Туда, где гаснет свет

Пролог

— Сон, кажущийся реальностью, всё равно остаётся сном...

Лукас выдохнул эту фразу в тишину своей квартиры, уставившись на отражение в зеркале ванной, словно отыскивая источник этих слов в своём же отражении. Для него самого они казались слишком вычурными, слишком уязвимыми.

"Прекращай! Соберись".

Лицо в стекле было чужим, измождённым, с тёмными кругами под глазами цвета светлой стали, в которых застыла не усталость, а навязчивый отблеск. Не сна. Ощущения.

Он помнил не образ, а сбой в системе. Сбой под кодовым названием "физиология": её неровное дыхание на шее, солоноватый привкус кожи в том месте у изгиба ключицы, где пульс был виден сквозь кожу. Её запах — не парфюм, а тёплая кожа, смешанная с чем-то неуловимо-сладким и пыльным. Как вереск. Вереск с тех самых пустошей на Шетландах. Запах казался ему чем-то безвозвратно родным и бесконечно ценным.

Он не помнил точно, что происходило во сне, но ощущения от этого казались ему самым интимным воспоминанием его жизни, мимолётным и стремительно ускользающим. Тепло её кожи на его груди всё ещё прожигало память. Вес её головы на плече ощущался не тяжестью, а завершённостью. Как будто эта часть тела, годами ждавшая приклада винтовки, наконец обрела свой настоящий груз.

Он повторил фразу снова, механически проводя ладонью по тёмной щетине, а затем ополоснув такие же тёмные волосы, коротко стриженные на голове, холодной водой из-под крана.

"Протокол? Если "враг" укрепился в сознании, нужно лишить его почвы. Рационализировать. Это был сон. Признак стрессовой перегрузки на фоне внепланового отпуска, защитный механизм психики, создающий компенсаторные образы. Всё по учебнику."

Но его тело, это предательское, отлично подготовленное к физической боли тело, помнило иное — мышцы спины в момент пробуждения были расслаблены так, как не расслаблялись за последние десять лет. Дыхание ровное и глубокое, будто он только что пережил не ночной кошмар, а первый по-настоящему спокойный сон.

Лукас отвернулся от зеркала, вышел из ванной и на небольшой кухне его лондонской квартиры начал методично готовить кофе. Каждое движение было выверенным, методичным, экономичным. Тактика. Тактика против галлюцинации. Налить воду. Включить плиту. Ложкой отмерить молотые зёрна. Процесс успокаивал, возвращал границы реальности.

Но тишина стерильной и безупречно организованной квартиры теперь звенела по-другому. Она не была просто отсутствием лишних звуков, она была отсутствием того запаха, того веса, того дыхания. И в этой новой, мучительной тишине прорвался тот самый внутренний голос, тихий и чёткий, как прицельный выстрел сквозь подавление:

"Ты не хочешь в это верить".

Ложка звякнула, Лукас замер, глядя на тёмную жидкость в турке. Его учили анализировать угрозы, а не чувства. И эта новая данность, этот голос, он был опаснее любой засадной группы. Потому что был правдой.

Он больше не боролся со сном, он боролся с надеждой. И проигрывал.

"Верно,

— мысленно ответил он себе, своему призраку, своей усталости. —

Я не хочу верить, что это был сон... Но это именно он и был".

И в этот момент он пересёк невидимую границу. Из тактического отступления началось безрассудное наступление. Ему теперь нужно было не забыть. Ему нужно было доказать. Себе. Миру. Что свет, который он помнил кожей, был нереален.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 1.

Тишина в мастерской была особого свойства — плотная, наполненная смыслом. Она не давила, а обволакивала, как слой прозрачного лака, сквозь который проступали лишь самые важные звуки: лёгкое шуршание кисти по шероховатой поверхности основы, собственное ровное дыхание да отдалённый гул города за толстыми стенами Русского музея.

Санкт-Петербург за этими стенами жил своей жизнью — парадный, промозглый, величественный и одновременно тесный, как коммунальная квартира. Он не терпел суеты, не любил громких слов. Он учил терпению и той самой выдержке, которая нужна, чтобы часами вычищать микроскопические трещины. Город-крепость, город-фантом, где каждый камень помнил императоров и блокаду. Елена чувствовала эту память спиной, когда шла по набережным. Сегодня, как назло, ноябрьский ветер дул с Финского залива — сырой, пробирающий до костей, и даже мощные стены музея не спасали от ощущения, что город проверяет её на прочность.

Елена откинулась на спинку высокого лабораторного стула, сняв бинокулярные очки. Светло-русые волосы, собранные в небрежный хвост, упали на шею. Она провела рукой по лицу, по неподкрашенным ресницам. Ей было за тридцать, но точный возраст угадать было сложно — в её лице было что-то вневозрастное: усталая мудрость уживалась с почти аскетичной чистотой кожи и ясным, изучающим взглядом серо-голубых глаз. В этом взгляде читалась привычка подмечать детали, которые другие пропускают, — и лёгкая насмешка над теми, кто этой привычки лишён. Шея затекла, глаза ныли от напряжения. Перед ней, закреплённая на мольберте, лежала её текущая вселенная — работа художника ленинградской "новой волны" конца 1980-х. Неизвестный широкому зрителю автор из круга "Товарищество экспериментального изобразительного искусства". Холст? Нет. Оргалит. Краска? Не совсем. Автомобильная эмаль синего цвета, смешанная с уличной грязью и пеплом, а в некоторые фрагменты введены крупицы дешёвого фосфоресцирующего порошка из набора "Юный химик" — того самого, что слабо светился в темноте зелёным, напоминая о радиации и техногенных страхах эпохи.

"Идеально",

— подумала она, оценивая проделанную за день труд. И это было не хвастовством, а констатацией. Она умела делать идеально. Это было её крепостью, её тюрьмой и, если бы она призналась, её тихим, профессиональным нарциссизмом, который заменял ей аплодисменты.

"Попытка №3. Без названия", — гласила музейная карточка.

Мир, суженный до плоскости в метр на метр. Мир, в котором она была не реставратором в классическом понимании, а скорее археологом руин недавнего апокалипсиса. Художник бунтовал против вечности, используя самые недолговечные, "неподобающие" материалы. И теперь они мстили: эмаль трескалась, оргалит вело, а жалкие остатки «светящегося» порошка превратились в тёмный налёт.

Под микроскопом, скальпелем с тонкими лезвиями, она счищала с нескольких крошечных участков поверхностную грязь, пытаясь добраться до авторского слоя, до этой самой попытки зафиксировать страх и надежду. Рядом стояла УФ-лампа. Включив её, она могла увидеть, остались ли хоть какие-то живые, фосфоресцирующие частицы. Пока — нет. Только тёмные пятна.

Её работа сегодня была не в спасении, а в консервации распада. В фиксации момента, когда бунтарский жест превращается в музейный экспонат. "Идеально" здесь было не целью. Целью было "не навредить" этому хрупкому свидетельству. Это было её крепостью — принятие невечности искусства. И её тихой, личной тоской.

Коллега, Катя, реставрировавшая в соседнем боксе парадный портрет XIX века, прошла мимо, шаркая бахилами. Остановилась.

— Опять твой андеграундный шифер? — спросила она без осуждения, с лёгким недоумением. Катя была полной противоположностью Елены — яркая, с тёмными волосами, уложенными в живописный беспорядок, с чёткими стрелками на глазах. Макияж был безупречным, но не вульгарным, а просто подчёркивающим её энергичную, земную красоту. — Весь в трещинах. И чем это он, интересно, скреплён?

Она придвинулась ближе к мольберту, и Елена поймала лёгкое, знакомое облако парфюма, явно контрастировавшее с запахом самой Елены, натуральным и древесным, результатом внутренних ритуалов по использованию масел для тела.

— Отчаянием, дефицитом и водкой "Столичная", если верить легенде, — парировала Елена, не отрывая взгляда от мутно-синей поверхности. Её голос звучал ровно, фактологично, но в уголках губ пряталась усмешка. — А трещины — это не дефект. Это авторский почерк времени. Его и надо сохранить.

— Мрачновато. А он, художник-то, был счастлив, когда это делал? Или просто хотел, чтобы все видели, как ему хреново? — вздохнула Катя. — Хотелось бы, чтобы сапфир оставался сапфиром, а краска — краской.

— Здесь краска — это диагноз, — тихо сказала Елена, включая на секунду УФ-лампу. Фиолетовый свет выхватил из темноты лишь пару тусклых, умирающих зелёных точек. — Видишь? Почти погас. Как и эпоха, которая его родила.

Катя покачала головой. "Наш холодный археолог руин", — читалось в её взгляде. Этот образ был удобен. Он не требовал объяснений, почему её не тянет к лаковым блескам ампира. Её тянуло к шершавому, к надломанному, к искусству, которое не обещало вечной жизни, а кричало о сиюминутной боли.

"А ещё я люблю мужчин, которые выглядят так же надломленно, но при этом умеют смешить

, — добавила она мысленно, зная, что Катя всё равно не поймёт. —

И которые не путают постель с ЗАГСом".

Елена не была ханжой. Она умела заигрывать — когда хотела. Могла бросить небрежный комплимент баристе, от которого тот краснел до корней волос. Могла в компании подруг рассмеяться так, что мужчины оборачивались. Но за этим никогда не следовало продолжение. Потому что в её мире любовь — это честная сделка: уважение, удобство, хороший секс и никаких "навеки твоя". Всё остальное — разводящие мосты, вздохи под луной, обещания — она считала инфантильной ерундой, придуманной теми, кому нечем заняться. Эту философию она называла "взрослым подходом". И очень редко позволяла себе замечать, что внутри, под всеми слоями этого подхода, иногда что-то тихо скулит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ладно, — Катя махнула рукой. — Твоя правда. Ты хоть на свидание собираешься сегодня? Или опять с микроскопом в обнимку?

— А ты как думаешь? — Елена подняла бровь, и в её голосе зазвенела привычная, отточенная ирония. — Мужчины кончились, Кать. Их распродали на прошлой неделе в "Пятёрочке" вместе с гречкой. Я не успела.

Катя фыркнула.

— Вечно у тебя всё через сарказм.

— Это единственное, что не облагается налогом.

На самом деле Елена не искала мужчин. Вернее, искала — но ровно до того момента, как они начинали проявлять чувства. Тогда её внутренний препарирующий аппарат включался на полную: "Он слишком громко дышит", "У него странная манера шутить", "Этот явно ищет мамочку". И отношения заканчивались, так и не начавшись. Она называла это "высокой планкой". Катя говорила, что это "страх". Каждая оставалась при своём.

Дорога домой, в старую квартиру на Петроградской, была ритуалом. Метро, толпа. Она стояла, держась за поручень, и смотрела в тёмное окно вагона, где отражалось её лицо — спокойное, интеллигентное, с прищуром человека, который слишком много всматривается в угасание. Вагон пролетал под Невой — и на секунду Лена подумала о том, как вода смыкается над головами, как холодно, наверное, там, в этой темноте. Питерская тема. Без неё никуда. Большую часть года город учил принимать тьму как часть пейзажа. За её спиной какой-то парнишка в наушниках проводил взглядом по её силуэту, угадывая под плотным свитером и джинсами стройные, сильные линии, которым сама Лена не придавала значения.

"Специалист по несостоявшимся чудесам и временным связям",

— пронеслось в голове. Ирония, как всегда, сработала щитом.

Она вышла на улицу — и сразу попала в объятия петербургского ветра. Тот самый, с залива, который знают только местные: не просто холодный, а липкий, пробирающий до костей, забирающийся под одежду как назойливый знакомый. Небо низкое, свинцовое, нависает над крышами так, что кажется — протяни руку, и достанешь. Фонари уже зажглись, отражаясь в мокром асфальте длинными масляными полосами. Нигде в мире нет такого света — желтовато-белого, тревожного, как предчувствие. И такого родного.

Дома её ждал идеальный порядок. Не стерильный, а тёплый, обжитый. Книги в стеллажах, расставленные не по алфавиту, а по настроению. Картины на стенах. Запах сушёной лаванды и старой бумаги. Она надела мягкие лосины и футболку на несколько размеров больше, сварила чай в глиняном чайнике. Каждое движение было отлажено, успокаивающе. Ритуал. Сварить чай, принять позу "усталой, но одухотворённой женщины у окна", вздохнуть о вечном. Она следовала этому сценарию так же тщательно, как и протоколу реставрации, словно пытаясь спасти саму идею вечера, испорченную банальным одиночеством.

Она села в кресло у окна, с чашкой в руках, и уставилась в чёрное стекло. Снаружи давно стемнело — по-петербургски основательно, без полутонов. Лишь кое-где желтели окна соседних домов да фонарь напротив отбрасывал мокрый блик на подоконник. В этом городе свет гаснет неспешно, с достоинством, но к восьми вечера — уже окончательно. Сейчас было около девяти. И в этой плотной, почти осязаемой тьме, которая давила на стекло снаружи, её собственное отражение казалось чужим — женщина с усталыми глазами, которая держит чашку, как будто это единственное тёплое в комнате.

В такие минуты её "цитадель" давала трещину. Рациональные доводы — "у тебя есть любимая работа, крыша над головой, подруги, в конце концов" — отступали, обнажая простую, неприкрашенную пустоту. Не тоску. Именно пустоту. Ощущение, будто внутри огромный зал, прекрасно обставленный, с идеальной акустикой, где никогда не звучала нужная музыка.

"Нужная музыка,

— усмехнулась она про себя, глядя на своё отражение. —

Любовь, что ли? Как в кино: раз — и бабочки в животе, два — и он бежит за тобой под дождём? Детский сад. Взрослые люди договариваются. Бабочки — это просто дофамин, вырабатывающийся на новизну. Через полгода он всё равно закончится. Останется привычка и не всегда общий бюджет".

Она взяла с журнального столика книгу — свежий роман, хвалили в интеллектуальном блоге. Открыла, прочла страницу. Закрыла. Слова скользили по поверхности сознания, не задевая ничего внутри. Её внутренний мир, такой богатый на знания, навыки, тонкие наблюдения, был похож на её же мастерскую: всё на месте, всё функционально, всё для дела. И ни одной вещи "просто потому, что красиво". Потому что нерационально.

"Чего ты хочешь?"

— спросила она себя строго, по привычке переводя смутное томление в плоскость конкретики. Но ответа не было. Было только то самое, запретное: желание однажды утром проснуться и понять, что не надо ничего препарировать, не надо договариваться, не надо быть умной и сильной. Просто лежать, чувствуя чужое тепло, и молчать. Тишина вдвоём. Но это было слабостью. А слабость Елена презирала — и в себе, и в других.

"Все мужчины в конечном итоге инфантильны"

, — бубнил в голове заезженный диск её внутреннего манифеста. Пункт первый: любовь — это биохимия и социальный договор; пункт второй: романтика — это способ развода на деньги и ресурсы; пункт третий… Как будто любовь можно было разложить по пунктам, как инструменты на столе.

Манифест работал. Щит держался. Но сегодня, сидя в темноте и глядя на своё отражение в чёрном стекле, ей вдруг с невероятной силой захотелось бросить этот щит. Хотя бы на минуту. Признаться себе, что она устала. Не от работы, не от быта. А от необходимости самой быть этим щитом. От вечного доказательства — себе, окружающим, миру — что она справится. Что ей ничего не нужно. Что её внутренняя крепость неприступна.

"А если бы я сейчас написала какому-нибудь знакомому "Приезжай, мне одиноко, давай просто побудем вместе, без секса, без разговоров", что бы он подумал? Что я сошла с ума. Или что я влюбилась. И то и другое одинаково унизительно",

— подумала она с горькой усмешкой.

Лена глубоко вздохнула, поставила недопитую чашку на стол. Ритуал был нарушен. Тишина в квартире перестала быть уютной. Она снова стала просто отсутствием звука.

"Завтра будет новый день,

— сказала она себе, поднимаясь, чтобы пойти готовить ужин по заранее составленному списку продуктов. —

Завтра будет работа. Всё будет хорошо, потому что оно логично и правильно".

Но где-то очень глубоко, под всеми слоями левкаса рациональности и тонировки самоиронии, дрогнул и шевельнулся тот самый, запретный вопрос: "А что, если чудо всё-таки существует?".

Она тут же отогнала этот дурацкий вопрос, как назойливую муху. Чудес не бывает. Бывает только работа, здравый смысл и тишина, которую ты либо выдерживаешь в одиночку, либо не выдерживаешь вовсе.

Свет за окном погас окончательно. Елена не стала включать лампу. Она постояла в наступающей тьме, в безупречно законсервированном мире, ждала, когда это щемящее чувство усохнет и отпадёт само, как не поддавшийся укреплению кусочек краски. Как всегда.

Глава 2.

Сон пришёл не сразу — сначала было только ощущение: тягучий жар, разливающийся по телу, как перед грозой. Лукас чувствовал, как его собственная кожа становится слишком чувствительной, каждый миллиметр требовал прикосновения. Дыхание сбилось, сердце стучало где-то в горле, но это был не страх — это было ожидание. И когда оно наконец началось, всё лишнее исчезло.

Во сне не было спешки. Его руки, знавшие только хватку или удар, двигались по иной траектории, изучающей, подтверждающей. Это не было взятием цели. Это была сверка по контрольным точкам: здесь — тепло, здесь — дыхание, здесь — биение пульса под кожей. Кожа под его ладонями отвечала мурашками, а его собственное тело, всегда зажатое в кулак воли, отвечало глухой, долгой дрожью расслабления и нарастающим, совершенно неуместным напряжением внизу живота. Подтверждение реальности другого живого тела стало слишком полным, слишком осязаемым, граничащим с перегрузкой. А потом — тишина. Полная. Та, что наступает после отбоя. В этой тишине не было ни звания, ни прошлого. Был только покой и это настойчивое, стыдное тепло, разлитое по всему телу, с которым не нужно было бороться.

И именно в этот миг, в точку наивысшего, неприкрытого ощущения, сознание, словно сработавшая сигнализация, рвануло его наверх — в холодные синие сумерки его спальни. Он лежал, застыв, ощущая не исчезновение сна, а его жестокий, физический откат: стук сердца в ушах, судорожно сжатые челюсти и липкий жар между ног, который был теперь не частью счастья, а доказательством его собственной предательской слабости.

"Отлично

, — подумал он, с ненавистью глядя в потолок. —

Ещё один день начинается с того, что я сохну по миражу".

Семь утра. Сон был настолько ярок, что еще несколько секунд после пробуждения Лукас чувствовал её тепло у себя на плече. Запах — смесь ванили и чего-то неуловимого, дикого, как холодный ветер с вересковых полей. Он видел смутные, но ослепительные черты: изгиб шеи, тень ресниц на щеке, улыбку, которая была ему более знакома, чем собственное отражение. Она казалась ему родной. Всей душой, каждым клеточным воспоминанием, которого не могло быть.

Лукас поднялся с кровати одним движением, без стона, без потягиваний. Мышцы отозвались послушно, но в глубине оставалась ломота. Как будто его позвоночник помнил иное положение: не эту готовность к броску, а расслабленность, растворение.

Он прошёл в ванную, избегая встречи с отражением, и встал под ледяной душ. Струи, острые как иглы, выбили из горла короткий, сдавленный звук. Это было хорошо. Боль, которую можно локализовать, понять, принять, была лекарством. Боль от холода, от напряжения мышц, эта боль была реальной. В отличие от той…

"Галлюцинация. Компенсация. Неврологический сбой".

Слова, как мантра, звучали у него в голове, отчеканиваясь ритмом пульса. Он оделся в простую серую футболку и чёрные штаны и кофту, не глядя на себя. Его отражение было тактическим противником, и сегодня он не был готов к этой дуэли.

Дорога до спортклуба "Бритиш Барбелл" заняла семь минут быстрым шагом. Лондон только просыпался в промозглом предрассветье, и его шаги гулко отдавались в каньонах кирпичных викторианских террас Пекхэма. С голых ветвей платанов срывались последние листья, и они шуршали под ногами, смешиваясь с мокрым асфальтом. Лужи подёрнулись тонким ледком — хрупким, как первая надежда на зиму. Красные двухэтажные автобусы уже ползли по мокрым улицам, как неуклюжие доисторические ящеры; из выхлопных труб тянуло горьким бензином и пережаренным маслом. Где-то на крыше орала чайка — не та, морская, а городская, наглая, её крик был похож на скрежет ржавых петель. Лукас поморщился: даже здесь, в центре бетонных джунглей, этот звук преследовал его напоминанием о побережье, которого он старательно избегал. Эти дома, когда-то индивидуальные, теперь слились в безликую, повторяющуюся стену — полную противоположность низким, приземистым каменным домам на Шетландах, каждый из которых гордо и упрямо стоял лицом к свинцовому морю, а не жался спиной к соседу. Воздух здесь был другим — густым от выхлопов и влаги, не пронизывающим и солёным, а липким, как сироп. Даже тишина по утрам была не природной, а урбанистической — сдавленной гулом далёких магистралей, звонкой от сотен скрытых за стенами будильников и лязга мусоровозов.

Клуб был крепостью Лукаса. Бетон, сталь, запах пота, металла и антисептика. Здесь всё подчинялось простым, железным законам: подними вес, сделай подход, превозмоги боль. Под мерцающими люминесцентными лампами, отбрасывавшими жёсткие, безжалостные тени, несколько таких же, как он, одержимых, совершали свои монотонные ритуалы. Звук был негромким, но весомым: приглушённый лязг дисков, ровное гудение беговых дорожек, резкий выдох, похожий на стон, прерывавший тишину у силовой рамы.

Тренер, массивный поляк по имени Марек, кивнул ему:

— Фиговое утро, приятель?

"Скажи ещё, что я выгляжу как ты, и день будет окончательно испорчен"

, — подумал Лукас, но вслух только буркнул:

— Обычное, — отрезал Лукас, его голос звучал хрипловато. Акцент, шотландский отголосок, который он годами старался сгладить, в такие моменты проступал чуть явственнее, твердея на согласных. Гордость. Упрямство. Сдержанность. Это была не показная бравада, а стальной стержень внутри.

"Молчи и делай, что должно. Никаких оправданий"

. Эта внутренняя установка была его щитом сейчас.

Лукас направился к своему привычному углу. Его королевство состояло из лавки для жима, стойки для приседа и набора гантелей, аккуратно стоящих на стеллаже, как солдаты. Он не разминался, его тело, заведённое годами службы и дисциплины, было готово всегда. Разминкой был сам сон, та адреналиновая встряска от пробуждения в холодной пустоте.

Он начал с жима лёжа. Подход за подходом, методично, как метроном. Сталь грифа, холодная и шершавая, впивалась в мозоли на ладонях — ощущение простое, понятное, реальное. С каждым опусканием веса к груди он выдыхал резко, с силой, будто выталкивая из лёгких остатки того сладкого, обманчивого воздуха, что был во сне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

"Вот он

, — думал Лукас, чувствуя, как горят грудные и передние дельты. —

Единственный допустимый диалог. Между мной и силой тяжести".

Его мускулы, прорисованные под серой футболкой, напрягались буграми, шрамы на предплечьях белели от натяжения кожи. Лицо стало каменной маской: скулы заострились, челюсть сжата, в глазах — пустота полной концентрации, в которую он сбегал от самого себя.

Пот начал проступать на висках, когда он перешёл к тяге в наклоне. Здесь работала спина — широчайшие, ромбовидные трапеции. Мышцы, созданные для того, чтобы нести нагрузку, тянуть, держать. Не для того, чтобы чувствовать призрачное прикосновение. Он рвал штангу к поясу рывками, почти яростно, пытаясь превратить метафизическую тоску в мышечную боль. Каждое повторение было кирпичиком в стене, которую он возводил между сегодняшним утром и тем проклятым сном.

Но тело — предатель. Оно помнит всё. На третьем подходе приседаний, когда вес лёг на плечи, а взгляд упёрся в точку на стене перед ним, его позвоночник, этот стальной стержень, вдруг вспомнил. Вспомнил не боль, а её полную, невозможную противоположность, то абсолютное расслабление, растворение, которое он испытал во сне. Чувство, когда не надо держать щит, когда можно упасть и тебя поймают.

— Не сейчас! — прошипел он сквозь зубы, с силой выталкивая тело вверх.

Вены на шее и висках вздулись. Он закончил подход, поставил штангу на стойки с глухим стуком и отступил на шаг, позволяя дрожи в бёдрах утихнуть. Он стоял, опёршись руками о стойку, и тяжело дышал, а в ушах, поверх шума крови, звучал тихий, насмешливый голос:

"Ты бежишь. Но от себя не убежишь".

Последним актом этого утреннего искупления были брусья. Отжимания до отказа, до жгучей, звонкой боли в трицепсах, до состояния, когда сознание сужается до точки здесь-и-сейчас. Он опускался глубоко, чувствуя растяжение в грудных, и мощно выжимал себя вверх. Каждое движение было чётким, выверенным, идеальным с точки зрения механики. И абсолютно пустым и безответным.

Когда силы окончательно покинули его и он спрыгнул на пол, его колени едва не подкосились. Он схватился за вертикальную опору, чтобы не упасть. Пот стекал ручьями, его футболка прилипла к спине. Вокруг жизнь спортзала шла своим чередом — кто-то кричал, поднимая мертвый вес, кто-то пыхтел на эллипсе. Лукас вытер лицо полотенцем, и ткань на мгновение задержалась на глазах, погрузив его в тёмную, солёную тишину.

Именно в этой тишине, в кратком перемирии между волей и плотью, он снова почувствовал это. Не образ. А отсутствие. Той тяжести головы на плече. Того тепла. Точно вырезанную пустоту в пространстве у его левого бока, которую никакой вес, никакой подход, никакая гордость заполнить не могли.

И в этой физической измотанности, когда воля была временно ослаблена, его внутренний голос, тот самый, что прорвался вчера в квартире, сказал тихо, но невероятно ясно, прямо сквозь шум в ушах и мантры о гордости и рациональности:

"Пытаешься загнать обратно в сон то, что было реальнее, чем этот пот и эта боль".

Лукас медленно выпрямился. Вокруг него клуб гудел жизнью: лязг железа, тяжёлое дыхание, приглушённые разговоры. Но он был в вакууме. Он смотрел на свои руки — сильные, с выступающими венами, слегка дрожащие от усталости. Руки, которые могли разбирать оружие в темноте, нейтрализовать угрозу, выжимать тонны металла.

И они помнили вес её головы.

Он резко потянулся за полотенцем, с силой вытер лицо, стирая пот, а заодно и навязчивую мысль. Гордость снова подняла голову, суровая и непреклонная. Признать это? Никогда. Это — слабость. А слабость убивает.

— Всё в порядке? — снова поинтересовался Марек, проходя мимо.

— Да, — буркнул Лукас, и на этот раз его голос звучал твёрже, почти нормально. — Просто отпуск на меня плохо влияет.

— Вечером забежим в "Эрл оф Дерби"? — Марек не спрашивал, скорее констатировал. — Тебе не помешает.

Лукас хотел привычно ответить "нет", но что-то заставило его не отказываться сразу.

— Я тебя умоляю, — Лукас скрестил руки, но без резкости. — Мы будем пить пиво и обсуждать, чья становая тяга круче?

Марек хмыкнул, глянул исподлобья с таким выражением, будто хотел сказать "ты ещё здесь порисуйся", но вслух произнёс только:

— Будем сидеть и молчать. Каждый сам по себе. Как обычно. Но в пабе.

Лукас невесело усмехнулся.

— В семь. Не опаздывай, — поляк хлопнул его по плечу и ушёл помогать новичку с установкой блинов на штангу.

"Хорошо

, — подумал Лукас, выходя на улицу. —

Вечером я буду смотреть на пьяного поляка и не думать о ней. План отличный. Потому что ни один другой не работает".

По дороге обратно, под леденящим утренним дождём, который начал сеять с неба, шаги Лукаса перестали быть такими выверенными. И тишина внутри, та самая, что он пытался заполнить лязгом железа и болью в мышцах, снова начала звенеть тем самым, невыносимым, отсутствием.

Он загнал призрака в клетку из стали и пота. Но он не исчез. Просто ждал, тихий и уверенный в своей правоте, в самой глубине, куда не доставали ни штанги, ни ледяной душ, ни вся шотландская гордость этого мира.

Глава 3.

Тишину мастерской нарушил незнакомый звук — не шарканье бахил, а чёткий, уверенный стук каблуков по бетонному полу. Елена оторвалась от микроскопа, сняла очки. В дверном проёме стоял мужчина. Не сотрудник музея — те ходили бесшумно, сливаясь с фоном. Этот человек нёс с собой пространство другого измерения: дорогой, но не кричащий костюм, запах кожи и чего-то цитрусового, а главное — смелое, оценивающее внимание.

— Извините за вторжение, — сказал он, и его голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, заполнил комнату. — Меня направила Катерина. Я Максим.

Он подошёл ближе, не дожидаясь приглашения. Его взгляд скользнул по мольберту, задержался на сине-чёрной плоскости оргалита, потом перешёл на неё. Елена почувствовала, как под этим взглядом её профессиональная броня — халат, очки, бесполый пучок волос — внезапно стала прозрачной.

— Чем могу помочь? — спросила она, и её собственный голос прозвучал ровнее, чем она ожидала.

— У меня есть картина. Позднесоветский период, малоизвестный автор. Хочу оценить и, возможно, отреставрировать. Катя сказала, что Вы можете дать контакты проверенных частников.

— Музей не оказывает таких услуг. Вы можете обратиться в реставрационный совет, — отчеканила Елена, возвращаясь к микроскопу. Тактика отступления. Дать стандартный ответ. Закрыться.

— Я знаю, что музей не оказывает. Но я также знаю, что лучшие специалисты — здесь. — Он сделал ещё шаг. Теперь она чувствовала его запах — не просто парфюм, а тепло кожи под ним, смешанное с энергией человека, привыкшего получать то, что хочет. — Мне нужен не регламент. Мне нужен результат.

Елена вздохнула, отложила скальпель. Подняла на него взгляд. Он был красив — не классической, а какой-то хищной, жизненной красотой. Серебро в висках, твёрдая линия подбородка, глаза цвета тёмного янтаря, которые изучали её с беззастенчивым интересом.

"Неплохой мужчина,

— пронеслось в голове с безупречной, автоматической констатацией. —

Уверенный. Успешный. С хорошим вкусом, раз пришёл сюда. Мечта многих. Это ли не подарок судьбы, Лена?"

И тут же, как по накатанной, заработал внутренний препарирующий аппарат. Уверенность? Не уверенность, а наглость. Привычка покупать всё, включая внимание. Он нарушает границы, потому что может. Это не сила характера, а привилегия кошелька. Интерес к искусству? Он даже не спросил про её работу, а уже оценивающе смотрит на неё. Его интерес — инвестиционный. Он не видит боли эпохи в этих трещинах, он видит товар.

— Ваша работа… — он кивнул в сторону "Попытки №3". — Интересно. Умирающий свет как товар. Меланхолия сейчас в цене.

Вот именно. Елена почувствовала укол раздражения и, чёрт побери, азарта. Он попал в точку, но перевёл её внутреннюю трагедию в рыночные категории.

— Это не товар, — холодно сказала она. — Это диагноз.

— Тем более. Диагнозы тоже продаются. Дорого. — Он улыбнулся. Улыбка была обаятельной, но в ней читалась игра. — Я готов заплатить. Не музею. Вам. Лично. Чтобы вы взялись за мою картину. Вне регламента.

Это было уже прямое вторжение. Не только в пространство, но в её этику. Елена почувствовала, как напрягаются мышцы спины. Её собственная сила, её неприступность, которую она годами выстраивала, вдруг обернулась против неё. Она не могла просто смутиться и отвернуться, как сделала бы другая женщина. Она должна была дать отпор. Соперничать. И это ощущение борьбы, а не флирта, было неудобным, чужим.

— Я не занимаюсь частной практикой, — сказала она, подчёркивая каждое слово. — И не продаю свои навыки в обход правил.

— Всем что-то нужно, — мягко парировал Максим. Его взгляд скользнул по её простой одежде, по чистым, без единого украшения рукам. — Просто не у всех хватает денег этого хотеть.

Лена опустила глаза на свои руки вслед за его взглядом. Голые запястья, чистые пальцы — ни единой побрякушки. Для неё это честность и удобство. Но в его понимании наверняка очередное подтверждение, что у неё есть цена. Просто надо понять, какая. Она прекрасно понимала иронию: сама придумала этот смысл, сама обиделась — и всё равно ничего не могла с собой поделать. Гнев, горячий и ясный, подступил к горлу. Он пытается купить её. С первого же взгляда отнёс к категории "нуждающихся". Лена встала, отодвинув стул. Теперь они стояли друг против друга, разделенные лишь мольбертом. Она была почти его роста, и это физическое равенство делало ситуацию ещё более напряжённой.

— Или у кого-то слишком много денег, — произнесла она тихо, глядя не на него, а на тёмные пятна на картине, — чтобы покупать даже то, что нельзя купить. Внимание. Уважение. Чужие память и боль. Или, — она перевела взгляд на Максима, и в нём блеснул холодный огонь, — что хуже, находится тот, кто так любит деньги, что готов продать всё это.

Он засмеялся. Искренне, с одобрением.

— Отлично сказано. Почти как у того художника. — Он помолчал, давая ей понять, что её выпад принят, но не отменяет его намерений. — Тогда, может, дадите совет? Как специалист специалисту. Куда пойти? Кому довериться?

Елена почувствовала ловушку. Отказать в консультации теперь значило бы выглядеть мелко, обиженно. Она выдала ему короткий, чёткий алгоритм: архивы, экспертиза, лицензированные мастерские. Он слушал внимательно, кивая, но в его глазах читалась усмешка: "Мы оба знаем, что я пойду другим путём".

Когда она закончила, он достал визитку. Тонкий чёрный картон, только имя и номер.

— Спасибо. Вы невероятно компетентны. — Он протянул визитку. Она взяла, не глядя. — И ещё. Даже если вы не хотите работать на меня… Может, просто выпьем кофе? Как коллеги по несчастью, застрявшие в мире, где искусство стало то ли товаром, то ли диагнозом.

Это было уже не предложение о работе. Это было свидание. Елена увидела в его глазах азарт охотника, который наткнулся на неожиданно сложную дичь. И она поняла, что её отказ от работы лишь разжёг его интерес. Он воспринял её принципиальность как вызов.

Лена опустила взгляд на визитку. "Максим Игоревич". Ни компании, ни должности. Только имя — будто оно само должно всё объяснить. И объясняет. Она представила его кабинет в историческом здании где-нибудь в Золотом Треугольнике Петербурга, его руку, протягивающую контракт.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

"Соглашайся,

— прозвучал внутри голос усталой рациональности. —

Он интересный, успешный, неглупый. Это логично. Это правильный шаг для нормальной женщины. Ты же устала быть щитом. Может, это шанс?"

Но другой голос, тот, что дрожал где-то в глубине, кричал о нарушении границ, о цинизме, о том, что этот мужчина не ищет тишины вдвоём. Он ищет трофей.

— Хорошо, — услышала она свой голос, ровный и спокойный. — Кофе. Только кофе.

Максим улыбнулся, как будто только этого и ждал.

— Завтра? В пять? Я заеду.

Он кивнул и вышел, оставив после себя след возмущённого воздуха и запаха дорогой кожи.

Елена опустилась на стул. Руки слегка дрожали, но не от волнения, а от накопленного напряжения противостояния. Она взяла визитку, крутанула её в пальцах и с силой швырнула в мусорную корзину для ветоши. Тонкий картон бесшумно упал на комки засохшей грязи и салфетки, пропитанные растворителем.

И тут её накрыло. Волна не гнева, а горькой, почти физической насмешки над собой. Она откинулась на спинку стула и засмеялась тихо, одной лишь грудью, без звука. Слёз не было — только сухая, усталая истерика абсурда.

