но уступать её бунту не собирался.

Он сделал ещё один короткий шаг вперёд, фактически зажимая её хрупкую фигурку между своим массивным телом и металлической поверхностью автомобиля. Дистанция между их лицами сократилась до предела, и Надя отчётливо уловила концентрированный, строгий шлейф его парфюма и внезапно ставшее горячим дыхание.

— Незнакомый дядя, значит, — негромко, с бархатистой хрипотцой в баритоне повторил ректор, заставляя мелкие волоски на её шее подняться дыбом от запредельного ментального давления. — Какая потрясающая законопослушность, Белова. Жаль, что эти золотые правила мамы Веры не сработали, когда ты сегодня утром выносила из её квартиры свой чемодан и забирала телефон. Тогда вопросы безопасности тебя почему-то не волновали.

Надя мгновенно стушевалась под его прямым взором, сильнее вжимаясь спиной в стекло машины. Упоминание её утреннего исхода из дома и сумасшедшего скандала с матерью снова ударило по нервам, лишая её последних аргументов.

— Это другое... — совсем тихо, задыхаясь от его пугающей близости, пробормотала она под нос, окончательно пряча лицо за растрёпанной каштановой косой.

— Это абсолютно то же самое, Надя, — хладнокровно оборвал её Павел Сергеевич.Он плавно протянул руку, и его сильные, тёплые пальцы собственническим, непреклонным движением перехватили ручку пассажирской двери прямо за её спиной, с лёгким щелчком распахивая её настежь. В салон автомобиля мгновенно хлынул мягкий неоновый свет приборной панели, обнажая роскошную тёмную кожаную обивку сидений.

— Свои детские инструкции про незнакомцев оставишь для однокурсников в буфете, Белова, — отчеканил ректор, и в его глазах снова зажёгся тот самый собственнический расчет мужчины, который привык держать всё под полным контролем. — Твоё личное пространство закончилось в тот момент, когда ты уничтожила мне отчёты министерства. Забирайся в салон. Мы уезжаем прямо сейчас, и куда именно направляется этот «незнакомый дядя», ты узнаешь, только когда машина остановится. Регламент на сегодня окончен. Садись, Надя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 22

Салон автомобиля встретил Надю глухой, изолированной от внешнего мира тишиной. Как только Павел Сергеевич захлопнул пассажирскую дверь, все звуки подземной парковки исчезли, сменившись едва слышным, ровным гулом мощного мотора. Мягкая неоновая подсветка приборной панели отбрасывала блеклые фиолетовые блики на темную кожаную обшивку. Надя замерла на переднем сиденье, до белизны в суставах сжимая лямки рюкзака на коленях. Внутреннее сопротивление, которое она так отчаянно пыталась удерживать на парковке, окончательно трансформировалось в глухое, изматывающее ожидание.

Ректор сел за руль спокойно, без лишней спешки, одним плавным движением переключил передачу и выехал со стоянки университета. Машина тяжело разрезала плотный питерский туман, стремительно отдаляясь от знакомого учебного корпуса. За тонированным стеклом замелькали размытые огни ночного проспекта, но Надя быстро поняла, что они едут совсем не в сторону её родной хрущевки. Район, где жила Вера Андреевна, остался далеко позади, по левую сторону моста.

Она упрямо повернула голову, в упор глядя на его жесткий профиль.

— Мы едем не туда, — тихо, но абсолютно четко произнесла Надя. Её голос прозвучал удивительно ровно в замкнутом пространстве салона. — Адрес моей прописки в другой стороне. Куда вы меня везёте?

Павел Сергеевич даже не повернул головы, продолжая хладнокровно контролировать дорогу. Сильные ладони уверенно лежали на кожаном руле, а в глубине глаз отражались блеклые огни встречных машин.— Я уже сказал тебе на парковке, Белова: адрес прописки меня сегодня не интересует, — ровным, сухим тоном отозвался он. — Ситуация вышла за рамки стандартного университетского устава. Твоя мать напугана, ты без копейки денег и с чемоданом в моем багажнике пытаешься штурмовать ночной город. Избавь меня от необходимости вылавливать тебя по питерским коммуналкам. Текущий регламент определяю я.

Надя недовольно сжала губы, переводя взгляд обратно на лобовое стекло, по которому методично скользили дворники. Спорить с ним в движущейся машине было бессмысленно. Непреклонная мужская воля, исходившая от этого человека, буквально привязывала её к месту, лишая последних аргументов. Капкан захлопнулся окончательно, и Надя просто закрыла глаза, позволяя усталости этого сумасшедшего дня взять верх.