"Вот оно, чудо,

— думала она, глядя на запертую дверь. —

Я ждала чуда. Ждала знака. Ждала, что вселенная каким-то невероятным образом пошлёт мне… его. Кого? Неизвестно. Какого-то принца на белом коне из туманной сказки собственного изготовления. А что на деле? Заходит в мастерскую богатый, красивый, уверенный в себе мужчина. Умён настолько, чтобы понять, о чём моя работа. Настойчив. Заинтересован. Предлагает всё — деньги, внимание, выход из рутины. И что же делает Елена, великая страдалица по несбыточному?"

Она провела рукой по лицу, словно стирая усталость.

"Препарирует. Находит изъян в каждом достоинстве. Роет, копает, выискивает скрытые мотивы, как будто все вокруг — такие же сложные, повреждённые артефакты, как её картины. И в итоге — отталкивает. Защищается. Потому что он — не тот. Потому что он реальный, а не призрак. Потому что он хочет её купить или завоевать, а не… что? Просто молча стоять рядом и дышать в такт?"

Горькая усмешка кривила её губы. Она поймала себя на этой мысли и тут же убила её насмешкой.

"Какого чёрта ты тогда ждёшь, дура

? — спросила она себя со всей беспощадностью. —

Мужчину без прошлого, желаний и амбиций? Фантома, созданного из твоего же страха и тоски? Или тебе просто нравится быть несчастной в своей идеально отстроенной крепости? Нравится жалеть себя, глядя на гаснущий свет, вместо того чтобы попробовать зажечь хоть какой-нибудь, пусть даже неидеальный, пусть купленный в ближайшем ларьке?"

Ответа не было. Была только знакомая, давящая тишина мастерской, теперь отягощённая этим новым знанием. Она не просто боялась. Она сама была тюремщиком в своей цитадели, отказываясь от ключей, которые ей протягивали, потому что они не подходили к воображаемому, идеальному замку.

Она не хотела этого свидания. Она согласилась потому, что иначе чувствовала бы себя слабой — той, которая убегает. Она должна была доказать себе, что контролирует ситуацию, что может позволить себе такой нейтральный, рациональный контакт. А теперь ей предстояло провести вечер, играя роль "нормальной женщины", препарируя каждую его реплику и чувствуя, как её собственная сила делает её неловкой и одинокой в этой игре, правила которой она отвергала, но в которой, по иронии судьбы, всё равно согласилась участвовать. Или которую придумала сама.

Глава 4.

Чем яростнее он пытался забыть сон, тем упрямее тот возвращался. Не целиком, а обрывками, которые застревали в сознании, как обычно осколки снаряда застревали в его теле.

Вначале это была только физиология: тепло, вес, запах. Теперь же, под гнётом его постоянного анализа, проявились детали. Не лицо — нет, он все еще не мог его собрать. Но сцена. Словно кто-то выхватил один кадр из забытого фильма и впечатал ему в память.

Сон начинался не с образа, а с ощущения — его собственного тела, разлитого по постели, тяжёлого, как будто каждая косточка нашла своё место. Мышцы, которые днём были стальными тросами, сейчас превратились в тёплую, податливую глину. Он слышал её дыхание — ровное, глубокое, у самого уха. Волосы щекотали плечо. И он не хотел шевелиться, боясь спугнуть этот покой.

А потом она пошевелилась во сне. Чуть сдвинула бедро, и его тело отозвалось мгновенно — тем самым первобытным, неуправляемым жаром, который он так ненавидел в себе.

"Не просыпайся

, — подумал он словно в осознанном сне. —

Пусть продолжается

". И оно продолжалось.

Они были в помещении. Низком, наполненном дымом и звуком. Джаз. Саксофон выводил томную, извилистую мелодию, контрабас отбивал ленивый ритм.

"Джаз?

— с недоумением думал Лукас, ворочаясь в холодной постели. —

Какой джаз? Я вообще не слушаю джаз"

. Но во сне он знал эту мелодию, и она казалась единственно возможным саундтреком для этого момента. Воздух был густым, сладковатым от дорогого табака и старого дерева.

Она сидела рядом, вполоборота к небольшой сцене, где тускло светился одинокий софит. Он видел ее профиль, тот самый роковой изгиб шеи, длинной и прямой, и ему безумно захотелось провести по нему кончиками пальцев — от плеча до затылка, медленно, чувствуя, как мурашки начинают бежать по её коже и представляя, как в этот момент её дыхание становится глубоким и частым, как желание начинает просыпаться в ней.

Её рука лежала у него на бедре, слишком близко к паху, слишком уверенно, не как приглашение, а как факт, как самое естественное место в мире. Он почувствовал, как напряглись мышцы живота, как перехватило дыхание от этого лёгкого, почти невесомого веса. Она даже не гладила — просто держала руку. И этого было достаточно, чтобы мир сузился до точки их соприкосновения.

Он наклонился к ней, движимый импульсом, который не требовал обдумывания. Целью был не поцелуй, а то пространство за её ухом, где кожа пахла не духами, а чем-то неуловимо свежим и чистым — как ветер после дождя на вересковой пустоши, смешанный с теплотой её тела. В этом запахе была вся природа, а не химия. Он почти коснулся губами её мочки, когда она начала поворачивать голову. Он уже чувствовал, как её дыхание меняет воздух вокруг, как её ресницы трепещут от его дыхания…

И в этот миг, за долю секунды до того, как увидеть её лицо, сознание, словно сработавшая сигнализация, рвануло его наверх — в холодные синие сумерки его спальни. Он лежал, застыв, ощущая не исчезновение сна, а его жестокий, физический откат: стук сердца в ушах, судорожно сжатые челюсти и липкий жар между ног, который пульсировал в такт сердцу, напоминая о том, что тело отказалось верить в обман.

"Отлично,

— подумал он, с ненавистью глядя в потолок. —

Ещё один день начинается с того, что я сохну по миражу".

Изгиб. Именно этот образ застрял у него в голове. Не просто изгиб шеи — а тот, из того момента. Переходящий в плечо под очень конкретным, острым углом. Такой, когда голова склонена набок, а шея остается прямой, вытянутой, создавая линию, одновременно уязвимую и гордую. Он мысленно обводил эту линию снова и снова — от мочки уха до ключицы, — и каждый раз тело отзывалось глухой, ноющей волной. Он видел эту линию тысячу раз за последние несколько дней — у женщины, читавшей в метро, у официантки в кафе, у медсестры с обычного осмотра перед миссией. И каждый раз внутри что-то сжималось, а потом отпускало с горьким послевкусием: "Не то. Совсем не то". Его пальцы словно помнили точную траекторию, и никакая другая не подходила.

И еще — молчание. Не просто отсутствие слов. А то особое качество тишины, которая не была пустотой, а была наполнена присутствием. Тишина, которая жила даже под томные звуки саксофона. Тишина, в которой можно было услышать биение двух сердец и различить, где чье. И своё — ускоряющееся, сбившееся с привычного ритма.

Он рывком сбросил одеяло и пошёл в душ. Включил холодную воду, надеясь, что ледяные иглы привычно вопьются в кожу, сотрут остатки сна. Но тело не слушалось. Жар всё ещё пульсировал где-то глубоко, не желая отступать.

Он стоял под струями, закрыв глаза, и вдруг его собственная рука скользнула вниз — не спеша, словно в трансе. Сначала кончики пальцев просто касались, изучали, заставляя мурашки бежать по всему телу. Дыхание сбилось. Он представил, что это не его ладонь, а её рука — та самая, что лежала на его бедре во сне. Медленно, очень медленно, он повторил траекторию, которую помнила кожа: от низа живота выше, обводя напряжённые мышцы, задерживаясь там, где давление отзывалось глухим, сладким стоном, застревающим в горле. Холодная вода смешивалась с жаром, создавая странное, почти болезненное наслаждение. Он сжимал веки, пытаясь удержать её образ — изгиб шеи, прядь волос, упавшую на лицо, — но картинка распадалась, оставалось только ощущение собственных пальцев, уверенных и знающих, чего хотят. Оргазм накрыл его внезапно, выгнув спину дугой, выбив из груди глухой, сдавленный выдох. Он кончил в свою ладонь, прижавшись лбом к холодному кафелю, и несколько секунд просто стоял, тяжело дыша.

"Вот и всё,

— подумал он с горькой усмешкой, смывая с себя остатки липкого жара. —

Ничего сложного. Тело работает. Значит, проблема не во мне. Просто нужна нормальная разрядка. С живой женщиной. Найду — и всё пройдёт".

Он вытерся, оделся, даже не взглянув на своё отражение. И решил, что сегодня же вечером отправится на охоту. В конце концов, он профессионал. Заменить один образ другим — что может быть проще?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вот так и получилось, что Лукас отправился в бар подальше от дома, возле вокзала Ватерлоо, не с целью забыться, а с миссией, которую сам себе не решался назвать. Он специально выбрал место подальше от дома.

"Если миссия завершится неуспешно, я сюда больше не вернусь. Это просто останется моим единственным провалом".

Это была полевая работа. Сбор данных. Нужно было доказать эмпирически: ни один реальный контакт не даст того сочетания — того изгиба, той тишины, того запаха. Той сцены. Все женщины будут другими, а значит, его призрак будет окончательно развенчан как несбыточный идеал. И втайне, в самой глубокой, преданной части души, он надеялся, что ошибается. Что он найдет это. Хотя бы отголосок.

Этим вечером бар был выбран не случайно. Он был узким, длинным, тонущим в медном полусвете. Здесь смешивались одинокие жители соседних апартаментов, туристы и те, кто, как и он, ждал поезда. Лукас занял место у стойки, заказал виски и начал сканировать помещение. Его взгляд, отточенный годами, быстро разделил людей на категории: "не представляет интереса", "потенциальная угроза", "нейтрал". И… "объект для проверки".

Их было несколько. Женщина в красном платье смеялась слишком громко — нет. Девушка с ноутбуком в углу — слишком закрыта, ее поза говорила о желании отгородиться, а не о возможности той тишины-на-двоих. Потом его взгляд скользнул по профилю у дальнего конца стойки.

Он остановился. Сердце сделало один тяжелый, глухой удар. Профиль. Темные волосы, собранные в небрежный пучок, открывавшие шею. И — да, этот изгиб. Прямая, длинная линия шеи, резко, но плавно переходящая в округлость плеча под углом, который ударил его в солнечное сплетение памятью. Она сидела, чуть развернувшись к подруге, и ее профиль на мгновение, в этом полумраке, был ослепительно знаком. Не надежда — паника. Вот она. Контрольная точка совпала. Тело отозвалось раньше разума — адреналиновой волной, сухостью во рту.

Лукас допил виски, ощущая, как обжигающая жидкость возвращает ему иллюзию контроля.

"Докажи, что это не она,

— приказал он себе. —

Подойди и докажи. Она засмеется другим смехом. У нее будут другие глаза. Это просто совпадение линий".

Он подошел. Придумал какую-то незначительную фразу о том, что все места заняты, можно ли присоединиться. Когда она повернулась, он увидел лицо — приятное, оживленное, с умными карими глазами и легкой улыбкой. Не те глаза. Не та улыбка. Не та структура скул. Разочарование ударило по нему с силой физической потери, оставив после себя пустоту и стыд.

Но отступать было поздно. Да и не зачем. Его исследование продолжалось. Ее звали Элис. Она оказалась умной, ироничной, и между ними завязался тот самый легкий, ни к чему не обязывающий диалог, который и приводит людей в такие бары. Лукас работал на автопилоте: улыбался в нужные моменты, поддерживал разговор, и все это время вел внутренний протокол: "Голос — не тот. Тембр выше. Жесты — шире, размашистее. Запах — цитрусовый парфюм, перебивающий все. Нет даже намека на природу. Контрольная точка не подтвердилась. Объект не соответствует параметрам призрака".

Именно эта холодная констатация и привела их позже в безликий номер ближайшего отеля. Если это не ОНА, то не имеет значения, кто. Это просто следующий этап сбора данных. Эксперимент под кодовым названием "Физический контакт с субъектом, частично совпадающим по одному визуальному параметру".

Когда они вошли в номер, Лукас на секунду закрыл глаза, пытаясь вызвать перед собой её образ — изгиб шеи, тепло. Но ничего не приходило. Только пустота, в которой не было даже отголоска. И это пугало его сильнее, чем любой провал на задании. Он мог кончить — оргазм наступил бы, механизм сработал бы, как часы. Но он не мог представить её. Не мог заменить Элис на ту, другую, даже в своём воображении. Словно оно хранило верность тому сну, который он так отчаянно пытался забыть.

Номер в ближайшем к бару отеле был стерильным. Никаких личных вещей, никаких запахов, кроме ароматизатора "морской бриз". Элис расстегнула его рубашку со смелой, немного наигранной небрежностью. Лукас позволил, наблюдая за ситуацией со стороны. Он смотрел, как её пальцы скользят по пуговицам, и думал: "Она делает это умело. Опытно. Знает, что нравится мужчинам".

Его руки, знавшие как причинять боль, как обезвреживать, теперь выполняли другую программу.

Тактильность. Он проводил ладонями по её коже, сравнивая. Здесь слишком гладко, подумал он. Слишком мягко. Нет той лёгкой шершавости, от которой электризуются кончики пальцев. Её дыхание было частым, прерывистым, с лёгким перегаром от коктейля. Он вдруг с тоской вспомнил ровное, спокойное дыхание из сна — как волны. Это же было не просто дыхание, это был ритм, в который хотелось погрузиться. Запах парфюма смешивался с потом, заглушая природный запах кожи. Никакого вереска. Никакой сладковатой пыльности.

"Секс — это оргазм и ничего больше,

— думал он, двигаясь с выверенной, почти механической точностью. —

Механическое действие, цель которого — разрядка. Так должно быть. Так есть. Так всегда было".

Но он знал, что врёт. Потому что в этом движении не было жизни. Не было того, что случилось во сне — когда он просто лежал, прижимаясь щекой к её волосам, и чувствовал, как мир переворачивается.

Он действовал по схеме, вызывая в себе и в ней отклик. Это была работа профессионала по достижению цели. Цель — оргазм как доказательство жизнеспособности, как финальная точка в протоколе. Он концентрировался на технике, на углах, на давлении. Элис отвечала, её тело было отзывчивым, и он отметил про себя: "Пункт "удовлетворение партнера" выполняется".

Но в кульминационный момент, вместо того чтобы погрузиться в ощущения, произошёл сбой. Оргазм пришёл — короткий, похожий на чихание. Мышцы сократились, как и положено, рецепторы отработали. Но внутри ничего не дрогнуло. Пустота. Он не представлял её. Он не чувствовал её. Он чувствовал пустоту. Ту самую, вырезанную пустоту у своего левого плеча, где должно было лежать иное плечо, иная голова. И из этой пустоты на него хлынул не экстаз, а леденящий ужас и жгучая жалость — к себе, к этой чужой, милой девушке под ним, к их обоюдному, жалкому заблуждению.

Он завершил акт, выполнив программу до конца. Откатился на спину, глядя в безликий потолок. Сердце колотилось не от страсти, а от паники. Эксперимент провалился. Не просто не удался — он дал отрицательный результат, доказавший обратное. Его тело не просто отвергло замену. Оно яростно, на клеточном уровне, потребовало оригинал.

Элис заснула быстро, довольная, обняв подушку. Лукас лежал рядом, прислушиваясь к её ровному дыханию. В номере, который "почти ничем не пах", его охватила ярость. Не на себя, не на неё. На сон. На призрак. Этот "успешно выполненный контакт" был последним доказательством: его тело помнит эталон. И оно не примет подделку.

"Так почему же та хрень?

— мысленно выругался он, глядя в темноту. —

Почему то было… всем? А это — ничем?".

Он поднялся, тихо оделся. Оставил на тумбочке деньги — больше, чем нужно для завтрака, чувствуя себя ещё большим ублюдком. Вышел в предрассветный Лондон. Воздух был влажным, холодным, густым от выхлопов. Возвращение к работе, к миссиям, к риску и адреналину, теперь казалось ему единственным спасением от этого мирного, бытового ада, где его терзали призраки. Но и там его ждал провал. Потому что его главный инструмент, концентрация, был сломан. Его разум был занят поиском того, чего не могло быть.

Он загнал призрака в клетку из стали, пота и теперь — чужой плоти. Но призрак не исчез. Он стал только сильнее, требовательнее. И в ту секунду, когда он уже почти заснул под утро, ему показалось, что чьи-то невидимые пальцы провели по его позвоночнику — сверху вниз, медленно, обещая, что он ещё вернётся в тот самый джазовый клуб. И на этот раз — увидит её лицо.

Лукас понимал, что его тактическое отступление закончилось. Начиналась война на уничтожение. Либо он найдёт источник этого света и докажет, что он реален, либо свет угаснет навсегда, утянув за собой в темноту последние остатки его рассудка.

Глава 5.

Четыре месяца пролетели так быстро, что, казалось, кто-то просто перемотал жизнь Лены на повышенной скорости, вырезав все промежуточные кадры. Остались только ключевые сцены: ужин в ресторане, разговор в машине, его рука на её колене, дверь его квартиры, свет торшера, падающий на простыни. И ещё — тот самый первый вечер, с которого всё началось.

Они встретились в маленькой кофейне на Малой Садовой, как и договаривались. Максим приехал раньше, занял столик в углу и терпеливо ждал, листая что-то в телефоне. Лена пришла за несколько минут до обговорённого времени и некоторое время простояла снаружи, наблюдая за ним, словно решаясь войти. Максим встретился с ней взглядом, она зашла, а он даже бровью не повёл — только встал и отодвинул для неё стул.

Кофе затянулся на три часа. Он оказался не только красивым и настойчивым, но ещё и остроумным, с живым, небанальным чувством юмора. Они спорили о современном искусстве (он защищал рынок, она — чистоту жеста), и в какой-то момент Лена поймала себя на мысли, что ей не скучно. Это было опасно.

Он предложил подвезти её до дома. Она согласилась. У её подъезда он не стал выходить, не стал проситься в гости — просто сказал: "Мне было хорошо. Давай повторим". И уехал.

Через три дня они снова встретились — уже в ресторане с видом на Исаакий. Вино, долгий взгляд, его пальцы, случайно коснувшиеся её запястья. А потом — его предложение: "Поехали ко мне. Посмотришь картину, о которой я говорил".

Картина оказалась в его лофте на набережной Фонтанки: огромное полотно забытого московского концептуалиста, которое требовало реставрации. Но Лена почти не смотрела на неё. Она чувствовала его дыхание у своего затылка, пока он объяснял историю создания, и вдруг поняла: сейчас произойдёт то, чего она старалась избегать с ним, потому что это могло привести к тому, чего ещё никогда не было в её жизни, привязанности. С чьей бы то ни было стороны.

Он поцеловал её первым и это было странно, не так, как она ожидала: не страстно и нетерпеливо, а нежно и аккуратно. Его руки, которые в мастерской были такими уверенными, дрожали, когда он расстёгивал пуговицы её блузки. Лена почувствовала азарт: она привыкла к мужчинам, которые берут, командуют, знают всё наперёд. А этот, казалось, боялся.

— Ты чего? — спросила она тихо, останавливая его ладонь на своей талии.

Он замер, посмотрел ей в глаза — и вдруг усмехнулся той самой обаятельной улыбкой, но без игры.

— Боюсь сломать, — выдохнул он. — Ты не похожа на тех, к кому я привык.

— Это на кого?

— На сногсшибательных московских красоток, которые знают все позы клубнички и умеют только демонстрировать себя. — Он провёл пальцами по её ключице, почти невесомо. — А ты… другая. Настоящая. И я не знаю, что с этим делать.

Лена хотела съязвить, сказать что-то про "интеллектуальную добычу", но не смогла. Вместо этого она сама притянула его голову к себе и поцеловала. Дерзко, почти вызывающе, показывая, что не собирается быть ни трофеем, ни хрупкой вазой.

Они переместились в спальню, и там, в приглушённом свете торшера, всё пошло не по привычному для Лены сценарию. Максим оказался на удивление мягким, почти застенчивым, он словно забыл о своей обычной напористости, спрашивал каждое движение, замирал, когда она говорила «да», и улыбался, когда она командовала. А она командовала, впервые за долгое время не играя роль "нормальной женщины", а просто делая то, что хотела. И ему это нравилось.

— Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, когда она, смеясь, убрала прядь волос с его лица. — Ты самая непокорная женщина, которую я встречал.

— А ты — самый аккуратный мужчина, — ответила она. — Неожиданно.

Потом они лежали в темноте, и он рассказывал, как устал от Москвы, от гонки, от женщин, которые смотрят только на кошелёк. Что переехал в Петербург, потому что здесь воздух другой — медленнее, тише, честнее. И что хочет семью, детей, вечера без гаджетов.

Лена слушала и молчала. Она не была готова к такой откровенности. И не была уверена, что поверила ему до конца. Но тот вечер запомнился ей надолго — как первый раз, когда мужчина оказался слабее, чем его образ, и когда её собственная сила не стала оружием, а стала чем-то вроде приглашения.

А потом были ещё встречи. Ужины, прогулки по набережным, споры об искусстве, секс, то нежный, то страстный, но всегда с каким-то надломом, с ощущением, что оба играют роли, которые не до конца себе выбрали.

И вот теперь она лежала в его постели, слушая, как он бреется за стеной. За окном уже был март. Снег сходил с крыш, обнажая мокрый шифер, и по утрам откуда-то с Невы доносился птичий гомон — будто город просыпался после долгой спячки. Даже воздух стал другим: не сырым и липким, а влажным и свежим, пахнущим талой водой и чем-то обещающим.

Тело было расслабленным, в мышцах приятная, неглубокая усталость, как после хорошей тренировки. Секс был хорошим. Техничным, внимательным, изобретательным. Как работа высококлассного массажиста, знающего все триггерные точки. Он умел доставить удовольствие. Её тело отвечало — искренне, без фальши. Но ум в эти моменты словно отключался, превращаясь в стороннего наблюдателя, который с холодным интересом фиксировал: "Вот сейчас будет оргазм. Да, вот он. Качественно".

Это было не то. Это было именно «не то», против чего восставало всё её естество, но что её рациональная часть упрямо называла «вполне достаточно». Она препарировала и эти ощущения:

"Нравится? Да. Приятно? Безусловно. Но где… жар? Где это чувство, что ты не контролируешь процесс, а растворяешься в нём? Где опасность?"

.

Опасности не было. Была безопасная, комфортная сделка. Он получал её — сложную, не сразу покорявшуюся, «интеллектуальную трофеину». Она получала… что? Подтверждение, что она всё ещё желанна. Практику в роли "нормальной женщины". Искупительный ритуал, который должен был стереть ту самую щемящую жажду чуда. Не стёр.

И теперь, когда за окном начиналась весна, время, когда даже самые закостенелые циники ожидают чего-то нового, Лена вдруг с остротой поняла: она не хочет больше анализировать. Не хочет раскладывать по полочкам, что хорошо, а что плохо, что логично, а что нет. Она хочет просто жить. Чувствовать. Возможно, даже позволить себе ту самую слабость, которую так долго презирала. Но не здесь, не с Максимом, который заслуживал женщины, готовой подарить ему семью, вечера без гаджетов, детей. А она не была готова. И не хотела тратить его время.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Максим вышел из ванной, закутанный в полотенце на бедрах. Капли воды блестели на рельефной груди. Он улыбнулся ей улыбкой хозяина положения, довольного проведённой ночью.

— Кофе? — спросил он, и в его тоне была привычная, не терпящая отказа уверенность.

— Да, пожалуйста.

Она наблюдала, как он двигается по кухне-гостиной своего лофта. Всё здесь было идеально: панорамные окна, дизайнерская мебель, пара дорогих картин на стенах (не советских, конечно, более ликвидных). Это был мир, куда её затянуло, как в мягкую, но безвоздушную трясину. Она играла свою роль: умная, самостоятельная, слегка ироничная женщина, которая не цепляется и не требует. Он играл свою: успешный, щедрый мужчина, который может себе позволить такую нестандартную "роскошь".

Он принёс два капучино, сел на край кровати.

— Слушай, у меня на следующей неделе деловая поездка в Лондон, — сказал он небрежно, как о чём-то само собой разумеющемся. — Лететь дня на три. Поехала бы со мной? Смена обстановки. Покажу тебе пару галерей, которые тебя заинтересуют. Поужинаем в нормальном месте.

Максим смотрел на неё, ожидая благодарного согласия. Он был уверен, что это щедрое предложение, которое нельзя отвергнуть.

Елена отпила глоток кофе, поставила бокал на тумбочку. Движения её были медленными, обдуманными.

— Нет, Максим, — сказала она тихо, но чётко. — Я не поеду.

Он нахмурился, больше от удивления, чем от обиды.

— Почему? Работа? Я могу…

— Не в работе дело. — Она встретила его взгляд. В её серо-голубых глазах не было ни злости, ни игры. Только усталая ясность. — И вообще. Нам надо перестать это делать. Встречаться.

Наступила тишина. Гул города за окнами казался вдруг очень громким.

— Объясни, — потребовал он, и в его голосе впервые появились нотки непонимания, почти раздражения. — В чём проблема? Всё же было отлично.

— В том-то и дело, что "отлично", — сказала она, и в её голосе прозвучала та самая горькая самоирония. — Всё было правильно, красиво, удобно. Как по учебнику. Но я… я не могу больше жить по учебнику, Максим. Даже очень хорошему. И быть для кого-то "интересным проектом". Даже если проект нравится.

— Ты усложняешь, — отрезал он, вставая. Его поза стала защитной. — Я предлагал тебе больше, чем просто секс.

— Ты предлагал мне сделку. Я попробовала. И поняла, что не покупатель. Мне жаль.

Он смотрел на неё, пытаясь понять, блефует ли она, играет ли в какую-то сложную игру. Но Елена уже встала и начала одеваться — спокойно, без спешки, как в своём ритуале. В её движениях была окончательность.

— И что ты будешь делать? — спросил он, и в его тоне сквозила неподдельная, почти профессиональная любознательность. — Ждать своего принца?

Она застегнула джинсы, натянула свитер. Повернулась к нему.

— Нет, — ответила она честно. — Принцев не бывает. Но, может быть, я перестану убегать от ощущения, что они могли бы быть. И перестану тратить чужое время. Ты хочешь семью, Максим. А я… я пока не знаю, чего хочу. Но точно не роли.

Она вышла, не оглядываясь. В лифте, глядя на своё отражение в полированной стали, она не чувствовала ни триумфа, ни печали. Была только огромная, звенящая пустота. Та самая, но теперь — выбранная. Она не поехала в Лондон. Она свернула с наезженной колеи в никуда. И впервые за долгое время эта неизвестность не пугала её, а дышалась тихим, чистым холодом свободы.

Глава 6.

Работа была лучшим решением всех проблем. Она не давала кайфа, но начисто выжигала всё лишнее, оставляя только чистое, белое пламя концентрации.

Перед вылетом он проверил снаряжение ещё раз: бронежилет — на разрыв, оружие — на смазку, аптечка — на комплектацию. Всё по списку. Машинально, на автомате. Руки делали своё дело, а мысли блуждали где-то далеко, в той самой пустоте, которую он так ненавидел.

"Сосредоточься, — приказал он себе. — Сначала работа. Потом развалишься".

Операция растянулась на три дня. Лукас стоял в затемнённой комнате оперативного штаба в Таллине и смотрел на мониторы. На экранах — вид из камер наблюдения за складом в промзоне. Камеры были стационарными, с ночной подсветкой, дешёвый китайский ширпотреб, но для этой задачи сойдёт. Лукас переключил один из каналов на тепловизор: две тёплые точки внутри ангара двигались медленно, как рыбы в аквариуме. Первые двое суток — чистое наблюдение: грузчики сновали с ящиками, охранники курили у ворот. Лукас почти не спал, пил чёрный кофе и ждал.

Сон почти не приходил. А когда приходил, то был смазанным, беззвучным, как старая фотография, выцветшая на солнце. Не было джаза, не было запаха табака и свежести, не было того изгиба шеи. Только смутное чувство утраты, которое он ловил уже утром, в первые секунды пробуждения. И он, к своему ужасу, скучал. Скучал по яркости, по наваждению, по тому, как это всё заполняло собой каждый уголок его сознания, не оставляя места для других призраков.

Другие призраки были здесь, в этой комнате. Они вылезали в тишине между радиопереговорами, в запахе старого кофе и нагретого пластика, в монотонном гудении вентиляторов охлаждения. Флешбэк настиг его внезапно, как всегда: не образ, а звук. Не саксофон, а низкий гул перед взрывом, потом — оглушительная тишина, в которой звенели собственные уши, и далёкий, как из другого мира, детский плач. Запах пыли и бетонной крошки, оседающей на языке. Тяжесть в груди, которая не проходила неделями. Белград. Обрушение стены. Он не видел лиц, только пыль и тень, которая навсегда легла на сетчатку. Его рука непроизвольно сжалась в кулак, ногти впились в ладонь. Боль вернула его в реальность. "Забудь, — приказал он себе. — Это было давно. Работай".

— "Шеф", всё чисто, — доложил голос в наушнике. — "Барракуда" на подходе. Цель движется к точке сближения.

— Ведём, — хрипло ответил Лукас, стирая со лба холодный пот. Он переключил канал: — Всем постам: соблюдать тишину в эфире. Фиксация только визуальная. Курьер может быть с "хвостом".

Он наблюдал, как на экране две фигуры обмениваются чемоданчиками. Один — в спортивном костюме, второй — в кожаном пальто. Типичная встреча "на нейтральной полосе". Жесты отточенные, без лишних движений. Профессионалы, но не высшего звена. Всё было сухо, технично. Никакого адреналина, только холодная констатация факта. Он отдал команду группе захвата.

— "Барракуда", работаем.

На мониторах замелькали тени, движения были быстрыми и чёткими. И тут всё пошло не по плану. Один из охранников заметил группу захвата раньше времени. Выстрелы. Лукас услышал их в наушнике — сначала сухие хлопки, потом крики. Он выругался, схватил автомат и побежал к месту засады, перекрывая каналы связи и координируя отход.

Увидел "Барса" — молодого парня из его группы, который лежал на земле, прижимая руку к животу. Кровь просачивалась сквозь пальцы.

— На выход! — рявкнул Лукас, прикрывая его. — Быстро!

Они отстреливались, отходя к машинам. Человек в кожаном пальто попытался выбросить чемоданчик, но его скрутили за секунду. Пули цокали по стенам, взрывали бетонную крошку. Лукас тащил "Барса" почти волоком, чувствуя, как тяжелеет его тело. Запрыгнули в бронированный джип, водитель дал газу. Через минуту они уже мчались по шоссе, оставляя позади дымящийся склад.

В безопасном месте Лукас осмотрел рану. Пуля задела ребро, повезло — не задела внутренности. "Барс" был бледен, но держался.

— Чемодан? — прохрипел он.

— У наших, — ответил Лукас, накладывая жгут. — И навигатор курьера тоже. Дальше пойдём по цепочке на поставщика. Своё дело сделали.

— Медосмотр, — коротко бросил Лукас. — После возвращения зайди к врачам.

— Да нормально, — буркнул "Барс", кривясь от боли. — Перевяжут — и порядок. Я крепкий.

— Перевязка может лишь создать новые проблемы, если не лечить, — сказал Лукас, и в этот момент сам удивился своим словам. — Рана внутри. Снаружи заживёт, а под кожей будет гнить. Потом резать придётся.

"Барс" посмотрел на него с удивлением, почти с восхищением.

— Ого, — выдохнул он. — А я думал, вы из тех, кто до последнего не лечит. Терпи, мол, само пройдёт.

Лукас не ответил. Он смотрел на свою руку, испачканную чужой кровью, и думал о том, что этот пацан прав. Он всегда был из таких. А теперь советует другому лечиться. Ирония.

Через час "Барса" увезли в местную клинику. Лукас остался доделывать отчёт. Сухой перечень фактов: "Время, место, потери противника, ранение оперативника. Изъято: чемодан с компонентами БПЛА, навигатор с контактами. Передано аналитикам для выхода на поставщика". Ни слова о гуле в ушах или о том, что он понял про себя.

Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Голова гудела, в плече засела тупая боль — старая травма давала о себе знать после бессонной ночи. "Ничего, — подумал он. — Дома приму душ и спать. Завтра новый день". Но внутри что-то ёкало, напоминая о том, что "новый день" не принесёт ничего, кроме той же пустоты.

В самолёте обратно в Лондон он сидел у иллюминатора и смотрел на проплывающие облака. Под крылом проплывали огни Таллина — мелкие, как россыпь битого стекла.

"Работа сделана

, — подумал он. —

Парень жив. Можно считать, что день прошёл не зря

".

Пустота внутри была уже не звонкой, как месяц назад. Она стала тяжёлой, густой, как свинец. Раньше её заполнял навязчивый сон. Теперь не заполняло ничего. Даже работа перестала спасать. Он ловил себя на том, что в самый напряжённый момент операции часть его сознания равнодушно спрашивала: "И что? Какой в этом смысл, если в голове только она?". Лукас помотал головой, отгоняя наваждение. "

Возьми себя в руки. Ты — профессионал

".

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он вернулся в свою стерильную квартиру в Пекхэме. Тишина встретила его как старый, надоевший враг. Он включил свет, но это не помогло. Поставил чайник, но не включил. Просто постоял, глядя на своё отражение в тёмном окне.

"Что за чушь?

— спросил он себя. —

Сижу, пялюсь в стекло, как девчонка после расставания с однодневным парнем. Собрался, тряпка".

Он был выжжен изнутри. Даже призрак, даже этот свет, который он "помнил кожей", стал тусклым и далёким. И это было хуже всего.

Он подошёл к окну, упёрся ладонями в холодный подоконник. Огни Лондона внизу — чужие, равнодушные. Ему не было до них дела.

"Да что за хрень?

— спросил он себя в который раз. —

Спина не болит, пальцы не дрожат. Я могу работать. Могу убивать. Но не могу забыть запах. Не могу перестать ждать, когда привидится изгиб её шеи"

.

"

Хватит ныть

, — оборвал он себя. —

Ты же мужик. Нашёл проблему — баба приснилась. Возьми себя в руки

".

Он прошёл на кухню, открыл бар. Бутылка виски стояла на месте, нетронутая с прошлого раза. Лукас провёл по ней пальцами, но не взял. "

Не поможет. Только хуже будет

". Он отвернулся.

И вдруг его накрыло воспоминание — не о сне, о разговоре с "Барсом". "А я думал, вы из тех, кто до последнего не лечит". Это было не про рану на боку. Это было про него. Про то, как он годами заматывал свои шрамы бинтами: спортзалом, холодным душем, случайными женщинами, работой на износ. Красивые, чистые бинты. А под ними — гной. И он сам, главный пациент, так и не дошёл до врача.

"Надо лечиться, — сказал он себе в пустоту. — Как любой нормальный человек. Пойду к психологу, выговорюсь — и пройдёт. Стану снова собой".

И тогда, как последнее, отчаянное тактическое отступление, родилось решение. Не искать свет. Не гнаться за призраком. Уничтожить поле боя. Лечить рану.

После душа он зашёл на сайт частной клиники, специализирующейся на работе с травмой и ПТСР у силовиков. Полистал список терапевтов — большинство с военным или спортивным бэкграундом. Выбрал того, кто работал с "Королевской морской пехотой". Если этот не поймёт — не поймёт никто. Заполнил анкету. В графе "причина обращения" написал: "Навязчивые воспоминания (сон), нарушающие концентрацию, снижающие оперативную эффективность". Сухо. По делу. Выбрал время. Его пальцы не дрожали над клавишами. Это был приказ самому себе.

"Цель: избавиться от навязчивой идеи. Средство: профессиональная психотерапия. Ожидаемый результат: возвращение к нормальному функционированию, прекращение тактических отступлений во время отпуска".

Он отправил заявку и откинулся на спинку стула. На экране высветилось подтверждение: "Ваш сеанс запланирован. Доктор Эванс свяжется с вами". Лукас почувствовал странное облегчение. "

Наконец-то,

— подумал он. —

Я возвращаюсь на правильный путь. Ещё немного — и выбью эту дурь из головы. Стану нормальным. Таким, как прежде"

.

Он закрыл ноутбук, отодвинул его на край стола. В комнате снова стало тихо. Он лёг в кровать, выключил свет. В темноте комната снова стала давить, напоминая о том, чего в ней не хватало. Закрыл глаза. Тишина. Никакого сна, никакого запаха. Только глухая, ноющая пустота. "Ничего, — сказал он себе в темноту. — Скоро это кончится".

В его глазах не было надежды. Была только усталая решимость солдата, который, исчерпав все варианты, вызывает сапёров, чтобы разминировать загаженную собственной психикой территорию. Он не верил, что терапия поможет найти свет. Он верил, что она поможет наконец погасить его. И с этим холодным, безнадёжным намерением он стал ждать своего первого сеанса, даже не подозревая, что это отступление окажется самым важным наступлением в его жизни.

Глава 7.

— Отказалась от Лондона, — сказала Катя, расставляя кисти в банке с растворителем. Звук был звеняще-громким в утренней тишине мастерской. — А сейчас могла бы бродить по галерее Тейт, пить невероятно дорогой кофе и смотреть на мужчину, от которого у половины наших искусствоведов мурашки по коже. Гениально, Лен. Просто гениально.

Елена, не отрываясь от микроскопа, провела скальпелем по крошечному участку, снимая микроскопическую чешуйку потемневшего лака.

— Я отказалась не от Лондона, а от Максима, — поправила она ровным тоном. — Это разные вещи.

— Для него — вряд ли. Для тебя — да. Философия. — Катя вздохнула, прислонившись к стеллажу. — Бабушка моя говорила: лучше синица в руках, чем журавль в небе. А у тебя, извини, была не синица. У тебя был журавль, с доставкой на дом. И ты его… отпустила. Мне просто интересно, Лен… чего ты ждёшь?

Скальпель на миллиметр дрогнул. Елена отложила его, сняла очки. Вот в чём вопрос. Чего она ждёт?

Она ждала чуда, которое сама же высмеивала. Ждала чувства, которое не поддаётся препарированию. Ждала человека, который будет видеть не "интересный проект", а просто её — и которому она не будет чувствовать необходимости давать отпор или играть роль. Чего-то необъяснимого, иррационального, живого.

— Не знаю, — ответила она честно, глядя на тёмные пятна на картине. — Наверное, именно этого и жду. Чтобы не нужно было решать. Или думать, как объяснить.

Катя покачала головой, но в её взгляде, помимо недоумения, промелькнуло что-то вроде уважения.

— Моя бабушка ещё говорила, — произнесла она, подбирая слова, — что в паре мужчина всегда должен любить чуть больше. Это даёт женщине… уверенность. Силу.

— А если любят поровну? — тихо спросила Елена.

— Не бывает, — отрезала Катя с убеждённостью человека, живущего по понятным правилам. — Всегда кто-то тянет одеяло. Лучше, чтобы это был он. Хотя это больше похоже на чудо. И в твоём случае — ты встретила его, а потом… просто отказалась? — Катя отставила чашку и уставилась на Лену. — Потому что твоё мифическое чудо оказалось не таким, как ты хотела?

— Я не отказывалась от чуда, — тихо сказала Лена. — Я отказалась от сделки.

— Ах, от сделки. — Катя вздохнула. — Лен, ты даже не плывёшь по течению. Ты держишься на плаву, просто чтобы не утонуть. Ты боишься выбрать неправильного мужчину, неправильную работу. Ты просто решаешь ничего не выбирать. Ждёшь, что кто-то решит за тебя. А когда никто не решает — сама от этого страдаешь. Такое до добра не доведёт.

— Скоро буду как Офелия.

— Что?

— Ты сказала про галерею Тейт и про течение. Я сразу вспомнила Офелию. Она тоже плывёт по течению, постепенно погружаясь в воду.

Катя замолчала, глядя на Лену с искренним недоумением.

— Ты? И вдруг... Шекспир? Театральные отсылки? — Катя даже прислонилась к стеллажу, будто потеряла равновесие. — Лен, с тобой точно что-то происходит. Раньше ты сказала бы что-нибудь про дофамин и кортизол.

Лена хотела огрызнуться, по привычке, на автомате, но вместо этого она невесело усмехнулась.

— Может, и правда происходит.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Катя, кажется, собиралась сказать что-то ещё, но не успела. В дверь постучали. Вошла заведующая отделом реставрации, Анна Викторовна, с бумагой в руках и редкой улыбкой на лице.

— Елена, у меня тут повод для разговора, — начала она, не скрывая делового азарта. — Тот Ваш… знакомый, Максим Игоревич. Он в Лондоне показал фотографии работ, над которыми Вы работали в последнее время. В частности, эту самую "Попытку". Там есть частная галерея, которая собирает коллекцию неофициального советского и постсоветского искусства. Их заинтересовала именно методика и эстетика работы с «неподобающими» материалами. Автомобильная краска, пепел — это для них ключевые маркеры подлинности и жеста. Они приглашают Вас в Лондон для консультации и, возможно, участия в подготовке каталога. Это не командировка от музея, это личное приглашение к Вам как к специалисту. Но мы, конечно, даём добро и оформляем всё необходимое.

В воздухе повисла тишина. Катя смотрела на Елену широко раскрытыми глазами, в которых читалось: "Вот, чёрт возьми, твой журавль! Он тебя находит даже из Лондона!".

— И, Елена, Вам понадобится помощник для технической части, документации. — Анна Викторовна замялась. — Если Вы знаете кого-то…

Елена перевела взгляд на Катю. Та замерла. В голове Лены щёлкнуло. Она вспомнила, что Катя только что сдала большой проект и сейчас абсолютно свободна. И давно не была в отпуске.

— А Катя? — сказала Лена, чуть прищурившись. — У неё сейчас нет срочных проектов. И она уже давно просилась в отпуск. Как специалист по документации отлично подойдёт. И как… — она чуть улыбнулась, — моральная поддержка.

Анна Викторовна удивлённо подняла бровь, но кивнула.

— Хорошая идея. Катя, Вы не против?

Катя открыла рот, закрыла. Потом медленно кивнула, глядя на Лену так, будто видела её впервые.

— Я… да. Конечно.

Анна Викторовна удовлетворённо кивнула и вышла.

— Ты… сама согласилась? — тихо спросила Катя. — Без уговоров? Ты же знаешь, что от меня помощи будет немного.

— Знаю, — ответила Лена и улыбнулась краешком губ. — Может, и правда что-то меняется.

Оформление британской визы растянулось почти на месяц. Катя, которая сначала обрадовалась незапланированному отпуску, быстро заскучала и взяла небольшой проект на доделку — всё равно ждать. Сама Лена совмещала работу с подготовкой документов и перепиской с галереей, которая прислала официальное приглашение и пообещала встретить в аэропорту. В какой-то момент ей показалось, что поездка не состоится — слишком много препятствий, то одно не так, то другое. Но визу одобрили, и спустя месяц после разговора с Анной Викторовной они с Катей сидели в самолёте, летящем с пересадкой в Стамбуле.

Шесть часов между рейсами — слишком много, чтобы сидеть в транзитной зоне, и слишком мало, чтобы успеть устать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я в дьюти-фри, — сказала Катя, уже нацелившись на витрины с косметикой. — Ты со мной?

Лена покачала головой.

— Я выйду. Погуляю.

Катя удивлённо подняла бровь, но не стала спорить.

— Тогда встречаемся у выхода на посадку. Не потеряйся.

Лена прошла паспортный контроль, поймала такси и попросила отвезти её к Галатской башне.

Водитель, немолодой турок с седыми усами, кивнул, тронулся с места и через минуту заговорил на ломаном, но вполне понятном английском:

— Вы знаете, что это за башня?

— Нет, — честно ответила Лена, выглядывая в окно. — Я читала, что там панорамная площадка с красивыми видами.

— В старину там была тюрьма. А ещё — обсерватория. Но самое главное — с неё прыгал Хезарфен Ахмед Челеби, — сказал он, и в голосе его зазвучала гордость человека, который рассказывает не просто факты, а легенду своего города.

— Прыгал?

— Да. В семнадцатом веке. Он сделал крылья — как у орла, из орлиных перьев, говорят. Поднялся на башню и прыгнул в сторону пролива.

— И что, полетел?

— Пролетел несколько километров. Приземлился на площади Доганджилар — это уже на азиатской стороне. — Таксист улыбнулся, сверкнув золотым зубом. — Говорят, султан Мурад смотрел на это из своего дворца. Сначала наградил его золотом. А потом испугался и отправил в ссылку. В Алжир.

— За что?

— За то, что он мог всё, что хотел. А такие люди опасны для власти.

Лена помолчала, переваривая услышанное. Потом спросила с лёгким скепсисом:

— Он знал, что полетит? Или просто надеялся?

Таксист взглянул на неё в зеркало заднего вида. Его глаза смеялись.

— Никто не знает, полетишь ли ты, пока не прыгнешь. Это прыжок веры. — Он помолчал, потом добавил уже мягче, почти философски: — Как и вся наша жизнь. Разве вы, когда садились в моё такси, знали, куда едете?

Лена хотела сказать, что знала. Заказала машину, назвала адрес — Галатская башня. Всё логично, всё рационально. Но вдруг поймала себя на мысли, что не знает, зачем она туда едет. Просто захотелось. Просто вышла из зоны транзита, не дожидаясь, пока кто-то скажет "иди".

— Я просто еду к башне, — сказала она вслух.

Таксист хмыкнул, но спорить не стал.

Они подъехали к башне. Лена расплатилась, вышла. Ветер с Босфора трепал волосы, пахло морем, рыбой и жареными каштанами. Она постояла, глядя на пролив, на чаек, на корабли, которые медленно ползли из одного моря в другое. История Хезарфена почему-то застряла в голове, хотя Лена не верила в знаки. Прыжок веры? Она усмехнулась. Вера — это не её метод.

Она постояла ещё немного, побродила по улочкам вокруг, а потом, превозмогая желание не возвращаться в аэропорт, а затеряться здесь, в Стамбуле, поймала другое такси и поехала обратно. Водитель на этот раз молчал, и Лена была ему благодарна. Она не хотела больше историй о прыжках.

В самолёте, заходящем на посадку в Лондон, она смотрела в иллюминатор. Мысленно благодарила Максима — за импульс, за то, что вытолкнул из зоны комфорта. И думала: может, она действительно вела себя как инфантильная дура? Может, вернуться и извиниться?

"

Нет

, — сказала она себе твёрдо, когда шасси коснулись полосы. —

Не за чем. Я не хочу возвращаться. Я хочу… не знаю чего. Но не этого"

.

Она вдруг поняла, что мысль о возвращении к Максиму вызывает у неё не тепло, а глухое раздражение на саму себя за такую идею. Не потому, что он плохой. А потому, что это был бы шаг назад. В ту самую "нормальную жизнь", от которой она словно бежала.

В аэропорту Хитроу их встречал водитель в строгом костюме с табличкой. Он помог с багажом, провёл к чёрному автомобилю. Катя восхищённо выдохнула:

— Ничего себе приём.

— Они заинтересованы, — спокойно ответила Лена, хотя сама была слегка ошеломлена. — Это деловая поездка.

Машина довезла их до отеля «Зеттер» в Клеркенуэлле. Портье улыбнулся, протянул ключи.

— Ваши номера, — сказал он. — Вид на площадь Сент-Джонс.

Лена взглянула на карточки: у неё и у Кати оказались разные этажи.

— Увидимся за завтраком? — спросила Катя, забирая свой ключ.

— Да, — кивнула Лена. — В девять.

Она поднялась на свой этаж, открыла дверь номера и замерла. Ожидания оказались скромнее реальности. Просторная комната в английском стиле, старинная мебель, насыщенные тона и бархатная обивка мебели. Не стерильный люкс, а чья-то тщательно оберегаемая спальня. Лена подошла к окну.

Внизу расстилалась площадь Сент-Джонс — тихая, мощёная, с рядами георгианских домов вокруг. Фонари уже зажглись, отбрасывая тёплый свет на брусчатку. На углу виднелась кофейня, но внутри было темно — закрыта. В Петербурге такое встречается редко, жизнь обычно кипит до самой ночи. Здесь же — спокойствие, почти деревенское.

Сейчас Лондон открывался ей не с открыточных видов, а с этой вот обыденности: узкие улочки, кованые фонари. Те же приглушённые тона, та же северная сдержанность. Но дыхание другое — не промозглое и тоскливое, а влажное, усталое. Будто у города есть душа, только она старше и смирилась со своей судьбой.

"

Похож, но не близнец

, — подумала она. —

Скорее старший брат, который ничего не ждёт и просто живёт"

.

Она ещё постояла у окна, потом разобрала чемодан и пошла в душ.

На следующее утро они пошли в галерею пешком. "Трэшолд Гэлери" располагалась недалеко от отеля. Куратор, женщина лет сорока с короткой стрижкой и острым взглядом, представилась Сарой.

— Мы собираем коллекцию неофициального советского искусства, — объяснила она, ведя Лену и Катю по залу. — Но нас интересуют не только живопись и графика, а прежде всего объекты и работы с использованием нестандартных, "неподобающих" материалов. Автомобильная эмаль, пепел, фосфоресцирующие пигменты, найденные предметы. Это для нас ключевые маркеры подлинности и жеста.

Она остановилась у стола, где лежали несколько работ — незнакомые Лене имена, но техника была узнаваемой.

— Нам показали фотографию Вашей работы над "Попыткой №3", — продолжила Сара. — И мы подумали: Вы — тот человек, который может помочь нам с технической экспертизой. Как восстанавливать такие вещи? Какие материалы использовал художник? Как отличить авторский слой от поздних наслоений? А главное — как сохранить то, что рассыпается?

Лена слушала и постепенно понимала, зачем её позвали. Не как реставратора, который восстанавливает утраченное. А как археолога распада — того самого, кем она себя чувствовала в мастерской.

— Мы хотим издать каталог, — продолжала Сара. — С описанием методов, с макрофотографиями, с историей каждого материала. Но сначала нужно разобраться в том, что у нас есть. И, возможно, законсервировать некоторые работы на месте.

Они проговорили около двух часов. Сара показала несколько особенно сложных объектов: холст, на котором краска отслаивалась целыми пластинами; фанеру, разъеденную насекомыми; оргалит, покоробившийся от времени. Лена задавала вопросы, предлагала варианты, спорила о приоритетах — что спасать, а что оставить как есть, как свидетельство эпохи. В итоге договорились, что она будет приходить в галерею каждый день в первой половине дня, работать с коллекцией, документировать состояние и давать рекомендации. Катя — фиксировать всё на фото и вносить в базу данных.

Когда они вышли на улицу, Лена почувствовала тягостную пустоту. Успех был, а радости — ноль. Всё правильно, логично, профессионально. И ничего внутри.

— Я прогуляюсь, — сказала она Кате. — Встретимся вечером? Где-нибудь поужинаем.

— Да, недалеко есть паб, — ответила Катя. — "Краун Таверн". Судя по отзывам, там кормят прилично. Давай в семь?

Лена кивнула и, попрощавшись с Катей, свернула к рынку, где виднелся цветочный магазин. Ей вдруг захотелось купить что-нибудь живое — просто так, для себя.

Она долго ходила между лотками, машинально отвергая пышные розы и тюльпаны. Взгляд скользнул по скромной стойке с зеленью: шалфей, лаванда, мята. И ещё какие-то колючие веточки с мелкими сиреневыми цветами.

— Это что? — спросила она, указав на них.

— Вереск, — ответила продавщица. — С Шетландских островов.

Лена растёрла листик между пальцами, поднесла к носу. Запах был странным — острым, смолистым, чуть горьковатым.

— Соберите букет, — сказала она почти равнодушно. — Из всего этого. Только без роз.

Продавщица кивнула. Лена расплатилась, взяла букет и пошла дальше. Запах вереска преследовал её, но она почти не замечала его — просто держала в руке комок живой зелени, как талисман.

После она зашла в кофейню на Розбери-авеню. Небольшое пространство с широкими окнами. Внутри — деревянные полы, несколько столиков, за одним из которых девушка читала книгу, и витрина с аппетитной выпечкой. Взгляд зацепился за небольшую булочку.

— Что это такое? — спросила она у молодого человека за прилавком.

— Скон, традиционная британская булочка к чаю, — тот улыбнулся. — Подаётся со сливками и джемом. Хотите попробовать?

Лена колебалась секунду. Всего лишь булка. Ничего особенного. Но почему-то отказаться не смогла.

— Давайте. И кофе кортадо.

Скон принесли тёплым, рассыпчатым, с маленькими баночками сливок и клубничного джема. Лена отломила кусочек, намазала джем, потом сливки и откусила. Вкус был простым, даже деревенским, но в этой простоте чувствовалось что-то настоящее, без вычурности.

"

В Петербурге я бы заказала лавандовый торт

, — подумала она. —

А тут просто булка... Действительно, зачем усложнять"

.

Она перевела взгляд на букет, который лежал рядом.

"

Интересно, а вересковый торт существует?".

Она допила чай, взяла букет и вышла на улицу, даже не подозревая, что оставила за собой в кофейне шлейф своего запаха и невероятную, невозможную надежду.

Глава 8.

Лукас шёл от станции "Фаррингдон" уже пятнадцать минут — ровно столько, сколько требовалось, чтобы проветрить голову перед сеансом. Можно было доехать ближе, но он предпочитал этот маршрут: мимо старых кирпичных зданий, мимо небольших зелёных зон с облезлыми платанами, мимо кофейни на углу Истон-стрит, в которую он повадился заглядывать перед приёмом.

Воздух сегодня был тяжёлым — не дождливым, а каким-то ватным, с примесью угля и влажной шерсти. Конец апреля, а весна всё ещё только обещала тепло — обещала, но не отдавала. После румынских Карпат, где ветер пах сосной и холодной рекой, Лондон казался приглушённым, почти больным. Лукас поймал себя на мысли, что скучает по той тишине — настоящей, не задавленной гулом магистралей.

"

Интересно

, — подумал он, —

можно ли привыкнуть к городу настолько, чтобы перестать его замечать? Или я просто никогда не пытался?

".

Первый раз он пришёл сюда месяц назад. Тогда он был зол, растерян и почти ничего не сказал — только повторял "сон", "галлюцинация", "надо убрать". Доктор Эванс слушал, кивал и в конце выдал ему пару техник. "Дневник автоматических мыслей" и "заземление". Лукас тогда скривился: дневник — для девчонок, заземление — для йогов. Но попробовал.

Оказалось, что записывать мысли, когда просыпаешься в три ночи с липким жаром между ног и чувством потери, — занятие не из приятных. Он исписал уже несколько страниц: "тело помнит", "запах природы", "хочу её найти, хотя не знаю, кто она". А потом — следующие мысли: "сошёл с ума", "просто сон, забей", "ты мужик, возьми себя в руки". Доктор назвал это "дисфункциональными убеждениями" и предложил их оспаривать. Лукас оспаривал, но убеждения не сдавались.

"Заземление" работало лучше. Когда накатывало — во время бессонницы или в тишине между радиопереговорами, — он описывал себе пять вещей, которые видит, четыре, которые слышит, три, которые чувствует кожей, два, которые нюхает, и один, который пробует на вкус. Срабатывало не всегда, но иногда отвлекало.

Потом была миссия в Румынии: две недели без дневников и заземлений, только работа, риск, адреналин. И сны — тусклые, беззвучные, но с тем же гнетущим послевкусием. Вернулся он в Лондон вчера вечером и сразу записался на третий сеанс.

"

Хорошо

, — подумал он, сворачивая на Грэнвил-сквер. —

Расскажу, что ничего не изменилось. Или что изменилось, но не так, как надо

".

Он опоздал на десять минут — сегодня выходил поздно, не успел забежать в кофейню перед приёмом.

"

Ничего

, — сказал он себе, —

зайду после. Тоже вариант заземления

".

Приёмная была пуста — только постеры на стенах с успокаивающими пейзажами да стопка журналов о здоровье на низком столике. Лукас никогда их не листал. Он садился в кресло у окна, смотрел на сквер и заставлял себя дышать ровно. Сегодня он не сел — сразу прошёл к двери кабинета и постучал.

Кабинет терапевта был полной противоположностью всему, что ассоциировалось у Лукаса с понятием "медицина". Никакой стерильности, холодного металла или яркого света. Тёплое дерево, полки с книгами, глубокое кресло цвета хаки и большое окно. Доктор Эванс, мужчина лет пятидесяти с спокойным, внимательным лицом, больше похожий на университетского профессора, предложил ему сесть.

— Рад вас видеть, мистер Скейл, — Эванс улыбнулся уголками губ. — Как прошла поездка?

— Работа, — коротко ответил Лукас. — Всё штатно.

— Сны?

— Были. — Лукас помолчал. — Но не такие яркие. Смазанные. Как старые фотографии.

Эванс кивнул, делая пометку в блокноте.

— А техники? Продолжали использовать?

— Заземление — иногда. Когда совсем припирало. — Лукас криво усмехнулся. — Дневник забросил. Некогда было.

— Понимаю. — Эванс отложил ручку. — Давайте вернёмся к тому, с чего мы остановились на прошлом сеансе. Вы говорили, что сон даёт вам ощущение "дома". За прошедший месяц что-то изменилось в этом ощущении? Оно стало слабее? Сильнее?

Лукас задумался. Он не хотел признаваться, но внутри что-то ёкнуло.

— Сильнее, — выдавил он. — Особенно после Румынии. Там была тишина. Не та, городская. Настоящая. И в этой тишине... оно возвращалось.

— Что именно?

— Запах. Тепло. Чувство, что я не один. — Он поморщился, будто от боли. — Бред, да? Взрослый мужик, оперативник, а страдает по галлюцинации.

— Не бред, — мягко сказал Эванс. — Вы ищете то, чего вам не хватает в реальности. Это не слабость. Это сигнал.

— Сигнал о чём? — Лукас вскинул голову.

— О том, что ваша психика устала от войны. От контроля. От постоянной готовности. Сон — это компенсация. Место, где можно расслабиться, где вас принимают таким, какой вы есть.

Лукас хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что Эванс попал в точку.

— И что мне делать? — спросил он глухо. — Перестать спать?

— Нет. Начать искать в реальности то, что даёт вам эти ощущения. Не замену, а отголоски. — Эванс подался вперёд. — Вы пробовали. Но вы искали способ доказать себе, что сон — ложь. А я предлагаю вам искать способ доказать, что он может быть правдой. Хотя бы частично. Вы заливаете бензин в костёр, надеясь его погасить. Но огонь только разгорается сильнее.

Лукас молчал. В голове гудело.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Что я должен делать?

— Для начала — вернуться к дневнику. Не только записывать мысли, но и отмечать, когда вы чувствуете что-то похожее на "дом" в реальной жизни. Вкус кофе. Запах дождя. Чей-то случайный взгляд. — Эванс сделал паузу. — И ещё одно упражнение. Когда накатывает сон — не пытайтесь его подавить. Попробуйте описать его максимально подробно. Без оценок "это хорошо" или "это плохо". Просто факты. Что вы видите, слышите, чувствуете.

— Как заземление, но наоборот, — усмехнулся Лукас.

— Именно. Позволить себе нырнуть, но с парашютом.

Сеанс длился ещё минут двадцать. Эванс уточнял детали, спрашивал о физических реакциях, о том, как менялось настроение до и после снов. Лукас отвечал односложно, но внутри что-то тревожно шевелилось. Он чувствовал себя раздетым. Обнажённым.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Когда он вышел из кабинета, у него было ощущение, будто его провели через мясорубку, а потом собрали обратно, но все детали легли чуть-чуть не на свои места. В ушах гудело. Хотелось одного — выпить. Жестоко, до потери пульса.

Он почти свернул в сторону ближайшего паба, но вспомнил слова Эванса про бензин и костёр. «Виски — это бензин, — сказал он себе. — Самый чистый. А кофе — просто вода. С горчинкой». Он развернулся и пошёл к кофейне, той самую, на углу, куда обычно заходил перед приёмом.

"

Хотя бы кофе. Эспрессо. А потом разберусь

".

Он зашёл. Воздух был густым от запаха свежемолотых зёрен, тёплого молока и сладкой выпечки. За стойкой стоял молодой человек с красными волосами и усталыми глазами — явно работал с открытия. Лукас заказал американо, хотя всегда брал эспрессо. «

Сегодня можно

», — подумал он. Он отдал деньги и в этот момент его накрыло.

Запах.

Сквозь все кофейные ароматы, острый и чистый, как лезвие, прорезался другой. Сладковатый, пыльный, с горькой смолистой нотой. Вереск. Тот самый. Из сна. Из Шетландских пустошей. Из того самого места за её ухом.

Кровь ударила в виски. Весь мир сузился до этого запаха. Он резко, почти с насилием, повернул голову.

Дверь кофейни только что закрылась. Сквозь стекло он увидел уходящую женскую фигуру. Светло-русые волосы, собранные в небрежный хвост. Стройная спина в простом тёмно-синем пальто. И в её руках — пучок дикой, серо-зелёной, сиреневой и жёлтой растительности. Тот самый букет. Источник запаха.

— Сэр, ваш кофе! — окликнул его кассир. Лукас не взял стаканчик.

Все его протоколы, техники заземления, дневники автоматических мыслей — всё, что он выучил за месяц, испарилось. Сработал древний, животный инстинкт. Цель.

"

Докажу

, — пронеслось в голове. —

Это просто женщина. Обычная. Не та

".

Он рванулся к двери, выскочил на улицу. Холодный лондонский воздух ударил по лицу, но запах вереска всё ещё висел в воздухе, слабея. Она шла по противоположной стороне улицы, не спеша, погружённая в свои мысли, прижимая дикий букет к груди.

Лукас шёл за ней, не чувствуя холода. В ушах звенело — то ли от напряжения, то ли от того, что он задержал дыхание, боясь спугнуть. Шея затекла, плечи поднялись к ушам. Он поймал себя на мысли, что идёт на цыпочках, как охотник в лесу.

"

Ты преследуешь женщину

, — сказал внутренний голос. —

В Лондоне. По запаху. Браво, Лукас"

.

Он знал, что это безумие. Что сейчас ему нужно развернуться и пойти в другую сторону, к станции, домой, куда угодно. Но ноги не слушались. Они шли за ней — автоматически, как на тренировке, когда тело уже выполнило приказ, а мозг ещё не отдал новый.

"

Слежка

, — подумал он с горечью. —

Ты сталкер, Лукас. Опустился до слежки за незнакомкой с цветами

".

И всё равно не остановился. Ему было не по пути, но он, не отрывая взгляда, начал преследование.

Глава 9.

"

Самое глупое, что могло случиться дальше

, — подумала Лена, обходя лужу, —

это если бы Максим вдруг приехал в Лондон. Явился бы с цветами и предложением всё начать сначала

".

Улица пахла мокрым камнем, воздух был свежим — по-весеннему приятным, не холодным. На углу она заметила уличные столики, оформленные в сине-белых тонах, — греческая таверна, но внутри темно. Ещё не открылась. "

Время около двух, а они закрыты

", — подумала Лена. "

Интересно, здесь тоже приезжие из других стран держат свои кафе и работают сами

?".

Лондон встречал её мягкой апрельской погодой — не промозглой, а влажной и свежей, с запахом мокрой листвы и тёплого кирпича. Лене особенно нравились улочки без туристических толп. Лишь кирпичные фасады, кованые решётки, вывески пабов с белыми буквами на тёмном фоне. И тишина, которую разбавляли шаги, голоса, случайные звуки — живая, дышащая

"

Жаль, что не Париж

, — продолжала она мысленно, издеваясь над собой. —

Это же самое романтичное место на земле? Эйфелева башня, круассаны, шансон под аккордеон. Можно было бы устроить клишированную сцену примирения под дождём

".

Она виляла по узким улочкам, разглядывая всё, что попадалось на глаза. На одной, широкой и особенно светлой, справа зеленел аккуратный парк с раскидистыми деревьями. Лена свернула туда, провела рукой по влажной листве — листья скользнули между пальцев, оставляя на коже капельки воды.

На следующей, застроенной невысокими домами, она заглядывалась на окна, когда из-за угла выскочил курьер на велосипеде, едва не задев её локтем, и пронзительно свистнул. Лена вздрогнула, но не обернулась.

Она повернула на другую улицу, пытаясь понять, она уже потерялась или всё же идёт в правильном направлении к телю. Навстречу попалась пара средних лет, а рядом с ними, на коротком поводке, замер рыжий корги. Пёс переводил взгляд с мужчины на женщину, словно пытался придумать, как их примирить. Потом вдруг посмотрел на Лену — с такой надеждой, что она невольно улыбнулась.

"Всё, я не могу", — сказала женщина.

"Тогда не надо", — ответил мужчина, не глядя на неё.

Корги дёрнул поводок, но хозяева не заметили.

А в конце следующей, совсем короткой улочки, девушка лет двадцати красила ресницы на ходу, едва не врезавшись в фонарный столб. Их взгляды встретились, и незнакомка смущённо улыбнулась.

"

Все куда-то бегут, даже не замечая друг друга

", — подумала Лена.

И вдруг её осенило. Просто, как удар током: она в Лондоне. Не в Петербурге. Здесь никто не знает, кто она. Никто не ждёт от неё "взрослого подхода", и она может позволить себе то, что никогда не позволяет дома.

Лена остановилась. Букет пах остро и горько, как решение, которое ещё не принято, но уже не отпускает.

"

А что, если...

— подумала она. —

Что, если закрутить роман на этот отпуск? Лёгкий, ни к чему не обязывающий. Без препарирования, без анализа, без разговоров о семье и детях. Просто — тело, эмоции и удовольствие

".

Она никогда так не делала. Не потому, что была ханжой — нет, она любила секс, могла быть страстной и раскованной. Но мужчины в её жизни всегда были либо мимолётным приключением, в котором она не позволяла себе растворяться, либо случайными связями, которые чаще всего ничего после себя не оставляли.

Но сейчас, в этом городе, где её никто не знает, где она через несколько дней уедет и больше никогда не вернётся… Почему бы и нет?

"

Главное

, — сказала она себе, —

не влюбиться. И не выбирать кого-то, кто может заставить ждать звонка. Идеальный вариант — такой же турист. Или местный, который не ищет ничего серьёзного. Приятный, умелый, без претензий

".

Она усмехнулась своим мыслям.

"

Составляю техзадание на мужчину. Браво"

.

Она пошла дальше по оживлённой улице. Навстречу попалась рыжая девушка с короткой стрижкой в облегающем, несмотря на весеннюю прохладу, платье. Она поймала взгляд Лены и вдруг подмигнула. Лена невольно улыбнулась: "

Тоже ищет приключений

".

Мысль о Максиме пришла сама собой. "

А что он сейчас? Сидит в своём лофте, смотрит на Фонтанку. Или на свидании с другой. Какая разница? Я сама ушла. Сама. И не вернусь. Но если я здесь закручу роман с кем-то… это будет означать, что я окончательно его отпустила. Или просто ищу замену?

".

Она тряхнула головой, отгоняя сомнения. "

Не замену. Просто удовольствие. Взрослая женщина имеет право на секс без последствий

".

Она почти дошла до конца узкого прохода Джерусалем-Пасседж, когда вдруг поймала себя на странном ощущении. Что за ней кто-то идёт. Не преследователь. А просто — присутствие. Чьё-то внимание, направленное на неё, тяжёлое, почти физическое. Она даже услышала шаги — ритмичные, твёрдые, не сбивающиеся. Она обернулась, ожидая увидеть кого-то из тех, кого только что встречала.

Улица была пуста. Только мокрый асфальт блестел в свете фонарей, да вдалеке курила пара у входа в паб, выпуская клубы дыма. Никого.

"

Навязчивые мысли?

— спросила она себе. —

Или это тоже часть Лондона — казаться, что за тобой следят?

".

Всё ещё чувствуя на себе чужое внимание, она вышла к отелю и начала подниматься в номер.

"

Дом на время

, — подумала она. —

И роман на неделю. Почему нет?

".

Лена поставила букет в стакан из ванной. Потом разделась и пошла в душ.

Ванная была на удивление большой: в оранжевых тонах, помимо душевой кабины стояла настоящая ванна, на полочке перед зеркалом — набор для душа. И здесь же стояло её собственное, привезённое из Петербурга, привычное молочко для тела. Мёд и кедр. Тяжёлый, сладковато-смолистый запах, от которого у неё внутри всегда становилось чуть тише.

Вода была горячей, почти обжигающей. Лена закрыла глаза и подумала: "

Решено. Если сегодня или завтра попадётся кто-то, кто вызовет хотя бы искру… я не буду сопротивляться. Не буду анализировать. Просто позволю себе

".

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мысли не складывались в систему. Они были похожи на тот самый рабочий стол в мастерской, где всё разложено по местам, но одного инструмента не хватает. "

Может

, — думала она, —

этот инструмент — просто спонтанность. Которую я себе никогда не разрешала

".

Она вспомнила, как в юности, на первой нелюбимой работе, говорила себе: "Это временно. Вот подрасту, пойму, кем хочу быть, и тогда начнётся настоящая жизнь". А потом, через несколько лет, она всё так же сидела на работе, а "настоящая жизнь" всё не начиналась. Потому что она ждала инструкцию. Или знак. И, честно признаться, в тот раз ей правда повезло найти работу в музее.

"

А если сейчас не повезёт?

— спросила она себя. —

Если я так и проживу, перебирая инструменты, но так и не сделав ту главную вещь, для которой всё это? Или стоит согласиться на что-то простое? Но я не могу. Каждый раз, когда я почти соглашаюсь, внутри что-то говорит: "Не то. Подожди. Твоё — ещё впереди". И я жду. И боюсь, что однажды оно придёт — а я уже разучусь его узнавать

".

Лена выключила душ, вытерлась пушистым полотенцем, взяла молочко и выдавила на ладонь. Запах ударил в нос, тёплый, густой, почти осязаемый. Она начала медленно втирать его в кожу — в плечи, в грудь, в живот, в бёдра. Движения были автоматическими, ритуалом, якорем. Но внутри уже не было прежней пустоты. Было предвкушение.

Она надела белый халат, вышла в комнату. Букет на столике стоял всё так же неколебимо, чуть наклонив свои сиреневые кисти к окну. Лена села на край кровати.

Запах уже успел заполнить комнату. Он был острым, смолистым, сладковато-горьким. Таким же, как тогда, в кофейне. И в этом запахе, в этой тишине, в этом маленьком, ничейном номере было что-то, чего она не могла объяснить.

"

Может, это и есть оно,

— подумала она. —

Не знать. Не планировать. Просто быть здесь. С этой тишиной. И ничего не бояться. Даже если потом будет стыдно или грустно. Хуже, чем сейчас, уже не будет

".

Она легла на кровать и закрыла глаза. За окном тихо шумел Лондон — чужой, близкий, молчаливый. А в голове, наконец, стало пусто. И в этой пустоте что-то начинало прорастать.

То, чему ещё не было названия. Но она знала, что вечером, в пабе, она будет смотреть на мужчин иначе. Не как на "проекты", а как на возможность.

Позже, собравшись, она надела джинсы-клёш, шёлковую футболку, чёрные ботильоны и кожаную куртку. Положила в сумку телефон, ключ от номера и вышла. У дверей отеля на секунду замерла, вспоминая всех, кто попался на пути. "Целая галерея", — усмехнулась она.

Глубоко вдохнула свежий воздух и пошла к пабу, уже не строя планов. Просто шла. И ей казалось, что воздух вокруг пахнет иначе, легче и приятнее — хотя это, конечно, был самообман.

Но приятный самообман.

Глава 10.

Отель назывался "Зеттер". Лукас стоял напротив, сунув руки в карманы куртки, и чувствовал себя последним идиотом.

Четыре часа назад он вышел от терапевта. Просто унюхал вереск в кофейне. Два часа назад его выдворили из закрывающегося кафе, где он просидел у окна, следя за дверью её отеля. А потом успел посидеть на всех скамейках площади, делая вид, что ему нравится это времяпрепровождение. Он терял не терпение — нет, его он не умел терять — он терял остатки самоуважения.