Машина остановилась примерно через двадцать минут. Надя открыла глаза и увидела закрытые кованые ворота охраняемого элитного жилого комплекса на набережной. Павел Сергеевич приложил электронный пропуск к терминалу, и автомобиль плавно спустился на подземный паркинг.

Когда двигатель заглох, в салоне снова воцарилась удушливая, давящая тишина. Ректор первым вышел из машины, достал из багажника её тяжелый дорожный чемодан и, не оборачиваясь, направился к лифтовой зоне. Надя послушно шагнула следом, чувствуя, как внутри всё сильнее разгорается глухое, опасное предвкушение.

Они поднялись на верхний этаж. Павел Сергеевич открыл массивную дверь ключом и пропустил её вперед, в глубину просторной квартиры. Здесь пахло тем же строгим мужским парфюмом, деревом и дорогой кожей.

Внутри было абсолютно пусто, тихо и темно — лишь свет уличных фонарей сквозь огромные панорамные окна падал на гладкий пол. Ректор оставил чемодан в прихожей, небрежным движением скинул пиджак на спинку кресла и развернулся к ней всем телом.

— Это ведомственная квартира ректората, Белова, — спокойно произнес он, делая неторопливый шаг в её сторону и ломая всякую рабочую дистанцию. — Сюда никто не придет без моего ведома. Твоя мать не сможет проверить твои вещи, а Галина не принесет новые отчеты. Располагайся.

Надя застыла посреди гостиной, судорожно прижимая к себе рюкзак. Дистанция между ними сократилась до нескольких сантиметров. Она отчетливо улавливала его горячее дыхание, и в этой интимной, замкнутой темноте все прежние границы дозволенного между ними окончательно превратились в пепел. Ледяное упрямство Нади растаяло, уступая место первому, настоящему чувству близости.

Павел Сергеевич плавно протянул руку, и его сильные, тёплые пальцы собственническим движением легли на её хрупкие плечи, помогая скинуть лямки рюкзака. Тяжелая ткань с тихим шуршанием упала на пол. Это мимолетное, первое прикосновение подействовало на Надю как электрический разряд — по спине пробежала волна крупной, неуправляемой дрожи.Мужчина наклонился ниже, удерживая её лицо под прицелом своего тяжелого, сканирующего взора. Его ладони плавно переместились на её шею, бережно, но крепко фиксируя голову. Надя затаила дыхание, глядя на его приближающиеся губы.

Больше не было страха, позора или утренней паники. Когда его жесткие, требовательные губы накрыли её рот в первом, глубоком и сокрушительном поцелуи, Надя ответила со всей накопившейся внутри отчаянной страстью. Она так крепко обхватила его шею руками, что костяшки пальцев побелели, впиваясь в ткань рубашки на его широких лопатках.

Павел Сергеевич перехватил её за талию, легко отрывая хрупкую фигуру от пола, и уверенными шагами перенес в глубину спальни. Они опустились на широкую постель, не прерывая этого горячего, лишающего рассудка поцелуя. Воздух в комнате казался раскаленным до предела.

Каждое движение его сильных рук, избавлявших её от влажной куртки и трикотажной кофты, отзывалось внутри Нади острой, томительной одышкой. Она послушно подчинялась его жесткому, собственническому контролю, полностью растворяясь в его уверенных ласках.

Когда его горячая ладонь скользнула по её обнаженной талии, Надя тихо, прерывисто выдохнула прямо в его губы. Мужчина действовал напористо, его пальцы уверенно оглаживали изгиб бедра, поднимаясь выше, к дрожащей груди, заставляя её выгибаться навстречу каждому прикосновению. Каждое движение его кожи, каждый рваный выдох в темноте спальни ломали привычные рамки её аккуратного мира. Надя полностью доверилась его силе, шумно дыша и ловя губами его новые, еще более глубокие поцелуи.

Павел Сергеевич раздвинул её колени, устраиваясь между ними всем своим тяжелым, подтянутым телом. Надя инстинктивно подалась вперед, обвивая его бедра ногами и чувствуя запредельную, обжигающую близость. Мужчина замер на секунду, шумно выдохнув ей в шею, а затем одним уверенным, сильным толчком вошел в неё на всю глубину.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Надя резко вскрикнула, до боли впиваясь ногтями в его жесткие плечи от острой, непривычной вспышки боли и хлынувшего следом сумасшедшего тепла. Это была точка её излома — барьер невинности рухнул, не оставив от прошлой покорной отличницы и следа.