"

Ты сошёл с ума"

, — сказал он себе. Холодно. Констатационно.

Гордость, его стальной стержень, скрутилась где-то в груди в тугую, болезненную пружину. Он мог бы развернуться и уйти. Прямо сейчас. Никто не узнает. Никто не зафиксирует этот провал.

Он сделал шаг назад. Потом другой. И замер.

Она вышла и свернула в переулок. Волосы были распущены — ниже плеч, светло-русые. Она не оглядывалась. Просто пошла вперёд, ровным, спокойным шагом.

Лукас начал движение, держась на расстоянии. Профессионально. Двадцать метров, тень, ритм дыхания, не смотреть в спину подолгу, отводить взгляд на витрины, на прохожих, на дорогу. Всё как учили. Всё как отработано. Разница была только в цели.

Он видел её походку. Она не виляла бёдрами — не было этой нарочитой, демонстративной пластики, которой грешат женщины, привыкшие привлекать внимание. Её движения были экономными, почти скупыми. Но при этом его взгляд, помимо воли, цеплялся за линии её фигуры. Бёдра — широкие, округлые, красиво обтянутые денимом, переходили в явно тонкую талию. Он не мог этого не отметить. Как не мог не отметить, как хочет увидеть изгиб её шеи.

"

У тебя просто недотрах"

, — подумал он. И тут же поморщился от собственной грубости.

Поправил мысленно: "

Физическая фрустрация на фоне длительного отсутствия близких отношений"

. Звучало почти научно. И так же фальшиво, как все его прошлые объяснения.

Это была не фрустрация. Это было узнавание. Тело помнило то, чего не могло помнить, и требовало подтверждения.

Она шла быстро, но не нервно. Уверенно. Знала, куда идёт. Лукас следовал за ней, прокручивая в голове все возможные сценарии. Если она зайдёт в ресторан — он займёт соседний столик. Если встретит кого-то — он будет наблюдать. Если заметит его — он… он не знал, что будет. Провал. Конец миссии.

Лукас чуть не пропустил, как его цель остановилась. "Краун Таверн". Светлый паб с вывеской из позолоты, из открытой двери тянуло жареным луком и пивом. У входа стояла небольшая очередь — несколько человек терпеливо ждали, когда освободятся места. Лукас заметил, что внутри всё занято: за каждым столиком сидели компании, парочки, одинокие посетители с газетами.

Она взглянула на очередь и помахала какой-то девушке — темноволосой, очень живой, в ярко-красном пальто.

— Лена! — крикнула та, обнимая её. — Ты здесь! А я уже заняла очередь, тут, кажется, надолго.

"Лена" — это всё, что он разобрал из их слов. Она что-то ответила подруге. Темноволосая засмеялась и вернулась на своё место в очереди. Лена пошла за ней, встав рядом. Перед ними стоял мужчина в твидовом пиджаке — один, без компании.

Лукас подошёл к концу очереди, встал чуть за ними. Сердце стучало где-то в горле. Он снова чувствовал знакомый запах — от её волос, от её куртки. В ушах зазвенело, как будто внутри натянулась струна. Он знал, что сейчас переступит черту. Ту самую.

Англичанин в твидовом пиджаке обернулся, окинул Лену и Катю взглядом и, услышав их акцент, решил завязать разговор.

— О, вы туристки? — спросил он с добродушной улыбкой, чуть наклонив голову.

— Да, — ответила Лена спокойно, без лишнего энтузиазма, с лёгким русским акцентом.

— И как вам Лондон?

— На удивление, мало туманов, — сказала она с иронией в голосе.

Англичанин хмыкнул, чуть прищурился.

— И это хорошо или плохо?

Лена позволила себе короткую улыбку, пожала плечами.

— Ох, думаю, туманам абсолютно параллельно на моё мнение. Так что это просто факт.

Что-то в её тоне, в этой спокойной отстранённости задело мужчину. Его лицо покраснело, голос повысился:

— Вы, дамочка, тут заблудились, что ли? У нас таких невежливых не любят.

Катя напряглась, сделала шаг к Лене. Лукас, стоявший позади, почувствовал, как внутри всё сжалось. Желудок скрутило. Он не думал — просто шагнул вперёд, оказавшись между англичанином и Леной.

— Проблемы? — спросил Лукас тихо, но с такой интонацией, от которой у собеседника обычно холодело в животе.

Англичанин перевёл взгляд на него, оценил широкие плечи, шрам на подбородке, холодные глаза — и не сдался, а наоборот, завёлся сильнее.

— А вы кто такой? Её телохранитель? — усмехнулся он, уже почти выкрикивая.

Лукас не успел ответить. Лена вдруг положила руку на его предплечье — лёгкое, тёплое прикосновение, от которого по телу пробежала дрожь. Она повернулась к англичанину и сказала спокойно, даже мягко, но с достоинством:

— Извините, наверное, на меня так джетлаг действует. Не хотела показаться невежливой. Давайте не будем усугублять ситуацию, вы же не хотите провести вечер в полицейском участке.

Она говорила тихо, но чётко. Англичанин замер. Посмотрел на неё, потом на Лукаса, потом на Катю. Что-то щёлкнуло в его голове. Он пробормотал что-то неразборчивое, отвернулся и, сделав вид, что его ждут важные дела, вышел из очереди и направился в сторону от паба.

Лена убрала руку с предплечья Лукаса. В её серо-голубых глазах мелькнуло что-то тёплое, благодарное.

— Спасибо, — сказала она коротко.

— Не за что, — ответил Лукас, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но внутри всё дрожало. Он не мог отвести взгляд от её лица. — Так вы всё-таки заблудились? — он кивнул в сторону двери паба. — Или целенаправленно выбрали это место?

Вопрос прозвучал ровно, даже буднично. Он действительно хотел знать: она просто поддалась течению вечера или ищет что-то конкретное? Потому что если второе, то Лукас должен был решить, готов ли он быть этим "чем-то". И впервые за долгое время ответ не был очевиден.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Лена чуть склонила голову. Её губы тронула лёгкая, едва заметная улыбка — не кокетливая, а скорее ироничная.

— Целенаправленно… заблудились, — сказала она, и в её голосе прозвучало что-то тёплое, почти озорное.

Лукас на секунду забыл про очередь, про её подругу, про спёртый воздух из распахнутой двери паба. Вот это было уже не просто любопытство. Это был вызов. Только очень тихий. Упакованный в мягкую улыбку и взгляд без макияжа.

Он сделал полшага ближе, не вторгаясь в личное пространство, но сокращая дистанцию до той, где шёпот слышен даже в шуме улицы.

— Целенаправленно заблудиться, — повторил он, растягивая слова с тем самым лёгким шотландским оттенком, который прорезался в моменты, когда он переставал контролировать каждую интонацию. — Это талант. Или привычка.

Он задержал взгляд на её губах — ровно на секунду. Не как хищник, а как человек, который проверяет гипотезу. Потом снова посмотрел в глаза.

— Знаете, в чём проблема с теми, кто умеет теряться с умыслом? — Лукас чуть склонил голову, и свет от вывески упал на его щетину, подчеркнув шрам на подбородке. — Они редко теряются в одиночку. Обычно увлекают за собой кого-то.

Она помолчала секунду, будто раздумывая, потом произнесла:

— Вы нам помогли. Не хотите присоединиться? Столик, надеюсь, скоро освободится.

— Не откажусь, — ответил Лукас, удивляясь собственным словам. Он протянул руку. — Лукас.

Лена взяла его ладонь необычным движением — вложила свою руку сверху, как леди, принимающая поклонника. Пожатие было не мягким, не вялым, а уверенным, с ощутимой силой. Рука у неё оказалась тёплой и сухой, с длинными пальцами.

Он обратил внимание: ни лака, ни колец. Только чистая кожа и выступающие костяшки. Его большой палец сам собой провёл по ним — коротко, почти незаметно, будто проверяя шершавость или просто поддаваясь какому-то древнему, неконтролируемому импульсу.

— Мою подругу зовут Катя. А я — Лена, — сказала она, глядя прямо в глаза. — Елена. Но можно просто Лена.

И, не убирая руки, чуть улыбнулась.

— Приятно познакомиться, Лукас. Даже если при таких странных обстоятельствах.

Она наконец убрала ладонь. Он почувствовал, как тепло её пальцев осталось на его коже. В этот момент один из столиков освободился, Катя схватила Лену за руку и потянула внутрь, бросив через плечо:

— Пойдёмте, пока новых проблем не нашли.

Лукас шагнул за ними. Впереди, за дверью паба, пахло жареным луком, пивом, деревом и, едва уловимо, сквозь все эти грубые запахи, чем-то сладким.

Он переступил порог. На шаг ближе к ней. На шаг ближе к ответу, которого боялся больше всего на свете.

Глава 11.

Внутри "Краун Таверн" оказался именно таким пабом, какие Лена видела в британских фильмах: тёмное дерево и медные отблески. Запах жареного лука, пива и старого воска смешивался в тот самый коктейль, который рисковал стать для Лены олицетворением лондонского вечера.

Они заняли столик достаточно уютный, чтобы не чувствовать себя выставленными напоказ, и достаточно открытый, чтобы наблюдать за залом. Лена обратила внимание, что Лукас сел так, чтобы видеть все входы и выходы.

К ним подошла официантка — девушка с рыжими волосами, собранными в небрежный пучок, и усталыми, но живыми глазами.

— Что будете заказывать?

Катя, не глядя в меню, сказала:

— Лингвини с королевскими креветками и крабом по-девонски. И бокал белого. Я тут всё уже изучила, пока стояла в очереди.

Лена перевела взгляд на Лукаса. Он уже изучал меню, но, почувствовав её взгляд, поднял глаза.

— Не хочешь попробовать рыбу? — спросил он. — Здесь неплохо делают пикшу в пивном кляре. С картофелем фри.

— Звучит как что-то очень британское, — усмехнулась Лена.

— Это и есть что-то очень британское, — он улыбнулся. — Но если не нравится, есть другие варианты.

Лена взяла меню, пробежала взглядом по строчкам и кивнула.

— Давай рыбу. Только если она будет пережаренной, я скажу, что ты плохой гид.

— Справедливо, — он отдал меню официантке. — И мне, пожалуйста, то же самое.

Она записала. Лена подумала секунду.

— И Олд Фэшн, пожалуйста.

Официантка кивнула, повернулась к Лукасу.

— А вам?

— Виски. — он посмотрел на неё так, будто это не требовало уточнений. — Лафройг, если есть. Десятилетний.

— Дьях ро-ин, — она улыбнулась и ушла.

Лена удивлённо приподняла бровь.

— Что она сказала?

— Хороший выбор, — усмехнулся Лукас. — По-шотландски.

— Так ты из Шотландии?

— Почти, с Шетландов. Но если что, нас не выгоняют, если мы пьём что-то кроме шотландского виски. Я просто привык.

Катя, которая до этого рассматривала интерьер, резко развернулась:

— Погоди, ты шотландец? А где килт? Я думала, вы все ходите в килтах!

— Килт, — повторил Лукас с опасной интонацией. — Обычно его носят по особым случаям.

Катя заинтересованно подалась вперёд.

— И это правда, что говорят?

Лена перевела взгляд на Лукаса. В его глазах мелькнула лёгкая, почти незаметная усмешка — смесь снисхождения и усталости от вечной шутки. "Классика", — расшифровала она про себя.

В это время к столику подошла официантка с напитками. Катя взяла свой бокал с вином, откинулась на спинку стула и смотрела на собеседника с едва скрываемым интересом.

Лукас дождался, пока официантка уйдёт, и спокойно ответил:

— Обычно всё, что говорят про килт, довольно скучно, как и то, что находится под ним. Никакой особенной загадки там нет.

Катя хмыкнула, явно не удовлетворившись ответом. Лена отпила глоток Олд Фэшна, чувствуя, как крепкий напиток обжигает горло, и услышала собственный голос:

— Вынуждаешь захотеть проверить самой.

И мысленно: "

Чёрт, я же ещё не пьяная

".

Она почувствовала, как кровь приливает к щекам. Лукас приподнял бровь — впервые за вечер он казался удивлённым.

Катя с понимающей усмешкой перевела взгляд с Лены на Лукаса и обратно, словно мысленно хвалила себя за гениальность. Лена поймала этот взгляд и поспешно отвела глаза.

— Так значит, ты с островов? — спросила она, пытаясь перевести разговор в безопасное русло. — Больше викинг, чем горец?

Лукас на мгновение задержал на ней взгляд, потом усмехнулся.

— Откуда ты? — он поднял бокал, посмотрел на янтарную жидкость. — Большинство людей даже не знают, где эти острова. А ты сразу про викингов.

— Сериал смотрела, — призналась Лена. — "Шетланд". Там ещё детектив с очень уставшим лицом и красивые пейзажи.

— Да, — кивнул Лукас. — С пейзажами повезло. А вот всё остальное… — он сделал паузу. — Там не очень тепло даже летом. И совсем не сухо. Зимой света почти нет. А летом ночь практически не наступает, и от света не скрыться.

— Знакомо, — тихо сказала Лена.

— А ты откуда? — спросил он, хотя уже, кажется, догадывался.

— Из Санкт-Петербурга.

— Всё, что я слышал о Петербурге, — у вас много музеев и рек.

— Да, — она улыбнулась. — Как раз в одном из таких музеев я и работаю. Восстанавливаю картины.

— Восстанавливаешь? — он чуть прищурился. — Как это — восстанавливать картины?

— Сложно объяснить, — она пожала плечами. — Снимаешь старый лак, заново укрепляешь основу, убираешь повреждения. Иногда трещины заклеиваешь, иногда восполняешь утраты.

— Это как врачевать, — сказал Лукас.

— Наверное, — она задумалась. — Только холст не говорит, что у него болит.

В этот момент официантка вернулась с тарелками: пикша в пивном кляре лежала на подушке из картофеля фри, рядом стоял маленький стаканчик с соусом тартар. Лена почувствовала запах — горячее масло, пиво, свежая рыба — и поняла, что действительно голодна.

— Выглядит аппетитно, — сказала она, беря вилку.

— На вкус ещё лучше, — ответил Лукас.

Она отломила кусочек рыбы, обмакнула в соус и попробовала. Кляр оказался хрустящим и лёгким, рыба — сочной, нежной, с едва уловимым привкусом пива. Лена прикрыла глаза на мгновение.

— Хорошо, — сказала она, открывая глаза. — Ты не плохой гид.

— Повезло, что не пережарена, — он улыбнулся и тоже начал есть.

Лена смотрела на его руки, пока он держал вилку: сильные пальцы, коротко остриженные ногти, лёгкая неловкость движений, как будто он не привык к столовым приборам. Или привык, но ел редко. "Что за мысли, — поймала она себя. — Я анализирую его руки".

Она снова откусила рыбу и мысленно вернулась к своему плану. "Лёгкий роман, без обязательств, без последствий. Просто две недели. Он не ищет ничего серьёзного — он сам сказал. Идеально. Я не буду влюбляться, не буду ждать звонков, не буду препарировать его прошлое. Просто буду получать удовольствие и уеду. Как только почувствую, что начинаю привыкать — скажу себе стоп".

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она подняла глаза на Лукаса. Он как раз отрезал кусок рыбы и подносил ко рту. Беззащитный жест, почти детский. "

Странный

, — подумала она. —

Не красивый по-голливудски, но есть в нём что-то

...".

— Ты смотришь на меня так, будто во мне есть что-то интересное, — сказал он, не поднимая глаз.

— Просто задумалась, — парировала она. — Пробовала ли я когда-нибудь шотландскую еду.

Он поднял глаза, и она увидела в них удивление, смешанное с весёлостью.

— Шотландскую? — переспросил он тихо. — Если нет, то могу предложить пару вариантов.

Лена почувствовала, как внутри что-то ёкнуло — совсем не по плану. "

Вот чёрт. Он умеет отвечать на вызовы. Я действительно влипла

".

Она поспешно откусила ещё кусок рыбы, чтобы скрыть лёгкое замешательство.

Катя, наблюдавшая за ними с возрастающим интересом, перевела взгляд с Лукаса на Лену, потом обратно. Она явно что-то поняла, но спросила с лёгкой, почти невинной улыбкой:

— А ты вообще чем занимаешься, Лукас? Кроме того, что спасаешь заблудившихся туристок?

Лукас откинулся на спинку стула, чуть помешкал, потом ответил:

— Я в отпуске. Наслаждаюсь мирной жизнью.

Лена заметила, как он сказал это: спокойно, с лёгкой усмешкой, но без уточнений. В его голосе не было уклончивости — скорее осторожность. "

Мирная жизнь

", — повторила она про себя. "

Обычный человек не говорит так о мирной жизни. Только тот, для кого она не всегда была мирной

".

"

Военный

", — мелькнуло у неё в голове. Но она не стала спрашивать в лоб.

Вместо этого она отпила ещё глоток Олд Фэшна и произнесла:

— Звучит как отличный план. Отдыхать и ни о чём не думать.

— Именно, — согласился он, и его взгляд задержался на ней чуть дольше, чем требовалось. — Но иногда это сложнее, чем кажется.

Лена почувствовала, как под столом его колено коснулось её ноги — случайно или нет, но она не отодвинулась.

— А у вас какие планы на свободное время? — спросил Лукас.

— Планирую найти крутой клуб и отрываться как в молодости, — ответила Катя, поднимая бокал. — Есть рекомендации?

— Не, — он покачал головой. — Клубы не моё.

Он перевёл взгляд на Лену:

— Ты тоже по клубам?

— Пройдусь по списку из туристических гидов, — пожала она плечами. — А потом, может, и правда затеряюсь на улочках Лондона.

Он чуть прищурился, и в его голосе появилась лёгкая, едва заметная интонация, которая заставила её внутренне напрячься:

— Нужен помощник на случай, если потеряешься? Чтобы помог найти выход.

Лена почувствовала, как его взгляд задерживается на ней чуть дольше, чем следовало бы. Она выдержала паузу, потом ответила:

— От помощи никогда не отказываюсь.

Катя фыркнула в бокал с вином, закашлялась и поставила его на стол. Она перевела взгляд с Лены на Лукаса и обратно, и в её глазах мелькнула понимающая усмешка.

— Ладно, — сказала она, доставая из сумки деньги. — Мне пора.

Лена посмотрела на неё с лёгким недоумением:

— Ты куда?

— Найду приключений, — Катя подмигнула. — Ты не обидишься?

— Нет, конечно. Если что — напиши, — сказала Лена, чувствуя благодарность, в которой бы никогда не призналась.

— Обязательно, — Катя наклонилась, чмокнула её в щёку и перевела взгляд на Лукаса. — А ты смотри за ней. Она умная, но иногда слишком много думает.

— Заметил, — ответил Лукас с короткой улыбкой.

Катя подхватила сумку и исчезла в толпе у выхода.

Лена проводила её взглядом.

— Твоя подруга всегда такая решительная? — спросил Лукас.

— Иногда, — Лена усмехнулась. — Она умеет быть неуловимой.

— Это редкий талант.

После ухода Кати они ещё какое-то время сидели за столиком. Лукас рассказывал о Шетландах — о том, как ветер сдувает краску с домов и как в июне солнце почти не заходит, а в декабре не поднимается. Лена слушала, задавала вопросы, иногда смеялась над его сухими замечаниями.

Она не могла бы пересказать этот разговор слово в слово — суть ускользала, оставляя только общую тональность: лёгкую, тёплую, почти беззаботную. Бессмысленная болтовня, в которой не было ни намёка на глубину, но которая почему-то оставляла послевкусие свежести.

Когда наконец пришло время расходиться, они договорились встретиться завтра после обеда, но Лена поймала себя на мысли, что ей не хочется, чтобы этот вечер заканчивался.

Он проводил её до дверей паба и коротко кивнул:

— До завтра.

— До завтра, — ответила она.

Вечер встретил её свежим ветром, пахнущим мокрым асфальтом и чем-то ещё — едва уловимым, почти неразличимым. Лена шла к отелю и чувствовала, как внутри разливается необъяснимое спокойствие. Она не анализировала, не строила планов, просто шла и дышала.

В номере она сняла куртку, села на кровать и поняла, что впервые за долгое время чувствует себя отдохнувшей после общения с другим человеком. Она не устала, не насторожилась, не ушла в привычную защитную иронию. Она просто была.

"

Это ничего не значит

, — сказала она себе. —

Просто вечер. Просто разговор

".

Но улыбка, которая появилась на её губах, когда она взглянула на букет вереска, говорила об обратном.

Глава 12.

Ночью Лукас почти не спал. Не потому, что ждал её звонка или прокручивал их разговор. Нет. Сон, который преследовал его, вдруг исчез. Вместо него пришло другое наваждение — её лицо, её голос, её запах, оставшийся на его одежде. Он лежал в темноте и пытался вызвать в памяти тот самый сон, но он ускользал, растворялся, оставляя только неё.

"Отлично,

— подумал он с горечью. —

Теперь у меня новая одержимость".

Он перевернулся на бок, сжал кулаки. В голове мелькнула мысль, которую он тут же попытался заглушить:

"Пересплю — и пройдёт"

. Но она цеплялась, как заноза. Лена казалась такой открытой, такой уверенной в себе. Может, если бы он предложил вчера, они бы уже были в её номере. И от этой мысли в груди поднялось что-то тёмное, незнакомое. Ревность. Он сам удивился этому чувству — холодному, липкому, как грязь на сапогах. Она могла бы согласиться на секс в первую ночь. С ним или с кем-то другим. Она свободная женщина, она делает что хочет. И это его бесило. Он не хотел, чтобы она могла так спокойно заниматься сексом с незнакомцем. Не хотел, чтобы она была "лёгкой". Он хотел, чтобы она занялась сексом именно с ним. Чтобы это было особенным для неё. Чтобы она выбрала его.

"Что за бред?

— одёрнул он себя. —

Ты сам такой. Ты сам не умеешь обещать. Ты сам не ищешь ничего серьёзного. Какого чёрта ты требуешь от неё того, чего не можешь дать сам?".

Он сел на кровати, провёл рукой по лицу. Внутри всё кипело. Он сам себя не узнавал. Ревность? Он никогда не ревновал. Ему было плевать, с кем спят женщины, с которыми он проводил ночь. Но Лена была другой. И это пугало его больше всего.

Лукас встал, принял ледяной душ, надеясь, что холод смоет наваждение. Не смыл. Опять. Тогда он решил действовать по плану: встретиться с ней, провести день, как и договаривались, а там видно будет.

"Никаких ожиданий

, — приказал он себе. —

Просто прогулка".

Они договорились встретиться у входа на станцию Кингс-Кросс. Лукас пришёл за десять минут до назначенного времени — привычка, въевшаяся в кровь. Он стоял, прислонившись к стене, и наблюдал за толпой. Люди спешили, кто-то с чемоданами, кто-то с кофе в руках, кто-то с детьми. И среди всего этого шума он увидел её.

Она шла не спеша, в той же кожаной куртке, волосы распущены, на лице — лёгкая улыбка. Она не искала его взглядом, просто шла, и он понял, что смотрит на неё уже несколько секунд.

— Привет, — сказала она, подходя.

— Привет, — ответил он, и его голос прозвучал хрипловато. Он кашлянул. — Ты вовремя.

— Я всегда вовремя, — она улыбнулась.

Они пошли вдоль улицы, и он спросил, куда она хочет пойти. Она пожала плечами: "Ты же обещал быть гидом. Выбирай, куда идти".

Лукас повёл её к платформе 9¾. Она остановилась перед тележкой, вросшей в стену, и он увидел, как её глаза загорелись.

— Боялся, что ты не знаешь Гарри Поттера, — сказал он.

Лена рассмеялась.

— Кто не знает Гарри Поттера?

Она подошла к тележке, провела рукой по её краю, и он заметил, как её пальцы чуть дрогнули.

— В детстве у нас не было денег на новые книги, поэтому "Гарри Поттера" я брала у одноклассницы, — сказала она тихо. — Читала ночами под одеялом с фонариком. Мама ругалась, что порчу зрение. Но я не могла остановиться.

Он посмотрел на неё и вдруг понял, что она говорит о чём-то очень личном. О том, что обычно не рассказывают незнакомцам.

— Я не читал, — признался он. — Но смотрел фильмы. Иногда после заданий хочется отвлечься.

Лена ничего не сказала, но по её поднятой брови после произнесённого слова "задание" он понял, что сказал лишнего, и быстро перевёл разговор:

— Хочешь сфотографироваться? — спросил он, кивая на тележку.

Она рассмеялась.

— Я слишком взрослая для этого.

— Невозможно быть слишком взрослым, когда дело касается волшебства, — сказал он, и сам удивился своим словам.

Она посмотрела на него с любопытством.

— Ты так говоришь, будто сам в это веришь.

— Не верю, — честно ответил он. — Но я знаю, что иногда хочется верить.

Она улыбнулась, и в этой улыбке он увидел что-то, чего не замечал раньше: лёгкую усталость, смешанную с надеждой. Она подошла к тележке, и он сделал шаг назад, чтобы дать ей пространство. Но вместо того, чтобы позировать, она взялась за ручку тележки и посмотрела на него.

— Иди сюда, — сказала она. — Мне нужно подтверждение, что ты настоящий.

— Я? — он усмехнулся. — Нет, фотографироваться — это не моё.

— А что твоё? — спросила она, и в её голосе не было вызова — только искреннее любопытство. — Ты всегда только наблюдаешь?

Он не знал, что ответить. Она была права. Он всегда наблюдал. Всегда держал дистанцию.

— Ладно, — сказал он, делая шаг вперёд. — Но только потому, что ты просишь.

Лукас подошёл к тележке и встал рядом с ней. Их плечи почти соприкасались. Она улыбнулась, и в этот момент он почувствовал, как его сердце пропустило удар.

— Скажи "волшебство", — сказала она, доставая телефон.

— Волшебство, — повторил он, и она нажала на кнопку.

Она посмотрела на фотографию и улыбнулась.

— Ты выглядишь как человек, который только что увидел привидение.

— По-моему, я больше похож на лося в свете фар, — усмехнулся он.

Она не отвела взгляд. На секунду, всего на секунду, он забыл, что они стоят в центре вокзала, среди сотен людей. Он забыл, что он — это он. Он просто смотрел на неё и чувствовал, как мир сужается до её лица.

— Ты такая… — начал он, но не закончил.

— Какая? — спросила она тихо.

— Настоящая, — сказал он, и это слово прозвучало хрипло. — Ты не играешь.

Она ничего не ответила. Просто смотрела на него, словно думала о чём-то своём.

— Пойдём, я покажу тебе кое-что ещё, — Лукас кивнул ей, освобождая место для других желающих сфотографироваться.

Он привёл её к плавучему книжному магазину на канале. Лена остановилась, глядя на неё с удивлением.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты знаешь и такие места? — спросила она.

— А что? Уже начала думать, что я в руках только оружие держу? — он усмехнулся.

Она засмеялась, и этот звук заставил его забыть о том, что он вообще умел быть серьёзным.

Они поднялись на баржу. Книги пахли старым деревом и бумагой, и этот запах смешивался с запахом воды и дыма из труб близлежащих домов. Она перебирала корешки, иногда останавливаясь, чтобы прочитать название.

— Вот, — сказал Лукас, вытаскивая одну книгу. — "Баллада о Пекхэм-Рай". Ты читала?

— Нет, — ответила она. — О чём она?

— Об одном шотландце, который навёл суету в Лондоне.

— О тебе что ли? — с улыбкой спросила Лена.

— Надеюсь, что нет.

Он взял книгу, заплатил и протянул её ей.

— Подарок, — сказал он. — На память.

К пяти вечера они проголодались.

— Как ты относишься к уличной еде? — спросил он.

— Если это съедобно, то я в деле, — усмехнулась она.

— Тогда идём.

Они прошли к Грэнэри-сквер, где между вокзалом Кингс-Кросс и Центральным колледжем искусств и дизайна имени Святого Мартина расположился рынок Кэнопи. Это была оживлённая площадка с яркими ларьками ремесленников и прилавками, от которых тянуло ароматами со всего мира. Лукас заметил, как Лена принюхалась, втягивая запах жареного мяса и специй.

— Тут часто проводят фестивали различной еды, но есть и постоянные. Покажу тебе пару моих фаворитов.

Лукас заказал им бургеры с уткой и картофелем фри, а затем сходил к другому лотку за глинтвейном, пока Лена располагалась за свободным местом за высоким столиком. Когда он вернулся с напитками, Лена уже ела.

— Извини, пахло так, что не могла удержаться.

Он наблюдал, как она ест. Аккуратно, с каким-то сосредоточенным удовольствием. Она не боялась испачкать руки, не стеснялась того, что соус капнул на пальцы.

— Вкусно, — сказала она, прожевав. — Я впечатлена.

— Я знал, что тебе понравится, — ответил он.

Они перекусили, и он спросил, что она хочет делать дальше. Она снова пожала плечами, глядя на него с той же лёгкой улыбкой. И он понял, что не хочет, чтобы этот день заканчивался. Что он готов идти за ней куда угодно, лишь бы она продолжала так смотреть.

Лукас почувствовал, как внутри нарастает напряжение. Каждый раз, когда она смотрела на него, он забывал, что собирался держать дистанцию. Её голос, её смех, её руки, которыми она поправляла волосы — всё это было слишком близко. Слишком реально.

— Ты знаешь, — сказала она, когда они шли обратно к каналу, — я могла бы показать тебе свой отель. Если хочешь.

Она предлагает это так спокойно, будто приглашает на чай. И в этом спокойствии он слышит не лёгкость, а что-то другое — то, чего он боится больше всего. Она предлагает ему выбор. Он знал, что должен сказать "нет". Или предупредить, что это только на одну ночь.

— Да, — сказал он. — Хочу.

Они поднялись в её номер. Комната была небольшой, но уютной: кровать с высоким изголовьем, мягкий ковёр цвета мха, круглый столик у окна, на котором стоял букет вереска — тот самый, что он почувствовал в кофейне.

Запах ударил в него с новой силой. Она сняла куртку, повесила на спинку стула, и он увидел, как её футболка натянулась на плечах. Она подошла к нему — не спеша, без кокетства, просто приблизилась так, что между ними осталось лишь дыхание.

— Волнуешься? — спросила она тихо.

— Нет, — ответил он. — Я просто… думаю, с чего начать.

Она улыбнулась, и в её улыбке не было насмешки. Только понимание.

— Не надо думать. Просто будь.

Она взяла его за руку — её пальцы были тёплыми, сухими, уверенными. Он почувствовал, как её большой палец скользнул по его запястью, ощущая биение пульса.

— Ты всегда такой напряжённый? — спросила она.

— Всегда, — выдохнул он. — С тех пор как себя помню.

Лена подняла его руку к своим губам и поцеловала в середину ладони.

— А сейчас?

— Сейчас нет, — сказал он, и это была правда.

Она сделала шаг ближе. Её рука легла на его грудь — невесомо, как будто она проверяла, настоящий ли он. Он чувствовал, как его сердце колотится под её ладонью. Её пальцы скользнули по его груди вверх, к шее, зарылись в волосы на затылке. Она притянула его к себе, и он почувствовал, как её дыхание коснулось его губ.

Он поцеловал её первым — впервые за долгое время не думая, не просчитывая. Просто. Как будто это было единственное, что он умел делать правильно. Она ответила. И в этом поцелуе не было ни торопливости, ни игры. Только ощущение — её губы, её язык, её вкус, смешанный с запахом вереска и кофе.

— Идём, — прошептала она, отрываясь от его губ.

Он позволил вести себя. Она подвела его к кровати, и он сел на край, глядя, как она стягивает футболку через голову. Её тело — не идеальное, не глянцевое, а живое — оказалось перед ним: мягкие линии, плавные изгибы. Он провёл пальцами по её ключице, скользнул ниже, чувствуя, как её дыхание сбивается.

— Ты красивая, — сказал он, и слова прозвучали хрипло. — Не знаю, замечала ли ты это.

Она усмехнулась, но в её глазах он увидел что-то тёплое.

— Замечаю, когда мужчины говорят. Но ты — ты говоришь по-другому.

Он не понял, что она имела в виду, но не стал спрашивать. Вместо этого он стянул свою футболку и притянул её к себе так, чтобы она оказалась у него на коленях — тёплая, почти невесомая. Он прижался лицом к её груди, вдыхая её запах, и почувствовал, как его собственное тело начинает таять.

Она провела пальцами по его спине — от затылка до поясницы, медленно, изучающе. Он замер, когда её руки коснулись шрамов. Она не отстранилась. Она провела по ним кончиками пальцев, и он вздрогнул.

— Больно? — спросила она.

— Нет, — ответил он. — Просто… никто никогда не трогал их так.

— А как их трогали?

— Обычно жалели. Или боялись.

Она взяла его лицо в ладони и поцеловала — медленно, глубоко, будто пробуя на вкус каждый миллиметр его губ. Её пальцы скользнули по его щетине, и он почувствовал, как её тело прижимается к нему всё плотнее. Лукас провёл руками по её бедрам, мягко стягивая с неё джинсы и бельё. Лена провела ладонями по его груди, останавливаясь на каждом шраме, на каждом напряжённом мускуле. Её губы последовали за её пальцами: она целовала его ключицы, его плечи, его грудь, и он почувствовал, как его дыхание становится глубже, как его кожа покрывается мурашками от её прикосновений.

— Ляг, — сказала она.

Он подчинился, опускаясь на спину. Лена расстегнула его джинсы, начала их снимать с него, Лукас приподнял бёдра, чтобы помочь ей. Лена нависла над ним, и свет из окна падал на её волосы, делая их почти золотыми. Она провела пальцами по его животу, и он вздрогнул от этого лёгкого, почти невесомого прикосновения.

— Ты очень напряжён, — заметила она. — Даже когда дышишь, ты сжимаешь челюсть.

— Привычка, — выдохнул он, гладя её обнажённые бёдра. — Не могу от неё избавиться.

— Я могу помочь.

Лена немного отстранилась от него, протягивая руку к прикроватному столику и доставая из ящика презервативы.

— Закрой глаза, — прошептала она.

Он закрыл.

Она провела пальцами по его соскам, опускаясь ниже. Лукас чувствовал, что он полностью в её власти, но ничего не хотел менять. Лена надела на него презерватив и затем медленно опустилась на его член. Лукас открыл глаза и смотрел на неё снизу вверх — на её распущенные волосы, на её полуприкрытые глаза, на мурашки, которые появились на её коже, когда его пальцы коснулись её груди. Он провёл большим пальцем по её соску, и она ахнула, запрокинув голову.

— Не останавливайся, — прошептала она.

Он приподнялся, чувствуя её движение на себе, и коснулся губами её груди. Медленно, сначала легко, просто касаясь, чувствуя, как её кожа покрывается мурашками под его губами. Она вздохнула и он углубил ласку, обводя языком сосок, чувствуя, как он твердеет у него во рту. Она выдохнула — долго, дрожаще — и её пальцы зарылись в его волосы. Её движения ускорились.

— Да, — прошептала она. — Да.

Он почувствовал, как её тело начинает дрожать, как её дыхание становится всё короче, всё отрывистее. Он подхватил её ритм, двигаясь в такт её движениям, и в какой-то момент он забыл, кто он, где он, забыл о всех своих страхах и протоколах.

Когда она кончила, её тело выгнулось, и она застонала — низко, отчаянно, вжимаясь в него всем телом. Он чувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг него, как её дыхание смешивается с его, как она шепчет его имя — и это было слишком, слишком много.

Он перевернул её на спину, не выходя из неё, и посмотрел в её глаза. Она была влажной от пота, её грудь тяжело вздымалась. Он взял её лицо в ладони и поцеловал, глубоко, властно, чувствуя, как она отвечает ему тем же.

— Не против продолжить?

Лена усмехнулась.

— Ты потрясающе вынослив.

Лукас продолжил двигаться в ней, почти яростно, как будто пытался доказать себе, что это реально. Он сменил угол, придерживая её за бёдра, и Лена вскрикнула — не от боли, а от внезапной глубины, от того, как он нашёл то самое место, которое заставляло её тело выгибаться навстречу ему. Её пальцы впились в его спину, оставляя следы на коже, и он почувствовал, как её ноги обвили его талию, притягивая ближе, глубже. Он опустился ещё ниже, провёл рукой по её волосам и поцеловал в висок.