Ректор не дал ей опомниться, сразу задавая рваный, эгоистичный и жесткий темп. Он двигался внутри неё глубоко и мощно, заставляя широкую кровать мерно скрипеть в такт его тяжелым толчкам. Надя плакала и стонала прямо в его губы, полностью растворяясь в этом диком, первобытном ритме подчинения. Внутренности сводило сладостной судорогой, жар лавиной скручивался внизу живота от каждого нового, безжалостного движения его тела. Мужчина перехватил её запястья, жестко прижимая её руки к подушке над головой, и стал толкаться ещё быстрее, сильнее, вколачиваясь в неё до самого упора.

Напряжение росло лавиной, выжигая остатки кислорода в лёгких. Надя судорожно выгибала спину, полностью отдаваясь его власти, пока запредельная, изнуряющая волна оргазма окончательно не накрыла её тело сокрушительным взрывом. Павел Сергеевич сорвался на глухой, хриплый рык, сделав несколько последних, самых глубоких толчков, и тяжело опустился на её грудь, содрогаясь в финальной вспышке экстаза.

Надя лежала в темноте, укрытая до подбородка краем тяжелого одеяла, и слушала его ровное, глубокое дыхание рядом. За окном панорамной спальни по-прежнему монотонно шумел питерский дождь.

Глава 23

Надя проснулась от резкого, ослепительного луча утреннего солнца, который пробился сквозь панорамное окно спальни, разрезая серый питерский туман. Она открыла глаза и мгновенно замерла, прислушиваясь к абсолютной тишине просторной квартиры. Место рядом на широкой кровати уже пустунуло, а простыни успели полностью остыть. Из глубины коридора доносился едва различимый, горьковатый аромат свежесваренного зернового кофе.

Надя сделала глубокий вдох, чувствуя, как каждую мышцу тела ломит от непривычной, изнуряющей физической усталости после бурной ночи. Внутренние барьеры её аккуратного мира отличницы были полностью сожжены теми жесткими, эгоистичными толчками в темноте, и сейчас Надя ощущала себя совершенно другим человеком. Она аккуратно поднялась, натянула свои джинсы и ту самую трикотажную кофту, которая за ночь так и не успела до конца просохнуть на вешалке, оставшись неприятно влажной и холодной.

Девушка медленно вышла на просторную, стерильно чистую кухню. Павел Сергеевич уже сидел за столом. На нем был безупречный свежий темный костюм, рубашка застегнута на все пуговицы, а русые волосы уложены волосок к волоску. Ни один мускул на его жестком лице не выдавал в нем мужчину, который ещё несколько часов назад хрипло рычал в её шею, полностью лишая её контроля в темноте спальни. Перед ним высился открытый ноутбук, а рядом стояли две фарфоровые чашки и тарелка с легким завтраком. Он мельком взглянул на вошедшую студентку, зафиксировав её помятый, собранный вид.

— Садись, Надя, — ровным, сухим тоном администратора произнес он, указывая подбородком на свободный стул напротив. — Время поджимает, через сорок минут у меня приемная комиссия. Нужно закрыть вчерашние вопросы.

Надя послушно опустилась на край стула, упрямо сжав губы и удерживая спину идеально прямой. Она взяла чашку с чаем, сделала один робкий глоток, пытаясь унять внутреннюю бурю, но еда в горло упорно не лезла. Пауза затягивалась, и это скрытое напряжение в тишине кухни становилось почти осязаемым. Надя хотела понять, кем она теперь является для этого всесильного человека — спасенной отличницей, любовницей или просто случайной девчонкой на одну ночь в бегах от домашнего контроля.

Павел Сергеевич неторопливо закрыл крышку ноутбука, плавно отодвинул его в сторону и засунул руку в карман своего дорогого пиджака. Уверенным, четким движением он извлек оттуда связку тяжелых латунных ключей от этой квартиры и хладнокровно протянул её через стол прямо к её руке. Следом из его кожаной папки на полированную поверхность лег плотный лист официального печатного документа с гербовой печатью университета.

— Это твои новые правила игры, Белова, — хладнокровно, чеканя каждое слово, заговорил ректор, и в его серо-голубых глазах снова зажегся тот самый жесткий, собственнический расчет.

— Официальный трудовой договор на должность моего личного вечернего референта с фиксированным окладом в штате ректората. Деньги будут поступать на твою новую карту каждые две недели. Этих средств тебе полностью хватит на полную независимость от Веры Андреевны, оплату счетов и покупку всего необходимого. Квартира остается в твоем распоряжении до весенней сессии. Но взамен я требую полного, беспрекословного подчинения моему рабочему и личному графику. Твое тело, твое время и твое послушание отныне принадлежат мне по особому ночному регламенту. Подписывай, Надя. Послушные девочки умеют принимать прагматичные решения, когда им предлагают идеальные условия для свободы.