— Да, — выдохнула она, и её голос сорвался на шёпот. — Да, не останавливайся.

Он не мог остановиться, даже если бы захотел. Её тело отвечало ему каждым движением, каждым вздохом. Он чувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг него, как её дыхание становится всё короче, всё отрывистее. Он смотрел на неё — на её полуприкрытые глаза, на влажные от пота волосы, прилипшие к вискам, на её губы, которые она прикусывала, чтобы сдержать стон. Но стон всё равно вырвался — низкий, отчаянный, когда она кончила во второй раз, и её тело содрогнулось под ним.

Он почувствовал, как её оргазм накрывает её, как она сжимается вокруг него, и это было слишком. Он почувствовал, как напряжение внизу живота достигает предела, и с последним, глубоким толчком он кончил, уткнувшись лицом в её шею, чувствуя, как её пальцы гладят его волосы, как её дыхание смешивается с его.

Он дрожал. Всё его тело дрожало, и он не мог это контролировать. Она держала его, прижимая к себе, пока его дрожь не утихла, пока его дыхание не выровнялось. Он лежал на ней, чувствуя, как её сердце бьётся под его грудью, как её руки всё ещё гладят его спину.

Лукас перекатился на спину, и она прижалась к нему, положив голову ему на грудь. Он обнял её, чувствуя, как её дыхание становится ровным, как её тело расслабляется в его руках. Он смотрел в потолок и чувствовал, как его сердце колотится — уже не от страсти, а от чего-то другого. От страха.

"Она не уйдёт,

— подумал он. —

Она останется. Она захочет остаться. И что тогда? Что ты будешь делать?".

Он хотел остаться. Хотел проснуться рядом с ней, почувствовать её тепло утром, увидеть её волосы на подушке. Но страх был сильнее. Он не знал, как быть рядом — не с женщиной, а с человеком, которому можно доверять. Он никогда не умел этого. И не был уверен, что научится.

— Слишком много для одного вечера? — спросила она тихо.

— Слишком много для меня, — сказал он.

Она ничего не ответила. Просто провела пальцами по его груди, и он почувствовал, как его кожа покрывается мурашками от этого лёгкого, почти невесомого прикосновения.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — сказала она тихо. — Но я не буду тебя держать.

Он закрыл глаза. Её слова пронзили его острее, чем любой удар. Она снова давала ему выбор. Она не требовала, не умоляла, не угрожала. Она просто сказала правду.

Он сел на кровати, натягивая джинсы. Движения были резкими, почти механическими. Он не смотрел на неё, потому что знал: если он посмотрит, то не сможет уйти.

— Мне нужно идти, — сказал он, и его голос прозвучал глухо.

Она не ответила. Он услышал, как она села на кровати, почувствовал её взгляд на своей спине. Он натянул футболку, застегнул джинсы и встал.

— Я не умею… — начал он, но не закончил. Он не знал, что хотел сказать. "Я не умею оставаться"? "Я не умею быть рядом"? "Я не умею любить"?

— Ты и не должен.

Он повернулся к ней. Она сидела на кровати, натянув простыню до груди, её волосы были растрёпаны, на шее — следы от его поцелуев. Она смотрела на него спокойно, без обиды, без злости. И это было хуже всего. Он хотел, чтобы она разозлилась, чтобы она выгнала его, чтобы она дала ему повод уйти без сожаления. Но она просто смотрела.

— Прости, — сказал он, и его голос дрогнул.

Он вышел из номера, закрыл за собой дверь и прислонился к стене в коридоре. Внутри всё дрожало. Он сжал кулаки, пытаясь успокоиться, но сердце всё равно колотилось. Он знал, что сделал неправильно. Знал, что должен был остаться. Знал, что она дала ему шанс, а он его выбросил.

Но страх был сильнее. Он не умел иначе.

Он спустился по лестнице, вышел на улицу. Вечерний Лондон встретил его сырым ветром, пахнущим мокрым асфальтом и выхлопами. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться, и пошёл к станции.

"Ты трус,

— сказал он себе. —

Ты просто трус".

Но он не мог заставить себя вернуться. Не сегодня. Может быть, завтра. Или никогда. Он не знал. Он просто шёл, чувствуя, как внутри разливается пустота. И в этой пустоте снова звучал тот голос: "Ты не пытаешься доказать, что это был сон. Ты пытаешься загнать обратно в сон то, что было реальнее, чем этот пот и эта боль".

Он остановился на углу, обернулся на отель. Окна её номера светились тёплым жёлтым светом. Он смотрел на них, и в груди что-то сжалось. Лукас развернулся и пошёл дальше, чувствуя, как каждый шаг отдаляет его от того, чего он так боялся и так хотел.

Глава 13.

Лена проснулась от того, что в номере было слишком тихо. Она ещё некоторое время лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и слушая, как за окном редкие машины шуршат по асфальту. Простыня рядом остыла, воздух пах вчерашним днём — смесью его одеколона и её собственного молочка для тела. По крайней мере ей так казалось. Повернула голову в сторону другой подушки — там, где ночью лежала его голова, осталась лёгкая вмятина. Лена провела по ней пальцами, потом отдернула руку, будто обожглась.

"

Ничего

, — сказала она себе. —

Ты же хотела лёгкого романа. Не такого, конечно, короткого, но... Значит, так и надо. Он ушёл. Ты не будешь ждать звонка. Это идеальный сценарий

".

Но внутри что-то ныло — глухо, настойчиво. Лена села на кровати, натянула халат и пошла в душ. Вода была холодной, почти обжигающей. Она стояла под струями и пыталась не думать о том, как его пальцы скользили по её коже, как он замирал, когда она касалась его шрамов.

"

Стоп

, — сказала она себе. —

Ты же не влюбилась. Не за несколько дней. Ты просто устала, ты давно не была с мужчиной, и он оказался приятным. Слишком приятным. Вот и всё

".

Она выключила воду, вытерлась, вышла из комнаты и надела первую попавшуюся одежду — джинсы, свободный свитер. В зеркале шкафа отражалась женщина с мокрыми волосами и бледным лицом. Лена посмотрела на себя и невесело усмехнулась. Взяла телефон — сообщений не было. Она отложила телефон, высушила волосы, собрала их в хвост и вышла из номера.

Катя ждала её в маленькой кофейне на углу, в двух шагах от отеля. Она сидела за столиком у окна, перед ней стояла чашка с капучино и тарелка с круассаном. Увидев Лену, она приветственно махнула рукой.

— Ты выглядишь как человек, который либо не спал, либо спал слишком мало, — сказала Катя, когда Лена села напротив. — Или как человек, у которого был очень хороший секс.

Лена заказала чёрный кофе, прежде чем ответить.

— Не начинай.

— То есть был, — Катя улыбнулась. — И что, ты его бросила, чтобы позавтракать со мной?

— Нет, он ушёл, — Лена пожала плечами, стараясь говорить ровно. — Мы договорились не обещать друг другу ничего серьёзного.

Лицо Кати вытянулось.

— Ого... И это всё?

— Не знаю. Я не знаю, чего я хочу, — призналась Лена, и это была правда. — Вчера я была уверена, что мне нужен лёгкий роман. А сегодня… я не знаю. Это просто сбивает с толку.

Катя откусила кусочек круассана и задумчиво прожевала.

— А он? Он писал?

— Нет.

— А ты?

— Я тоже нет. Он ушёл только несколько часов назад. Что я напишу? "Вернись, я всё прощу"?

Катя вздохнула, отодвинула тарелку и посмотрела на Лену с тем выражением, которое она знала слишком хорошо — смесь сочувствия и лёгкого осуждения.

— Лен, ты всегда всё усложняешь. Ты или бежишь, или замораживаешься. А он? Он хотя бы тебе нравится?

Лена открыла рот, хотела повторить "не знаю", но слова застряли в горле. Она помнила его руки, его запах, его голос. Помнила, как он смотрел на неё, когда она рассказывала про Гарри Поттера, и как он купил ей книгу, которую она даже не просила.

— Да, — сказала она тихо. — Возможно, он мне нравится. Проблемка.

Катя улыбнулась.

— Это не проблема. Это жизнь. Ты просто боишься сделать шаг.

— А ты бы сделала?

— У меня самой в жизни полный дурдом. Поэтому я просто скажу: займись чем-то ещё. А потом решишь, что нужно делать.

Лена отпила кофе и почувствовала, как его горечь обжигает горло.

— А у тебя что? — спросила она, переводя разговор.

Катя оживилась.

— А у меня есть новости. Я вчера познакомилась с англичанами в клубе. Знаешь, такие нормальные ребята. Мы разговорились, и они спросили, есть ли у меня подруга. Я сказала, что есть. И мы договорились встретиться сегодня вечером. На четверых.

— На четверых?

— Ну да. Двойное свидание. Ты же не против?

Лена замерла с чашкой в руках. Ей хотелось сказать "нет", хотелось сказать, что она не готова, что она хочет побыть одна. Что вообще Катя должна была поговорить с ней, прежде чем договариваться о встрече. Но она услышала свой голос:

— Хорошо. Почему бы и нет.

— Отлично! — Катя захлопала в ладоши. — Мы встретимся в джаз-баре, да-да, не спрашивай, где я и где джаз. В общем — "Найтджар" на Сити-роуд. В восемь. Парни обещали быть вовремя. И, Лен, просто попробуй расслабиться. Просто вечер.

— Просто вечер, — кивнула она, полная решимости перевернуть страницу и начать новый этап своей поездки в Лондон.

День прошёл как в тумане. Лена была в галерее, работала над документацией, консультировала Сару по поводу нескольких экспонатов. Она старалась сосредоточиться, но мысли упрямо возвращались к одному и тому же — к его уходу, к утру, когда она проснулась одна, к её собственному решению не писать ему. Она попыталась вспомнить, когда ела в последний раз. Утром она заказала круассан, но так и не притронулась к нему — просто не могла заставить себя проглотить ни куска.

"

Это же просто секс,

— говорила она себе, когда Сара объясняла что-то про химический состав старого лака. —

Просто секс. Ты хотела лёгкого романа. Ты его получила. И теперь он закончился. Всё правильно

".

Но слова, которые она твердила себе всё утро, с каждым разом звучали всё более фальшиво, как плохо написанная роль.

К вечеру она вернулась в отель, чтобы переодеться. Стоя перед зеркалом, она смотрела на своё отражение — женщина, которая пыталась казаться спокойной, но внутри у которой всё дрожало.

"

Что ты делаешь

? — спросила она себя. —

Ты идёшь на свидание с другим мужчиной, чтобы забыть того, кто тебя не ищет. Это как пытаться утолить голод, выпив воды

".

И в этот самый момент у неё предательски заурчало в животе. Лена замерла, глядя на своё отражение в зеркале шкафа.

— Серьёзно? — сказала она вслух. — Прямо сейчас?

Живот ответил ещё одним, более настойчивым урчанием. Она вспомнила, что за весь день она не прикоснулась ни к чему съедобному, кроме кофе, но уже было поздно что-то менять. Поэтому Лена надела простое серебряное платье, туфли на невысоком каблуке, чёрное пальто и вышла из номера.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Бар "Найтджар" оказался идеальным для попытки забыться — приглушённый свет, небольшие столики, поставленные так близко, что казалось, что все присутствующие одна большая компания. Катя уже сидела за столиком с двумя мужчинами — один высокий, светловолосый, в очках, второй — чуть ниже, коренастый, с короткой стрижкой.

— Лена, знакомься, — сказала Катя, когда она подошла. — Это Джеймс, а это Дэвид. Ребята, это моя подруга Лена.

Джеймс, тот, что в очках, поднялся и протянул руку.

— Очень приятно. Катя говорила, что ты реставратор. Это звучит невероятно интересно.

— Спасибо, — Лена пожала его ладонь. — А ты чем занимаешься?

— Архитектор, — он улыбнулся, и в его улыбке было что-то открытое, почти мальчишеское. — Проектирую здания, в которых потом живут люди. Тоже своего рода реставрация, только наоборот.

— Создаёшь будущее вместо восстановления прошлого, — сказала Лена, садясь на диван.

— Примерно так, — он пододвинул к ней бокал с вином. — Мы уже заказали. Надеюсь, ты не против красного.

Она взяла бокал, сделала глоток. Вино было терпким, сухим, с лёгкой ягодной нотой. Хорошее. Она отпила ещё, чувствуя, как тепло разливается по телу.

— Я бы ещё что-нибудь съела.

— Люблю женщин с хорошим аппетитом, — рассмеялся Джеймс. — Только боюсь, что здесь выбор небольшой. Закажем все закуски?

— Буду только рада, — она почувствовала, как в груди оттаяло что-то то ли от его лёгкости, то ли от вина на голодный желудок.

Он подозвал официанта и заказал крокеты, начос с гуакамоле и ещё что-то, что Лена не разобрала за шумом разговора соседней компании. Пока они ждали, он наклонился к ней, чуть сокращая расстояние:

— А ты надолго в Лондон?

— Ещё неделя. Может, чуть больше.

— Значит, есть время, чтобы показать тебе настоящий Лондон. Не туристический.

Лена улыбнулась. Она видела, как он смотрит на неё — с интересом, с лёгким вызовом. Он был симпатичным: светлые волосы, аккуратные очки, открытое лицо. Наверное, на него легко велись женщины. Он умел слушать, умел задавать вопросы, наверняка умел делать комплименты.

"

Ещё один гид. Хороший,

— подумала она. —

Умный, внимательный. То, что нужно для лёгкого вечера. Опять

".

— А что ты считаешь настоящим Лондоном? — спросила она, делая ещё глоток. — Не Биг-Бен и не колесо обозрения?

— То, что видят местные, — он улыбнулся. — Узкие улочки с книжными магазинами, которые держат одни и те же семьи по сто лет. Маленькие пабы, где не заказывают пончики с сахарной пудрой. Каналы, по которым плавают баржи. У меня есть пара мест, куда я хожу, когда хочу вспомнить, зачем я вообще здесь.

— А зачем ты здесь?

Он задумался, и она увидела, как его взгляд стал чуть серьёзнее.

— Сначала думал, что из-за работы. А потом понял, что из-за воздуха. Он здесь другой. Влажный, пахнет историей. И ты дышишь ею, даже когда просто идёшь по улице.

— Ты говоришь о городе, как о человеке, — заметила Лена.

— А он и есть человек, — Джеймс улыбнулся. — У него есть характер, настроение, воспоминания. Ты просто должна его слушать. И слышать.

Она сделала ещё глоток.

"

Слышать город. Я себя-то не слышу"

.

Вино было тёплым. В баре играла негромкая музыка — джаз, который она где-то уже слышала. Она перевела взгляд на Катю, которая что-то увлечённо рассказывала Дэвиду, жестикулируя руками. На мгновение Лена позволила себе быть здесь, в этом вечере. Просто сидеть, слушать, улыбаться.

Но потом она снова увидела Джеймса, его лицо в полумраке, и поняла: он не тот. Он смотрит на неё с ожиданием, он ждёт, когда она скажет что-то, что сделает вечер настоящим. Она отвечает, подбирает слова, улыбается в нужных местах, но внутри у неё пусто.

— Ты улыбаешься, но твои мысли где-то далеко, — сказал Джеймс, наклоняясь чуть ближе. — Я прав?

Она вздрогнула. Он заметил. Конечно, заметил.

— Прости, — сказала она, чувствуя себя неловко. — Просто… день был долгий.

— Понимаю, — он кивнул, и в его голосе не было обиды. — Может, сменить обстановку? Здесь слишком шумно. Я знаю одно место в пяти минутах ходьбы — тихий бар, где варят отличный джин-тоник. Хочешь попробовать?

Лена посмотрела на него. Его лицо было добрым, но его глаза искали в ней что-то. Ответ. Надежду. Она понимала это, потому что сама искала то же самое.

Она хотела сказать «да». Хотела сказать "да" и уйти с ним, потому что это было бы легко. Потому что это было бы безопасно. Потому что не он ушёл от неё, не он исчез, и не он оставил её одну в номере с его запахом на подушке. Лена открыла рот, чтобы ответить. И в этот момент — словно щелчок, словно свет в тёмной комнате, — к ней пришло понимание.

"

Я хочу написать ему"

.

Не сейчас. Не через час. Не завтра утром. Прямо сейчас. Она хотела достать телефон и написать Лукасу. Всё равно что. Всё равно зачем. Просто чтобы он знал, что она о нём думает. От этой мысли внутри разлилось тепло — тёплое, яркое, почти физическое. Она почувствовала, как улыбка — настоящая, а не дежурная — тронула её губы.

— Нет, — сказала она, и это слово прозвучало ровно, без сожаления. — Спасибо за приглашение. Но, наверное, я поеду в отель. Мне правда нужно отдохнуть.

Джеймс посмотрел на неё с лёгким удивлением, но без обиды.

— Уверена?

— Уверена, — она улыбнулась. — Увидимся, если останусь в Лондоне подольше.

Она поднялась, поймала взгляд Кати и жестом показала, что уходит. Катя удивлённо приподняла бровь, но не стала останавливать. Лена вышла из бара.

На улице было свежо, а Лена чувствовала жар, волнение и предвкушение. Она хотела написать ему. Уже сейчас. Уже в эту минуту. Она остановилась у фонаря, достала телефон, посмотрела на пустой экран.

"

Написать что

, — подумала она. —

Что я скажу? Что я скучаю? Что я идиотка? Что я ни о чём не жалею, кроме того, что он ушёл, а я даже не попыталась остановить?

".

Она убрала телефон в карман и ускорила шаг. Не здесь. Не на улице. В номере. Сначала дойдёт, потом подумает.

В номере она сняла туфли, села на кровать. В комнате всё ещё пахло вереском. Она взяла телефон, посмотрела на экран. Новых сообщений не было.

"Напиши ему, — сказал внутренний голос. — Просто напиши. Что ты теряешь? Он уже ушёл. Хуже не будет".

Но она не могла. Не знала, что сказать. Не знала, как начать. Не знала, не покажется ли она навязчивой.

"

Ты ведёшь себя как школьница,

— подумала она с усмешкой. —

Ты взрослая женщина. Ты не должна ждать его сообщений. Ты не должна думать о том, что он скажет. Ты просто должна написать ему то, что хочешь

".

Она отложила телефон, легла на кровать, глядя в потолок. Внутри всё дрожало — волнение, почти забытое, почти стёртое годами осторожности.

"

Я напишу ему завтра

, — решила она. —

Я не знаю, что скажу. Может, просто "привет". Может, "как дела". Может, просто отправлю эмодзи, чтобы он знал, что я о нём думаю. Сейчас ещё есть эмодзи с бьющимся человечком об стену? Идеально подходит для меня

".

Лена открыла телефон, пролистала список эмодзи.

"

Нету... Ещё одна причина любить аську. Что имеем, не храним... Точно! Напишу, что из-за него я теперь не могу спать и требую компенсации за украденный сон"

.

Лена перевернулась головой в подушку и обессиленно выдохнула, практически рыча в ответ на свои мысли. За окном шумел Лондон — чужой, близкий, молчаливый. А внутри неё, под всеми слоями страха и сомнений, за потоком бессмысленных мыслей что-то шевелилось. Она взяла телефон и написала ему одно слово, которое тут же стёрла. Потом другое. Снова стёрла. В какой-то момент ей показалось, что она сходит с ума. Она выключила свет, повернулась на ту сторону кровати, где спал он, и закрыла глаза.

"

Завтра

", — сказала она себе.

И почти поверила.

Глава 14.

11:47.

Лукас не мог вспомнить, когда в последний раз так долго спал. Хотя технически и сейчас он не спал, а просто лежал, глядя в потолок, прокручивая в голове одно и то же: как он застёгивает джинсы, как она сидит на кровати, как он выходит за дверь.

Лена не попросила остаться. Дала ему выбор. И это было хуже любого упрёка. Он привык к злости. Знаком со слезами. Но эту тихую, взрослую, безжалостную понятливость — её он не знал, как переварить.

Лукас сел на кровати, провёл рукой по лицу. Щетина колола ладонь. Хотел бы сейчас найти оправдание. Профессия. Привычка. Неумение доверять. Но все эти слова были слабыми, пустыми, как гильзы после выстрела. Он знал, почему ушёл. Он испугался. Испугался того, что она может стать важной. Что он может не захотеть уйти. Что он может начать привыкать. А привыкать к людям — значит, давать им возможность уйти и оставить его с пустотой. Поэтому проще было уйти первым. Он всегда так делал. Только раньше ему не было так тошно.

Он продолжал лежать, раскинувшись на кровати. Его тело было тяжёлым, как после долгой миссии. Всё болело, но не от усталости, а от того, что он сам не понимал, чего хочет. Одна половина его знала, что он должен написать ей, извиниться за трусость. Другая считала, что он правильно сделал, это не побег, это безопасность. Это был просто секс, просто женщина, просто ещё одна ночь, которую он сможет забыть. Должен забыть.

Солнце медленно ползло по стене. Внизу, где-то на улице, кричали дети. За стеной кто-то включил музыку. Жизнь вокруг шла своим чередом, и он не был её частью. Он был здесь, в своей стерильной квартире в Пекхэме, и чувствовал, как внутри разливается пустота — та самая, которую он ненавидел больше всего. Та, которую он пытался заполнить спортзалом, холодным душем, случайными женщинами. Но ничто не работало. Только её запах, только её голос, только её пальцы на его шрамах.

Лукас вдруг понял, что ему не хочется двигаться. Не хочется идти в спортзал. Не хочется пить кофе. Не хочется смотреть в телефон. Просто лежать и думать о том, как он умеет всё портить на гражданке.

Телефон на тумбочке завибрировал. Лукас не сразу повернул голову. Внутри всё сжалось. Он знал, кто может написать. И боялся даже смотреть в экран. Но не мог не посмотреть.

"Привет. Ты занят сегодня? Мне рассказали про галерею в Пекхэме, хочу съездить. Составишь компанию?"

Он перечитал сообщение трижды.

"Как будто ничего не случилось, — подумал он. — Как будто я не сбежал. Как будто она простила меня, даже не сказав об этом".

Он сидел на кровати, сжимая телефон, и чувствовал, как внутри что-то оттаивает. Страх. Напряжение. Всё, что он пытался построить вокруг себя, рушилось от одного её сообщения.

Лукас напечатал ответ:

"Да. Когда?"

Лена скинула ему адрес и добавила:

"Через час? Я как раз рядом".

"Буду".

Он отложил телефон и встал. Впервые за последние сутки почувствовал, что у него есть причина выйти из дома. Не потому, что надо, а потому что хочется.

Они встретились у входа в галерею "Вэйтинг Рум", которую Лена нашла по наводке куратора. Лукас пришёл за десять минут до назначенного времени. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на улицу, когда она появилась из-за угла — в юбке чуть ниже колен, шёлковой майке и кожаной куртке, с распущенными волосами, с той же лёгкой улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось.

— Привет, — сказала она, подходя.

— Привет, — ответил он. Его голос звучал хрипловато. Он кашлянул.

Она не стала спрашивать, как он. Не стала говорить о вчерашнем. Она просто улыбнулась и кивнула на дверь галереи.

— Пойдём?

Он кивнул.

Галерея располагалась на втором этаже старого вокзала, и, чтобы попасть внутрь, им пришлось подняться по крутой чугунной лестнице, которую не тронула рука реставраторов. Зал ожидания викторианской эпохи оказался неожиданно огромным — с пятиметровыми стрельчатыми окнами, сквозь которые серый лондонский свет стелился по полу мутными прямоугольниками. Сейчас это пространство было заставлено работами художников, работавших с найденными предметами, и этот контраст между монументальной кирпичной кладкой и хрупкостью искусства сразу бросался в глаза.

Лена рассказывала о каждой работе, о том, как она сделана и почему это важно, и он слушал её голос, смотрел, как она наклоняет голову, рассматривая детали, и чувствовал, как внутри постепенно утихает тот липкий страх, что терзал его всё утро. Она не давила. Она не требовала ответов. Она просто показывала ему мир, в котором жила сама, позволяя быть рядом. И это было лучше любых слов.

— А это? — спросил он, останавливаясь перед огромным панно из металлической стружки и старой мешковины, подвешенным прямо к исторической арке.

— Это художник из Бразилии, — Лена наклонилась ближе. — Он использует отходы производств. Говорит, что искусство должно дышать жизнью, даже если создано из мусора.

— Значит, даже из мусора можно сделать что-то красивое, — сказал Лукас.

Она подняла на него глаза и усмехнулась.

— Можно. Главное, чтобы хоть кто-то увидел в этом красоту.

Они вышли из галереи в начале шестого. Лукас спросил Лену, есть ли у неё планы на вечер. Она покачала головой.

— Тогда хочу тебя кое-куда сводить. Тут недалеко на крыше есть кинотеатр, всегда хотел сходить но не было повода. Ты не против?

— С удовольствием. Посмотрим, совпадают ли у нас вкусы в кино.

Лукас не стал говорить, что он бы пошёл с ней на какой угодно фильм, лишь бы она продолжала так смотреть на него.

Пятничный сеанс на "Вечное cияние чистого разума" в Руфтоп Синема удачно начинался в шесть. Они поднялись на крышу, взяли пиццу и пиво и расположились на удобных креслах. Со всех сторон расстилался Лондон — огни и крыши. На экране уже начались титры. Лена смотрела вперёд, но он чувствовал, как её плечо касается его руки, как её дыхание становится ровным и спокойным.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ему хотелось что-то сказать ей. Но что? Извиниться? Объяснить, почему он ушёл? Сказать, что он боится? Что он боится не её, а того, что она может стать для него важной? Вместо слов он просто смотрел на экран и вдруг почувствовал, как её пальцы касаются его ладони. Она не смотрела на него, но её рука легла в его руку, и он не отнимал её.

Когда фильм закончился, они не сразу встали. Люди вокруг собирали вещи, спускались по лестнице, а они сидели молча, глядя на потемневший экран.

— Я думаю, фильм не про память, — сказала она. — Он про то, что если человек тебе важен, ты всё равно будешь его искать. Даже если не помнишь, зачем. Даже если больно.

Она повернулась к нему, и ему показалось, что в её глазах он увидел вопрос. "Ты будешь меня искать?" Он не знал, что ответить. Вместо этого он сказал:

— Хочешь посмотреть, где я живу?

Лена удивлённо улыбнулась и кивнула.

Они спустились с крыши, прошли через ночной Лондон к его квартире. Он открыл дверь, пропуская её вперёд. Она остановилась на пороге, оглядывая комнату — спартанскую, почти пустую, без лишних вещей. Он напрягся, ожидая осуждения. Но она просто сняла куртку, повесила на спинку стула и повернулась к нему.

— Ты живёшь в Пекхэме, — сказала она не столько вопросом, сколько констатацией.

— Да, — он кивнул. — Уже несколько лет.

Она повернулась к нему, и в её глазах мелькнула та самая усмешка, от которой у него внутри всё переворачивалось.

— Как персонаж из книги, которую ты мне подарил?

Он замер. Потом усмехнулся — впервые за день.

— Ага. Ты уже начала её читать?

— Пока только аннотацию, — ответила она. — Когда мне куратор рассказала про то, что в Пекхэме есть интересная галерея, я подумала: это всё неспроста.

— Думаешь, это я её тут построил, чтобы заманить тебя? — он поднял бровь, но в голосе сквозила лёгкая усмешка.

— Было бы мило, — сказала она.

— Я не бываю милым, — ответил он с той же интонацией, но она уже видела, как он пытается отшутиться.

Лена остановилась, посмотрела на него в упор, и в её взгляде мелькнуло что-то новое — не ирония, не флирт, а настоящий вопрос:

— Ты правда в это веришь?

Лукас почувствовал, как к щекам приливает тепло. Он не мог вспомнить, когда в последний раз краснел. Может, никогда. Он не знал, что сказать, поэтому просто отвернулся к кухонному шкафчику.

— Хочешь чай?

— Да. Зелёный, если есть.

Лукас повернулся к ней, и в его глазах мелькнула растерянность, которую он попытался скрыть за усмешкой.

— Вообще я волновался, будет ли у меня что-то кроме виски, а ты уже даёшь задачу посложнее.

Лена улыбнулась, и в её улыбке не было ни осуждения, ни разочарования. Только то самое тепло, которое он боялся и так хотел.

— Чёрный тоже подойдёт, — сказала она. — Я не привередливая.

Он вздохнул с облегчением, открыл шкафчик и достал две кружки — одну простую, белую, вторую с потёртым рисунком, явно старую. Поставил их на стол и повернулся к ней.

— Прости, что у меня нет зелёного. И вообще почти ничего нет. Я не привык, чтобы кто-то приходил.

— Я заметила, — сказала она, садясь за маленький кухонный стол. — Но я не жалуюсь. Ты хотя бы пригласил. Это уже прогресс.

Он смотрел на неё, стоя у плиты, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и одновременно пугающее. Она сидела за его столом, в его квартире, и говорила с ним так, будто это было самым естественным делом в мире.

Лукас достал печенье шорти и они начали пить чай. Лукас рассказал, что купил эту квартиру несколько лет назад, когда осел в Лондоне после одной из миссий. Что ему было всё равно, где жить, но Пекхэм оказался ближе к центру. Что он почти ничего не вкладывал в интерьер, потому что не видел смысла. Лена слушала, и её взгляд становился всё мягче.

— Ты всегда живёшь так… аскетично? — спросила она, кивая на пустые стены.

— Привык, — ответил он. — Меньше вещей — меньше привязок.

Она ничего не сказала, но он видел, как она переваривает его слова. Потом она допила чай, поставила кружку и встала.

— Покажешь свою гостиную?

Он кивнул и повёл её в соседнюю комнату. Здесь было так же спартански, как и везде, но стоял старый диван, на котором он иногда засыпал под телевизор. Она опустилась на него, откинувшись на спинку, и он сел рядом.

— Уютно, — сказала она с лёгкой иронией.

— Я знаю. Это моя визитная карточка.

Она усмехнулась, и между ними снова возникла та самая лёгкость, которую он боялся спугнуть.

— Ты устала? — спросил он.

— Немного, — призналась она. — День был длинный.

Он не знал, что сказать. Вместо этого он просто положил её ноги к себе на колени и начал растирать её ступни через колготки. Она замерла на секунду, потом расслабилась.

— У тебя неплохо получается, — сказала она.

— В армии учат массажу, — ответил он. — Когда носишь тяжёлые ботинки по горам, приходится помогать друг другу.

Она смотрела на него, и в её взгляде было что-то тёплое и доверчивое. Он массировал её икры, чувствуя, как под его пальцами расслабляются мышцы, как её дыхание становится глубже. Она не отводила взгляд.

— Иди сюда, — сказал он тихо.

Лена пересела ближе, и рука Лукаса чуть приобняла её за талию, а вторая легла на её бедро. Он потянулся к ней и поцеловал — сначала тихо, проверяюще, потом увереннее, языком встречая её. Они целовались, как подростки, сбиваясь, останавливаясь, начиная снова, и в этом не было ни спешки, ни игры — только желание быть ближе.

Его руки сначала гладили её через юбку, пальцы чертили круги на её бёдрах, притягивая к себе. Он чувствовал, как её дыхание учащается, как она подаётся вперёд, ища большего контакта. Он мягко снял с неё колготки — она приподнялась, помогая, — и его пальцы коснулись горячей, гладкой кожи, скользнули по внутренней стороне бедра, заставив её вздрогнуть и выдохнуть ему в губы. Она придвинулась ближе, и он почувствовал, как её дыхание сбивается, как она кусает нижнюю губу, пытаясь сдержать звук.

— Знаешь, — прошептала она, касаясь губами его шеи, — я ведь не думала, что ты позовёшь.

— Я тоже не думал, — ответил он, и его голос был хриплым, чужим для него самого. — Но ты здесь.

Она села к нему на бёдра, обхватив ногами, и он провёл ладонями по её коже, по талии, по спине, вдыхая её запах — уже знакомый и до дрожи родной. Её пальцы скользнули под его футболку, помогая Лукс раздеться. Она целовала его шею, пока он стягивал с неё майку, и когда ткань упала на пол. Лена хотела снять с себя и юбку, но Лукас остановил её.

— У тебя фетиш?

— Не знаю, проверим.

Он приподнял её, расстегнул свои джинсы и стянул их вниз с боксерами, не снимая полностью. Его руки снова легли на её бёдра, большим пальцем он гладил её через тонкую ткань трусиков, чувствуя, какой она была влажной и готовой.

— Скажи, что ты хочешь этого, — сказал он, и его голос звучал как приказ, но мягкий, почти просящий.

— Хочу.

Лукас сдвинул её трусики в сторону и направил её бёдра на себя. Медленно. Он вошёл в неё так плавно, как только мог, следя за тем, как она прикрывает глаза, как её рот приоткрывается. Он чувствовал, как мышцы её тела сжимаются вокруг него, принимая, впуская.

Он положил ладонь ей на ягодицы, продолжая держать сдвигать трусики второй рукой. Он сжимал её, направляя, задавая ритм — медленный, глубокий, почти ленивый. Каждое его движение было осознанным: он не выходил до конца, чувствуя, как её тело раскрывается ему навстречу. Она двигалась вместе с ним, её бёдра описывали плавные круги, притираясь, подстраиваясь, и с каждым разом он чувствовал, как она становится всё более влажной, всё более горячей.

Он поднял ладонь к её груди, сдвинул лифчик, щипая её сосок, Лена откинулась назад, одной рукой опираясь на его колено и ускоряя темп.

— Не молчи, — сказал он, подстраиваясь под неё. — Я хочу тебя слышать.

Она посмотрела на него сверху вниз — глаза полуприкрыты, зрачки расширены, — и позволила себе дышать громче, позволила себе издавать те звуки, которые рождались в ней от каждого его движения.

Он не убирал руки. Одна всё ещё сжимала её грудь, пальцы играли с напряжённым соском, сжимая, отпуская, дразня, пока она выгибалась ему навстречу. А вторая — та, что держала трусики сдвинутыми, — осталась там же, у самого входа. Его пальцы скользнули по влажной коже, нащупали то место, где он входил в неё, и начали двигаться — круговыми, давящими движениями, в такт его бёдрам.

Лена судорожно вздохнула. Её бёдра дрогнули, и она прикусила губу, пытаясь справиться с тем, что он делал. Каждое движение его пальцев отзывалось в ней глухой, нарастающей пульсацией, смешиваясь с ритмом его тела внутри неё. Она чувствовала, как он заполняет её, и одновременно — как его пальцы ласкают её снаружи, сжимая, надавливая, скользя по влажной, горячей коже, усиливая каждое его проникновение.

Его рука с её груди вернулась на ягодицу, сжимая, притягивая ближе. Он чувствовал, как она начинает дрожать — мелко, почти незаметно, — и знал, что она близко. Его собственное тело было на пределе: каждый её выдох, каждое её движение отдавалось в нём глухим, нарастающим напряжением, которое он не мог больше сдерживать.

Она опустила руку вниз, туда, где его пальцы продолжали своё движение. Её пальцы накрыли его руку, сжались, направляя, ускоряя, и он почувствовал, как она прижимается к его ладони, как её бёдра начинают двигаться быстрее, почти судорожно, ища ту самую точку, от которой мир перестаёт существовать.

Он сжал пальцы чуть сильнее, чуть быстрее, вошёл глубже, и почувствовал, как она начинает сжиматься вокруг него — сначала слабо, потом всё сильнее, пульсируя в такт его движениям. Он почувствовал, как его тело отзывается на это, как волна поднимается откуда-то изнутри, и он позволил ей накрыть его.

Они кончили вместе. Она выгнулась ему навстречу, запрокинув голову, с тихим, сорванным стоном, а он прижал её к себе, входя в неё до конца, замирая, чувствуя, как её мышцы сжимаются вокруг него, пульсируя, горячие и влажные. Он чувствовал, как волна проходит через его тело, как тепло разливается под рёбрами, как она продолжает дрожать вокруг него, медленно успокаиваясь.