Надя застыла, уставившись на лежащий перед ней бланк. Каждое сухое слово Павла Сергеевича хлёсткими ударами било по её и без того оголённым нервам. Внутри неё стремительной лавиной поднялась глухая, удушливая волна сокрушительного унижения. Этот человек только что ментально раздел её за кухонным столом, превратив всё то безумие, что происходило между ними ночью в спальне, в обычную, коммерческую сделку. Он буквально покупал её покорность, выставляя цену за её невинность и её сломанную жизнь.

Она восприняла этот жест как самое страшное, смертельное оскорбление в своей жизни. Хлипкие защитные барьеры её гордости выставили жесткую, ледяную оборону. Надя медленно отложила фарфоровую чашку, так и не прикоснувшись к завтраку, и упрямо посмотрела ему прямо в лицо. В её темных глазах больше не было страха или робости — там горела чистая, концентрированная злость взрослого человека.

Одним медленным, хладнокровным движением руки Надя демонстративно задвинула плотный печатный контракт вместе со связкой латунных ключей обратно на его сторону стола, аккуратно прижав их к краю его закрытого ноутбука.

— Моё личное время и безопасность не продаются по вашему ведомственному регламенту, Павел Сергеевич, — тихо, но удивительно твердо, чеканя каждое слово, отрезала она, поднимаясь со стула. — Держите свои прагматичные решения при себе. Исключений не будет. Я больше не задержусь здесь ни на одну минуту.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 24

Ледяные капли шквального питерского ливня мгновенно пробили влажную трикотажную кофту, заставляя кожу покрыться крупной гусиной кожей. Надя быстро шла по пустынной гранитной набережной, упрямо глядя прямо перед собой и не оборачиваясь на массивные закрытые ворота элитного комплекса. Внутренности до сих пор горели от того сокрушительного, смертельного унижения, которое она испытала на его стерильной кухне. Каждый шаг по мокрому асфальту давался с трудом, ноги в сырых кедах налились свинцовой тяжестью, но Надя заставляла себя двигаться вперёд, прочь от этого роскошного капкана.

Вместе с потоками ледяной воды, стекавшей по её лицу, из головы окончательно выветрились последние остатки наивных девчоночьих иллюзий. Перед глазами стоял его сухой, хладнокровный взгляд серо-голубых глаз и эта связка латунных ключей, брошенная на полированный стол как оплата за её невинность.

Надя сделала глубокий, рваный вдох, и в её груди вместо прежнего страха застыло монолитное, ледяное понимание суровой реальности. Она была для Павла Сергеевича лишь игрушкой. Удобной, послушной отличницей с мягким характером, чью внезапную беззащитность и уход из дома он просто цинично просчитал наперёд, превратив их ночное безумие в спальне в стандартную ведомственную сделку. Надя осознавала, что слишком сильно заигралась во взрослые, опасные игры, к которым её тихая жизнь на третьей парте совершенно не была готова.

Она переоценила свои силы, попытавшись заявить о независимости с двумя сотнями рублей на карте, и этот властный мужчина безжалостно обнажил все её уязвимые стороны.

Но возвращаться назад, в квартиру к Вере Андреевне под удушающий домашний арест и бесконечные кухонные казни, она всё равно не собиралась. Этот путь был отрезан навсегда её утренним исходом с чемоданом. Надя крепче сжала лямки рюкзака, и в её мыслях впервые за этот сумасшедший день оформилось чёткое, бесповоротное решение. Она начнёт всё с самого чистого листа.

Без Павла Сергеевича, без его пугающего ректората, без вечного материнского контроля и без этого университета. Ей было плевать на оставленный в его прихожей дорожный чемодан, плевать на диплом и круглые пятёрки в зачётке. Свобода стоила того, чтобы бросить всё и уехать из этого серого, равнодушного города. Она найдёт подработку, снимет самый дешёвый угол на окраине и больше никогда не позволит никому диктовать себе условия по особому ночному регламенту.

Пальцы, замерзающие от пронизывающего тумана, нащупали в кармане джинсов старый мобильный телефон. Надя вытащила аппарат, блёклый экран которого мгновенно покрылся крупными каплями дождя. На дисплее висело несколько новых пропущенных вызовов от матери, но Надя уверенным, хладнокровным движением просто выключила питание, навсегда отрезая себя от прошлого.