Несколько секунд они просто сидели, сцепившись, тяжело дыша. Её лоб прижимался к его лбу, и он чувствовал, как её дыхание касается его губ. Его пальцы всё ещё лежали там, где были, не двигаясь, просто ощущая её тепло, её влажность, её дрожь. Он поцеловал её — тихо, почти невесомо, в уголок губ.

— Ты… — начал он, но не нашёл слов.

— Я знаю, — ответила она, и улыбнулась. — Я тоже.

После — тишина. Они лежали на узком диване, вплетённые друг в друга, и её голова покоилась у него на груди. Он гладил её по плечу, чувствуя, как её дыхание постепенно выравнивается. Он знал, что сейчас нужно сказать что-то, что остановит этот момент, но слова не приходили.

— Ты ждёшь, что я сейчас встану и уеду? — спросила она тихо, не поднимая головы.

Он не ответил сразу. Его рука замерла на её спине. Он смотрел в потолок и слышал, как громко стучит его сердце.

Он хотел сказать "да, я жду, что ты уйдёшь". Хотел ответить, что она должна остаться. Но слова застревали где-то в груди, превращаясь в тяжёлый, давящий ком. Он чувствовал, как кровь отливает от лица, оставляя кожу холодной и чужой. В горле пересохло, и каждое движение воздуха казалось усилием. Его тело стало тяжёлым — не усталым, а каким-то свинцовым, будто он лежал на дне океана и пытался всплыть.

"

Скажи что-нибудь

, — приказал он себе. —

Скажи. Выглядишь, как дебил

".

Но внутри всё сопротивлялось. С одной стороны — голос, который всегда говорил ему "не привязывайся" сейчас кричал громче, словно сирена. А с другой — его ощущения: её дыхание касалось его, он чувствовал тепло её тела. Ком в горле стал ещё больше. Но теперь он знал, что должен сказать.

— Нет, — сказал он наконец.

Слова прозвучали хрипло, будто Лукас не говорил несколько дней. Он сглотнул, чувствуя, как горло сжимается. Он почти сказал "уходи". Почти. Но вместо этого произнёс:

— Оставайся.

Он не узнал свой голос, который звучал чужим, почти сломленным. Но когда он сказал это, тяжесть в груди чуть отпустила. Не исчезла — просто стала менее давящей. В висках продолжало стучать.

Лена немного отстранилась и посмотрела на него. Её глаза блестели в полумраке.

— Ты уверен?

— Нет, — признался он. — Но я хочу, чтобы ты осталась.

— Мне понадобится зубная щётка. У тебя найдётся запасная?

— Найдётся, — он усмехнулся в ответ и почувствовал, что снова может дышать нормально. — Заначка для чрезвычайных ситуаций.

— Я — чрезвычайная ситуация?

— Хуже. Ты — непредвиденная.

Лена фыркнула, а потом серьёзно спросила:

— А если я украду её?

— Не забывай — я знаю, где ты живёшь.

Она улыбнулась и легко чмокнула его в щёку, а затем поднялась с дивана.

— Можно я совсем обнаглею и попрошу у тебя полотенце и какую-нибудь футболку, чтобы переодеться?

— Эх, а начиналось всё с зубной щётки.

Он смотрел, как она идёт в ванную, как на пороге на мгновение задерживается, оборачивается и улыбается ему. Лукас достал из шкафа полотенце и футболку и сел обратно на диван, прислушиваясь к шуму воды, и думая о том, что ещё никогда не чувствовал себя так спокойно.

Глава 15.

Они сидели за маленьким кухонным столом в его квартире. На тарелках — яичница и поджаренный хлеб, в кружках — чёрный кофе. Лена тактично умолчала, что предпочитает пить с молоком, потому что успела заметить, что в холодильнике у него мало что было. За окном проплывало серое лондонское утро, которое, кажется, обещало стать светлее. Но внутри уже было тепло — от плиты, от пара, от того, что он сидел напротив в старой футболке, босиком, с влажными после душа волосами.

На Лене была его футболка — слишком большая, мягкая, пахнущая стиральным порошком и чем-то неуловимо его. Она чувствовала, как ткань касается плеч, и это ощущение было слишком интимным для того, что должно было быть просто "завтраком после ночи".

"

Чёрт,

— подумала она, глядя, как он отрезает кусочек хлеба. —

Это начинает заходить слишком далеко

".

Она откусила кусочек яичницы — края хрустящие, середина чуть жидкая. Идеально, как и ночь, которая продолжилась в кровати, как они не могли остановиться, как заснули уже под утро. И при этом она чувствовала себя отдохнувшей. Казалось бы, отдохнуть после такой ночи невозможно, но её тело было расслабленным, словно она провела в тепле несколько дней, а не несколько часов. Лена тогда не думала, она просто позволила себе быть. А теперь, глядя на его руки, на его лицо, она чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое и пугающее одновременно.

— Ты умеешь готовить, — сказала она, отрывая взгляд от тарелки.

— Я умею готовить яичницу, — поправил он.

Она усмехнулась, допила кофе, поставила кружку на стол и подняла глаза.

— Вчера после... Ты говорил о каком-то парке.

— Да, недалеко отсюда. Можно дойти пешком.

Доев, он быстро привёл себя в порядок, натянул джинсы, свитер, куртку, и они вышли на улицу. Лондон встретил их прохладным, влажным воздухом. Лукас шёл рядом, иногда указывая на здания и рассказывая про них, что знал, иногда просто молча. Она заметила, что он улыбался чаще, чем до этого, и эта улыбка делала его лицо моложе, мягче. Прогулка показалась Лене короткой, и через некоторое время они оказались у входа в парк Пекхэм Рай.

Лена остановилась, оглядываясь.

— Я не ожидала, — сказала она. — Парк такой большой.

— Пекхэм умеет удивлять, — ответил он, и в его голосе послышалась лёгкая гордость.

Она сделала несколько шагов по траве, вдыхая запах влажной земли и свежей листвы. Парк утопал в зелени, но по меркам Петербурга был довольно простым. Никаких тебе парадных аллей, мраморных статуй или фонтанов, за которыми нужно ухаживать веками. Просто газоны, старые вязы, дорожки, утки на пруду. И в этой простоте было что-то уютное, почти человеческое.

— У нас в Петербурге парки другие, — сказала она, оборачиваясь к нему. — Более величественные и симметричные.

— А здесь? — спросил он.

— Здесь как будто парк вырос сам. Без плана. Насколько я помню, это называется английский пейзажный стиль. У нас тоже есть парки в таком стиле, но там всё равно чувствуется рука человека.

— У этого есть какой-то стиль? — Лукас удивлённо оглядел пространство вокруг.

— Человек всё старается систематизировать и дать название. Думаю, это попытка убедить себя, что всё под контролем.

Они пошли по дорожке, рядом несколько человек играли в фрисби, дети бегали по траве, смеясь.

— Здесь можно забыть, что ты в Лондоне, — сказала она.

— Здесь можно забыть вообще обо всём, — поправил он. — Это помогает.

Она усмехнулась, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Ты удивительный, — сказала она. — Ты знаешь места, о которых другие даже не догадываются.

— Я просто люблю тишину, — ответил он. — И ищу её там, где могу найти.

Она посмотрела на него. Он смотрел вперёд, но его лицо было спокойным, почти расслабленным.

— Говорят, здесь Уильям Блейк в детстве увидел видение, — сказал он, кивая в сторону старого вяза. — Дерево, полное ангелов.

— Ты знаешь Уильяма Блейка? — удивилась она.

— Я знаю, что он художник. И что он жил в этом районе. Смотрел фильм "Красный Дракон".

— Про доктора Лектора? Конечно.

— Там у главного злодея на спине была татуировка по картине Блейка.

Они прошли к небольшому озеру. На поверхности воды плавали утки, лениво перебирая лапами, а на маленьком острове посреди водоёма росли кустарники, создавая укрытие для птиц. Лукас остановился, глядя на воду.

— Здесь всегда тихо, — сказал он. — Даже когда вокруг люди.

Они прошли по узкой дорожке, и он взял её за руку. Не навязчиво, а так, будто это было естественно. Она позволила. Не потому что хотела доказать что-то, а потому что не хотела убирать руку.

После парка они шли к станции, чтобы Лена могла уехать в отель, переодеться, хотя Лукас предположил, что она просто хочет принять нормальный душ, а не пользоваться его шампунем 3-в-1. Лена засмеялась, и у неё возникла мысль, что она хочет позвать его к себе, но она тут же её отогнала.

По пути к метро они разговаривали ни о чём, как вдруг Лена остановилась. Вывеска бара гласила: "Запой". Лукас остановился рядом и удивлённо посмотрел на неё.

— Что значит "Запой"?

— Не знаю. Какое-то иностранное название.

— По-русски "Запой" — это либо "начни петь", либо "длительное употребление алкоголя".

Лена посмотрела на Лукаса и немного потянула за руку.

— Зайдём?

— Не могу отказать леди.

Внутри было темно, уютно, пахло деревом и цитрусами, мебель в стиле небрежного шика окружало много растений, одно из которых Лена даже потрогала, чтобы убедиться, что оно настоящее.

— Что будешь? — спросила она.

— Не знаю, — признался он. — Виски. Обычно я пью его.

— Сегодня попробуешь что-то другое.

В итоге он заказал "Сазерак" на основе виски, а Лена — "Дынный мартини". Коктейли принесли быстро, и они сидели за столиком, почти касаясь коленями. Он говорил о Шетландах, о том, как там пахнет море и вереск, и она слушала, иногда смеясь над его сухими замечаниями, и уже после второго коктейля, она уговорила его попробовать коктейль с Амаретто, а сама пила "Писко сауэр", заметила, что его речь стала чуть медленнее, глаза — более влажными.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Лукас, — сказала она, когда он допил третий коктейль, в этот раз классический "Олд Фэшн". — Ты пьян?

— Нет, — ответил он, но в его голосе не было уверенности. — Я просто… расслаблен.

Она усмехнулась и взяла его за руку.

— Идём.

Лена встала с кресла и ощутила, как голова пошла кругом. Ей казалось, что коктейли слабые, но по итогу она опьянела больше, чем была готова признаться.

— Похоже, мне надо поехать на такси. Поможешь вызвать?

Лукас посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнула та самая отчаянная искренность, которую она уже видела однажды — в ту ночь, когда он ушёл, не попрощавшись.

— Я тебя провожу.

— А кто проводит тебя?

— Я могу остаться у тебя.

Лена замерла. В голове не было ни одной мысли, она лишь кивнула, и они вышли из бара. Свежий воздух ударил в лицо.

— Кажется, нам лучше прогуляться, чтобы немного протрезветь.

Сейчас бы Лена уже и не вспомнила, кто это предложил, казалось, им обоим хочется остаться наедине, несмотря на начинавший капать дождь. Лукас шёл, слегка покачиваясь, и она поддерживала его за локоть. Они свернули в переулок, и он внезапно остановился.

— Я хочу тебя поцеловать, — сказал он, и его голос звучал почти детским, без обычной брони.

Она притянула его к себе и поцеловала сама. И в тот же момент она почувствовала, как его руки сжали её талию, как он прижал её спиной к холодной кирпичной стене. Холод пронзил даже через куртку, и этот контраст, ледяной кирпич снаружи и жар его тела внутри, заставил её вздрогнуть. Капли дождя падали на лицо, смешиваясь с их дыханием, и она чувствовала запах мокрого камня, его одеколона, дождя и чего-то ещё, что было только им.

— Лена, прости меня — прошептал он, отрываясь от её губ. В том, как он это произнёс, вдруг прорезался акцент — тот самый, шотландский, который он обычно старательно сглаживал. Тёплый, чуть раскатистый на "р", делающий слово почти музыкальным.

— За что? — спросила она, проводя пальцами по его щеке, чувствуя колючую щетину.

— За то, что ушёл. За то, что испугался. За всё.

Она хотела сказать, что всё в порядке, что это было просто секс, просто один раз. Но слова застряли в горле. Она смотрела в его глаза и видела там страх, и боль, и что-то ещё, чего она не могла назвать.

— Ты не виноват, — сказала она наконец. — Мы оба знали, что это ненадолго. Это был просто яркий опыт. Краткосрочный.

Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула тень разочарования. Но он ничего не сказал. Вместо этого он поцеловал её снова и в этом поцелуе было что-то отчаянное, почти прощальное. Она ответила, и в какой-то момент она забыла, что они стоят в переулке, что он пьян, что всё это ненадолго. Его руки скользили по её бёдрам, он приподнял её, прижимая к стене, и она обхватила его ногами, чувствуя, как его тело прижимается к ней. Это было дико, неловко, почти опасно, но она хотела этого. Хотела чувствовать его, забыть о том, что завтра они, возможно, не увидятся.

Он вошёл в неё быстро, но не грубо, и она почувствовала, как их дыхание смешивается, как его пальцы сжимают её бёдра. Его губы скользили по её шее, и щетина царапала кожу, оставляя лёгкое покалывание. Она чувствовала, как он шепчет её имя, сбивчиво, с лёгким шотландским акцентом, и от этого внутри всё переворачивалось. Дождь становился сильнее, капли стекали по её вискам, смешиваясь с потом, и она чувствовала, как холодная вода касается кожи, пока его тело горит внутри неё.

На секунду ей показалось, что они где-то в Петербурге, во дворе-колодце, спрятанные от всего мира, а она словно наблюдает за самой собой со стороны — женщина в переулке, мокрая, счастливая, напуганная, прижатая к стене. Она видела себя его глазами и не узнавала. В груди росло неконтролируемое желание пригласить Лукаса не просто к себе в номер, а к себе в город, показать ему свой мир. И от этой мысли на глаза навернулись слёзы. Одна покатилась по щеке, смешиваясь с дождём. Лукас заметил. Он сначала слизнул её слезу, солёную, тёплую, а затем начал целовать её лицо, её губы, её шею, хаотично, но в такт движению своих бёдер.

Она чувствовала, как нарастает внутри волна, как пульсация поднимается откуда-то из низа живота, выше, к груди, к горлу. Она не могла контролировать себя: её дыхание сбилось, пальцы впились в его плечи. Волна накрыла её, и она застонала, низко, отчаянно, вжимаясь в него всем телом. Он кончил следом, уткнувшись лицом в её шею, тяжело дыша, и она чувствовала, как дрожат его плечи, как его руки всё ещё сжимают её.

Несколько секунд они просто стояли, сцепившись, слушая, как дождь стучит по асфальту, как их дыхание постепенно выравнивается. Она чувствовала, как его сердце колотится у её груди, и не хотела отпускать. Он прижался губами к её виску, и в этом жесте было что-то большее, чем просто благодарность.

— Кажется, надо вызвать такси, — прошептал он, не разжимая объятий, и в его голосе всё ещё была та же отчаянная искренность.

Она усмехнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло. Они привели себя в порядок, и, дождавшись машину, в тишине поехали к её отелю.

Глава 16.

"Это провал", — прошептал Лукас в подушку.

За стеной шумела вода — Лена принимала душ. Лукас перевернулся на спину. Его тело утопало в мягкости её постели, подушка, казалось, держала его в плену, не желая отпускать. Он чувствовал себя так, будто попал в западню. Стопроцентную западню.

"

Когда я в последний раз считал дни?

" — промелькнула мысль.

Он закрыл глаза и понял, что не помнит. Не помнит, какой сегодня день недели. Не помнит, сколько дней прошло с тех пор, как он перестал проверять телефон в ожидании приказа. Ему дали две недели отпуска — четырнадцать драгоценных дней, половина из которых уже прошла и которые он должен был потратить на то, чтобы прийти в себя, чтобы снова стать машиной. Осталось семь дней, в которые его могли отозвать в любой момент. Раньше это знание было для него защитой, напоминанием о том, кто он есть. Теперь же оно звучало как приговор.

Впервые в жизни он не хотел возвращаться. Он хотел остаться здесь, в этой постели, в этом городе, рядом с ней. И это чувство было страшнее любой боевой задачи.

Вода за стеной стихла. Лукас закрыл глаза, притворяясь спящим, и через несколько секунд услышал её шаги. Он представил, что она вышла из ванной, завёрнутая в халат. Волосы влажные, на лице — лёгкая улыбка. Лукас поймал себя на мысли, что хотел снова увидеть её в своей футболке.

— Ты не спишь, — сказала она, садясь на край кровати.

— Не сплю, — признался Лукас, открывая глаза и убеждаясь в правильности своих мыслей.

— Голова болит?

— Немного, — соврал он. На самом деле голова раскалывалась, но он не хотел, чтобы она волновалась. — Как ты?

— Лучше, чем вчера, — она усмехнулась. — Я почти не помню, как мы доехали до отеля.

— Я тоже.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб. Этот жест был таким простым и естественным, что он снова почувствовал, как его сердце пропускает удар.

— Завтрак? — спросила она.

— Да, — ответил он. — Но сначала... — он помолчал, собираясь с мыслями. — Лена, нам надо поговорить.

Она замерла, глядя на него с лёгкой тревогой.

— О чём?

— О вчерашнем. Я не хочу, чтобы ты думала, что я жалею, — сказал он. — Или что мне стыдно. Я просто... я не знаю, как это объяснить.

— Ты не должен ничего объяснять, — тихо сказала она. — Я же сказала — это был просто опыт. Мы оба знали, на что шли.

— А если я не знал? — спросил он, и его голос прозвучал хрипло. — Если я не знал, что это будет так?

Она посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то — удивление, страх, надежда. Но она не ответила. Вместо этого она просто взяла его за руку.

— Давай сначала позавтракаем, — сказала она. — А потом поговорим.

Лукас хотел поспорить с ней, сказать, что потом он уже может не захотеть говорить. Что тот факт, что он вообще начал об этом говорить — для него удивителен. Что он вообще ещё не понял, что именно хочет сказать — что он сожалеет, что напился и трахнул её на улице, или что его задели её слова о кратковременности их связи. Потому что их сказала она. Или потому что она сказала их первой. Но Лукас промолчал. Мыслей было слишком много, чтобы он мог оформить их в слова.

Они оделись и вышли из отеля. Зашли в маленькую кофейню на углу и заказали кофе и круассаны. Сидели молча. Лукас смотрел на неё, на её руки, на то, как она есть, и чувствовал, как внутри разливается что-то новое. Что-то, чему он не хотел давать название.

— Я хочу показать тебе одно место, — сказал он, когда они допили кофе.

— Какое?

— Увидишь.

Они шли пешком и молчали. Лукасу казалось, что Лена думает о чём-то своём и не хотел ей мешать. Он привёл её в бывшую англиканскую приходскую церковь в районе Сити, от которой после бомбардировок Второй мировой войны сейчас оставались руины, теперь превращённые в сад. Каменные стены, увитые плющом, старые арки, сквозь которые пробивался свет. Тишина, которую не нарушал даже шум города.

Лена остановилась у небольшого фонтана, оглядываясь.

— Это красиво, — сказала она. — Как будто… руины, которые превратились в жизнь.

— Да, — он кивнул, чувствуя, как её слова отзываются в нём. — Это напоминает мне, что даже из разрушенного может вырасти что-то живое.

Она подошла ближе, встала рядом, глядя на деревья, растущие через окна.

— Ты часто приходишь сюда? — спросила она.

— Редко, — ответил он. — Но иногда я думаю, что сюда нужно приходить чаще.

— Почему?

— Чтобы помнить, что не всё кончается плохо.

Она провела пальцами по мху на камне, ощущая влажность, прохладу.

— Ты говоришь о себе?

Он не сразу ответил. Посмотрел на её профиль, на её пальцы, касающиеся старого кирпича.

— Возможно, — сказал он.

Она повернулась к нему, и в её глазах он увидел вопрос, который она не решалась задать вслух. Он хотел ответить, но слова не приходили.

Он смотрел на стену, увитую плющом, и на секунду его взгляд расфокусировался. Картинка перед глазами поплыла, как под водой, — и он провалился. Не в сон, а в то самое место, где всегда был сон. Где она ждала.

Она стояла в руинах, в этом саду, и смотрела на него. И впервые за всё время она обернулась. Полностью. Он увидел её лицо — её глаза, её улыбку, её волосы, развевающиеся на ветру.

Он моргнул. И картинка исчезла.

Лена стояла рядом, смотрела на него с лёгким беспокойством. Она что-то говорила, но он не слышал. Он моргнул снова, пытаясь вернуться в реальность.

— Ты меня слышишь? — спросила она.

— Да, — ответил он, пытаясь выровнять дыхание. — Прости. Задумался. О тебе. Я будто вновь увидел тебя во сне.

Она нахмурилась.

— В смысле?

— Ты мне снилась, — сказал он, и его голос дрогнул. — Все эти месяцы. Я искал тебя, не зная, что ты существуешь. И теперь ты здесь. И я не знаю, что с этим делать.

Она смотрела на него, будто не понимая, что можно ответить.

— Ты бежишь, — сказал он тихо. — Я думал, я один такой. Но ты тоже.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. Взгляд оставался настороженным.

— Это не страх, — сказала она. — Это здравый смысл. Ничто не вечно.

— Поэтому проще уйти, прежде чем тебе нанесут удар? — спросил он, и его голос прозвучал остро, почти болезненно. — Знакомо.

Она долго молчала, глядя на него. Ветер шевелил её волосы, и он замечал, как она чуть заметно вздрагивает от холода. Но не отводила взгляда.

— Ты ловко переводишь разговор. Расскажешь об этих снах?

Лукас отвернулся, пожалев, что вообще поднял эту тему.

— Мне снилась женщина, с которой мне было спокойно. Я хотел её увидеть. А теперь не хочу.

Он повернулся к Лене и внимательно посмотрел её в глаза, ища признаки, что её пугают его слова.

— Я не очень хорошо объясняю свои чувства. Но как есть.

Лена подошла к нему и взяла его руку в свою.

— Вряд ли я это она. Сейчас не похоже чтобы тебе было со мной спокойно.

Лукас усмехнулся и перевёл взгляд на их руки.

— Хочу попробовать быть с тобой. Даже если будет беспокойно.

Она замерла. Он чувствовал, как она перестала дышать на секунду.

— Тогда ты точно разобьёшь себе сердце.

— Может быть, — он сделал паузу. — Но я устал убегать. И я вижу, что ты тоже устала. Может, мы попробуем не убегать вместе?

— И что, если не получится?

— Тогда мы оба попробовали. И никто из нас не убежал.

Она долго молчала. Потом медленно выдохнула, и он чувствовал, как её пальцы сжали его ладонь.

— Ты опасный человек, Лукас, — сказала она с лёгкой, почти невесомой улыбкой. — Ты заставляешь меня хотеть попробовать.

Они стояли в руинах, среди виноградных лоз и старого камня в тишине. Не та, звенящая пустота, которую он так ненавидел, а другая — тёплая, густая, как горячее молоко. Эта нелепая ассоциация внезапно пришла в голову Лене. То, что он сказал, упало в эту тишину и растворилось в ней, как сахар в молоке. Сделало её сладкой. Лена чувствовала, как эта сладость растекается внутри, согревая, обволакивая.

— Идём, — наконец сказала она, — Нам нужно вернуться в отель. Я хочу... я хочу побыть с тобой. Просто побыть.

Лукас кивнул и последовал за Леной не отпуская её руки.

Глава 17.

— В Лондоне воздух какой-то особенный, — сказала Лена, лёжа в кровати и глядя в окно.

— В смысле? — Лукас на секунду замер, убирая руку от её волос.

— Утро понедельника. Надо думать о работе. А я думаю о тебе.

Он хотел сказать что-то лёгкое, вроде "Может, это я особенный", но после вчерашнего разговора в руинах Лена упорно старалась держаться подальше от темы отношений. Он чувствовал это по тому, как она замолкала, когда он слишком долго смотрел на неё, как убирала руку, когда он тянулся к ней. Он уже открыл рот, чтобы перевести всё в шутку, но она опередила.

— Когда ты говорил, что хочешь попробовать быть вместе... что это значило?

Лукас замолчал. Провёл рукой по лицу. Потом по щетине. Потом посмотрел в потолок.

— Ровно то, что я сказал.

— Это не ответ, — она повернулась к нему. Одеяло соскользнуло, обнажая грудь, но она не обратила на это внимания. — И как долго ты хочешь быть вместе?

Он вздохнул. Долгий, тяжёлый выдох, будто она просила его поднять что-то неподъёмное.

— Ты всегда всё любишь досконально планировать?

— Нет. То есть по жизни — да, но в отношениях — нет. Не меняй тему. Я из России. Ты то ли из Лондона, то ли из Шотландии, и я не совсем понимаю, чем ты занимаешься, кроме того, что ты военный, и явно не сидишь на одном месте. Тебя задели мои слова, что это продлится недолго. Но я не понимаю, чего ты хочешь.

Он убрал руку от её груди. Не резко, но Лена заметила: он отстранился.

— Я не знаю, Лена.

— Ты не знаешь?

— Я не знаю. — Он сел, опёрся спиной об изголовье кровати. — Я умею реагировать. Я умею выживать. Но я не умею... думать о том, что будет через месяц. Я хочу, чтобы ты была рядом. Когда я просыпаюсь. Когда я засыпаю. Когда в голове шумно. Я не знаю, как это объяснить по-другому.

— Это не ответ, — сказала она тихо. — Ты говоришь о желании. А я спрашиваю о плане.

— У меня нет плана, — он провёл рукой по лицу. — Я никогда не умел планировать что-то, кроме операций. Не умею желать по-настоящему. И когда я вдруг понял, что хочу тебя, я сказал это. Как ребёнок, который увидел игрушку и закричал "хочу!".

— Ты говоришь это так, будто просишь разрешения на ошибку, — сказала она наконец.

Он усмехнулся — горько, но честно.

— Потому что я прошу. Я не умею обещать.

Она поднялась, натянула его футболку, села на край кровати спиной к нему.

— Ты хочешь, чтобы я просто поверила в то, что мы попробуем? Что это значит? Что ты будешь мне писать? Что ты приедешь ко мне в Петербург? Что я буду ждать твоего звонка и гадать, жив ли ты? Я не могу просто всё бросить.

— Я не прошу тебя бросать, — сказал он тихо. — Я прошу тебя попробовать. Написать. Позвонить. Сказать, что ты думаешь. Я хочу знать, что ты есть.

Она повернулась к нему.

— А если не получится?

— Тогда мы просто не будем жалеть, что не попробовали.

Лена смотрела на него так долго, что он начал сомневаться, стоило ли серьёзно отвечать на её вопросы. Потом она встала и направилась в душ.

— Убегаешь? — тихо спросил Лукас.

— Я устала говорить. Мне надо на работу.

— Убегаешь.

Лена повернула голову и через некоторое мгновение улыбнулась с вызовом.

— Можем убежать вместе.

Лукас приподнялся на локте.

— Ты предлагаешь то, о чём я думаю?

— Ну, если ты думаешь о сексе в душе, то да, я предлагаю именно это. Хотела остаться леди, но кажется с тобой это не работает.

— Лена, это не работает ни с одним мужчиной. Если женщина чего-то хочет, надо просто прямо сказать.

Она подошла к кровати, взяла его за руку.

— Лукас, я хочу, чтобы ты пошёл со мной в душ и занялся там со мной любовью.

Лена увидела тень эмоции на его лице.

— У тебя сейчас на лице написано "Серьёзно?". Я сказала прямо уже второй раз, как ты и просил. Но ты продолжаешь задаваться вопросом, что я имею в виду? Что вообще тогда работает с мужчинами по твоей логике?

Лукас потянул Лену на себя, поцеловал в шею и со смехом встал, беря её на руки.

— Я просто думаю, точно ли мы вдвоём поместимся в твоём душе.

Душевая кабина оказалась тесной, но не настолько, чтобы им было неудобно. Горячая вода стекала, создавая облако пара, в котором всё становилось приглушённым — звуки, свет, даже дыхание.

Лена прижалась спиной к прохладной кафельной стене. Лукас стоял перед ней, близко, почти вплотную, и она видела, как капли собираются на его ресницах, как вода огибает шрамы. Лукас поцеловал её глубоко, неторопливо, будто пробуя на вкус. Лена чувствовала, как его язык касается её губ, как его руки скользят по её спине, прижимая к себе, она провела пальцами по его груди, спускаясь ниже, чувствуя, как под её прикосновениями напрягаются мышцы. Лукас прижал её к стене сильнее, и она почувствовала, как его член касается её живота — твёрдый, горячий, готовый.

— Лукас... хочу тебя.

— Рано, — прошептал он в ответ и опустился на одно колено.

Лена смотрела на него сверху вниз, чувствуя, как внутри разливается волна тепла, пока его губы касались её бедра. Сначала нежно, почти невесомо, потом его язык скользнул выше, и она вздрогнула, когда он нашёл то самое место, где её кожа стала слишком чувствительной. Она выдохнула — громко, отчаянно, не сдерживаясь. Он двигался медленно, почти лениво, но каждое его прикосновение отзывалось в ней волной, которая поднималась откуда-то из глубины, нарастала, заставляя её сжимать его плечи. В тот момент, когда она уже почти была готова сорваться, он оторвался от неё и поцеловал — мягко, в самый центр, туда же, куда только что касался языком. Она застонала от контраста: от того, как тепло его губ смешалось со стекающими струями воды, от того, как он замедлял ритм, когда она хотела ускориться. Он целовал её медленно и она поняла — он не даст ей кончить. Не сейчас. Не сразу. Он будет тянуть, пока она не начнёт просить.

— Лукас... — выдохнула она.

Он не останавливался. Он начал водить языком вокруг, не касаясь прямо, дразня, и она чувствовала, как её колени начинают дрожать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Скажи ещё раз, чего ты хочешь, — сказал он, отрываясь от неё на секунду, и его голос звучал глухо, почти рычаще.

— Тебя, — повторила она. — Я хочу тебя.

Он медленно поднялся, удерживая взгляд. Одной рукой он придержал её затылок, защищая от холодного кафеля, а второй скользнул по её бедру, приподнимая ногу, чтобы она оказалась у его талии. Лукас прижал её к стене, и она почувствовала, как его член касается её входа.

— Ты уверена? — спросил он, и в его голосе не было игры.

— Уверена.

Он вошёл в неё медленно, плавно, давая её телу время вспомнить его тепло, его размер, как он заполняет её. Она сжала его плечи, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы. Лена гладила его загривок, разминала плечи, водила пальцами по мокрой коже, пока он двигался внутри неё, медленно, почти лениво, но каждое его движение было точным, глубоким, заставляя её выгибаться ему навстречу.

— Ты такая тёплая, — прошептал он ей в шею, и его голос дрожал. — Такая влажная. Я мог бы оставаться в тебе вечно.

Она не отвечала. Она просто прижималась к нему, чувствуя, как его дыхание становится частым, как его руки сжимают её бедро и затылок, направляя, удерживая, но не сковывая.

— Лена, — прошептал он, и в этом слове было больше, чем просто её имя.

Она почувствовала, как нарастает внутри волна, как его движения становятся глубже, быстрее.

— Я сейчас... — начала она, и он перебил её шепотом:

— Я знаю. Я тоже.

Она чувствовала, как его тело дрожит, как его пальцы сильнее сжимают её бедро, притягивая ближе. Она сжала его плечи, уткнулась лицом в его мокрую шею, и когда волна накрыла её, она застонала — тихо, отчаянно, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как он кончает следом, как его дыхание становится рваным, как он замирает внутри неё, тяжело дыша.

Несколько секунд они просто стояли, сцепившись, чувствуя, как горячая вода смывает все следы. Потом он поднял голову и поцеловал её тихо, почти невесомо, в уголок губ.

— От таких побегов отказываться не буду, — сказал он, касаясь губами её ключицы.

Она усмехнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Не хочу портить момент, но мне и правда пора на работу.

Лукас прижал её к себе крепче, запустил пальцы в мокрые волосы и поцеловал так, будто хотел запомнить её на вкус — с языком, с намёком на улыбку, с тем, что нельзя передать словами.

— На будущее — если не хочешь портить момент, не делай этого.

Он помог ей выйти из душа, укутал в полотенце и, пока она вытиралась, стоял рядом — касался её плеча, проводил пальцами по мокрой спине, ловил её взгляд в зеркале. Ей казалось, что он запоминает её. И это ощущение грело сильнее, чем пар от горячей воды.

— Так, — сказал он, садясь на кровать и наблюдая, как она одевается. — Оставишь меня здесь одного? Меня не выгонят на улицу, как незваного гостя?

Лена встала между его ног, опираясь его колени и поцеловала.

— Я предупрежу, что приютила очаровательного дворняжку, которому нужны тепло и забота.

Лукас положил ладонь на её шею, провёл по груди вниз и взял её ягодицу в ладонь, слегка сжимая.

— Вечером ты мне будешь должна много тепла и заботы.

Через час Лена уже сосредоточенно работала, а Катя смотрела на неё так, будто видела её впервые.

— Ты серьёзно? — спросила Катя, отставляя чашку.

— В смысле? — Лена не подняла головы.

— Ты выбрала его. Того, кто не может обещать тебе даже следующую неделю. А Максим? У него был план. Он готов был строить с тобой будущее. А ты от него ушла.

— У Максима был план на свою жизнь, в который он был готов вписать меня. А Лукас... Он просто хочет меня.

Катя фыркнула.

— "Просто хочет". Это что, аргумент? План — это серьёзно. А "хочет" — это эмоция. Эмоции проходят. Ты сама мне говорила, что любовь — это сделка. Что взрослые люди договариваются. Что бабочки — это дофамин. А теперь ты выбираешь... Что ты выбираешь?

— Я ошибалась, — тихо сказала Лена, и её голос дрогнул. — Или просто устала быть правой.

Катя покачала головой, но не отвела взгляда.

— Лен, я не хочу, чтобы ты разбила себе сердце. Этот... он же даже не знает, что будет через неделю. Ты уверена, что он не исчезнет?

— Не уверена.

Катя подалась вперёд, почти торжествуя:

— Вот! Именно! Ты не уверена. Так зачем ты рискуешь?

— Потому что... — Лена запнулась, чувствуя, как внутри закипает что-то, что она не могла объяснить. Она вдруг поняла, что не может ответить на этот вопрос. Но это не было слабостью. Это было освобождением.

— Потому что я не могу ответить на этот вопрос, — сказала она наконец. — И это нормально.

Катя молчала.

— Как вообще можно выбирать, с кем быть? — продолжала Лена, и голос её набирал силу. — Я же не в магазин пришла за платьем. Не смотрю на характеристики: вот этот стабильный, этот красивый, этот говорит правильные слова. Любят не за что-то, а вопреки.

— Ты его любишь, — сказала Катя. Не вопросом. Констатацией.

Лена замерла. Слово повисло в воздухе, тяжёлое и пугающее. Она не была готова его произнести.

— Я не знаю, что происходит между мной и Лукасом, — сказала она наконец, и голос её дрогнул. — Я не хочу анализировать. Спустя несколько дней после знакомства я просто хочу быть рядом с ним. И даже это до чёртиков пугает.

Катя долго молчала. Потом вздохнула и откинулась на спинку стула.

— Знаешь, — сказала она наконец, — я думала, что буду тебя отговаривать. Но ты... — она покачала головой. — Ты так не говорила о Максиме. А про Лукаса говоришь так, будто он... как будто он уже есть. Просто есть. Я не знаю, как это объяснить. Но от тебя я такого не ожидала услышать.

Лена моргнула, не понимая, к чему готовиться — к продолжению обсуждения, или к тому, что пора сказать Кате, что это не её дело.

— И поэтому я говорю... попробуй, — сказала Катя. — Если он будет не тем, кем кажется, я лично найду его и устрою допрос. Но если ты готова рискнуть — рискни. Потому что ты выглядишь живой. Ты не думаешь, ты чувствуешь. И это... это хорошая версия тебя.

Лена мягко ткнула подругу локтём.

— Спасибо.

Катя фыркнула, а Лена отложила свои инструменты и улыбнулась.

— А теперь фотографируй, пока нас не выдворили из страны с позором. Мы вообще-то работаем.

Катя лишь устало протянула "Ну вот, а я уже обрадовалась, что ты стала человеком" и начала фотографировать расставленные картины и материалы. Лена сложила руки на груди, смотря сквозь Катю. Мыслями она находилась в гостиничном номере, чувствуя его руки на своих бёдрах, его дыхание у своего уха.

Глава 18.

Лукас лежал на кровати в номере, глядя в потолок. Лена ушла на работу, и теперь он остался один, в тишине, которая не была ни пустой, ни звенящей. Она была наполнена. Ею.

"Как я вообще в это вляпался?"

— подумал он, не двигаясь.

Знал её несколько дней и уже говорил ей, что хочет попробовать быть вместе. Говорил это вслух. Лукас повернул голову и посмотрел на подушку, где ещё оставался след от её головы. На простыне — её запах.

"Ты сошёл с ума. Ты всегда был один. Всегда был готов уйти. А теперь говоришь "оставайся". И просишь её о том же. И что ты можешь ей дать? Ни обещаний, ни уверенности. Только себя. Сломанного, не умеющего быть рядом, боящегося каждого следующего шага".

Он закрыл глаза. В голове прокручивались её слова: "Я не понимаю, чего ты хочешь".

— Ох, Лена, простых вопросов ты не задаёшь, — сказал он сам себе.

Лукас открыл глаза и сел на кровати. Провёл рукой по лицу. Щетина уже начала отрастать. Нужно было вернуться домой, переодеться, побриться, но не было ни сил, ни желания. Он просидел так минут двадцать, глядя в стену. Потом встал и пошёл в душ.

Днём Лена вернулась в отель уставшая, но с лёгкой улыбкой на лице.

— Ты весь день был в номере? — спросила она, подходя к кровати.

— Почти, — уклончиво ответил он, не желая рассказывать, что он действительно, как пёс, весь день её прождал.

Она наклонилась и поцеловала его в висок.

— Хочешь, пройдёмся? Погода сегодня не очень, но воздух свежий.

Лукас кивнул, чувствуя, как её присутствие успокаивает его.

Они вышли из отеля и пошли по мокрым улицам. Он молчал. Она тоже молчала, но её молчание было другим — не напряжённым, а естественным.

— У тебя завтра есть дела? — спросила Лена.

— Да, днём. Но вечером я буду свободен.

— Можешь остаться у меня. Если хочешь.

— Хочу.

Лена улыбнулась, но он чувствовал, что она заметила его странное состояние.

На следующий день он сначала вернулся домой, привёл себя в порядок, а потом вновь поехал в сторону Лениного отеля, приёмная врача была в пятнадцати минутах ходьбы от него. У Лукаса промелькнула мысль, что надо было вчера привезти к ней какие-то вещи, чтобы сэкономить время на дорогу, но он тут же её отогнал как самую бредовую идею.

Когда Лукас расположился в кресле, доктор Эванс посмотрел на него поверх очков, чуть склонив голову.

— Я рад, что вы пришли, мистер Скейл. — Он сделал паузу. — Как прошла неделя?

Лукас усмехнулся, горько, без веселья.

— Сложно. Я встретил её. Ту женщину из сна.

Эванс кивнул, не показывая удивления.

— Расскажите.

— Это случилось после нашего прошлого сеанса. Я зашёл в кофейню на углу, и вдруг… запах вереска. Я пошёл за ним, как собака. Преследовал, как сталкер. — Он усмехнулся, но без веселья. — Я никогда не опускался до слежки за незнакомками. А тут — пожалуйста.

— И что вы сделали?

— Ждал момента. Подошёл. Заговорил. Это было странно — как будто я знал её, хотя видел впервые. — Он сжал челюсть. — И знаете, что меня бесит? До этого сна я был отличной машиной. Всё работало: тело, голова, реакции. Я не думал о том, чего у меня нет. А потом я начал искать призрака. А теперь она материализовалась. И я злюсь на неё за то, что она существует. За то, что она нарушила все мои настройки.

— Вы злитесь на неё за то, что она реальна?

— За то, что она заставила меня захотеть того, чего я не умею иметь. — Лукас провёл рукой по лицу. — Я был спокоен. Я был контролируем. А теперь я не знаю, что со мной происходит.

Эванс помолчал, давая ему пространство.

— Вы познакомились. И что дальше?

Лукас не ответил. Психолог уловил паузу.

— У вас были отношения? — спросил Эванс мягко.

— Да. — Коротко. — Мы провели вместе несколько дней. И ночей.

— Но вы пришли ко мне не для того, чтобы рассказать о романе, — заметил Эванс. — Что-то вас тревожит.

— Я ушёл от неё в первую же ночь. Посреди ночи. Сбежал.

— Почему?

— Испугался. Она была слишком настоящей. Слишком правильной. Я не знал, как с этим быть.

— Но вы вернулись.

— Да. Через день. И она даже не спросила, почему я ушёл.

— Как вы это объяснили себе?

— Она просто не требует. Она даёт мне выбор. И это хуже, чем если бы она требовала.

— Почему?

— Потому что, когда требуют, я могу отказаться или подчиниться. А когда дают выбор… я должен сам решать, оставаться или уйти. И я не знаю, как оставаться. Я никогда не оставался.

— Но вы остались. На несколько дней. И вы здесь, говорите о ней. Это уже не побег.

Лукас горько усмехнулся:

— Пока.

— Вы рассказали ей, кто вы?

— Частично. Сказал, что я в отпуске, что я военный. Но не говорил, что убивал.

— И как она на это отреагировала?

Лукас пожал плечами:

— Мы не обсуждали. Она не ушла. Просто слушала.

Эванс кивнул:

— То есть она не отвернулась, даже зная, что вы связаны с насилием.

— Нет. — Лукас поморщился. — И это меня бесит ещё больше. Если бы она испугалась, я бы мог сказать себе: "Ну вот, я же знал". А она… она просто осталась. И я не знаю, что с этим делать.

— Вы говорили ей о своих чувствах?

— Сказал, что хочу быть с ней. Попробовать.

— И что она ответила?

— Сказала, что это может быть ненадолго. Что мы оба знали, на что шли. — Лукас сжал кулаки. — Она тоже боится. Я вижу. Она тоже умеет уходить первой. И это… это пугает меня больше, чем моя собственная трусость.

— Вы боитесь, что она уйдёт первой?

— Да. И боюсь, что я уйду первым, потому что не выдержу. Мы знакомы всего неделю, доктор. А я уже боюсь, что она уедет в свой Петербург, и я её больше не увижу. Или что я уеду на задание и не вернусь. Или что она встретит кого-то, кто умеет обещать. Я не знаю, как быть с тем, кто остаётся. Я привык, что люди уходят. А она… она ещё не ушла. И я не знаю, как не сломать это.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вы говорите "сломать". Что именно вы можете сломать?

— Всё, к чему прикасаюсь. Я не умею быть рядом. Я умею только уходить. Или ждать, когда уйдут от меня. Раньше я не боялся потерь. Я их принимал. А теперь… теперь я боюсь, что если она уйдёт, я не смогу снова стать тем, кем был.

— А вы хотите снова стать тем, кем были?

Лукас замолчал. Тишина затянулась, но Эванс не торопил.

— Нет, — сказал он наконец. — Не хочу. — Он поднял глаза. — Я хочу попробовать быть другим. С ней. Но я не знаю как. У меня нет плана. Я умею только реагировать на угрозы, а не строить отношения.

— Что, если вам не нужен план? Что, если вам нужно просто сказать ей то, что вы чувствуете, даже если вы не знаете, что будет через месяц?

— Я уже пытался. Сказал, что хочу быть с ней. Она ответила, что это может быть ненадолго. И я понял, что мы оба боимся одного и того же.

— И что вы чувствовали, когда она это сказала?

— Облегчение. И страх одновременно.

Эванс кивнул.

— Вы боитесь, что она уйдёт первой. Вы боитесь, что вы уйдёте первым. Но, как я говорил, вы здесь, вы говорите об этом, вы не убегаете. Это уже шаг.

— Но этого мало, — сказал Лукас. — Я хочу, чтобы она знала, что я готов попробовать. Не играть. Не анализировать. Просто быть рядом. Но я не понимаю, как донести ей эту мысль, чтобы она поняла, а не продолжала задавать кучу вопросов.

Лукас долго смотрел в пол. Потом выдохнул — глубоко.

— Я согласился бы поехать с ней в Петербург. Не именно сейчас. Но я хочу, чтобы она знала, что я готов. Что я хочу попробовать.

— И что вас останавливает?

— Страх. Что как только я это озвучу, она поймёт, что ей это не нужно. Или что я не справлюсь. Что я разрушу это, как разрушал всё остальное.

— Это возможно. Но если вы не попробуете, вы будете знать наверняка, что разрушили это. Потому что вы ничего не сделали.

Лукас сжал челюсть. Потом резко выдохнул.

— У вас есть какое-нибудь упражнение для этого? Или я должен просто прийти и сказать: "Я боюсь разрушить, но я здесь"?

Эванс улыбнулся — тёплой, почти человеческой улыбкой.

— Я не могу дать вам план отношений, — сказал он. — Моя работа — помочь вам понять, что мешает вам их строить. Но я могу сказать вам вот что: вы уже сказали ей, что хотите попробовать. Это она знает. Чего она не знает — это что вы боитесь. Что вы боитесь не справиться. Что вы боитесь, что она уйдёт, потому что вы не умеете быть рядом. И что, несмотря на этот страх, вы всё равно здесь.

Лукас смотрел на него.

— Вы хотите, чтобы я сказал ей что?

— Я хочу, чтобы вы сказали ей правду. Не ту, которая звучит красиво. А ту, от которой страшно. Потому что близость — это не когда вы говорите "я хочу попробовать". Это когда вы говорите: "Мне страшно, но я хочу попробовать с тобой".

Лукас долго молчал. Потом провёл рукой по лицу.

— Я не знаю, смогу ли.

— Возможно, не с первого раза. Но вы можете попробовать.

Лукас усмехнулся — горько, но уже не так болезненно.

— Попробовать? Вы используете мои же слова против меня.

— Это моя работа, — улыбнулся Эванс. — Использовать ваши слова, чтобы вы увидели, что уже знаете ответ. Вы просто боитесь его признать.

Лукас кивнул. Медленно, но без напряжения.

— Я... попробую, — сказал он, и голос прозвучал глухо, но твёрже, чем раньше.

— Я знаю, — ответил Эванс. — И, мистер Скейл… если она скажет "да" — это будет не победа. Это будет начало. Не забывайте об этом.

Лукас поднялся. Движения были медленными, будто каждое стоило ему усилия. Он чувствовал себя выжатым до дна — словно после этого разговора внутри не осталось ничего, кроме голого, пульсирующего нерва. Он отдал сеансу всё, что у него было: страхи, сомнения, эту дурацкую надежду, которой он так боялся. Эванс смотрел на него спокойно, без жалости, и это было даже хорошо — жалость добила бы окончательно.

— До встречи, мистер Скейл.

Лукас кивнул и вышел.

На улице моросил дождь. Он стоял на крыльце, глядя перед собой, но ничего не видел. Только пустоту и тупую боль в висках. Он не чувствовал холода. Не чувствовал капель, падающих на лицо. Он просто стоял, пока тело не начало двигаться само.

Он засунул руки в карманы куртки и пошёл. Без цели. Без направления. Мимо старых кирпичных зданий, мимо сквера с облезлыми платанами, мимо кофейни на углу, где он впервые увидел её. Он не замечал прохожих, не слышал шума машин. В голове прокручивался разговор с Эвансом — его собственные слова, чужие ответы. Всё это перемешивалось и теряло смысл. Лукас не смотрел по сторонам, не проверял, куда идёт. Просто шёл, пока ноги несли его.

Когда Лукас поднял голову, он стоял у моста Блэкфрайарс. Внизу текла Темза — серо-зелёная, холодная, неторопливая. Он смотрел на воду и не знал, сколько прошло времени. Минута. Десять. Час. Он не считал.

В этот момент в кармане завибрировал телефон. Сообщение от Лены:

"Встретимся?"

Лукас посмотрел на экран. Потом на реку. Потом снова на телефон. Он хотел ответить "давай завтра", но вместо этого набрал:

"Куда мне идти?"

Она ответила через минуту:

"Я рядом с парком Постманс. Встретимся там?"

Парк Постманс. Конечно. Она никогда ничего не делает проще в его жизни. Пора бы уже привыкнуть.

"Буду ждать снаружи через 15 минут".

Через десять минут он уже стоял у входа в парк, глядя на дерево у входа, на серые плитки за ним. Парк Постманс. Место памяти гражданских героев. Он знал, что если бы родился раньше, его имя всё равно было бы не здесь. Оно было бы выбито в Херефорде на закрытом мемориале, у основания часовой башни. Его тело, возможно, покоилось бы у церкви Святого Мартина, рядом с теми, кто ушёл до него. Но мир изменился. Часы памяти навсегда застыли на восьмидесяти одном имени, а кладбище у церкви перестало принимать новых героев задолго до того, как он мог бы на нём оказаться. Всё, что оставалось — это новая земля в Креденхилле, о которой он не хотел думать. Но он знал: братья не дали бы ему исчезнуть бесследно. Они всегда находили способ сохранить память о тех, кто ушёл. Лукас всегда принимал эту мысль. Всегда был готов. Но не сейчас.

Лена вышла через минуту. Увидела его и сразу остановилась.

— Ты выглядишь… — она запнулась, подбирая слово. — Подавленным.

— Всё в порядке. Идём отсюда? — сказал он. Слишком быстро.

Она не стала спорить и спрашивать, куда они идут, но пошла рядом, иногда касаясь его руки. Они прошли несколько метров в тишине. Он не мог говорить. Не мог выдавить ни слова. В голове всё ещё звучал голос Эванса: "Вы уже сказали ей, что хотите попробовать. Чего она не знает — это что вы боитесь".

Она остановилась, взяла его за руку, потом обняла за талию, проникая под его куртку и прижимаясь к нему. Поцеловала в шею.

— Где ты? — спросила она тихо.

Он выдохнул, чувствуя, как тепло её губ проникает под кожу.

— Я здесь. Просто... устал.

— Случилось что-то серьёзное? — спросила она.

— Что?

— Твои дела сегодня.

Лукас не ответил сразу. Потом посмотрел на неё — на её глаза, на её лицо, которое не требовало, не давило, просто ждало.

— Я был у психолога, — сказал он.

Она не отстранилась. Просто смотрела.

— Ты поэтому не хотел заходить в парк?

Лукас стоял, глядя в сторону парка, и чувствовал, как слова поднимаются откуда-то из глубины.

— Да, — он провёл рукой по лицу. — Это место... там мемориал. Плитки в память о тех, кто погиб, спасая других. Я знаю это место. Я думал о нём. Много раз.

— Прости, — сказала она тихо. — Не подумала... Мне куратор рассказала, что здесь снимали фильм.

— Ты и не должна была.

Она замолчала, давая ему пространство. А потом он продолжил, сам не зная, откуда берутся слова:

— Я военный. Я привык, что моя жизнь может оборваться в любой момент. И я принимал это.

Лукас помолчал. Потом посмотрел ей в глаза — впервые за этот разговор.

— А теперь я чувствую себя больше мужчиной, чем бойцом. И это странно. Я не знаю, как с этим быть.

Она не отвела взгляда.

— Весь сеанс я говорил о тебе, — сказал Лукас тихо. — Как будто у меня нет ничего, кроме обычной жизни. Как будто я — просто человек, который встретил женщину. Не военный, не солдат, не машина. Просто мужчина.

Она смотрела на него. Её рука всё ещё лежала у него на талии.

— Ты пошёл к психологу из-за меня? — спросила Лена.

— Нет, — его голос прозвучал твёрже. — Я пошёл, когда меня начали доставать эти сны. Я хотел избавиться от них. Или научиться жить с ними. А потом появилась ты. Реальная.

Она молчала. Потом медленно выдохнула.

— Лукас…

Не закончила мысль, просто поцеловала в уголок губ. Лукас принял её поцелуй.

— Ты видела надписи на мемориале? — спросил он.

— Да, но не читала.

— Идём.

— Ты уверен?

— Уверен.

Через двадцать минут они стояли в парке, глядя на плитки. Дождь вновь начал накрапывать, и Лена подняла лицо к небу.

— То, что ты сказал мне сегодня — это самый взрослый разговор, который у меня был за последние годы.

— С тобой у меня каждый новый разговор всё более взрослый, — откликнулся он. — Раньше думал, что умру молодым, а теперь боюсь постареть раньше времени.

Лена ничего не ответила. Просто стояла рядом, и её плечо касалось его плеча. Дождь усиливался. Лукас посмотрел на неё и вдруг понял, что ему всё равно. На дождь, на все вопросы, на то, что он не умеет быть рядом. Он просто хочет идти с ней.

— Идём, — он взял её за руку. — Я хочу домой. К тебе.

Глава 19.

Несколько дней прошли на удивление мирно: Лукас и Лена не обсуждали проблемы, они просто наслаждались друг другом — и когда сидели в кафе, и когда проводили ночи вместе. Лена не высыпалась, но чувствовала себя более живой, чем когда-либо, хотя в некоторые моменты тишины она не могла остановить поток мыслей, которые отчаянно не хотела оформлять в законченные предложения. К пятнице начались последние приготовления к сдаче каталога в печать, а Лена и Катя отправились на организацию выставочного зала.

Комплекс Барбикан встретил их бетонным холодом и приглушённым эхом шагов. Это пространство было одним из самых необычных в Лондоне — огромный бетонный лабиринт, выросший в самом центре Сити на месте, которое во время войны сравняли с землёй нацистские бомбардировки. Спроектированный как утопия, город в городе, где можно жить, работать и не спускаться на уровень шумных улиц, некоторые жители считали Барбикан самым уродливым местом Лондона, возможно, за его суровый бруталистский стиль. Но в этой грубой, почти бункерной красоте было что-то завораживающее.

Башни-небоскрёбы, более десятка жилых корпусов, школа, библиотека, концертный зал, где играет Лондонский симфонический оркестр — и всё это связано между собой сетью мостов, пандусов и переходов на высоте второго-третьего этажа. Отсюда открывался вид на шершавые бетонные поверхности, которые архитекторы не стали скрывать или штукатурить — они оставили их как есть, обнажив фактуру материала. И именно здесь, в Художественной галерее, было решено сделать выставку, посвящённую выпуску каталога, для которого Лена при поддержке Кати последние дни фиксировала каждый этап реставрации: от первых трещин на старом оргалите до финальной консервации затихающего цвета.

— Ты сегодня какая-то особенно отстранённая, — сказала Катя, продолжая работать над освещением, — Опять думаешь о нём?

Лена не ответила. Она смотрела на развешанные вдоль стен работы — рядом с оригиналами картин висели фотографии, запечатлевшие работу реставратора: макрофотографии трещин до начала работы, снимки с удалением старого лака. Здесь же — образцы материалов, которые использовали художники: фрагменты автомобильной эмали, следы пепла, а также несколько баночек с вареньем, кетчупом и зубной пастой. Работа Лены была здесь, видимая, осязаемая. Как профессионал, она чувствовала себя комфортно, находясь в этом пространстве, которое сама организовала, но внутри, как женщина, уже ничего не контролировала.

— Я просто хочу, чтобы всё было идеально, — сказала она наконец.

— Всё идеальным не бывает. Даже в твоих реставрациях.

Лена хотела ответить, но в этот момент в дверях галереи появился он. Лукас стоял в проходе, оглядываясь, и на секунду она забыла, как дышать. Бетонные стены, холодный свет, хрупкие работы — и он, как воплощение всего, что она пыталась не анализировать. Она подошла к нему.

— Я на обед, — сказала она Кате через плечо.

Катя усмехнулась, не оборачиваясь.

— Конечно. Кто ж тебя удержит.

Лукас заметил эту усмешку. Короткую, понимающую, почти снисходительную. Она сказала ему больше, чем любые слова — о том, что Катя видит их насквозь и не собирается делать вид, что не понимает, что происходит.

Они спустились на первый этаж и оказались в длинном, изогнутом пространстве, больше похожем на туннель или арку, чем на обычный коридор. Бетонные стены уходили вперёд плавной дугой, и свет, падающий сверху, создавал ощущение, что они идут внутри огромной раковины.

— Здесь легко заблудиться, — сказал он, оглядываясь.

— Да, — ответила она. — Как в отношениях.

Он не сразу ответил, но Лена чувствовала, как между ними снова возникает та самая стена, что появлялась каждый раз, когда они подходили слишком близко к ранам друг друга.

— Мы уже говорили об этом, — сказал он наконец. — О том, что мы не знаем, что будет.

— Знаю, — она остановилась, повернулась к нему. — Но мы всё равно возвращаемся к одному и тому же. Как будто ходим по кругу.

Лукас посмотрел на неё, и в его глазах она увидела то, что пыталась не замечать: усталость, страх, надежду.

— Это нормально, — сказал он. — Я думаю, нормально возвращаться к одному и тому же, пока не найдёшь ответ.

— А если ответа просто нет? — спросила она.

Ничего не ответив, Лукас взял её за руку, и они пошли дальше. Консерватория открылась перед ними влажным, тёплым дыханием. Стеклянный купол пропускал приглушённый свет, смешивая его с зеленью — здесь, на третьем этаже бетонного гиганта, среди пальм, древовидных папоротников и лиан, воздух казался гуще, словно само время текло иначе. В центре зала возвышалась обросшая плющом верхняя часть театральной башни, откуда на сцену, этажом ниже, опускаются декорации, и Лена подумала, что этот контраст, грубая сила инженерии и буйная жизнь растений, был похож на их отношения: хрупкие, но упрямые, пробивающиеся сквозь трещины. Где-то журчала вода, и этот звук успокаивал, создавая иллюзию, что они оказались в другом мире, где не было ни сроков, ни прощаний.

Они стояли среди тропических растений. Свет падал сквозь стеклянную крышу, и в этом свете её лицо казалось мягче, уязвимее.

— Лукас... Ты бы был сейчас со мной, если бы не сон?

В тот же момент, когда вопрос был задан, Лена пожалела о нём. Она не знала, зачем вообще его озвучила. Может, чтобы переложить на него ответственность. Может, чтобы проверить, есть ли в мире хоть что-то, что не поддаётся анализу. Она знала, что ни один ответ её не удовлетворит. Потому что вопрос был не о нём. Вопрос был о ней — о том, может ли она поверить, что её жизнь не просто хаос случайностей.

Лукас усмехнулся.

— Ты задаёшь опасный вопрос.

— Опасный для кого? — спросила она. — Для тебя или для нас?

Он чуть отстранился — не физически, а внутренне. Она почувствовала это по тому, как напряглись его плечи, как он на секунду задержал дыхание.

— Лена, у меня уже есть врач для головы. И ты в моих мыслях на постоянной основе. Не нужно пытаться залезть ещё больше в мою голову.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она вздохнула. Он молчал. Тишина затянулась, но не была враждебной — скорее усталой, как будто оба взяли паузу, чтобы перевести дыхание.

Наконец Лукас заговорил:

— Всё сложилось именно так, как и должно было.

— То есть... Ты веришь в судьбу?

Он усмехнулся, но не весело, а скорее удивлённо, будто сам не ожидал от себя этих слов.

— Вообще до этого момента не думал. Но жизнь по-другому уже не сложится. Зачем думать, как бы было, если бы что-то поменялось?

Лена молчала. Внутри что-то отпускало, не полностью, но достаточно, чтобы она могла выдохнуть.

— Я хочу есть. Давай найдём что-нибудь вкусное.

Он улыбнулся — легко, почти незаметно.

— Хорошо.

Лена взяла его за руку и повела к выходу из консерватории. Спустившись на первый этаж, они оказались у входа в гриль-бар, который встретил их обилием дневного света. Официант предложил им столик на террасе, с которой открывался вид на озеро Барбикана — тёмную, спокойную гладь, в которой отражались массивные бетонные башни. От воды веяло прохладой, и тишину нарушало лишь мерное журчание фонтанов. Казалось, они сидят в зелёном убежище посреди бетонного гиганта: шершавые стены вздымались вокруг, но здесь было тихо и уютно.

Они решили взять что-то на двоих и начали с мезе — тарелки с запечённым перцем, цацики, оливками и тостами. На горячее заказали хрустящий бургер с курицей в пахте. К этому — по бокалу просекко. Лена почти не смотрела на тарелку — её взгляд то и дело возвращался к озеру и бетонным башням. Контраст между грубой архитектурой и спокойной водой завораживал.

— Я никогда не думал, что буду здесь, — сказал он, глядя на свой бокал. — С женщиной. В ресторане. Без заданий.

— А где ты думал, что будешь?

— Не знаю. Наверное, в какой-нибудь дыре. На какой-нибудь миссии.

Она посмотрела на него, на его руки, которые держали бокал, и почувствовала, как внутри разливается тепло.

— Ты говорил, что врач советовал тебе рассказывать о страхах, — сказала она тихо. — Чего ты боишься?

Он отставил бокал, посмотрел на неё.

— Боюсь, что это всё — просто иллюзия. Что я придумал тебя. Что на самом деле я не умею быть с кем-то. Или что ты напридумала какой-то образ, который видишь вместо меня и теперь мне придётся соответствовать.

Она хотела ответить, но слова застряли в горле.

— А ты? — спросил он. — Чего боишься ты?

Она молчала, собираясь с мыслями. Потом сказала:

— Я боюсь, что я ещё больше усложню твою жизнь. Настолько, что ты решишь, что всё это не стоит того. И в итоге ты перестанешь выходить на связь.

Он взял её руку в свою.

— Не перестану. Кажется, с тобой я научился разговаривать. Так что, если будет сложно, я постараюсь сказать об этом.

Он всё ещё держал её руку, и Лена чувствовала, как его большой палец медленно гладит её ладонь. Тишина была тёплой и её собственное дыхание казалось громче, чем обычно. Она посмотрела на него, и чтобы разрядить тишину, лукаво улыбнулась.

— Закажем ещё по бокалу? И начос. На соседний столик только что принесли, так аппетитно выглядит.

Лукас засмеялся.

— Ты бы понравилась моей маме.

— Что?! Почему?

— Она всегда говорила: "Хорошая жена — это согревающий огонь в очаге и много еды на столе". А у тебя с этим порядок, — усмехнулся он. — Так что, если хочешь, считай, что ты уже прошла отбор.

— Это ты сейчас так изящно говоришь, что я много ем?

— Нет, это я так изящно соглашаюсь на любое количество еды и вина, которое ты захочешь.

После нескольких бокалов Лене вдруг захотелось коснуться воды рукой, услышать её плеск более отчётливо.

— Давай прогуляемся там, — сказала она, кивнув в сторону водных садов. — Я хочу увидеть их вблизи.

— Хорошо. Идём.

Они вышли из ресторана и спустились к воде. Лена зашла в одну из утопленных террас — каменное углубление, где они оказались почти в одном уровне с водой. Тишина была плотной, почти осязаемой.

— У меня скоро заканчивается отпуск, — сказал Лукас, и его голос прозвучал глухо. — На следующей неделе мне нужно будет вернуться на базу.

Она кивнула, чувствуя, как слова оседают в груди.

— В следующий четверг скорее всего открытие выставки. После этого я тоже вернусь в Санкт-Петербург.

Лукас притянул Лену ближе, провёл нежно по её нижней губе.

— В четверг я, вероятно, уже буду... в "полях".

Она прижалась к нему, чувствуя, как их сердца бьются в унисон.

— Тогда я пришлю тебе фото с выставки, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он усмехнулся — невесело, но тепло.

— Буду ждать.

Они стояли так, глядя друг на друга, словно стараясь запечатлеть этот момент в памяти. Тишина была наполнена тем, что они не могли сказать словами. Потом он наклонился, и она почувствовала его губы на своих. Поцелуй был медленным, почти прощальным, но в нём не было горечи.

Они оторвались друг от друга, и он улыбнулся.

— Надеюсь, я пойму, что вообще будет на твоих фотографиях. Если что, я не знаток искусства.

Лена рассмеялась — сквозь слёзы, которые не хотела показывать.

— Я сфотографирую так, что тебе захочется встретиться и спросить, что это за странные пятна на картинах.

— Уже хочу.

— Тогда не думай о том, что будет после. Просто будь со мной сейчас.

Вместо ответа Лукас вновь наклонился и поцеловал её медленно, нежно, жадно. Запечатывая все невысказанные обещания.

Глава 20.

Сон пришёл не сразу. Сначала была только темнота, тягучая, как патока. А потом — джаз. Саксофон, сигаретный дым, низкий потолок. Она сидела рядом, вполоборота, и её рука лежала на его бедре. Тепло. Так, как он привык.

Но что-то было не так.

Вместо того чтобы раствориться в ощущении, он вдруг услышал другой звук. Не саксофон. Знакомый, низкий, нарастающий.

Она повернулась. Лицо изменилось. Губы шевелились, но голоса не было — только гул. И неожиданно — взрыв.

Стены рухнули. Пыль. Свет померк. Он попытался схватить её, укрыть, но руки сжимали не плечи, а автомат. Он не знал, где она. Только слышал крик, но не мог найти.

Рывок и он увидел врага. Чёрный силуэт в пыли, тянущий руки к оружию. Лукас рванул автомат на себя, сжал пальцы на цевье, готовый ударить, выстрелить, сделать что угодно, лишь бы не отдать.

— Лукас!

Голос прорвался сквозь шум. Не врага. Другой.

— Лукас, проснись!

Его трясли за плечо. Дёрнулся, чуть не ударил, но в последний момент увидел её. Лена сидела на коленях на его кровати, в его футболке, с влажными глазами. Она не отпрянула. Просто держала за плечо и смотрела прямо в глаза.

— Ты кричал во сне, — голос ровный, но плечи дрожали.

Он смотрел на неё, всё ещё тяжело дыша, чувствуя пульс в висках. Её пальцы — на его плече. Её дыхание — рядом. Её глаза — встревоженные. Настоящие. Он перевёл дыхание.

— Я... — начал, но не закончил.

— Что тебе снилось? — тихо спросила она.

Лукас замер, чувствуя, как дрожь всё ещё пробегает по рукам. Сжал пальцы в кулак, пытаясь остановить её. Ответ был готов: "ничего, всё в порядке, я не помню". Но слова застряли в горле. Он смотрел на её мокрые ресницы и не мог солгать. Но и правду сказать не мог.

— Не твоё дело.

Лена не отстранилась. Просто посмотрела на него, кивнула один раз: медленно, безэмоционально.

— Я принесу воды.

Она встала и вышла из спальни. Слышно было, как открылся холодильник, как зазвенел стакан. И в этой простоте было что-то, что ударило сильнее, чем если бы она кричала.

Лукас сидел на кровати, чувствуя, как пустота заполняет грудь. Она не возвращалась.

Тогда он встал и пошёл к ней. На пороге кухни остановился. Лена стояла у холодильника, спиной к нему, глядя на стакан в руках. Знала, что он вошёл — по тому, как напряглись плечи. Но не обернулась.

— Я не умею просить прощения, — сказал он тихо. — Но я жалею, что так сказал.

— Знаю, — ответила Лена, не оборачиваясь.

Лукас прислонился к дверному косяку.

— Ты хочешь уехать?

Она помолчала. Потом медленно выдохнула, повернулась.

— Да.

— Я вызову такси. И доеду с тобой до отеля. Не хочу, чтобы ты ночью ехала одна.

Она кивнула. Лукас развернулся и пошёл одеваться.

В такси они ехали молча. Лена смотрела в окно на огни Тауэра. Лукас сидел рядом, чувствуя, как её присутствие наполняет салон не обычной теплотой, а холодком, от которого у него были мурашки.

— Хочу выйти, — сказала она вдруг.

— В смысле?

— Хочу выйти и прогуляться.

Водитель молча смотрел в зеркало заднего вида, ожидая решения. Лукас попросил его остановиться, оплатил поездку и вышел из машины вслед за Леной.

"Боится меня"

— его сердце, казалось, стало биться быстрее, ладони вспотели.

— Лена, идём, я провожу тебя до отеля и поеду домой.

Она только покачала головой. Лукас шёл за ней, не зная, что сказать. Они сменили несколько улиц, пока Лена не остановилась и не стала оглядываться по сторонам. Она подняла голову, и Лукас посмотрел туда же. Через панели стеклянной крыши не было видно звёзд, только глухое тёмное небо, удерживаемое массивным кружевом чугунных арок. В темноте цвета стен — глубокий бордовый, благородный зелёный, тускло-золотой — казались гуще. Пространство было залито мягким, янтарным светом старинных фонарей. Под ногами лежала старая брусчатка. Пабы и магазины, днём кипевшие жизнью, теперь казались декорациями к старинной сказке.

— Будто попала в мир Гарри Поттера, — сказала Лена наконец.

— Кажется, здесь его и снимали.

Она резко повернула голову в его сторону, и в её глазах он видел только детский восторг.

— Серьёзно?

Лукас не смог сдержать улыбки.

— Я боялся, что ты больше не заговоришь со мной.

— Почему? — нахмурилась Лена.

— Я напугал тебя и обидел. И я понимаю, почему ты хотела уехать, но когда ты не захотела сидеть со мной в одной машине, в этот момент я подумал, что это финиш.

— Я вышла из машины не потому что не хотела ехать с тобой. Просто подумала, что ты откажешься остаться в моём номере, уйдёшь и замкнёшься. Что ты подумаешь, что стал опасным для меня. Поэтому... прогулка. В отеле ты бы мог меня оставить, а на улице вряд ли бросишь ночью.

Лукас смотрел на неё, чувствуя, как внутри что-то встаёт на своё место. Она знала его лучше, чем он думал. Она поняла, что он делает, когда ему страшно. И она нашла способ этого не допустить.

— Ты права, — сказал он тихо. — Я бы оставил тебя в отеле.

— Знаю.

— А ты тактик, — усмехнулся он с тихим удивлением и признанием.

— Учусь, — ответила она, и в её глазах мелькнула улыбка.

— Хочешь зайти в одно место? — спросил он. — Работает всю ночь.

— Куда?

— Увидишь.

Они прошли ещё минут десять, пока не достигли башни на Бишопсгейт. Лукас придержал дверь, чтобы Лена могла войти и мягко положил руку на её поясницу, направляя к лифту. Вышли они на сороковом этаже и первое, на что обратила внимание Лена, — вид из окна.

— Где мы? — спросила она.

— Ресторан. Иногда бываю тут.

Она смотрела на огни Лондона, расстилающиеся внизу.

— Я всегда хотела увидеть Лондон сверху.

Официант проводил их к столику и принёс меню.

— А говорил что не бываешь в ресторанах с женщинами, — с наигранным упрёком подняла глаза Лена.

Он помолчал. Смотрел в окно, собираясь с мыслями.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не бываю. Я прихожу сюда, когда не могу спать, — сказал Лукас тихо. — После миссий. Когда тело возвращается, а голова нет. Сижу здесь, заказываю кофе, смотрю на огни. И это помогает.

— Помогает в чём?

— Смотреть на город иначе. Сверху я привык видеть его как карту, как зону ответственности. А здесь я вижу просто огни. И слышу гул города не как фоновый шум операции, а просто как жизнь. Как звук того, что город дышит.

Лена слушала, не перебивая. Её взгляд был мягким, почти невесомым.

— Ты ищешь здесь способ быть человеком, — сказала она.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было горечи.

— Наверное.

Они заказали кофе и просто сидели, глядя на огни.

— Зачем тебе вообще я? — спросил он, глядя в окно. — Ты красивая, умная, стабильная. Можешь найти мужчину, который будет с тобой не по расписанию.

Лена усмехнулась.

— Катя говорит мне то же самое. И, если честно, я не знаю. У меня был мужчина, который был бы отличным выбором для жизни. Но я всё ещё верю в любовь. И если бы я была с ним, я бы лишила любви и его, и себя.

Она замолчала, и Лукас почувствовал, что слова даются ей не легче, чем ему

— Я не хочу быть с кем-то ради стабильного будущего. Я хочу быть с человеком, потому что считаю место рядом с ним самым важным для себя.