Она подошла к широкому регулируемому перекрёстку возле моста. Серый питерский туман в этой части набережной стал настолько плотным, что очертания зданий на противоположном берегу полностью растворились в блёклой пелене. Видимость на дороге стремительно падала, а асфальт превратился в скользкое, зеркальное полотно, в котором дрожали отражения редких утренних светофоров. Надя остановилась у края бордюра, дожидаясь, пока плотный поток машин освободит пешеходный переход. Голова гудела от усталости, а дыхание сбивалось, превращаясь в свистящие выдохи, но мысль о чистом листе и новой жизни давала ей силы стоять прямо.

Загорелся зелёный сигнал.

Надя сделала глубокий вдох, покрепче перехватила пластиковую папку с чертежами и уверенно ступила на мокрую дорожную разметку. Ей оставалось пройти всего несколько метров до противоположного тротуара, где находилась автобусная станция пригородного направления.

Внезапно тишину туманного утра разорвал резкий, оглушительный визг тормозов.Надя испуганно вскинула голову, оборачиваясь на звук. Сквозь серую плотную пелену прямо на неё на огромной, неуправляемой скорости неслась массивная тёмная машина. Из-за скользкого асфальта и плохой видимости водитель слишком поздно заметил хрупкую фигурку на переходе, и тяжёлые колёса автомобиля позорно пошли юзом по мокрой дороге. Время словно замедлило свой ход. Надя застыла посреди полосы, парализованная внезапным ужасом, её огромные тёмные глаза расширились, а пальцы бессильно разжались, выпуская лямки рюкзака. Она даже не успела сделать шаг назад, чтобы уклониться от удара.

Раздался страшный, глухой и сокрушительный грохот железа о человеческое тело.Сильный удар бампера пришёлся Наде прямо в правый бок, сбивая её с ног и буквально вышвыривая её маленькую фигурку на несколько метров вперёд по встречной полосе. Пластиковая папка выскочила из её рук, и белоснежные листы её идеальных чертежей веером разлетелись по грязному мокрому асфальту, мгновенно впитывая воду и превращаясь в размокшие лоскуты.

Надя тяжело упала на бок, её голова с глухим стуком приложилась о гранитный поребрик набережной, а каштановая коса безвольно растрепалась по земле.Звуки проезжающих машин, крики испуганных прохожих и монотонный шум питерского ливня мгновенно отдалились, превращаясь в один сплошной, глухой гул. Перед глазами стремительно поплыли рваные чёрные круги, полностью выключая сознание и погружая её в абсолютную, холодную темноту посреди разбитых осколков её так и не начавшейся новой жизни.

ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ!

Первая часть романа «Его послушная девочка» официально завершена на этой пронзительной и драматической ноте. Надя попыталась вырваться из капкана тотального контроля, но цена за её стремление к свободному «чистому листу» оказалась слишком жестокой.

Что произошло на том роковом перекрёстке? Сможет ли Павел Сергеевич простить себе то эгоистичное решение за кухонным столом, из-за которого его послушная отличница сбежала прямо под проливной ливень? И как изменится их опасная игра, когда судьба снова столкнёт их лицом к лицу спустя время?

Ответы на все вопросы ждут вас во ВТОРОЙ ЧАСТИ книги, которая стартует на платформе уже совсем скоро! Вас ждёт ещё больше скрытого психологического напряжения, повзрослевшие герои, новые правила регламента и, конечно же, всепоглощающая, чувственная страсть, которую невозможно заглушить никакими годами и разлуками.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вот ссылка и анотация)

Пять лет назад я совершила самую большую ошибку в своей жизни — заигралась во взрослые игры с человеком, который привык подчинять всё строгому регламенту. Я думала, что была для молодого, властного ректора лишь послушной отличницей и удобной игрушкой на одну ночь. После его контракта я сбежала прямо под проливной ливень, попала в аварию и решила навсегда начать жизнь с чистого листа. Без Павла Сергеевича.

Без его пугающего контроля.

Сейчас мне двадцать пять. Я повзрослела, стала независимой и научилась рассчитывать только на себя. Но главное — я в одиночку ращу свою маленькую дочь Верочку.

Она — моя тихая, ласковая и пугливая мышка, которая доверчиво прячется за меня при любом громком звуке.

Я была уверена, что наше прошлое надёжно похоронено и никто не узнает чья ещё она дочь. Но один обычный туманный день в ресторане рушит всё. Пока я устало пытаюсь перевести дух, моя робкая Верочка случайно подходит к чужому VIP-столу и заводит серьёзную беседу с суровым мужчиной в дорогом костюме. Когда я нахожу дочь, земля уходит у меня из-под ног.

За столом сидит вся его семья, а сам Павел Сергеевич в упор сканирует Верочку своим ледяным взглядом. Взглядом, который один в один повторяют огромные серо-голубые глаза моей малышки...

Конец