Он посмотрел на неё.

— Ты много думала об этом?

— Раньше — да. Обычно я всё анализирую. А сейчас... Не хочется — Она помолчала. — Ты меня мягко подводишь, что не стоит быть с тобой, или на самом деле хочешь уйти ты, но не знаешь, как сказать?

Он засмеялся — громко, неожиданно.

— Ого.

— Я много думаю, помнишь?

— Помню. И я не хочу уходить. Просто хочу убедиться, что это не твоя фишка — выбирать сложных мужчин.

Она задумалась на секунду. Потом посмотрела на него.

— Ты думаешь, что я выбираю таких, чтобы потом страдать?

— Нет. Но я хочу знать, что ты не ищешь проблемы, без которых могла бы обойтись.

Она покачала головой.

— Нет. Не ищу. Просто с тобой я чувствую себя живой.

Он взял её руку.

— Даже сегодня?

— Особенно сегодня, — Она сжала его пальцы. — Да, мне может быть страшно, но я боюсь не тебя, а того, сколько у меня в голове вопросов без ответов, когда я рядом с тобой. Но я не хочу принимать решения, руководствуясь страхом.

Они говорили ещё долго, глядя на просыпающийся город. На выходе, когда они уже подошли к лифту, Лукас задержался на шаг. Посмотрел на зал, на огни за окном, на пустые столики, которые вот-вот начнут заполняться на завтрак. Он понимал, что ему придётся доложить. О ней. О том, что она русская. О том, что он не планирует останавливаться. Он знал, что это значит: проверка, телефон изымут, всё изучат. Она даже не узнает, что её проверяли. И он не может её предупредить.

— Наверное, я больше не захочу приходить сюда без тебя, — сказал Лукас тихо.

Лена обернулась, и в её глазах мелькнула лёгкая улыбка.

— Извини, что лишила тебя этого места.

Он покачал головой.

— Нет. Ты сделала его немного лучше.

Она прищурилась, пряча улыбку.

— Только немного?

Лукас наклонился и поцеловал её в висок.

— Не жадничай. Пока немного, но будет всё больше и больше.

Лифт открылся, они зашли и до самого отеля Лукас больше не отпускал её руку.

Глава 21.

Пока Лена была в душе, Лукас приступил к задаче: обнаружить документ, зафиксировать данные и восстановить исходное положение. Для проверки его руководству понадобился бы её паспорт и Лукас уже проверил все очевидные места.

Сейф — пуст. Сумочка и дорожный чемодан — пусты. Шкаф — пуст. Даже карманы её куртки. Ничего. Лукас уже начал думать, что Лена могла оставить паспорт на ресепшене, но это означало бы либо ждать, либо придумывать другой способ. И сейчас он поймал себя на мысли, что не хочет ждать. Ведь на секунду, всего на секунду, в его голове возник вопрос: а что, если она не та, за кого себя выдаёт? Но он остановил себя. Паранойя. Профессиональная привычка. Он знал, что она не врёт. Знал по тому, как она смотрела на него. Но знание — это одно. А привычка проверять — другое.

Спустя несколько потерянных нервных клеток, паспорт он нашёл под матрасом. Вместе с несколькими крупными купюрами. Лукас усмехнулся — женщина, которая не доверяет сейфу, но доверила ему себя. Это было иронично. И тепло. Он сделал фото, аккуратно положил паспорт именно так, как он лежал, и мысленно отметил: при случае, надо будет сказать ей, чтобы делала копии документов. Просто чтобы был.

Лукас не чувствовал себя шпионом. Он чувствовал себя человеком, который делает то, что должен, чтобы иметь право быть с ней. И это право стоило её приватности. Её спокойствия. Её незнания. Он надеялся, что она простит его, если узнает. Но он знал, что никогда не сможет ей рассказать.

Вода стихла. Лукас сел на кровать, делая вид, что листает что-то в телефоне, когда Лена вышла, завёрнутая в полотенце, с влажными волосами.

— Ты не спишь.

— Только что проснулся.

Лена подошла, села рядом, поцеловала в плечо. Он почувствовал, как капля с её волос коснулась его кожи.

— Мне нужно уехать сегодня, — сказал он. — Вечером. Последний поезд.

Она замерла.

— Я думала, ты уезжаешь завтра утром.

— Нет. Завтра с утра мне нужно быть уже на базе.

Молчание.

— Это всего лишь ночь, — сказал он, пытаясь смягчить сказанное.

— Это целая ночь, — ответила она, и в её голосе звучал намёк на упрёк.

Лена смотрела на него, и он видел, как в её голове происходит подсчёт часов, которые у них остались.

— Тогда нам надо с умом использовать оставшееся время, — в его голосе появилась почти шутливая лёгкость.

Лена усмехнулась, когда его руки нашли её талию.

— Я же только из душа, — сказала она, обнимая его за шею и притягивая ближе.

— Значит, потом примем его ещё раз вместе.

Лукас почувствовал, как её пальцы скользнули по его затылку, как она потянула его на себя. Их губы встретились — медленно, без спешки. Будто они пробовали друг друга на вкус в последний раз.

Он провёл рукой по её спине, чувствуя, как она выгибается и как её влажная кожа покрывается мурашками вслед за его пальцами. Она вздрогнула, от прохлады или от его прикосновения, — он не знал. Но когда она обняла его сильнее, Лукас понял, что это не важно.

Он подхватил её под бёдра, перевернулся на спину и посадил её на свои бёдра так, чтобы она почувствовала его возбуждение у своих ягодиц.

— Хочешь, чтобы я вела? — спросила она, и её смех возбудил его ещё больше.

Лена медленно опустилась на него, чувствуя как сжимается вокруг него так, словно это всё ещё был их первый раз. Она замерла на мгновение, потом начала двигаться — медленно, плавно, полностью контролируя ритм.

Лукас попытался приподнять бёдра, чтобы ускориться, но она положила ладонь на его грудь и слегка нажала.

— Нет, — сказала она тихо. — Я сама.

Она чуть подалась назад, опираясь руками на его ноги, и продолжила двигаться — медленно, глубоко, давая ему чувствовать каждое своё движение.

Лукас смотрел на неё сверху вниз — на её распущенные волосы, на её полуприкрытые глаза, на её грудь, которая двигалась в такт её бёдрам. Его рука легла на её грудь, пальцы нашли сосок и начали ласкать его.

Он перевёл взгляд ниже — туда, где его тело встречалось с её, влажное, горячее, блестящее в утреннем свете. Он чувствовал, как его возбуждение растёт от этого зрелища, от того, как она управляет им, как она берёт то, что хочет.

Лена ускорилась. Её дыхание стало чаще. Он провёл рукой по её животу, чувствуя, как напрягаются мышцы под кожей. Она опустилась на него до конца и замерла, чувствуя, как он пульсирует внутри неё. Он кончил, не сдерживаясь. Лена — вслед за ним, сжимаясь, наклоняясь и выдыхая его имя. Лукас поцеловал её шею, чувствуя, как быстро бьётся пульс под его губами.

Обед они заказали в номер. Ели молча, почти не глядя друг на друга, но в этой тишине не было напряжения — только уют. Лежали в кровати и говорили о ерунде: о том, как он не умеет есть спагетти не пачкаясь, о том, как она терпеть не может капучино после обеда, о том, что завтра будет дождь, а послезавтра, наверное, нет. Это был последний день, и они не хотели тратить его на серьёзное.

— Расскажи мне что-нибудь про Шотландию, — сказала она вдруг. — Что-нибудь, что ты мне ещё не рассказывал.

Он приподнял бровь.

— Что именно? Погода? Виски? Овцы?

— Овцы? — она рассмеялась. — Что там с овцами?

— Их много, — Лукас притянул её ближе, обнимая за талию. — Очень много. Они везде. На дорогах, на полях, на обочинах. Иногда кажется, что Шотландия — это просто страна овец, куда случайно забрели люди.

— Ты шутишь?

— Нет. Ты едешь по дороге, думаешь о своём, и вдруг — бац. Овца. Стоит посреди дороги и смотрит на тебя так, будто это ты нарушил её территорию.

Лена засмеялась.

— И что ты тогда делаешь?

— Останавливаюсь. Жду. Иногда они уходят сами. Иногда не дожидаюсь. Приходится объезжать. А она ещё тебе смотрит вслед, будто запомнила тебя.

Лукас помолчал, потом добавил с лёгкой усмешкой:

— Но, знаешь, говорят, что в толпе овец иногда можно увидеть одинокую фигуру на периферии. И тогда это либо пастух, либо волк.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Лена нахмурилась, пытаясь понять, шутит он или нет.

— В Шотландии и волки есть?

В ответ он посмотрел на неё с абсолютно серьёзным лицом.

— Да. Большие. Опасные.

И прежде чем она успела возразить, его руки скользнули под её рёбра, и он начал щекотать.

— Эй! — Лена взвизгнула, пытаясь оттолкнуть его руки. — Прекрати!

— Волки очень хитрые, — продолжил Лукас с невозмутимым видом, не останавливаясь. — Они прячутся в тумане. Ждут.

— Лукас! — она смеялась, извиваясь, пытаясь освободиться. — Хватит!

Он остановился, но не отпустил её. Вместо этого притянул ближе, обнял крепко, уткнувшись лицом в её волосы.

— Шучу, — прошептал Лукас. — В Шотландии не осталось волков. Только овцы. Некоторые стоят дальше от стада. Не потому что заблудились. Просто привыкли. Стоят себе, смотрят на море, ветер дует. Шерсть от ветра колтунами. Пастух уже не подходит — знает, что она не пойдёт пока сама не захочет.

Лена молчала, слушая.

— Иногда к ней подходят другие овцы. Но она уже не блеет в ответ. Просто стоит. И если приходит шторм — она не бежит в укрытие. Стоит. Потому что привыкла, что штормы проходят, но ненадолго.

Он помолчал, потом добавил тише:

— Смешная овца, да?

Лена смотрела на него долго. Потом медленно провела пальцами по его щеке, по щетине.

— Очень смешная, — сказала она тихо. — Надеюсь, кто-нибудь однажды всё-таки отведёт её в тёплый хлев.

Лукас усмехнулся, но не ответил. Просто прижал её крепче.

Так они провели время почти до самого вечера — разговаривали и занимались любовью, медленно, словно растягивая каждое мгновение. Когда наконец вышли из отеля, на улице темнело.

Он привёл её в "Найтджар" — маленькое заведение с приглушённым светом и джазом. Лукас иногда проходил мимо, но никогда не заходил внутрь и, когда кто-то открывал входную дверь, слышал приглушённый звук музыки. И сейчас, стоя у входа, он не знал, почему привёл её именно сюда. Может быть, чтобы проверить. Может быть, чтобы увидеть, совпадёт ли это с тем, что его преследовало.

Саксофон. Тёплый, глубокий, как в том сне. Он почувствовал, как напряглись плечи. Как ладони стали влажными. Её рука была в его руке.

— Если хочешь, можем пойти в другое место.

— Нет. — Он сжал её пальцы. — Сюда.

Внутри Лукас заказал ей "Олд Фэшн", а себе — чистый виски. Сидели в полумраке, слушая саксофон.

— Чего ты боишься?, — спросила она тихо.

— Ничего.

— Боишься.

Он смотрел на сцену, где играл саксофонист. Его пальцы двигались по клапанам, и звук заполнял всё пространство.

— Боюсь... что в реальность воплотится худшее.

— Например?

— Что ты исчезнешь. Или что я захочу увидеть тебя, но не смогу.

Лена крутила бокал в пальцах, смотрела на сцену. И вдруг усмехнулась — тихо, почти для себя.

— Знаешь, что смешно?

— Что?

— Я уже была здесь.

Он посмотрел на неё.

— Серьёзно?

— Да. С Катей. На двойном свидании. После того, как ты… ушёл в первую ночь.

Лукас замер. Его пальцы на столе чуть напряглись.

— И чем же вы занимались?

— Ну, я пыталась забыть тебя, — пожала она плечами. — Сидела с каким-то архитектором по имени Джеймс. Пила вино. Слушала, по-моему, этого же саксофониста. И вдруг поняла, что не хочу ни архитектора, ни вина, ни джаза. Я хочу написать тебе.

Он молчал.

— Именно здесь, — продолжила Лена. — Именно в тот вечер. Я даже телефон достала. Но не написала. Побоялась.

Лукас долго смотрел на сцену. Потом тихо сказал:

— А я в это время лежал у себя в квартире и думал, что я трус.

— А я в это время сидела здесь и думала, что я дура.

Он уже привычным жестом взял её руку.

— Видимо, это место нас выбрало.

Позже они поехали на такси до его квартиры. Лукас собирал вещи при ней — аккуратно, каждую вещь на своё место. Она сидела на краю кровати и смотрела. Не мешала. Не спрашивала. Просто смотрела на то, как он складывает форму, проверяет документы, застёгивает рюкзак.

— Ты всегда так собираешься?

— Всегда. Я привык не оставлять следов.

Лукас остановился, посмотрел на неё.

— На этот раз не получилось, — добавил он тихо.

Он застегнул рюкзак, поставил у двери и повернулся. Лена сидела на краю кровати, поджав ноги, и смотрела — без слов, без вопросов. Он подошёл, сел рядом. Взял её лицо в ладони, поцеловал — медленно, почти невесомо, будто пробуя её на вкус в последний раз.

Когда он чуть отстранился, Лена отодвинулась вглубь кровати, освобождая ему место. Он лёг рядом, навис над ней, опираясь на локти. Её руки обвили его шею, пальцы запутались в волосах на затылке. В ответ его поцелуи — в губы, в уголок рта, в шею, в ключицу, туда, где бился пульс под кожей — были неторопливы. Она выдохнула, прикрыв глаза, и Лукас почувствовал, как её дыхание становится глубже.

Он вошёл в неё медленно, плавно, чувствуя, как её тело принимает его, как она приподнимает бёдра ему навстречу. Движения были почти беззвучными — только тихий скрип кровати, только их дыхание, только шёпот поцелуев, которыми они покрывали друг друга. Он смотрел на неё сверху, на её полуприкрытые глаза, на влажные ресницы, и знал, что запомнит это — её лицо в полумраке, её пальцы на своей спине, её дыхание у своего уха.

Когда они кончили, Лукас остался лежать на ней, уткнувшись лицом в её шею, чувствуя, как бьётся её сердце у его груди. И в тишине, которая наступила после, он услышал всхлип. Тихий, сдавленный. Она отстранилась от него и отвернулась, прижавшись лицом к подушке.

Он обнял её сзади, притянул к себе, не давая уйти. Её плечи дрожали. Лена так много хотела сказать — что уже скучает, что не хочет быть жадной, что не может его отпустить, — но вместо слов наружу вырывались только слёзы. А он просто держал её, гладил по волосам, целовал в плечо и молчал.

За час до отправления поезда Лукас вызвал такси. Водителю назвал сначала адрес её отеля. Тот переспросил: "А потом?". "Потом вокзал".

Они ехали молча, держась за руки. Когда машина остановилась, Лукас вышел, открыл ей дверь. Лена стояла на тротуаре, глядя на него.

— Почему я не могу проводить тебя до вокзала?

— Лучше попрощаться здесь.

— Лукас...

— Я не хочу, чтобы ты видела, как я уезжаю. И не хочу давать тебе ложную надежду. Я не знаю, когда смогу вернуться.

— Я знаю, — тихо ответила она.

— Тогда... До встречи.

Он наклонился и поцеловал её — коротко, почти грубо, чтобы не позволить себе остаться. Потом сел в такси.

— Я позвоню, когда смогу.

— Буду ждать.

Лукас уехал, а Лена могла лишь смотреть, как машина исчезает за поворотом. Медленно шагая, зашла в отель, постояла в холле, глядя на лифт. Потом резко повернулась к ресепшену.

— Вызовите мне такси, пожалуйста.

Когда она выбежала из отеля, прохладный вечерний воздух ударил в лицо, но внутри всё горело и грело. Такси подъехало через несколько минут. Она назвала вокзал, села на заднее сиденье и захлопнула дверь.

Машина тронулась и только тогда Лена поняла, что не знает, зачем едет, что она не знает, на какую платформу ему нужно, что он, возможно, уже сел в поезд. Что она может не успеть.

Она смотрела в окно на проносящиеся огни Лондона и чувствовала, как внутри всё сжимается — сердце колотилось где-то в горле, ладони стали влажными. Лена потёрла их о ноги, пытаясь успокоиться, но ничего уже не помогало.

Зачем она это делает? Что она вообще собирается ему сказать — что не может отпустить его, что боится больше не увидеть, что внутри что-то оборвалось, когда он сел в такси и уехал, не оглянувшись? И что с того? Это всё равно ничего не изменит — он уедет, она вернётся в Петербург, и всё снова станет тем же бесконечным повторением дней.

Лена не знала ответов на свои вопросы, знала только то, что если она сейчас не поедет, то будет жалеть об этом, возможно, дольше, чем всю ночь.

— Быстрее, пожалуйста, — сказала она водителю, хотя знала, что они едут быстро.

Водитель что-то ответил, но она не расслышала — в ушах шумела кровь. Она посмотрела на часы на приборной панели и начала считать секунды.

Когда водитель ещё даже не успел остановиться, Лена выбежала из такси, не глядя на сдачу, и влетела в главный вестибюль вокзала. Огромный зал обрушился на неё гулом голосов и эхом шагов, которые сливались в единый, почти осязаемый поток, — люди с чемоданами текли во все стороны, как вода, находящая себе русло между колоннами, и Лена замерла на мгновение, чувствуя, как паника сжимает горло холодными, цепкими пальцами.

"Где он? Где его поезд?".

Она подбежала к огромному электронному табло, висящему над главным залом, строчки названий и времён мелькали перед глазами, но Лена не могла сфокусироваться. Схватила за рукав пробегающего мимо мужчину в жилете сотрудника вокзала.

— Следующий поезд! — выдохнула она, почти не заботясь о произношении. — С какого пути отходит следующий поезд?

Тот что-то сказал, показывая в сторону и Лена побежала, лавируя между людьми, чемоданами, не обращая внимания на возмущённые взгляды. Где-то вдалеке объявили посадку, но она не разобрала, на какой поезд. А потом Лена увидела его. Лукас смотрел на неё. Запыхавшуюся. С растрёпанными волосами. С глазами, в которых было всё — и страх, и надежда, и злость на саму себя. Он понял всё без слов. Как всегда. Она пришла. Она не убежала. Она выбрала его — не разумом, не логикой, не "взрослым подходом", а просто ногами, которые понесли её через весь Лондон, потому что сердце оказалось умнее головы. Он не бросился к ней. Просто стоял и ждал.

— Я знал, что ты приедешь, — сказал Лукас, когда она подбежала к нему.

— Ты не мог знать.

— Ну, может быть, верил.

Лена подошла к нему и взяла за руку, пытаясь сформулировать хоть одну законченную мысль.

— Ну вот, — провёл большим пальцем по её ладони Лукас. — Из-за меня потеряли минуты, которые могли бы посидеть вместе в такси.

— Теперь ты должен мне целую поездку.

Двери поезда издали автоматический звук, предупреждающий о скором отправлении поезда.

— Когда вернусь, — сказал Лукас и поцеловал её.

Он зашёл в вагон. Она осталась на платформе. Поезд тронулся, уходя в темноту. И в этот момент оба знали одно: чем дальше уходил вагон, тем ближе друг другу они становились.

Глава 22.

Раннее утро встретило его гулом вертолётов. Лукас вышел из машины, и знакомый воздух ударил в лицо — смесь керосина, влажной земли и металла. Десять лет он вдыхал этот воздух как свой. Сегодня он чувствовал его чужим.

Лукас шёл по территории базы, и всё было знакомым до последней трещины в асфальте: казармы, ангары, вышка, люди в форме, спешащие по своим делам. Ничего не изменилось. Кроме него.

Форма села по фигуре, как всегда. Как вторая кожа. Но тело помнило другое: ткань её футболки, тепло её кожи под пальцами, вес её головы на его плече. Сегодня, в этой форме, идеальной, привычной, Лукас впервые за десять лет почувствовал себя чужим.

Он прошёл в кабинет подполковника Бейкера. Кабинет тоже был таким же, как всегда: стол, карта на стене, старый чайник в углу, который, казалось, никто никогда не включал. Бейкер сидел, просматривая документы, а когда Лукас вошёл — поднял глаза.

— Скейл. Садись.

Лукас сел. Спина прямая. Руки на коленях. Взгляд — в точку на стене.

— Слушаю.

— Сэр. У меня отношения с гражданкой Российской Федерации. Елена Лукьянова. Личность установлена, данные переданы в отдел безопасности. Прошу инициировать проверку.

Бейкер не перебивал. Он слушал так, как слушал донесения с полей, не двигаясь, не задавая лишних вопросов. Когда Лукас замолчал, он откинулся на спинку кресла.

— Как долго?

— Знакомство длится тринадцать дней. Мы встретились в Лондоне. Я инициатор.

— Она знает о твоей работе?

— Знает, что я военный. Не знает подробностей. Я не обсуждал службу.

— Ты уверен, что она не представляет угрозы?

Лукас помолчал. Он мог сказать "да" — и это было бы ложью. Он мог сказать "нет" — и это было бы правдой, но не той, которую от него ждут.

— Я не могу быть уверен, сэр. Но я готов рискнуть.

Бейкер смотрел на него долго. Потом усмехнулся — криво, без веселья.

— Ты первый за мою практику, кто докладывает о романе с иностранкой и не просит перевода в резерв, — Он покачал головой. — Оформляй рапорт. У тебя три дня. Затем инструктаж. До особого распоряжения ты не покидаешь территорию базы. Личный телефон изымается. Временный аппарат получишь позже. И, Скейл... — он посмотрел на Лукаса с той же жёсткой теплотой, с какой обычно говорил с бойцами перед вылетом. — Если она окажется "легендой", ты пойдёшь под трибунал. Ты это знаешь.

— Знаю, сэр.

Лукас вышел в коридор и остановился. Стены давили. Воздух был плотным. Он знал, что её будут проверять. Всю. Работу, прошлое, связи. Через свои каналы в России. Она даже не узнает. Но если хоть что-то покажется подозрительным, то её признают угрозой. И тогда всё кончится. Не только для него. Для неё тоже.

Он втянул её в свой мир. Она не просила. Она просто хотела быть с ним. А теперь её будут проверять. И он не сможет её защитить. Потому что он сам — причина.

Он зашёл в пустую комнату, достал телефон и открыл чат с ней.

Написал: "На связи не буду. Не знаю, сколько".

Посмотрел. Стер.

"Не смогу ответить. Возможно, долго. Но я думаю о тебе".

Стер.

"Не жди звонка. Но жди меня. Я вернусь".

Отправил. Потом выключил телефон, отдал и вышел на улицу. Над базой висело серое небо.

А в Лондоне в это время город встречал солнце, тёплое, намекающее на приближающееся лето. Лена проснулась от того, что свет падал на подушку, потянулась к телефону, но сообщений не было. По привычке просто встала, умылась, оделась и, не завтракая, пошла в галерею.

Катя уже была там — развешивала постеры и спорила с техником о подсветке.

— Ты чего такая? — спросила она, оглядывая Лену. — Как будто не спала.

— Спала. Всё нормально.

Она взяла тряпку и начала протирать рамы. Работала молча. Катя не лезла. Ближе к обеду телефон завибрировал. Лена замерла, достала, открыла. Строчка на экране и его слова, что он вернётся. Секунда, две, пять и она вдруг поймала себя на том, что улыбается — не потому что он написал что-то особенное, а потому что просто написал, что не исчез. Потом медленно выдохнула и положила телефон в карман.

— Что там? — спросила Катя.

— Ничего.

— Лен.

— Всё нормально. Правда.

Она вернулась к рамам. Руки дрожали, чуть-чуть, почти незаметно, хотелось написать что-то в ответ, но она не знала, что именно, чтобы не звучать жадной и отчаявшейся после ночи разлуки, поэтому Лена просто продолжила работать.

Вечером она сделала фотографию выставки и себя на фоне одного из экспонатов, но не стала отправлять, решила, что отправит, когда он вновь напишет ей, когда будет на связи.

Вечером Катя уговорила её пойти в бар и отметить фактическое окончание подготовки к выставке. Катя крутила в пальцах бокал, Лена смотрела куда-то в сторону, погружённая в свои мысли, разговор не клеился, но Катя и не настаивала.

— Может, мне просто надо вернуться в Петербург, — сказала Лена.

Катя усмехнулась:

— Ты уже там была. И ничего не нашла. Кроме меня, конечно.

Лена мягко улыбнулась.

— А здесь я нашла его, но не уверена, что не ошибаюсь. Вдруг он уйдёт, а я останусь одна, но уже другой, не той, которой была до него. Или что я буду ждать, но зря, может я навоображала себе то, чего нет.

Катя отставила бокал. Вино качнулось.

— И ты думаешь, Петербург тебе это покажет? Или ты надеешься, что Нева тебе ответит?

Лена молчала. Потом сказала:

— Не покажет. Но я хочу вернуться туда, где я была собой. Чтобы понять, изменилась ли я. Или это просто Лондон. Или он.

— Ты не такая, как раньше. Раньше ты бы уже уехала. А сейчас — сидишь. Значит, что-то изменилось. Но вообще, давай просто отдохнём от всех мыслей. Мы же скоро возвращаемся домой!

Катя заказала ещё по бокалу вина и уже строила планы на сегодняшний вечер, а Лена про себя давно поняла, что ответы не приходят, когда их ищешь, они приходят, когда перестаёшь спрашивать. Но она не могла перестать задаваться вопросами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Когда во вторник на базе все начали подходить на завтрак, Лукас сидел в столовой с подносом, который почти не трогал. Кофе остывал. За стол подсели двое — Харрис и Томми.

— Скейл, — Харрис откусил весомый кусок от сэндвича. — Ты чего ещё здесь? Я думал, ты в отпуске. Или тебя уже отозвали?

Лукас не поднял глаз.

— Отпуск закончился.

— И? — Томми прищурился. — Обычно ты либо на задании, либо в госпитале. А ты в столовой. Даже... — он кивнул на нетронутый поднос, — ...не ешь ничего.

— Не голоден.

— Ага, — Харрис отложил сэндвич. — Что, в отпуске подцепил не ту?

Пауза. Лукас поднял на него взгляд. Медленно.

— Кто сказал?

— Никто. Просто ты вернулся другим. — Харрис пожал плечами. — Обычно после отпуска ты бодрый. А сейчас... — он поискал слово.

Томми хмыкнул:

— Влюблённый.

Тишина. Лукас смотрел в свой кофе.

— Это шутка была, — добавил Томми, уже без улыбки. — Но, судя по твоему лицу, не совсем.

Лукас встал. Взял поднос.

— Не лезь. Лучше пойдём потренируемся, покажешь, не зря ли ты провёл это время на базе.

Они были в спортзале уже два часа. Жим, тяга, присед. Тело работало. Мышцы горели. Он ждал, что усталость придёт — глухая, тяжёлая, стирающая всё. Она не пришла.

Между подходами Харрис, который тренировался рядом, бросил через плечо:

— Слышал про Мэтта?

Лукас замер. Штанга легла на стойки с глухим стуком.

— Какого Мэтта?

— Мэтта Ричардса. Из второй группы. Помнишь его? Он ещё на "Гермесе" был.

Лукас помнил. Тихий парень с рыжими волосами. Хорошо стрелял. Всегда улыбался, даже когда не стоило.

— Что с ним?

Харрис вытер лицо полотенцем. Не спешил.

— На прошлой неделе. Задание в Мали. Плохо сработали. Подорвался на растяжке. Остался один. Никто не успел.

Тишина. Только гул лампы над головой.

Лукас знал, что должен сказать. Знал этот язык. Раньше слова приходили сами. Что-то короткое. Сухое. Чтобы закрыть тему.

— Понятно, — сказал он.

Голос прозвучал ровно. Слишком ровно. Он ждал, что сейчас придёт остальное. "Мы все там будем". "Он знал, на что шёл". "Хороший был парень". Слова были готовы. Но на этот раз у него не получалось их произнести.

Он стоял и смотрел на штангу. На свои руки. На шрамы. И вдруг подумал: Мэтт Ричардс. Тридцать два года. Рыжие волосы. Всегда улыбался. Теперь его нет. А он, Лукас, стоит здесь и пытается надеть маску, которая больше не сидит. Лукас просто кивнул и отвернулся. Пошёл к брусьям. Начал отжиматься. Медленно. Глубоко. До жжения в трицепсах. До той точки, где мыслей не остаётся.

Харрис что-то сказал ему вслед. Он не ответил.

После тренировки Лукас стоял под холодным душем и смотрел на воду, стекающую по коже. Думал о том, что там, в Мали, наверное, было пыльно. Как в Белграде. Он думал о том, что мог бы оказаться на его месте. Раньше он не боялся этой мысли. Принимал как факт. Теперь думал, что если бы погиб, она бы узнала через неделю. Или через месяц. Или никогда. А он не хотел, чтобы она узнала. Не хотел, чтобы она осталась одна с этой новостью.

Не хотел умирать.

Это было что-то новое. Что-то странное. Это было то, чему он не мог дать название.

Лукас вышел из душа, вытерся, оделся. Сел на скамью в раздевалке и смотрел в стену.

В среду ему сообщили результаты первичной проверки. Грубых угроз не выявлено. Личность подтверждена. Визовая история чистая. Финансы — в рамках нормы. Связи с враждебными организациями не обнаружены. Её не признали угрозой. Она в безопасности. Но это лишь первичная проверка. Полная верификация продолжается. Личный телефон изъят. Выдан временный аппарат. Любая связь с ней будет мониториться. Полевые задачи — временно приостановлены.

Он взял временный телефон. Дешёвый, кнопочный. Открыл сообщения. Написал: "Временный телефон. Пиши, если можешь. Л." Отправил. И стал ждать.

Лена в это время была в галерее, проверяла развеску, а Катя фотографировала, пока Сара давала последние указания. Телефон завибрировал, на экране всего несколько слов. Вместо ответного сообщения Лена открыла галерею и отправила две фотографии. Лукас в ответ прислал "Я бы сказал, что картина красивая, но на самом деле смотрю только на тебя".

Вечером Лена собирала вещи, завтра будет выставка, послезавтра — Петербург. Руки двигались автоматически, а сама была мыслями далеко. Когда они снова встретятся? Получится ли у них? Сможет ли она справится с его миром, с его страхами, с его молчанием? Открыла единственное фото с ним, которое было у неё на телефоне и не заметила, как за окном свет почти погас. Почти, потому что где-то он ещё горел. Там, где никто не видит. Там, где не достают протоколы и проверки. Там, где были они.

Эпилог.

Паб был обычным — низкий потолок, потемневшие дубовые балки, запах разлитого эля и жареного лука, въевшийся в стены настолько, что, казалось, его не вытравит даже пожар. Херефорд. Пятнадцать минут на машине от казарм. Место, где военные сбрасывают форму — буквально и фигурально.

Лукас сидел в углу, спиною к стене. Привычка. Харрис напротив, Томми сбоку, через стол — ещё двое из его группы, Мак и Дэнни. Три пинты на столе, Лукас стандартно взял виски. Только что вернулись с задания — двенадцать дней, из которых последние три прошли без нормального сна. Теперь тела оттаивали, и язык развязывался.

— …и этот тип, клянусь, смотрел на меня так, будто я у него жену увёл, — Томми размахивал рукой, чуть не задев чью-то пинту. — А я ему просто сказал: "Братан, это моя винтовка".

Харрис хмыкнул в стакан.

— Ты просто наверное выглядел, как попрошайка.

— Да пошёл ты. Я выглядел как джентльмен.

— Как джентльмен, потерявший свой автомат, — поправил Мак.

— Мой бластер не просто автомат, я ж не виноват, что меня волной отбросило, а этот пацан только и был рад его подобрать.

— То есть всё же это ты на него смотрел, будто он увёл жену у тебя, — задумчиво покрутил бокал Лукас.

Смех. Грубый, короткий, привычный. Лёд в бокале давно растаял. Янтарная жидкость казалась тусклой в свете над головой.

— Скейл, — Харрис ткнул его через стол. — Наконец заговорил. А то молчишь, пьёшь мало, на девчонок вообще не смотришь.

— Просто устал, — Лукас отпил виски.

— Устал, — передразнил Томми. — Он устал. Скейл устал. Отметьте в календаре, это историческое событие.

Лукас усмехнулся — уголком рта. Не по-настоящему. Но и не натянуто.

— Ладно, — Харрис откинулся на спинку. — Тогда объясни, почему ты третий раз за вечер смотришь в телефон, но никому не пишешь.

— Не твоё дело.

— Вот и я о том же.

Дверь паба открылась, и внутрь вошла она. Высокая, в облегающем чёрном платье, волосы — тёмные, тяжёлые, распущенные. Каблуки, макияж, запах дорогих духов, который перебил даже запах жареного лука. Она скользнула взглядом по залу, задержалась на их столе и, не торопясь, направилась к бару.

Лукас не поднял глаз.

Харрис свистнул тихо.

— Ого. Это была заявка, Скейл.

— Не заметил.

— Да ты слепой, что ли? — Томми наклонился вперёд. — Тебе прострелили глаз, а мы и не заметили?

Лукас пожал плечами.

— Не мой тип.

— А какой теперь твой тип? — Харрис прищурился. — Загадочные туристки?

Стакан в пальцах Лукаса на секунду замер. Он не смотрел на Харриса. Не моргнул. Только что-то внутри — тихо, без драмы — щёлкнуло, как затвор.

— Ты о чём? — спросил он ровно.

— Да я ж не идиот. Ты после Лондона другой. И ещё ты, блядь, улыбаешься в экран телефона.

Томми фыркнул.

— Заткнитесь, — сказал Лукас без злобы.

Женщина у бара заказала джин-тоник, обернулась, снова посмотрела на него. Он наконец поднял глаза и встретил её взгляд. Красивая. Уверенная. Знающая, как надо смотреть. Идеальный тип для такого вечера, как этот.

И он подумал: "А может, проще? Кто узнает?".

На секунду, всего на секунду, эта мысль отдалась в паху. Не предательством. Просто усталостью. Встать, подойти, увезти её куда-нибудь. Проснуться утром рядом с незнакомкой, имя которой не будет в его телефоне, у которой нет глаз, видящих его насквозь. Рядом с которой не вспоминаешь, что через несколько дней снова в поле. Просто отключиться от реальности, а потом вернуться. К ней, или на базу. Неважно.

Но проще было не про него. Женщина у бара поняла. Отвернулась тоже, стараясь не выдать разочарования.

Харрис выдохнул.

— Ну всё. Мы его потеряли.

— Не потеряли, — сказал Лукас. — Просто я занят.

Лукас посмотрел на женщину у бар. Потом на свой стакан. Потом на телефон. И понял: он и правда не хочет "проще". Он хочет её. Достал телефон. Пальцы, привыкшие к затвору, напечатали быстро:

"У меня пять свободных дней. Могу приехать в страну, куда тебе не нужна виза. Что думаешь?".

Отправил.

Положил телефон экраном вниз. Отпил виски и впервые за вечер почувствовал его вкус. Дымный, торфяной, почти как дома. Как на Шетландах, где ветер с моря пахнет вереском и солью. Томми что-то говорил про сержанта, который потерял берец в пустыне. Харрис смеялся. Телефон пиликнул.

Он не сразу перевернул его. Думал, а вдруг она напишет, что занята, что не может, что это глупо.

Перевернул.

"Могу приехать в Стамбул завтра вечером".

Без лишних слов. Без вопросов. Лукас смотрел в экран долго. Потом отпил виски. И улыбнулся — самому себе, в пустоту, впервые не заставляя.

Харрис заметил.

— Эй, без нас не пить.

Томми поднял пинту.

— За любовь, — сказал он торжественно.

Лукас чокнулся с ним своим стаканом.

— И за влюблённых идиотов.

Телефон пиликнул снова. Лукас ожидал увидеть время или номер рейса, но вместо этого было лишь

"Соскучилась".

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец