Зайки больно кусаются?. Серия: Первый анал больно

1 глава

— Даш, ну ты чего, это же просто вечеринка.

— Я не хочу идти в костюме, — говорю я в третий раз. — Ты видел эти костюмы? Там же ничего нет. Три ленточки и ушки…

— Там все будут в костюмах. — Он подходит сзади, кладет подбородок мне на макушку, и я чувствую, как он улыбается. — Тема такая. Playboy. Кролики. Закрытая вечеринка, там будут Глеб и Ник. Ты вообще понимаешь, кто там будет?

Не понимаю. И не хочу. Рома говорит о Глебе и Нике так, словно они небожители, и не пропускает ни одной их вечеринки, лишь бы попасть в круг.

— Мне будет неловко, — говорю тише.

— Тебе всегда неловко. Ты вечно такая правильная, Даш. Один раз можешь сделать что-то ради меня?

МЖМ! Откровенно! Очень больно… Визуалы уже в основной истории, тут будет просто чуть больно…

Добро пожаловать в мою новинку!

***

Все события, герои, названия организаций, заведений и иных объектов являются вымышленными. Любое совпадение с реально существующими людьми или местами — случайность.

В тексте присутствуют откровенные сцены, эмоциональные моменты и нецензурную брань.

Автор не преследует цели пропаганды нетрадиционных отношений. И подчеркивает, что произведение является художественным вымыслом.

— Даш, ну ты чего, это же просто вечеринка.

Рома говорит это четвертый день подряд. То ласково, то устало, то вот так, как сейчас, с легким раздражением, будто я капризничаю в магазине игрушек.

Я сижу в кресле с ногами, обнимаю коленки и смотрю, как на мокром асфальте за окном плывут желтые пятна фонарей. Сентябрь уже. В комнате пахнет его парфюмом и моим какао, и от этого сочетания мне тревожно…

— Я не хочу идти в костюме, — говорю я в третий раз. — Ты видел эти костюмы? Там же ничего нет. Три ленточки и ушки…

— Там все будут в костюмах, — он подходит сзади, кладет подбородок мне на макушку, и я чувствую, как он улыбается. — Тема такая. Playboy. Кролики. Закрытая вечеринка, там будут Глеб и Ник. Ты вообще понимаешь, кто там будет?

Не понимаю. И не хочу. Рома говорит о Глебе и Нике так, словно они небожители, и не пропускает ни одной их вечеринки, лишь бы попасть в круг.

— Мне будет неловко, — говорю тише.

— Тебе всегда неловко.

Он отходит. Скрипит диван, щелкает зажигалка. Курит у форточки, и я уже знаю, что будет дальше.

— Ты вечно такая правильная, Даш. Один раз можешь сделать что-то ради меня?

Внутри все сжимается. «Правильная» в его исполнении значит «скучная». «С тобой невозможно». «Другие бы не выпендривались».

В темном стекле — мое отражение. Растрепанные волосы, огромная футболка. И я снова готова согласиться, лишь бы он перестал злиться.

— Ладно. Я пойду…

Он подскакивает, выдергивает меня из кресла, кружит по комнате, целует в нос, в висок, в шею. Я смеюсь. На секунду кажется, что все нормально. Что я просто накрутила себя…

— Знал, что ты у меня умница. Купи что-нибудь красивое. Белое. Ты же мой белый кролик!

Костюм выбираю два дня. Все либо слишком, либо совсем слишком. В итоге нахожу: белое платье с атласным блеском, короткое, но не пошлое, пушистые манжеты, ушки на тонком ободке. Чулки долго разглядываю и все-таки кладу в корзину.

Между парами показываю картинку Ксюше — единственной, кто вообще знает про вечеринку. Мы сидим на подоконнике третьего этажа, она грызет сушку и щурится на экран.

— Плейбой-вечеринка у богатых мальчиков, — хмыкает. — Дашка, ты уверена, что это хорошая идея?

— В смысле?

— В прямом. Рома у тебя… — она подбирает слово и отмахивается. — Ладно… Напиши, когда доедешь. И когда уедешь. Вообще пиши.

Я смеюсь и называю ее параноиком. Ей же не смешно.

Когда курьер привозит коробку, я сразу меряю долго стою перед зеркалом.

И вот что странно: мне нравится. Талия тонкая. Плечи острые. Ушки, торчащие из светлых волос. Я поворачиваюсь боком и вижу не «правильную Дашу», а девушку, которая может быть какой угодно.

Фотографирую себя, почти отправляю Роме. И сразу передумываю, стираю. Пусть увидит вживую.

В субботу в семь он пишет:

«Малыш, задерживаюсь по работе. Приезжай сама, скину адрес. Начало в девять, не опаздывай, все уже будут».

«А ты во сколько приедешь?»

«Скоро. Езжай, подъеду».

Перечитываю трижды. Внутри что-то тихо скребется, но я списываю нервы.

Собираюсь два часа. Крашу ресницы, смываю, крашу снова. Блестки на скулы. Ушки. Платье, чулки… Сверху длинное бежевое пальто, чтобы таксист не смотрел.

Но таксист все равно с интересом поглядывает в зеркало. На ушки. Я делаю вид, что не замечаю, и всю дорогу пишу Роме:

«Выехала».

«Почти доехала».

«Ты там?»

Тишина.

Город сменяется трассой, потом темным лесом с редкими огнями поселков. Я думаю о том, как войду, как он увидит меня, как у него на секунду перехватит дыхание. Я ведь старалась для него.

Ксюше отписываю, как и обещала:

«Почти на месте»

Она отвечает мгновенно, в отличии от моего парня:

«Держу кулаки. Позвони, если что»

Дом я вижу издалека. Кованые ворота разъезжаются бесшумно, гравий шуршит под колесами, и из темноты вырастает особняк.

Даже не дом. Стеклянная коробка в три этажа, залитая холодным светом. Он льется на мокрый двор, на подстриженные кусты, на бассейн. Басы глухо бьют в грудь еще с улицы. На террасе курят у перил, смеются. На втором этаже за стеклом девушка с бокалом лениво разглядывает подъезжающие машины.

Выхожу. Каблуки скользят по мокрому камню. Пахнет хвоей, сигаретами и чем-то сладким. Ветер распахивает пальто, я хватаюсь за ворот.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И вот тут мне становится не по себе. Дома ушки, чулки, платье и блестки казались смелыми. Здесь я вдруг чувствую себя не в своей тарелке…

Охранник в черном смотрит на меня, на ушки, в список, снова на ушки. И в его глазах проскакивает жалость.

— Имя?

— Даша Ермакова. Я с Ромой… с Романом…

Он кивает, не дослушав, и открывает дверь.

Сначала я ощущаю запах. Теплый, древесный, дорогой, вперемешку с алкоголем и чужими духами. Потом свет, мягкий и золотой, идущий откуда-то из стен. Потолок в два этажа. Огромная черно-медная абстракция на стене.

Зал огромный. Каменная лестница посередине. Бар с подсвеченными бутылками. За стеклом сад и бассейн. Светлые диваны. Музыка на весь дом.

И люди. Много людей…

Я смотрю на них и медленно понимаю, что что-то не так.

Мужчины в рубашках и пиджаках. Девушки в платьях, с укладками, с бокалами. Смеются, танцуют, разговаривают.

Ни одного костюма. Ни одних ушек. Ни одного чертового кролика…

Я стою у входа в пальто, прижимая полы к груди.

Перепутала адрес? Костюмированная — в другой части дома? Сейчас придет Рома, объяснит, и мы еще посмеемся…

Девушка у стены смотрит на меня. На ушки. Говорит что-то подруге. Та оборачивается.

Хочется развернуться, сесть в машину и сказать потом, что не нашла дом.

Но… уже поздно.

Я нахожу его взглядом. Рома стоит у большого окна с четырьмя парнями. Темная рубашка, расстегнутая на две пуговицы. В руке бокал. Он смеется. Спокойный, довольный. Будто приехал сюда давным-давно…

И до меня доходит. Он не задерживался на работе.

Рома поднимает глаза и замечает меня. Я жду, что он хотя бы удивится. Перестанет улыбаться. Подойдет.

Он улыбается еще шире и поднимает бокал в мою сторону.

— Ну наконец-то! — громко, чтобы слышали все. — Наш кролик приехал!

Кто-то присвистывает. Кто-то смеется.

И я наконец понимаю.

Он просто хотел, чтобы я пришла вот так.

Листаем, вся книга выйдет к утру)

2 глава

Я не помню, как дохожу до него на дрожащих ногах.

Помню только, что ноги словно идут сами, что пальто я так и не сняла и держу его на груди обеими руками, будто оно может меня спасти. Что музыка вдруг становится очень громкой…

Рома легко обнимает меня за плечи, и поворачивает к ребятам.

— Смотрите, какая красотка! Я же говорил!

— Ром, — произношу я тихо. — Что происходит?

— Что такое, солнце? — он делает невинные глаза, но в них пляшут искорки.

— Ты сказал, что все будут в костюмах…

— Ой, да ладно, — он смеется и тянет за отворот моего пальто. — Ну снимай уже, дай народ полюбуется. Ты ради этого столько готовилась…

Я вцепляюсь в пальто.

— Ты обманул меня…

— Дашка, это шутка, — он закатывает глаза и оборачивается к ребятам, как будто ищет поддержки. — Мы с парнями поспорили. Я сказал, что моя девушка мне настолько доверяет, что придет в чем я скажу. Они не верили. И вот, — он разводит руками, — я выиграл. Ты тоже выиграла, между прочим. Гордись.

Парни ржут. Я узнаю одного из них. Это Стас, они вместе с Ромой ездили на футбол. Он достает телефон и направляет на меня.

— Погоди, я сниму… Историческая минута.

— Не надо, — говорю я. — Стас, не надо, пожалуйста…

— Да я чуть-чуть… Снимай давай пальто…

— Да хватит уже стесняться, — Рома дергает пальто за воротник, и оно сползает с моих плеч и падает к ногам.

Я замираю.

Мне вмиг становится холодно. Хотя в зале жарко.

Взгляды вокруг устремляются на меня. Я вижу это четко. Они скользят по корсету, по ногам, по ушкам. Не восхищенно. Оценивающе…

Я наклоняюсь за пальто. Рома наступает на него ногой.

— Вот, — говорит он. — Так лучше.

— Ну, — говорит кто-то сзади, парень, которого я не знаю, с мерзким и неприятным смешком. — А она у тебя послушная…

Послушная…

Я слышала в свой адрес разное. Но это слово почему-то хуже всех. Оно словно про собаку, а не про человека.

Я чувствую, как алеют щеки, как щиплет в носу, как глаза моментально слезятся, и я поднимаю их к потолку. Я не буду плакать. Не здесь. Не при них…

— Ром, — я поворачиваюсь к нему и говорю почти шепотом, хотя внутри все горит от стыда и унижения. — Пожалуйста. Давай уйдем.

И вот тут его лицо меняется.

Он злится. Его лицо буквально косит от злости.

— Господи, Даша… — он говорит это с тем самым выдохом, который я ненавижу больше всего на свете. Снисходительно и зло смотрит на меня. — Не порть всем настроение. Ты можешь хоть раз в жизни просто посмеяться? Все нормально, всем весело, одна ты стоишь с лицом, как на похоронах.

— Мне не весело… Совсем не весело…

— Ну и кто виноват?

Он отворачивается к друзьям, и я остаюсь стоять, не понимая, что делать. Рома так и не отпустил ногой пальто и я могу прикрыться только руками. Стас снимает. Потом пересматривает снятое с каким-то странным удовольствием. Я слышу свой голос в его телефоне — тихое «пожалуйста», — и от этого становится совсем невыносимо.

Я не знаю, сколько это длится. Наверное, минуту. Может, две…

А потом что-то меняется.

Не сразу. Сначала музыка будто бы становится тише, хотя ее никто вроде не убавлял. Потом парни перестают смеяться. Стас опускает телефон. Рома оборачивается. И я вижу, что он смотрит куда-то поверх моей головы, и улыбка на его лице меркнет.

Я оборачиваюсь тоже.

Через зал к нам идут двое. Я сразу понимаю, кто это.

Первого я замечаю сразу. Наверное, потому что не заметить его невозможно. Это Глеб. У него белые волосы, такие же брови и ресницы, очень светлая кожа. На этом фоне глаза кажутся почти прозрачными.

Он высокий, широкоплечий, в темно-сером костюме, который сидит на нем слишком хорошо. Пиджак обтягивает плечи, под рубашкой угадывается крепкая грудь, и я зачем-то отмечаю все это сразу. Потом поднимаю взгляд на лицо. Резкие скулы, прямой нос, красивые полные губы.

Черт.

Он очень красивый. Настолько, что хочется рассматривать, даже если понимаешь, что лучше бы не надо так долго смотреть. И меня немного бесит, что я сейчас вообще не могу отвести от него взгляд.

Глеб идет через зал спокойно, будто никуда не торопится. Люди сами отходят в сторону, хотя он даже не смотрит на них. В нем нет показной важности или желания произвести впечатление.

Потом он смотрит на меня. Просто переводит взгляд своих голубых глаз, и у меня почему-то сжимается внизу живота. Не от страха даже — от чего-то другого, слишком похожего на волнение.

Рядом с ним идет Ник. Первое, что я замечаю, — темно-красные волосы, почти вишневые, растрепанные так, будто он только что запускал в них пальцы. На нем белая рубашка, расстегнутая у горла на несколько пуговиц, рукава закатаны до локтей.

Я невольно смотрю на его руки. Сильные предплечья, выступающие вены, край татуировки, уходящий под рукав. Потом взгляд сам поднимается выше — на шею, на линию ключиц в открытом вороте, на губы.

Он тоже красивый, только совсем по-другому. Острые скулы, темные глаза, чуть растрепанный вид и эта белая рубашка, которую он явно даже не пытался застегнуть нормально.

Есть в нем что-то опасное. Настоящее ощущение, что он сначала сделает, а потом уже подумает, стоило ли. И, к моему стыду, это цепляет.

Но Ник смотрит тоже не на Рому. Он смотрит на меня, прямо и слишком внимательно. Я жду усмешки, взгляда на ушки, какого-нибудь ехидного выражения — чего угодно, что заставит меня почувствовать себя еще большим посмешищем…

Он не смеется. Наоборот, его лицо становится жестче, челюсть напрягается, и в темных глазах появляется откровенная злость. Я даже замираю на секунду. Только очень быстро понимаю, что злится он не на меня.

И, кажется, они тоже не сразу поняли, что происходит.

Теперь поняли.

Ник останавливается в шаге от нас и говорит — негромко, но так, что слышно всем:

— Она правда не знала?

Тишина.

Никто не отвечает. Рома открывает рот и закрывает. Стас прячет телефон за спину.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ник переводит взгляд с одного на другого, и в его взгляде что-то меняется.

— Ясно.

А Глеб ничего не говорит. Он просто подходит ко мне. Так близко, что я чувствую его парфюм, и снимает пиджак. Медленно.

И набрасывает мне на плечи.

Мое пальто так и лежит на полу под ботинком Ромы. Никто из них на него даже не смотрит.

Пиджак тяжелый. Теплый. Он пахнет им и накрывает меня почти до середины бедра, и я вдруг понимаю, что дрожу, но не от холода, от чего-то другого. Вцепляюсь в ткань обеими руками.

— Спасибо, — говорю я тихо.

Он кивает. А потом поворачивается к Стасу:

— Удали видео, — коротко просит он.

— Да я же не… — начинает Стас.

— Сейчас же.

Стас смотрит на Рому, а тот — на него. Стас достает телефон, тыкает пальцем, поворачивает экран, показывая, что удалил и делает шаг назад.

И тут Рома наконец находит, что сказать.

— Вы чего вообще? — он выходит вперед. В голосе слышится обида, настоящая, искренняя обида. — Это моя девушка. Мы просто прикалываемся… Это наши дела.

Глеб поворачивается к нему. Медленно. Он на полголовы выше Ромы, так что Рома последнее предложение говорит тише.

— Тогда особенно странно, — говорит Глеб, — что остановить это пришлось мне, а не тебе…

Рома краснеет. Я никогда не видела, чтобы он краснел. Он делает шаг ко мне, протягивает руку, чтобы меня притянуть к себе и отодвинуть от них подальше…

— Даш… Пошли, поговорим.

Но я смотрю на его руку и делаю шаг назад. Всего один. Но этого достаточно.

Рома замирает. Он смотрит на меня так, будто я сделала что-то невозможное — и в каком-то смысле так и есть, потому что я никогда не отступала от него. Ни разу.

— Даша… — говорит он тише, и в голосе уже угроза. — Не устраивай сцен…

А Ник стоит у высоких дверей на террасу и держит одну створку открытой. Из проема тянет влажным ночным воздухом, пахнущим мокрой травой.

— Пойдем, кролик, — говорит он. — Пойдем отсюда.

Я оглядываюсь. Рома немного удивленно смотрит на меня. Но я оглядываюсь на Глеба. Он стоит рядом со мной, чуть позади, не касаясь. И я чувствую себя в безопасности.

— Даша… — снова зовет меня Рома. — Если ты сейчас уйдешь…

Я поправляю пиджак на плечах. Поднимаю подбородок. Ушки, наверное, торчат из волос по-дурацки, и блестки размазались, и глаза красные… Но я иду.

И совсем не в сторону своего парня.

3 глава

На улице холодно, и я понимаю это только по тому, что пар идет изо рта.

Мы стоим на подъездной дорожке и за нашими спинами дом продолжает светиться, как ни в чем не бывало. Музыку так же сильно слышно. Вода в бассейне дрожит. Где-то там, за стеклом, Рома, наверное, уже рассказывает всем, какая я истеричка.

— Такси будет через четыре минуты, — говорит Глеб, глядя в телефон.

Он в одной рубашке. Белой, тонкой. Я все еще в его пиджаке, и мне стыдно. Я начинаю стягивать его с плеч.

— Возьмите, вам холодно.

— Не холодно, — он даже не поднимает глаз. — Оставь.

Ник стоит немного дальше, курит и не отрывает от меня взгляда, словно сильно удивлен моим присутствием. Под фонарем его яркие красные волосы будто светятся словно, а дым от сигареты поднимается и растворяется в ночном воздухе. Только сейчас я замечаю у него на щеке тонкий белый шрам. Раньше, когда я смотрела на него издалека, этих деталей видно не было — он казался просто знакомым Ромы. А теперь передо мной человек со шрамом, который внимательно всматривается в меня.

— Тебе куда? — спрашивает он. — Адрес скажи, я водителю скину.

И я открываю рот, чтобы назвать улицу, номер дома. Я помню все это, живу там второй год, но вдруг не могу произнести вслух.

Потому что я отчетливо вижу нашу квартиру. Синюю зубную щетку в стакане рядом с моей. Забытую толстовку, привычно висящую на спинке стула. Впитавшийся в подушки знакомый запах парфюма и табака. И его самого. Как он приедет и войдет в квартиру, потому что у него есть ключи от квартиры, сядет на край кровати, возьмет меня за руку и скажет:

— Даш, ну ты чего. Ну прости. Ну я дурак. Ты же знаешь, что я тебя люблю.

И я знаю, что будет дальше. Знаю так точно… Я заплачу, он обнимет, мы займемся сексом и утром все станет как раньше. И через месяц будет новая шутка…

Такси выезжает из-за деревьев, желтые фары скользят по гравию.

— Я не хочу домой, — говорю я.

Оба поворачиваются ко мне.

— Что? — удивленно спрашивает Ник.

— Я не хочу домой, — голос мой, но я его не узнаю. — Там его вещи. Он приедет. Он всегда приезжает и… Я не хочу.

Ник тушит сигарету.

— Тогда куда?

— Не знаю.

Это правда. Я не знаю. Приехать к Ксюше в два часа ночи, в костюме кролика, с размазанной тушью? Рвануть к родителям, чтобы мама встретила и молча увела домой? Я стою посреди чужого двора и понимаю, что мне двадцать два, что у меня есть куда пойти… но…

Такси останавливается рядом.

Глеб наклоняется к окну и называет какой-то адрес в центре. Затем он выпрямляется и впервые смотрит мне прямо в глаза. Они у него очень светлые, буквально прозрачные, ледяный. Но я не замечаю в них равнодушия — только пристальное, глубокое внимание, сосредоточенное полностью на мне.

— Ты ела? — спросил Глеб, слегка наклонив голову.

— Что? — переспросила я, не сразу сообразив, о чем он.

— Сегодня. Ты что-нибудь ела?

Я пытаюсь вспомнить. Утром кофе. И все. Я так нервничала, что не могла кушать…

— Нет, — наконец тихо призналась я.

— Тогда поехали есть.

Мы едем в город и довольно быстро добираемся до шикарного ресторана на крыше какого-то многоэтажного здания.

Город отсюда виднеется далеко внизу и светится разноцветными огнями: желтые полосы улиц, красные стопы машин, зеленые вспышки светофоров и темная гладь реки у самого горизонта. Стекла здесь от пола до потолка, и кажется, что стен нет вовсе…

И если сделать шаг вперед, полетишь.

Внутри царит мягкий полумрак. Свечи на столах в низких стеклянных чашах. Настоящий рояль в углу, за которым никто не сидит, но крышка открыта, будто музыкант вышел на минуту. Белоснежные тяжелые скатерти спускаются почти до самого пола. Серебро приборов тускло мерцает, отражая огоньки свечей. Пахнет свежей выпечкой, трюфелем и чем-то еще.

Людей почти нет. В дальнем углу сидит пара, которая держится за руки. За барной стойкой устроился мужчина, уткнувшись в экран ноутбука. Молодой официант сохраняет спокойное выражение лица, на котором не проскакивает ни одного лишнего выражения, когда он видит нас: двух уверенных мужчин и сжавшуюся от неловкости девушку. Он только медленно, ведет нас к столу у самого окна. Наверное, он видел и не такое. Хотя я не уверена.

Я сижу в костюме кролика под мужским пиджаком на четырнадцатом этаже, напротив двух мужчин, о которых Рома говорил с придыханием, и передо мной ставят тарелку с пастой.

Это самый абсурдный вечер в моей жизни. И почему-то я не хочу, чтобы он заканчивался.

— Ешь, — говорит Глеб.

— Я не могу есть, — я смотрю на пасту, как на сложную задачу. — У меня корсет под платьем…

— Расшнуруй.

— Здесь? — я давлюсь воздухом.

— Я отвернусь, — предлагает Ник с самым честным лицом и тут же, не выдержав, ухмыляется одним углом рта. — Нет, вру. Не отвернусь.

Я перевожу на него взгляд. Он смотрит прямо на меня, а на его лице столько наглого веселья, что я выдыхаю. Еще не смеюсь, но уже близка к этому.

— Ты всегда такой? — спрашиваю я, и в голосе, к моему собственному удивлению, что-то похожее на вызов.

— Какой?

— Наглый.

— Не, — он накручивает на вилку свою пасту с абсолютно невозмутимым видом, и только глаза блестят. — Иногда я сплю.

Глеб молча расстегивает часы, откладывает их на стол, будто устраивается здесь надолго, и придвигает ко мне хлеб. Просто придвигает. Не смотрит на меня. Я молча беру кусок и ем. И это самый вкусный хлеб в моей жизни.

Телефон лежит экраном вверх рядом с тарелкой.

Он загорается.

«Прости»

.

Я переворачиваю его. Через минуту он вибрирует снова, но я уже не смотю и молча ем дальше. Ник рассказывает, как в прошлом году они с Глебом застряли на три дня в аэропорту в Стамбуле.

— Я не спал в пиджаке, что ты несешь? — роняет Глеб.

— Ты спал. Ты храпел, блять, на всю випку..

— Я не храплю…

— Ты храпишь, как турбина, — Ник поворачивается ко мне и понижает голос до шепота. — Люди на соседних гейтах просыпались.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я не храплю, Ник.

Голос у Глеба ровный, но на скуле дергается мышца, и я вдруг понимаю, что ему это действительно неприятно. А Ник это знает, и делает нарочно. Делает это для меня.

И тут я смеюсь. Первый раз за вечер. Смех выходит странный, сдавленный, и я прикрываю рот пушистой манжетой. Ник смотрит на меня с таким торжеством, будто выиграл кубок.

Телефон вибрирует снова.

Я переворачиваю его на секунду, чтобы отключить совсем.

«Ты где?»

«Не устраивай цирк».

«Ты реально уехала с ними?»

«Даша, возьми трубку».

Двенадцать пропущенных. Я не заметила, что их так много.

— Он пишет, — говорю я вслух, зачем-то. Голос звучит по-детски тонко, и я его ненавижу.

— Ага, — Глеб не поднимает глаз от тарелки. — Ты смотришь на телефон каждую минуту.

— Я не…

— Каждую минуту, ага, — он наконец смотрит на меня. — Ты вовсе не обязана брать трубку после всего что он сделал.

Я блокирую экран. Кладу телефон в карман его пиджака. Пиджак от этого становится еще тяжелее.

— Ты замерзла? — спрашивает он.

— Нет.

— У тебя губы синие.

Это правда. Пальцы тоже холодные. Я держала их под столом, чтобы никто не видел.

Ник подзывает официанта, что-то говорит, и через минуту передо мной ставят большую чашку какао с зефиром. Такие обычно приносят детям. Я смотрю на нее, потом на него.

— Что? — он вскидывает брови, и красные пряди падают на лоб. — Ты выглядишь как человек, которому нужно какао. Не спорь.

Я обхватываю чашку ладонями и какое-то время просто вдыхаю приятный аромат. Делаю глоток, и молочная пенка, конечно же, остается на верхней губе. Я чувствую это и тянусь за салфеткой.

Ник успевает раньше.

Он просто наклоняется через стол и медленно стирает пену большим пальцем от уголка к середине, глядя не на губы, а мне в глаза. Потом облизывает палец. Не прячась. С таким видом, будто это самая естественная вещь на свете.

— Сладко… — сообщает он.

Я забываю, как глотать.

— Ник, — говорит Глеб, не поднимая головы от тарелки.

Его голос звучит совершенно спокойно. Ник откидывается назад, как будто его дернули за поводок, но ухмыляется мне так, что становится ясно: он и не думал слушаться. Он просто решил подождать.

— Мы, кстати, уже встречались, — говорит Ник. — Ты не помнишь?

Я поднимаю голову. А Ник продолжает:

— Мельком. На дне рождения Ромы, зимой. Ты тогда стояла у бара в черном платье и весь вечер собирала за всеми стаканы.

Я вспоминаю длинный стол, толпу незнакомых людей, и Рому, который знакомил меня со всеми и никого не представлял мне. Две фигуры в дальнем углу. Кажется. Но я не уверена.

— И на корпоративе. И в «Гранате», в июне. Ты приехала за ним, а он был в хлам, — Ник говорит это буднично, словно перечисляет список покупок. — Ты его тогда на плече тащила до машины. Он тебе что-то орал…

Мне становится жарко. Я не помню, чтобы там был кто-то еще. Я тогда вообще никого не замечала, кроме Ромы.

— Вы это видели? — щеки горят так, что, кажется, можно греть руки.

— Мы много чего видели, — говорит Глеб тихо, и его светлые глаза темнеют, как небо перед грозой.

И я понимаю, что они давно заметили меня. Они наблюдали за мной. И запомнили. А я даже не догадывалась, что привлекала столько внимания.

— Я еще тогда спросил Рому, — говорит Ник, откидываясь на спинку стула, — за какие заслуги такому придурку досталась такая девушка.

Глеб медленно поворачивает к нему голову и предостерегающе обрывает его:

— Ник…

— Что? — Ник даже не думает смущаться. Он смотрит прямо и нагло, усмехаясь без малейшей тени веселья. — Она все равно когда-нибудь должна была узнать.

4 глава

Квартира Глеба занимает весь верхний этаж.

Лифт открывается прямо в квартире.

Сначала — небольшая прихожая, а за ней огромное, почти пустое пространство. Тихое настолько, что я невольно начинаю идти тише.

Три стены здесь стеклянные. За ними раскинулся ночной город — тот же, что я видела из ресторана, только теперь он кажется ближе. Темный пол, огромный диван, на котором спокойно поместятся трое, и целая стена книг. Не аккуратных декоративных томиков, а настоящих — с потертыми корешками, торчащими закладками, следами чтения…

В квартире почти идеальный порядок. Только на столе осталась чашка, а на подлокотнике дивана валяется черная толстовка с красным капюшоном.

— Он живет сам?.. — тихо спрашиваю я Ника, кивая на толстовку.

— Я тут ночую тоже, — поправляет Ник. — Иногда. Когда лень ехать к себе.

— Всегда ты тут ночуешь, вообще-то, — говорит Глеб из глубины квартиры.

Он возвращается с вещами: серая футболка, черные спортивные штаны, и все это такого размера, что в это, наверное, поместились бы две меня.

— Ванная там. Тебе нужно переодеться.

Он произносит это без какого-либо давления, просто как очевидный факт. И протягивает вещи.

В ванной я долго не могу расшнуровать корсет.

Пальцы не слушаются. Я дергаю ленты, они запутываются, я дергаю снова, и случайно встречаюсь взглядом с собственным отражением. Только сейчас до меня доходит, как я выгляжу. Каждая деталь этого дурацкого костюма будто насмехается надо мной. Жалкий белый кролик, которого достали из шляпы и выставили напоказ.

Я снимаю ушки. Кладу их на край раковины. Затем стягиваю с себя все остальное.

Я умываюсь, смывая черные потеки туши. Смотрю в зеркало: лицо чистое, блесток больше нет, глаза покраснели. Я смотрю на это отражение и понимаю, что отвыкла видеть себя такой.

Футболка пахнет им. Стиральным порошком еще. Штаны приходится закатать и сверху, и снизу

Я выхожу.

И вот что странно… без ушек, без корсета, без чулок я чувствую себя перед ними в сто раз более голой, чем была.

Потому что теперь на мне нет костюма и никаких масок.

Ник сидит на подоконнике с ногами и смотрит на меня. На секунду он замирает, и выражение его лица меняется. Взгляд скользит по светлым волосам, по голым ключицам в вырезе чужой футболки, по закатанным штанам — и возвращается к глазам. Он сглатывает. Я вижу, как двигается его кадык.

— О, — говорит он. — Привет.

— Привет.

— Знаешь, — он наклоняет голову набок, и взгляд снова ползет вниз, — на нем эта футболка никогда так шикарно не сидела.

— Ник, — раздается из кресла.

— Я констатирую факт. Мне нельзя констатировать факты?

— Не эти.

— А какие можно? — Ник поворачивается ко мне и понижает голос до заговорщицкого. — Он ревнует. К футболке.

Я чувствую, как краснею, и одергиваю подол. Становится только хуже, потому что теперь оба смотрят на мои руки.

Глеб сидит в кресле с чашкой. Без пиджака, без галстука, ворот расстегнут, белые волосы растрепаны. Сейчас он кажется еще опаснее, как расслабленный хищник, застывший перед броском. Он смотрит долго и ничего не говорит. Просто отодвигает ногой пуф ближе к себе и Нику. Я сажусь между ними.

— Чем ты вообще занимаешься? — спрашивает Ник. — Помимо того, что таскаешь на себе пьяных придурков…

— Учусь. Четвертый курс, филфак, — я пожимаю плечами, футболка сползает с одного плеча, и я подтягиваю ее обратно. — И работаю в кофейне возле универа. По вечерам.

— Филфак, — повторяет Ник с таким видом, будто я сказала «космонавт». — То есть ты читаешь книги… По собственной воле.

— Иногда даже толстые.

— Глеб, у нее есть с тобой общее увлечение. Это редкость. Обычно с ним можно говорить только о цифрах и о том, что он всегда прав.

— Потому что обычно я прав, — отзывается Глеб.

— Видишь?

Я смотрю на стену книг за его спиной. Потрепанные корешки. Закладки из чеков.

— Рома говорил, что филфак — это «для тех, кто не смог поступить на что-то нормальное», — говорю я и сама не понимаю, зачем.

Ник перестает улыбаться.

— Ты же понимаешь, что ты в нездоровых отношениях? — спрашивает Глеб

— День рождения. Корпоратив осенью, где ты сидела в углу, а он весь вечер танцевал с той брюнеткой. Ресторан. Потом «Гранат». Потом эта вечеринка… — Ник кивает в сторону окна, будто вечеринка все еще где-то там.

— Он не танцевал с брюнеткой, — говорю я. — Он просто…

И останавливаюсь. Потому что я помню эту брюнетку. Помню, как он весь вечер клал ей руку на талию, когда думал, что я не вижу. И как потом сказал: «Да ладно, это Марина, она просто моя знакомая, ты чего, ревнуешь? Вот это мне и не нравится в тебе».

— Он не всегда такой, — говорю я, но голос срывается на шепот, и я сама слышу, как неуверенно он звучит.

Ник смотрит на меня, чуть склонив голову набок.

— Это самая плохая реклама отношений, которую я слышал.

— Ник, — предупреждает Глеб, не повышая голоса, но так, что у меня по спине проходит холодок.

— Что? Она сама сказала. «Не всегда». То есть иногда все же…

— Ник, не стоит пугать зайку.

Ник поднимает ладони и умолкает. Но Глеб не заступается за меня, как я на секунду думаю. Он опускает чашку, подается вперед и опирается локтями о колени. Его вопрос звучит еще хуже, потому что в нем нет ни капли осуждения, только спокойствие.

— Сколько раз он уже делал что-то подобное?

Я хочу сказать, что ничего подобного раньше не было, что это впервые. Но не могу выговорить ни слова. В голове, сменяя друг друга, всплывают воспоминания…

Фото. Он выложил мою фотографию в купальнике с подписью «когда просил не есть после шести, а она не слушала». Я попросила тогда удалить. Он отмахнулся, уверяя, что это просто смешная шутка.

«Слушай, ты бы не надевала это платье, у тебя в нем беда как у тетки старой».

«Вон та девушка — видишь? Вот так надо одеваться».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Все мои подруги были для него «странными», все мои мысли и идеи — чем-то несерьезным. А всю мою боль он постоянно обесценивал, утверждая, что я все драматизирую.

Шутки. Шутки. Шутки.

И я впервые вижу это не как отдельные вечера, которые можно объяснить усталостью, работой или плохим настроением. Я вижу линию. Одну ровную линию, длиной в полтора года. И на каждой ее отметке я все больше уходила в себя и сжималась от боли.

— Много, — говорю я.

Я произношу это почти беззвучно. Никто не отвечает. Ник смотрит в окно. Глеб смотрит на меня, и я чувствую этот взгляд кожей.

— Ты можешь вернуться к нему завтра, — говорит он наконец. — Это будет твое решение. Я не буду тебя отговаривать, — пауза. — Но хотя бы сегодня… не оправдывай его…

Я киваю. И плачу.

Слезы текут сами, и я больше не пытаюсь их сдерживать. Я плачу всхлипывая отчаянно и некрасиво. Ник спрыгивает с подоконника, усаживается рядом и просто протягивает мне коробку салфеток. Впервые он не произносит вообще ни слова.

Глеб не двигается. Он просто рядом находится. И этого хватает.

Потом становится очень тихо…

Ник уходит на кухню, бросив на ходу, что всегда ест во время стресса. Я слышу, как хлопает холодильник. Город за стеклом медленно гаснет…

Ник приносит мне некрасивый, но такой вкусный бутерброд, что я вгрызаюсь и с наслаждением ем, ощущая, как проходит все вот это напряжение…

Глеб встает. Подходит. Останавливается передо мной, и мне приходится поднять голову, чтобы видеть его лицо.

— У тебя в волосах… — говорит он.

— Что?

— Осталось…

Он протягивает руку и снимает с моих волос, у самого виска, крошечную блестку. Или пушинку от манжеты. Я не вижу что, потому что смотрю не на руку, а на его лицо. Он смотрит на мое.

Теплые пальцы замирают у самого виска, и я чувствую, как под ними сильно бьется пульс. И понимаю, что он его тоже чувствует.

Никто не дышит.

Потом он отступает. Опускает руку и разжимает пальцы. На ладони действительно блестит крошечная серебристая блестка, которая тут же падает на пол.

— Доедай и ложись спать, — говорит он все так же спокойно, но голос его заметно оседает и становится ниже. — Сегодня тебя никто не тронет.

Он уходит, а я так и остаюсь сидеть на пуфе, обхватив колени. На мне его футболка, а висок все еще горит от его прикосновения…

Ник выходит из кухни со своим бутербродом, смотрит на меня, на закрытую дверь спальни, потом снова на меня. Он ничего не говорит. Просто направляется к дивану, но поравнявшись со мной, наклоняется к самому уху так близко, что я чувствую тепло его дыхания на шее:

— Спокойной ночи, не-кролик.

Я чувствую совсем невесомое касание губ у самой мочки. Едва ощутимое, не поцелуй. Такое легко списать на случайность, если захотеть…

Но я не хочу.

И тут я осознаю то, от чего становится не по себе.

Мне нравится, когда он на меня смотрит…

5 глава

Я просыпаюсь не от будильника и не от лучей солнца даже, что светят, а от запаха кофе и жареного бекона. Секунду лежу с закрытыми глазами, пытаясь сообразить, где нахожусь. Но сразу же открываю их, как только начала вспоминать все что произошло вчера.

Вижу белый потолок, за большим окном только недавно встало солнце и светит прямо на меня… Небо невероятно нежно-розового цвета. Я лежу в чужой широкой постели, простыни пахнут незнакомым порошком. На мне только длинная серая футболка, а волосы рассыпаны по подушке.

И все вчерашнее возвращается разом. Ушки. Зал. «А она послушная»…

Я закрываю лицо руками и лежу так, пока щеки не перестают гореть.

Потом встаю.

План простой: одеться, поблагодарить, вызвать такси, исчезнуть. Я здесь явно лишняя. Я попала сюда случайно. Просто им было неловко бросить меня вчера. Сейчас они проснутся, посмотрят на меня при дневном свете и сами не поймут, что я здесь делаю.

Я и сама не понимаю… Но вполне понимаю, что бояться мне рядом с ними нечего. Они считают меня слабенькой и беззащитной, в руках невыносимого абьюзера и если я и боялась, что они меня возьмут силой или еще хуже, предложат секс втроем… То утром кажется, что это очень глупо. Вряд ли такие популярные и самодостаточные ребята способны трахать все что глупое попадется… Нет, мне совершенно нечего бояться.

Платье лежит на стуле, аккуратно сложено. Не мной. Кто-то из них это сделал, пока я спала. Забрал его из ванной и сложил, как складывают вещи ребенку в садик. Я почему-то еще несколько секунд смотрю на него.

Я не могу надеть это снова. Физически не могу…

Так что я остаюсь в одной тонкой футболке и выхожу.

Ник стоит у плиты босиком, в одних черных штанах, спущенных так низко, что видна линия бедер и начало ямочек над копчиком. На секунду я забываю, зачем вообще сюда шла.

Его спина… Широкая, с четкими лопатками и мышцами, которые медленно перекатываются под кожей каждый раз, когда он помешивает что-то на сковороде. Плечи тяжелые, слегка напряженные, кожа чуть влажная от жара плиты. Татуировка, край которой я вчера только мельком зацепила взглядом, теперь открывается целиком: черные линии плотно обвивают всю левую руку от плеча до запястья — птицы с распахнутыми крыльями, острые перья, языки пламени, которые ползут вверх по ключице и как будто обхватывают кожу. Красные волосы торчат во все стороны, растрепанные и чуть влажные у висков, будто его только что выдернули из постели.

Он напевает себе под нос какую-то дурацкую попсовую мелодию низким, чуть хриплым голосом, и это так не вяжется с полуголым телом, с этими штанами на бедрах и татуировкой, что я замираю в дверях. Футболка вдруг кажется слишком короткой. А между ног становится тепло.

— О, — говорит он, не оборачиваясь. — Кролик проснулся. Ты как любишь яйца?

— Я… не кролик…

— Верно. Забыл…

Он наконец оборачивается, и на его лице все та же дерзкая ухмылка. Судя по ней, он уже что-то задумал. Взгляд быстро проходится по мне сверху вниз, и он, кажется, остается доволен увиденным.

— Как любишь яйца, не-кролик? — спрашивает Ник.

— Глазунью, — говорю я и сама удивляюсь, что отвечаю.

— Хорошо…

Он двумя пальцами снимает со сковородки горячую полоску бекона и протягивает мне. Не на тарелке. Просто протягивает к губам и ждет с той самой ухмылкой. Я должна взять ее рукой. Я знаю, что должна.

Но я откусываю горячющий бекон прямо так, с его пальцев.

Что-то в его лице меняется на долю секунды. Ухмылка исчезает, а потом возвращается — уже другая.

— Ну все, — говорит он хрипло. — Теперь ты мне точно нравишься.

Он поворачивается к плите, а я продолжаю стоять. Ничего не происходит. Никто не смотрит на меня с недоумением. Никто не спрашивает, когда я уйду. Ник просто разбивает яйцо о край сковородки одной рукой и ведет себя так, будто я здесь нахожусь каждое утро. Словно мое присутствие вообще не требует объяснений.

— Садись, — говорит он. — Или помогай. Или стой и смотри, мне тоже нравится.

Я сажусь.

Кухня здесь огромная и светлая, как и вся квартира. В самом центре расположен большой темный кухонный остров, за которым, кажется, можно готовить на двадцать человек. На острове стоит две чашки. Одна с кофе, вторая пустая. Ник, не глядя, наливает в пустую и подвигает ко мне. Потом достает из холодильника молоко и тоже подвигает. Потом сахарницу и ложку.

Я не говорила, что пью с молоком…

— Не смотри так… Обычно девушки пьют с молоком, вот я и автоматом… — замечает он мою реакцию.

Я обхватываю чашку двумя руками и прячу в нее лицо, потому что не знаю, как реагировать, когда кто-то подмечает такие мелочи.

Глеб появляется через десять минут в черной футболке и темных штанах, с мокрыми волосами, зачесанными назад. Утром он словно еще белее. При дневном свете это особенно заметно. Он медленно проходит через кухню и садится напротив меня.

— Доброе утро, — говорит он.

— Доброе.

— Она ест глазунью, — сообщает Ник, ставя перед ним тарелку. — Я так и думал. У нее лицо человека, который ест глазунью.

— Дай проснуться, Ник… — ровно роняет Глеб.

— Я всем кофе сделал и завтрак вот в процессе, а ты вечно недовольный… — фыркает Ник с наигранной обидой.

— Ты уже ей мозг вынес.

— Это было по любви, — говорит Ник и с полунамеком подмигивает.

Глеб смотрит на меня. Потом протягивает руку через стол и смахивает крошку с уголка моих губ. Я вижу, как Ник поднимает брови.

— Ты же вчера сказал, — говорит Ник, — что ей нужно время.

— Вчера да… Но не сегодня, — Глеб убирает руку.

Я наблюдаю за их перепалкой, будто за игрой в теннис. И ничего не понимаю. Слева направо, справа налево. Они перебрасываются фразами, не глядя друг на друга, с такой легкостью, словно знакомы с пеленок. Наверняка так и есть. Я вдруг понимаю, что они очень близкие друзья, наверное. И каким-то образом они друг друга уравновешивают.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глеб даже ест спокойно, без лишних движений. Один раз смотрит на часы, коротко отвечает на сообщение и кладет телефон экраном вниз. Кажется, он вообще ничего не делает просто так.

Ник, наоборот, постоянно в движении и совершенно не умеет сидеть на месте. За несколько минут он трижды обходит остров с чашкой, говорит с набитым ртом и размахивает вилкой. Постоянно находит новый повод поддеть Глеба. С ним не бывает тихо.

И я смеюсь. Опять. Второй раз за эти сутки, но теперь искренне, прямо до слез. Контраст между серьезным выражением Глеба и возмущенной физиономией Ника до того нелепый, что на несколько секунд я вообще забываю, что должна чувствовать себя здесь неловко.

Ник смотрит на меня, замерев с чашкой у губ.

— Наконец-то, — говорит он Глебу тихо, не сводя с меня глаз.

Глеб ничего не отвечает. Но он тоже смотрит.

Домофон звонит, когда я доедаю.

Ник подходит, смотрит на экран и тут же напрягается. Он моментально теряет всю свою расслабленность и замирает.

— Ну надо же, — говорит он. — К нам гости. Надо бы потрясти потом всех, кто мог бы дать твой адрес.

— Кто там? — спрашивает Глеб, хотя по его лицу видно, что он уже знает.

— Наш герой вечера.

Мне не нужно спрашивать, кого он имеет в виду. Вероятно, Глеб вообще спросил только чтобы Ник ответил, для меня. Я сразу же чувствую, как холодеют руки.

— Не открывай, — говорит Глеб.

— Нет, — говорю я. — Открой.

Оба поворачиваются ко мне. Я сама не понимаю, зачем это сказала. Просто знаю, что если не открыть сейчас, он начнет звонить, потом будет стоять внизу, писать, а в итоге будет настаивать и преследовать меня. Так было всегда. Лучше сейчас.

Ник смотрит на Глеба. Глеб — на меня. Потом коротко кивает.

Лифт открывается прямо в прихожую, и Рома входит так, будто это его квартира.

Он выглядит плохо. Я никогда его таким не видела: небритый, глаза красные, на нем та же рубашка, что была вчера. От него пахнет выпитым, сигаретным дымом и чем-то кислым. Тем не менее он входит по-хозяйски. Впрочем, он всегда так ходит.

— Даша… — начинает он.

А потом он видит меня в чужой футболке, в компании двоих мужчин. На секунду он теряется. Потом взгляд становится привычно злым.

— Собирайся! — рявкает он.

И самое страшное — мое тело начинает двигаться.

Я чувствую, как напрягаются бедра, как ладони упираются в стол, как весь мой организм готов подняться и пойти за ним. Потому что он сказал. Потому что так было всегда…

Глеб замечает.

Он видит это движение. Я жду, что он скажет «сиди», или «не смей», или «никуда ты не пойдешь». Как в кино. Как сказал бы Рома, если бы был на его месте.

Он не говорит.

Он кладет вилку. Спокойно. И смотрит не на Рому, а на меня. Изучает своими прозрачными глазами, в которых нет ничего, что помогло бы мне сейчас принять решение. Ни приказа, ни просьбы. Он просто ждет, пока я сама решу.

— Если хочешь уйти — уходи, — говорит он, чуть помогая мне выбрать верно. — Если не хочешь — тебе не нужно сейчас уходить.

И все.

Больше ничего. Он не держит меня. Не закрывает собой. Он не решает за меня. И от этого я вдруг не знаю, что делать.

И я замираю. Ни туда, ни сюда.

Рома видит это. И сразу понимает, куда давить.

— Ты серьезно? — он коротко и гадко смеется. — Даш, ты реально думаешь, что им нужна ты? Посмотри на себя и посмотри на них, — он кивает на Ника, на Глеба, на квартиру. — Им просто весело отбить девушку у знакомого. Это спорт. Ты — спор. Еще один. Только ты об этом еще не знаешь.

И я сразу ему верю. Потому что с самого утра думаю ровно то же самое. Я лишняя. Я случайность. Я для них шутка, как была для него.

Ты — спор. Ты — спор.

Ты — спор.

Я смотрю на Ника.

Он стоит у стены. Его лицо каменеет, губы сжаты в линию, а рука уже не в кармане. Он делает шаг вперед. Один. Но по его взгляду я сразу понимаю, что второй шаг закончится ударом в челюсть.

— Ник…

Глеб даже не встает. Просто зовет его. Ник замирает и остается на месте. Я вижу, чего ему это стоит, как ходят желваки, как пальцы сжимаются и разжимаются.

Никто не отвечает Роме.

Они молчат. Ник не бросается спорить, Глеб тоже ничего не говорит.

И только через несколько секунд до меня доходит, почему.

Отвечать здесь нужно мне.

Я встаю. Ноги дрожат, но держат. Я стою перед Ромой в чужой футболке, босиком, с растрепанными волосами, без грамма косметики. И впервые за полтора года не пытаюсь угадать, что он хочет от меня услышать.

— Уходи, — говорю я.

Он моргает.

— Что?

— Уходи, Рома.

— Даш, ты…

— Я сказала, уходи, — и мой голос не дрогнул, хотя я ждала, что он сорвется. — Твои вещи я соберу и отдам. Ключи оставь у консьержа. Я не хочу тебя видеть.

Он несколько секунд смотрит на меня, явно не понимая, что делать дальше. А потом в его глазах появляется тот самый вопрос, на который я всегда попадалась:

— Ты выбираешь их?

Ты выбираешь их. Не меня. Ты предаешь. Ты плохая. Ты неблагодарная.

Но нет.

— Нет, — говорю я. — Сейчас я впервые выбираю себя.

6 глава

Когда за ним закрывается лифт, я быстро опускаюсь на корточки.

Прямо там, посреди прихожей, потому что ноги больше не держат. Я не плачу. Я просто сижу, обняв колени, и смотрю на закрытые двери лифта. Я жду, что станет больно, но пока ничего не чувствую.

Полтора года. Первая любовь. Первый секс, когда я получила наслаждение… Рома даже был первым, от кого меня не воротило…

Первое

«выходи за меня»

, сказанное в шутку в три часа ночи под пиццу. Первое

«ты меня бесишь»

. Первое

«прости»

.

Все это уехало на лифте вместе с ним — в мятой рубашке и с запахом перегара.

Ник садится рядом. Просто садится плечом к плечу, спиной к стене, и не говорит ничего. Глеб остается сидеть, скрестив руки, и смотрит в окно. Он молчит, но его молчание не давит… Мне так хорошо рядом с ними…

— Мне плохо… — тихо шепчу я, уткнувшись лицом в колени и едва сдерживая подступающие слезы.

— Знаю, — отзывается Ник.

— Я просто… не знаю, что делать… — всхлипываю я, сильнее сжимая руки.

— Знаю, — повторяет он мягко.

Пауза.

— Я знаю, что делать, — говорит он вдруг и поворачивается ко мне. По его лицу я сразу понимаю: он что-то придумал. — День отменяется.

— Что? — хлопаю я ресницами, соображая слишком медленно.

— День отменяется, — он вскакивает и протягивает мне руку. — Ни дел, ни планов, ни разговоров о нем. Вставай, не-кролик. Мы уходим.

— Куда? — спрашиваю я.

— Понятия не имею, — ухмыляется он. — В этом и суть.

Я нерешительно перевожу взгляд с его широкой ладони на Глеба. Тот привычно бросает быстрый взгляд на циферблат — у него наверняка на сегодня уже все расписано. Но вдруг он замирает. Смотрит на меня, потом расстегивает ремешок, снимает свои часы, кладет их на тумбочку и ровно говорит:

— Сперва заедем за одеждой.

— У меня есть… — возражаю я. — Одежда… И каблуки есть… Может, домой….

— Нет, у меня нет желания вечно его лицезреть на вечеринках и терпеть его попытки подружиться, — повторяет он. — И сам я не поеду туда, где могу его встретить…

Мы заезжаем в магазин, где я примеряю белые кеды на размер больше, чем нужно. Ник настаивает на этом, объясняя, что обувь должна сидеть свободно. Потом я выбираю джинсы и черную толстовку с капюшоном. Когда я выхожу из примерочной, Ник смотрит на меня и говорит:

— Ну все, теперь ты наша.

Я не знаю, что это значит. И не спрашиваю.

Глеб достает карту раньше, чем я успеваю открыть кошелек.

— Нет, — говорю я. — Стоп. Я сама.

— Даша…

— Нет, серьезно, — я смотрю ему прямо в глаза. — Я не бездомная и не бедная. У меня есть деньги, есть работа, есть родители. Я здесь не потому, что мне некуда деться. А потому, что домой сейчас — это в сто раз проще. Домой я всегда успею вернуться. Сейчас не хочу…

Тишина. Ник за моей спиной тихо присвистывает.

Глеб несколько секунд смотрит на меня, потом коротко кивает и убирает карту.

— Хорошо.

— Хорошо? — я не верю, что это так просто.

— Ты платишь за себя тут. А мы платим за все остальное, раз так принципиально. Я заплачу за зайца, которого выиграю тебе в тире. Это не обсуждается…

— Какого зайца? — спрашиваю я, удивленно подняв брови.

— Увидишь.

Я плачу. Кассирша смотрит на нас троих с любопытством, но мне сейчас все равно.

А потом мы садимся в машину. Она черная, низкая, с громким рычащим мотором. Ник за рулем, Глеб сзади, я устраиваюсь на переднем сиденье. Окно открыто, волосы лезут в рот, музыку приходится перекрикивать. Город быстро проносится мимо. На улице светит мягкое сентябрьское солнце.

— Рассказывай, — кричит Ник сквозь музыку.

— Что?

— Что бы ты хотела сделать с ним в отношениях?!

Я не понимаю что он имеет в виду. Он убавляет звук.

— Что ты хотела сделать, а он каждый раз отговаривал?

Я хочу сказать — ничего… Потом хочу ответить, что Рома вроде ничего не запрещал… Но солнце приятно греет кожу, ветер треплет волосы, и я говорю:

— Парк аттракционов.

— Что?

— Я хотела в парк аттракционов. Он сказал, что это детский сад.

Ник смотрит на меня. Потом в зеркало заднего вида, на Глеба.

— Еще, — говорит Глеб сзади.

— В караоке, — я уже не останавливаюсь. — Он говорил, что это позорище. Бургеры ночью — разжиреешь. А рвануть к морю без плана, просто сесть и поехать, — это глупость, мол, взрослые люди так не делают…

Тишина в машине.

— Выбирай одно, — говорит Глеб.

— Что?

— Любую глупость. Выбирай.

Я поворачиваюсь к нему. Он сидит, откинувшись назад. Ветер растрепал его светлые волосы, а сам он смотрит на меня очень внимательно и серьезно. Похоже, он действительно ждет ответа.

— Только одно? — спрашиваю я.

— Пока. Посмотрим, сколько успеем.

— Парк, — говорю я. И слышу, как Ник в ответ хмыкает и давит на газ.

Мы успеваем все.

В парке сперва катаемся на колесе обозрения. Я визжу от страха, когда Ник раскачивает кабинку. В пальцах от страха высоты покалывает, колени сами сводятся. Глеб смеется сдержанно, мужественно вцепившись в ручки. Кабинка крошечная, и мы сидим тесно прижавшись друг к другу: с обеих сторон жар чужого тела, кожа к коже… Это немного дезориентирует меня…

Когда кабинка доходит до верхней точки, я вцепляюсь пальцами в сиденье. Ладони мгновенно становятся влажными. Ник кладет ладонь мне на колено и медленно ведет выше. Я не убираю. Ладонь горячая, тяжелая, пальцы чуть разведены — большой палец ложится на внутреннюю сторону бедра… и остается там. Он словно нарочно отвлекает меня… Жар от ладони расползается вверх, к паху, и низ живота сводит короткой, приторно-сладкой судорогой.

Я смотрю вниз и чувствую, как с другой стороны Глеб чуть сдвигается. Его твердое и теплое плечо теперь плотно прижато к моему… и он не отодвигается. Через тонкую ткань ощущается тепло его кожи и то, как он дышит теперь чуть чаще. Бедро касается моего. Он не двигается.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Высоко, — говорю я, чтобы что-то сказать. Голос выходит тише и чуть сбивчивее, в горле сухо.

— Очень, — соглашается Ник, и его пальцы сжимаются на моем бедре.

Сжатие короткое, уверенное. Между ног становится влажно так резко, что я на секунду перестаю дышать. В висках бешенно стучит.

А потом Глеб чуть отвлекается, а Ник убирает руку.

На секунду в голове становится тихо. Что это было?..

Потом мы едим сахарную вату. Она липнет к пальцам, к губам, к волосам Ника, и он слизывает ее с моей ладони, прежде чем я успеваю отдернуть руку. Просто наклоняется и быстро слизывает, нагло глядя мне в глаза. Я так и остаюсь с поднятой рукой.

В тире Глеб выбивает все, что можно выбить, даже не меняясь в лице. Он вручает мне гигантского плюшевого зайца, и Ник ржет:

— Ну конечно. Заяц. У тебя вообще есть чувство меры?

— Нет, — спокойно отвечает Глеб, улыбаясь.

Потом было караоке…

Маленькое помещение в подвале с липкими столами и диско-шаром под потолком. Сначала я прячусь за стаканом, а потом Ник хватает микрофон и поет что-то из девяностых так ужасно и так громко, что я перестаю стесняться. И тоже пою. Плохо. Громко. Со слезами на глазах.

Глеб не поет. Он спокойно сидит, откинувшись на спинку дивана, и рассматривает меня.

Когда я сажусь рядом, запыхавшаяся, с горящими щеками, он наклоняется к самому уху, чтобы перекричать музыку. Только он не кричит, а с придыханием, тихо говорит:

— Фальшивишь страшно. Продолжай…

Я почему-то улыбаюсь еще сильнее.

Ник в этот момент возвращается с микрофоном и садится с другой стороны. Он кладет руку на спинку дивана за моей головой, и я снова оказываюсь зажата между ними. Но мне совершенно не хочется двигаться… Или встать, чтобы не быть с ними так близко…

Мы едим бургеры в час ночи. Прямо в машине на парковке. Жир течет по пальцам, и впервые мне совершенно все равно. И никто не комментирует мою фигуру.

На море мы не успеваем, потому что оно как бы слишком далеко… Но Глеб обещает, что может быть, в следующий раз… Я ничего не отвечаю. Слишком хочется ему поверить…

И весь день…

Я чувствую обоих, но ощущается это совершенно по-разному. Рядом с каждым из них это ощущается все иначе. Прикосновения, шепот, улыбки и намеки… Все так странно и так хорошо одновременно…

Ник все время трогает. Ловит за запястье, когда я спотыкаюсь. Кладет ладонь на затылок, когда наклоняется что-то сказать. Дергает за капюшон. Смеется мне в ухо. Он трогает меня так естественно, будто даже не думает об этом.

Глеб смотрит много на меня. Рассматривает. О чем-то думает постоянно… Он почти не касается, но всегда рядом, словно стеной защищая меня от этого мира…

Ник действует сразу. Глеб почти ничего не делает, и от этого почему-то хуже.

И я не знаю, что делать с тем, что мне нравится и то и другое.

Это происходит на парковке над рекой.

Ник вышел из машины покурить, Глеб отошел к парапету ответить на звонок. Я сама не замечаю, как выхожу следом. Река внизу черная, с оранжевыми пятнами фонарей. Уже давно стоит ночь… Ветер холодный. Ник стоит, опершись о капот. Когда я подхожу, он гасит сигарету и поворачивается ко мне.

И не ухмыляется привычно. Просто смотрит. Под фонарем его красные волосы выглядят еще ярче. Темные глаза кажутся совсем черными.

— Сегодня тебе было хорошо? — спрашивает он тихо.

— Сегодня было… — я не нахожу слова. — Да. Очень.

— Хорошо.

Он делает шаг ко мне. Я не отступаю. Еще шаг и он прижимает меня к себе. На таком расстоянии я чувствую тепло его тела. Вижу шрам на скуле совсем близко. И вижу, как он смотрит на мои губы.

Он наклоняется.

И останавливается в сантиметре.

— Можно? — говорит он.

Одно слово. Хрипло. Его дыхание касается моих губ.

И я замираю.

Не от страха. От того, что меня никогда об этом не спрашивали. Ни разу за полтора года. Рома целовал, когда хотел. Трогал, когда хотел. Приходил, когда хотел. И я думала, что так и надо, что это и есть страсть — когда не спрашивают. А до Ромы… Надо мной, правда, издевались и похуже…

А тут… Почему-то именно от этого короткого вопроса меня прошибает сильнее всего.

Я не отвечаю. Я поднимаюсь на носки и целую его сама — сначала только прижимаюсь губами, коротко, почти неуверенно.

Он на мгновение медлит. А потом отвечает жестко и жадно. Одна рука ложится на затылок, пальцы зарываются в волосы и чуть оттягивают голову назад, другая — на поясницу, ладонью вдавливая меня в себя. Он прижимает меня вплотную: грудь к груди, бедра к бедрам, жара его тела бьет сразу сквозь одежду. Это совсем не похоже на

«нежно»

. Но мне нравится…

Я сначала теряюсь — слишком резко, слишком близко, слишком много… Через секунду уже отвечаю ему так же. Губы у него горячие и чуть горькие от дыма, суховатые по краю… Он раскрывает мне рот своим, и язык касается моего. Не глубоко, не жадно до конца, только чтобы дать почувствовать вкус: дым, тепло, чуть солоноватый привкус его кожи… Он целует так же, как делает все остальное: без колебаний, будто имеет на это право…

Я выдыхаю ему в рот и хватаюсь за его футболку, чтобы не упасть. Ткань сминается в кулаках. Колени уже не держат.

Когда он отпускает, губы остаются припухшими и мокрыми, во рту еще стоит его вкус. У меня дрожат колени и я еле стою на ногах…

— Ну вот, — говорит он хрипло. — Теперь ты точно наша.

Я оборачиваюсь. Не знаю зачем. Просто оборачиваюсь.

Глеб стоит у парапета. Телефон в опущенной руке. Он не звонит. Он не отвернулся. Он смотрел. Смотрел на нас…

Я ловлю себя совсем на другом желании. Мне не становится неловко. Наоборот. Мне вдруг хочется, чтобы он ревновал. Мне хочется хоть какой-нибудь реакции — чтобы он подошел, оттолкнул Ника или притянул меня, сказал хоть что-нибудь, только перестал смотреть так спокойно…

Я иду к нему. Ник за спиной молчит.

Глеб не двигается. Ветер треплет его белые волосы, а лицо остается спокойным.

Я останавливаюсь в шаге и встречаюсь с ним взглядом.

— Не смотри на меня так, Даша, — говорит он низким ровным голосом.

— Как?

Он молчит секунду. Его взгляд на секунду опускается к моим губам, еще влажным от поцелуя.

— Будто хочешь проверить, что будет, если я действительно отреагирую на это…

7 глава

Обратно мы едем молча.

Ник за рулем. Музыка на этот раз не орет. Из колонок доносится лишь тихое бормотание низкого женского голоса. За окнами мелькают фонари и темные дома. Я сижу впереди, с плюшевым зайцем на коленях, и чувствую затылком взгляд Глеба. Но не поворачиваюсь. Не могу.

Губы до сих пор горят. Ник иногда задевает мой локоть. Каждое случайное касание я замечаю слишком хорошо и слишком остро реагирую. А сзади Глеб за всю дорогу не произносит ни слова, и от этого только хуже…

«Не смотри на меня так, Даша».

Я прокручиваю это в голове, и каждый раз мне хочется обернуться назад.

Едва очутившись в квартире, Глеб уходит к себе. Он сухо роняет пожелание доброй ночи, и дверь спальни бесшумно за ним закрывается. Ник бросает ключи на тумбу и садится на диван, раскинув руки по спинке и откинув голову. Он смотрит в потолок.

— Иди сюда, — говорит он, не поворачивая головы.

Я иду. Сажусь рядом, не вплотную. Заяц остается у двери.

— Он злится? — спрашиваю я.

— Кто?

— Глеб…

Ник наконец поворачивает голову. Смотрит на меня из-под ресниц, а уголок его рта изогнулся в насмешке.

— Он не злится. Если бы злился, было бы проще.

— Из-за того, что я… что мы…

— Из-за того, что ты меня поцеловала? — он говорит это легко и спокойно. — Нет.

— Тогда почему он это сказал?

— Что?

—

«Не смотри на меня так»

.

Ник долго молчит. Выражение его лица становится серьезным.

— Потому что ты на него так смотрела… — говорит он.

Я хочу возразить. Открываю рот и тут же закрываю. Боже…

Я тру лицо ладонями.

— Я не понимаю, что происходит.

— Что именно?

— Все это, — я поднимаю голову и смотрю на него. — Ник, я сегодня утром рассталась с парнем. А в конце дня я поцеловала тебя. А потом… — я не заканчиваю. — Это же ненормально. Я должна… не знаю… Так же не бывает, чтобы…

— Почему?

Он спрашивает совершенно буднично.

— Что

«почему»

?

— Почему так не бывает?

Я смотрю на него и жду, когда он засмеется. Когда скажет, что это шутка, щелкнет меня по носу и отправит спать. Я даже сама улыбаюсь.

Но он не смеется.

Он смотрит на меня серьезно, не отводя глаз. Я перестаю улыбаться. До меня наконец доходит, что он говорит всерьез.

— Ты серьезно? — говорю я.

— Я почти всегда серьезен, на самом деле… Просто у меня такое лицо.

— Ник…

— Слушай, — он наклоняется вперед, упираясь локтями в колени, и его голос становится низким. — Мы с ним говорили о тебе. Давно. Еще зимой, после того дня рождения…

Я почти не дышу.

— Никто не собирался делить тебя. Ты не пирог, в самом деле, — он потирает шею, и я вижу, что ему, кажется, даже неловко. — Просто он так к тебе относится… Это ненормально как раз. Именно это и… привлекло нас обоих. Нам стало интересно, почему ты… С ним остаешься, если он тебя ни во что не ставит.

— И что?

— И ничего. Ты была с ним. Это табу. Мы не такие подонки, или что бы там ни говорил твой Рома, — он поднимает на меня глаза. — Ни один из нас к тебе не подошел, потому что оба знали, что подойдет один — второй останется ни с чем. А мы так не умеем. Мы все делим между собой. Бизнес, квартира, дурацкий отпуск в Стамбуле… И даже… — Он усмехается коротко, но не весело. — Даже это.

Первое желание — встать и уйти. Но я остаюсь и жду от него продолжения.

— Он считает, что тебе сейчас слишком плохо, чтобы понимать, чего ты хочешь, — продолжает Ник. — Что ты потянешься к первому, кто согреет. И что мы не имеем права этим пользоваться. Что нужно ждать. Месяц. Два. Год. Пока ты не «придешь в себя»…

— А ты что считаешь?

— А я так не думаю, — он говорит это так твердо, что я сглатываю и отвожу глаза. — Я считаю, что ты полтора года жила с человеком, который решал все за тебя. И теперь еще один решил, что ты слишком слабая, чтобы знать, чего хочешь. И мне это не нравится.

Дверь спальни открывается.

Глеб стоит в проеме, в той же черной футболке, босиком. Белые волосы растрепаны сильнее обычного. И по его лицу я понимаю, что он слышал. Все. Или почти все.

— Ник, — говорит он тихо.

— Что?

— Хватит.

— Хватит что? — Ник медленно встает. Но я вижу по их взглядам: они слишком давно знают друг друга, чтобы действительно начать драться. — Хватит говорить правду?

— Хватит давить на нее.

— Я не давлю. Это ты давишь. Своим «подождем», — Ник делает шаг к нему. — А может, хватит всем решать за нее?

Глеб не отвечает сразу. Он долго смотрит на Ника и потом переводит взгляд на меня.

— Ты сегодня утром рассталась с парнем, — говорит он мне ровным голосом, только пальцы сжаты на косяке так сильно, что костяшки побелели. — Тебе нужно время.

И вот тут я злюсь.

На это «тебе нужно». Вроде звучит заботливо и правильно, но на самом деле за этим стоит все то же…

«Я лучше знаю, я все решу за тебя, а ты молчи»

.

Я встаю с дивана.

— Ты меня спросил?

Он моргает. Едва заметно.

— Что?

— Ты спросил, нужно ли мне время? — я иду к нему через комнату, и с каждым шагом злюсь сильнее. — Или ты просто решил? Как он решал, что мне надеть. Как он решал, над чем мне смеяться. Как он решал, что мне не больно…

— Даша…

— Он хотя бы спрашивает, чего хочу я! — ору я и тычу рукой в сторону Ника, не оборачиваясь. — Он спросил. Единственный. За полтора года. Понимаешь? А ты…

Я останавливаюсь перед ним. Близко. Так, что чувствую его тепло. Он выше меня на голову, и мне приходится задирать подбородок. И я задираю, потому что не собираюсь отступать. Не сегодня.

— А ты просто стоишь и смотришь, — говорю я тише. — Все время смотришь. С самого начала. И ничего не делаешь…

Он молчит.

Он смотрит на меня сверху вниз. Челюсть напряжена, но голос остается ровным.

— Ты сейчас сама не понимаешь, чего хочешь, — говорит он наконец, и его низкий голос срывается.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Может быть… — выдыхаю я. — Ну и что?

И целую его.

Сама. Второй раз за день я целую первой. На этот раз никто не спрашивает разрешения. И ответ я уже знаю…

Это совсем не так, как с Ником.

С Ником все произошло мгновенно. Глеб заставляет меня ждать даже сейчас. Он не отвечает сразу. Секунду он не отвечает и даже не двигается, и я чувствую, что его губы сжаты — сухие, теплые, плотно закрытые. Мои губы касаются его, но он не реагирует.

Я уже готова отступить…

И тогда он наконец отвечает.

Одна рука ложится мне на затылок, пальцы медленно собирают волосы у основания шеи, вторая — на поясницу. Он наконец притягивает меня к себе. Не резко, не вжимает в себя… Глеб целует меня медленно, будто никуда не собирается спешить. Сначала только губы: он раскрывает рот едва-едва, ловит мою нижнюю губу, держит ее между своими, чуть сжимает. Потом верхнюю. Тепло… Влажно… Горьковатый привкус дыма и его запах словно под кожу заползают…

Я чувствую, что все его внимание сосредоточено на мне. На моих губах. На моем дыхании. Кончик языка касается моего — коротко, почти осторожно, как вопрос. Не лезет глубже, только дает почувствовать, какой он. Я невольно сильнее цепляюсь за него. Он это чувствует и держит, не давая упасть, ладонь на пояснице такая уверенная, будто знает, что ноги меня уже не держат…

Где-то рядом находится Ник. Я знаю. Я слышу его… Он не уходит. Он стоит в двух шагах и смотрит. Но… это не мешает…

И хуже всего то, что присутствие Ника меня совсем не смущает.

Мне не стыдно, что он видит. Мне… Я не знаю… что я чувствую… Я целую одного, а другой стоит рядом. Мысль о выборе сейчас вообще не приходит мне в голову. И неожиданно мне становится спокойно именно потому, что они оба рядом.

Глеб отрывается первым. Губы остаются приоткрытыми, влажными, во рту еще стоит его вкус. Он прижимается своим лбом к моему, и я чувствую, что он дышит так же рвано, как и я…

— Ты понимаешь, чего сейчас просишь? — спрашивает он шепотом.

Я смотрю ему в глаза. Потом перевожу взгляд на Ника. На красные волосы, черные глаза. Ник смотрит на меня так, что я сразу отвожу глаза.

Потом снова на Глеба.

— Пока нет, — говорю я. — Но хочу понять…

Ник подходит. Делает два шага и оказывается рядом. Я все еще в руках Глеба, но Ник не пытается забрать меня. Он просто берет меня за подбородок двумя пальцами и поворачивает к себе.

— Подумай сама… — говорит он.

Он целует коротко и почти сразу отпускает. Он отпускает меня раньше, чем я успеваю ответить. Я стою между ними с пылающим лицом, все еще не успевая прийти в себя после обоих поцелуев. Все происходящее кажется безумием. Но уйти от них мне сейчас хочется меньше всего.

Глеб долго смотрит на Ника поверх моей головы. Потом говорит тихо:

— Спать. Все.

— Все? — с ухмылкой переспрашивает Ник.

— По отдельности, — отрезает Глеб.

— Ты невыносимый… — вздыхает Ник.

— Я знаю.

Но когда я иду в гостевую, Глеб на секунду ловит меня за запястье. Его большой палец коротко скользит по запястью, и после он отпускает…

8 глава

Я просыпаюсь в три утра и несколько секунд не понимаю почему. Потом замечаю, как быстро почему-то бьется сердце.

Я лежу в чужой футболке, в чужой гостевой спальне. Одна. Потому что после тех поцелуев мы… Ничего не было после… И я не понимаю почему… Они не похожи на альтруистов, которые спасают бедную сиротку из лап абьюзеров, лечат и отправляют в свободное плаванье. Они меня оба хотят. Но…

Я ворочалась до двух, глядя в потолок, и слушала, как за стеной кто-то из них ходит и тоже не спит…

Телефон на тумбочке вибрирует.

Я не хочу смотреть. Но беру телефон и открываю сообщение.

«Теперь понятно, какая ты на самом деле».

От Ромы. И ниже — фотография. На ней я: позавчерашний вечер, белый корсет, кроличьи ушки и глаза, блестящие от подступающих слез. Стас все-таки успел снять. Или кто-то другой.

Я сажусь на кровати.

Первое, что я чувствую, — стыд. Лицо мгновенно становится горячим. Но нет! Я не могу позволить ему победить надо мной. Не могу!

Какая ты на самом деле…

Я вспоминаю губы Ника на парковке. Руку Глеба на затылке. То, как я стояла пару часов назад между ними и мне было хорошо…

Кто так думает? Кто вообще так может?

Я встаю. Одеваю в темноте джинсы, толстовку, кеды. Не включаю свет. Аккуратно складываю футболку на кровати. Костюм оставляю на стуле. Забирать его я не хочу. Пусть выкинут вместе с ушками…

В гостиной темно. Я иду к лифту на носках, но кеды все равно скрипят. Я замираю после каждого шага, как воришка.

Нажимаю кнопку.

— И куда наш кролик собрался?

Из темноты доносится тихий голос. Я оборачиваюсь.

Ник сидит на диване. В толстовке, с капюшоном на голове. Я не заметила его, потому что он не двигался.

— Не называй меня кроликом… — говорю я.

Автоматически. Как вчера. Только вчера я говорила с вызовом, а сегодня приходится защищаться.

— Почему? — он встает и медленно подходит ко мне. — Ты все время бежишь.

— Я не бегу.

— Ты стоишь у лифта в четыре утра в кедах.

— От вас тоже надо… — вырывается у меня тихо.

Он останавливается в шаге. Смотрит на меня.

Он улыбается.

Улыбка у него получается усталой.

— Беги, — говорит он.

Лифт открывается за моей спиной. Я поворачиваю голову.

Глеб стоит в дверях спальни. Как всегда, сохраняя дистанцию и не переступая за порог. В темноте особенно заметно его бледное лицо. Он не подходит. Не пытается меня остановить. Он просто говорит спокойно:

— Только не рассчитывай, что мы не пойдем следом…

И все.

Никто не двигается. Никто не хватает меня.

Ноги будто прирастают к полу. Свет лифта режет глаза, открытые двери будто зазывают шагнуть внутрь. Но слова Глеба застревают в голове. Никто меня не останавливает. И почему-то я все равно не захожу в лифт.

— Вы сумасшедшие… — тихо шепчу я, отступая от кабины. Лифт, подождав немного, бесшумно закрывается. — Я не понимаю, что вы от меня хотите…

— Идем, — мягко произносит Ник.

Мы все отправляемся на кухню. Ник ставит чайник и делает всем чаю…

Ник ставит передо мной горячую кружку, от которой поднимается пар.

— Пей, кролик.

— Перестань, — голос срывается. — Хватит называть меня кроликом. Пожалуйста…

Ник опирается спиной о столешницу, делая глоток воды, а Глеб садится напротив.

— Это из-за него? — тихо спрашивает Ник.

Я молча достаю телефон, открываю сообщение и кладу его экраном вверх на стол. Глеб наклоняется первым, Ник подходит ближе.

— Рома сам уговорил меня так одеться. А потом… — я говорю все тише. — Устроил все это. Подставил меня. И теперь пишет так, будто монстр здесь — я.

— Ты не монстр и кролики вообще-то безобидные существа… Как и зайцы.

— Кролики и укусить могут, — я всхлипываю.

— А Зайки, кстати? Зайки больно кусаются?

Я поднимаю на них глаза, и слезы все-таки катятся по щекам.

— Не знаю…

— Вот и забей. Просто выкинь его из головы. Он не достоин…

— Вы не понимаете. Он предал меня так легко… Я не понимаю, как можно так легко предать человека, с которым ты почти жил вместе… Если это разойдется, я потом не смогу смотреть людям в глаза. Я больше никогда в жизни не смогу верить мужчинам. Никому из вас. Вы все играете в какие-то свои игры, а мне потом с этим жить.

Глеб медленно отставляет кофе и протягивает руку через стол, не касаясь меня:

— Рома просто трус.

— Он прав, — Ник вздыхает и садится на стул рядом со мной. Он молчит, глядя в свой стакан с водой, а потом криво улыбается. — Знаешь... Предательство — это дрянь. Я тоже когда-то думал, что больше никому не поверю.

Я вытираю лицо рукавом толстовки и смотрю на него.

— Знаешь… у меня тоже был человек, после которого я долго никому ничего не рассказывал.

Я поднимаю на него глаза.

Ник крутит чашку в ладонях.

— Мне было одиннадцать. Был у меня друг, Сашка. Мы вместе со второго класса — домой друг к другу без звонка, летом с утра до ночи на улице. Он знал про меня вообще все. — Ник усмехается, но как-то без удовольствия. — И однажды разболтал одну вещь, которую я ему рассказал только потому, что был уверен: ему можно.

— Какую?

— Неважно. Для одиннадцатилетнего меня — это был конец света.

Он пожимает плечами.

— На следующий день об этом знала половина школы. Через день — вся. Сашка еще и сам смеялся вместе со всеми.

Я смотрю на него.

— Ты его простил?

— Нет.

Ответ звучит сразу.

— Я ему нос разбил.

Несмотря ни на что, у меня вырывается короткий смешок.

— Очень по-взрослому.

— Мне было одиннадцать, какие претензии?

Ник тоже улыбается, а потом снова становится серьезным.

— Я после этого долго рот не открывал. Даже перед Глебом боялся раскрыться. Все казалось: расскажешь человеку что-нибудь настоящее — когда-нибудь он этим воспользуется.

Он кивает на мой телефон.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Люди иногда друг другом пользуются.

Я опускаю глаза.

— Вот именно.

— Нет, не именно. — Ник ставит стакан на стол. — Рома сделал это потому, что он Рома. Не потому, что ты ему доверяла.

Я молчу.

— Можешь после него никому не верить, — продолжает Ник. — Имеешь полное право. Только тогда он еще долго будет решать, как ты живешь. Даже когда его рядом уже не будет. А то, как тебе поступать с нами… Решать только тебе…

На несколько секунд на кухне становится тихо.

Я беру кружку и делаю глоток. Чай уже не такой горячий…

— Я передумала.

Слова срываются раньше мысли. Я поднимаюсь резко — слишком резко, как будто если замешкаюсь, все рассыплется обратно в привычную осторожность. Воздух в комнате густеет. Тишина не пустая: она ждет.

Ник спрашивает непривычно тихо, почти бережно, и от этой бережности у меня сводит горло:

— Насчет побега? Или Ромы… или чего?

Я смотрю на него. На рыжие волосы, взъерошенные так, будто он только что вышел из ветра. На босые ступни. На руки, спрятанные в карманы толстовки, — он держит их там специально, чтобы не потянуться ко мне первым. Потом перевожу взгляд на Глеба. Светлое лицо. Сжатая челюсть. Он смотрит не отрываясь, и в этом взгляде нет требования — только тяжелая, почти болезненная готовность принять любой мой ответ.

— Насчет того, что я должна выбрать одного.

Голос дрожит, но я не останавливаюсь.

— Не должна. Я должна жить так, как хочу. Даже если потом буду жалеть. Даже если это разобьет что-то. Это будут мои решения. Мои ошибки. Моя жизнь.

Первым двигается Ник. Он просто не умеет иначе — его тело всегда опережает разум. Он встает и берет мое лицо в ладони так, будто держит что-то хрупкое и одновременно слишком нужное. Его глаза совсем близко. В них я вижу себя — растерянную, жадную, живую.

Он говорит одними губами, почти беззвучно:

— Уверена? Назад уже не будет.

Я киваю.

И он целует.

Жадно. Глубоко. Так же, как тогда на парковке, только теперь я не хватаюсь за него, чтобы не упасть, — я отвечаю. Рот у него горячий, чуть горький от дыма. Язык сразу внутри, мокрый, без спроса и без извинений. Он кусает нижнюю губу, оттягивает, снова забирает в рот. Я открываюсь шире, ловлю его язык своим, целую так же пошло и честно, как он.

Сзади подходит Глеб.

Я чувствую его раньше, чем он касается. Тепло вдоль всей спины. Тяжелая ладонь ложится на талию уверенно, почти собственнически, а у самого уха — низкий, тихий голос:

— У тебя есть еще секунда.

— Не хочу останавливаться…

Я поворачиваю голову — и он целует иначе. Медленно. Не торопясь. Другие губы: мягче, внимательнее. Он буквально выпивает мой поцелуй. Кончик языка проводит по внутренней стороне губы, будто запоминает вкус навсегда, потом глубже, но без грубости. Ник в это время находит губами шею, ключицу, прикусывает кожу и сразу зализывает. Тянет за край толстовки и стаскивает ее одним движением.

Я оказываюсь между ними.

Спина к горячей груди Глеба. Живот к животу Ника. Два разных жара. Ник действует быстро, почти нетерпеливо. Глеб же медленно, будто каждое касание должно остаться на коже следом… Разница режет остро. Кожа горит изнутри, будто под ней разлился жидкий огонь. Звуки становятся громче. Прикосновения — почти невыносимыми. Тело отвечает раньше головы. Я дрожу и не могу остановиться.

Никто не спешит.

Никто не дергает, не решает за меня. Ник спрашивает глазами, губами, пальцами у пуговицы джинсов — и ждет, пока я кивну. Глеб не спрашивает вслух, но каждое его движение оставляет пространство сказать «нет». Я не говорю. Я киваю. Или сама тянусь…

До спальни мы добираемся долго. Каждые два шага кто-то останавливается и целует. Стена холодит лопатки. Дверной косяк впивается в плечо. Чья-то горячая грудь под ладонью, сердце бьется так близко, что кажется, что оно у меня в руке…

Ник стягивает толстовку через голову и бросает в темноту. Тело сухое, жилистое, с четко прорисованными мышцами живота и узкими бедрами. Татуировка словно живая: птицы взлетают по плечу, огонь лижет ключицу и спускается к соску. Я тянусь коснуться горячей кожи и провести пальцами по узорам, и он замирает под пальцами, выдыхает сквозь зубы, как от удара.

Глеб уже без кофты. Широкие плечи, светлые волосы падают на лоб. На груди почти нет волос — только теплая гладкая кожа и твердый живот. Он расстегивает пуговицу на моих джинсах и ждет. Я накрываю его руку своей и веду вниз, разрешаю просунуть ладонь под белье — туда, где уже мокро, где тело давно не слушается мозг…

Толстовка на полу. Джинсы рядом. Потом — спальня Глеба. Огромная кровать. Простыни пахнут им…

Меня укладывают на спину, и на секунду я вижу их обоих сверху. Два взгляда, от которых кожа вспыхивает. Голые. Возбужденные…

И впервые я не думаю, как выгляжу. Тело будто не совсем мое — слишком чувствительное, слишком открытое, слишком честное.

Ник целует, опускаясь вниз. Живот. Бедро. Внутренняя сторона колена. Язык мокрый, горячий. Он смеется, когда я вздрагиваю, и шепчет что-то типа

«тише, тише, не-кролик»

— и от этого смеха, вибрирующего прямо между ног, становится только хуже. Он разводит колени и целует уже там… и я погибаю…

Глеб держит мое лицо за подбородок и смотрит, как я дышу. Целует каждый раз, когда я не успеваю сдержать звук — глубоко, пошло, глотая стоны. Говорит тихо, почти в губы:

— Вот так. Смотри на меня.

И я смотрю. Не могу перестать…

Тем временем медленно входят пальцы. Два. Точно находят то место внутри, от которого глаза закатываются сами… Они сводят меня с ума и я не могу дышать…

Ник шепчет глупости и матерится мне в бедро. Глеб молчит и дышит мне в губы.

Впервые за полтора года я не втягиваю живот, которого даже не было у меня никогда. Не взвешиваю, что можно, а что нельзя. Мир слегка плывет…

Я кончаю первый раз от губ Ника. Хватаюсь за светлые волосы Глеба, потому что он ближе и кричу. Никто не закрывает рот. Никто не шепчет про соседей. Ник хрипло смеется мне в бедро… Глеб целует в висок и говорит только одно слово:

— Еще…

Ник поднимается и нависает всей своей тяжестью и жаром. Прижимается лбом к моему. Татуировка на плече словно оживает с каждым движением. Он смотрит в глаза и шепчет:

— Смотри на меня, Даша. Смотри, черт.

Входит сразу. Глубоко. Без паузы. Растягивает, заполняет — и я выгибаюсь, цепляясь за его спину.

Глеб держит мои запястья одной рукой над головой, не отводит глаз и тихо произносит:

— Малышка…

Целует, пока Ник двигается короткими жесткими толчками.

Потом они меняются… Глеб ложится на спину и тянет меня на себя. Я сажусь медленно, до конца, чувствуя его внутри. Руки у него на бедрах: он не дает двигаться, заставляет придерживаться только того ритма, который нравится ему. Ник встает на колени сзади, прижимается грудью к спине, ладонями берет грудь, щиплет соски, целует шею мокро, с языком, и шепчет гадости в затылок…

В какой-то момент все перемешивается. Я уже не понимаю, где кто. Только губы. Руки. Жар двух тел.

Меня переворачивают на бок. Глеб спереди входит медленно снова и держит за подбородок, заставляя смотреть на него. Ник сзади прижимается всем телом, и у меня темнеет в глазах.

Мне хорошо.

Так просто и так страшно хорошо. И это не стыдно. И впервые я не жду подвоха…

Когда я кончаю второй раз, они оба еще внутри…. Ник выходит первым, низко стонет мне в шею и кончает с тихим шипением мне в плечо. Глеб еще несколько медленных движений, потом тоже выскальзывает, прижимается лбом к плечу и кончает на бедро. Пальцы сжимают плоть едва не до синяка.

Когда все заканчивается, за окном уже совсем светло…

Я лежу между ними. Голова у Глеба на плече. Спина прижата к груди Ника. Его тяжелая рука на моем животе…

Никто ничего не говорит.

Потом Ник шепчет в волосы сорванным, хриплым голосом:

— Ну что. Убежала?..

Я закрываю глаза. Дышу их запахом. Ими…

— Пока нет.

9 глава

Я жду неловкости.

Просыпаюсь и жду, что утром все станет неловким. Что мы будем пить кофе и делать вид, будто ничего особенного не произошло.

Вместо этого я чувствую, что кто-то тянет одеяло.

— Отдай, — говорит Глеб спокойно, но ткань не отпускает.

— Это мое одеяло, — упрямо бурчит Ник.

— Это моя кровать, — напоминает Глеб сухо.

— Ты сам меня сюда пустил, — фыркает Ник.

— Я пустил ее. Ты приполз сам…

Я лежу между ними с закрытыми глазами и слушаю, как два взрослых мужчины делят одеяло, как дети в лагере. Ник тянет справа. Глеб держит слева. Одеяло натягивается между ними прямо надо мной.

— Вы серьезно? — говорю я, не открывая глаз.

Тишина. Потом одеяло падает на меня, потому что оба отпустили.

— Она проснулась, — сообщает Ник.

— Я слышу…

— Доброе утро, не-кролик.

Я открываю глаза. Яркий свет заливает комнату. Кажется, уже около десяти утра. Слева лежит Глеб — на боку, подперев голову рукой. Справа — Ник, весь красный и растрепанный, с отпечатком подушки на щеке. Он тянется к тумбочке за чашкой.

— Это мой кофе, — предупреждающе произносит Глеб.

— Был твой, — Ник делает глоток и жмурится. — Теперь наш.

Глеб наклоняется и целует меня. Просто так. При Нике. Так спокойно, будто в этом вообще нет ничего необычного.

Ник смотрит поверх чашки и ухмыляется.

— Ну вот. Теперь я тоже хочу.

Он целует меня в плечо, где остался след от его зубов. Я краснею до кончиков ушей…

Потом Ник уходит варить кофе, заявив, что этот он выпил и ему ничуть не стыдно, но нам нужно еще кофе. Глеб остается. Ложится обратно, притягивает меня спиной к груди и ничего не говорит. Он просто дышит мне в затылок, а его теплая ладонь лежит на моем животе.

Он целует меня в макушку.

Мне не хочется, чтобы он убирал руку.

В двенадцать телефон начинает вибрировать.

Раз. Второй. Пятый.

«Дашка, это правда???»

«Ты видела, что он выложил?»

«Даш это же чей-то фейк да?»

Ссылка. Его страница. Та самая фотография. И подпись:

«Полтора года я думал, что она правильная. Оказалось, ей просто нужно было предложение получше. В ту же ночь уехала с двумя. Ну что, зайка, как тебе новая норка?»

Триста лайков. И комментарии, которые я не могу читать.

«Вот это поворот»… «Ну она и…»… «А с виду тихая…»

…

Телефон выпадает из руки на каменную столешницу, и оба поднимают головы.

Ник читает первым. Я впервые вижу его таким. Он перестает улыбаться. Челюсть напрягается, и он молча перечитывает подпись. Потом передает телефон Глебу.

Глеб читает долго. Потом кладет телефон экраном вниз.

— Я решу это, — говорит он.

На секунду я почти соглашаюсь.

— Нет, — говорю я. — На этот раз я сама.

***

Интерьер заведения «Гранат» выполнен из темного дерева, а сверху льется приглушенный свет. Его компания друзей расположилась в самом дальнем углу, прямо у стены. В глубине стола сидят Стас и его девушка. Чуть ближе расположился Рома. Он чисто выбрит, одет в свежую светлую рубашку, с улыбкой на лице и бокалом в руке.

Вероятно ему мало, что пригласил меня встретиться именно вот так…

За столом постепенно замолкают. Сначала замечает девушка Стаса, толкает его локтем, потом еще кто-то, потом все. И не из-за меня. Все смотрят на тех двоих, что идут прямо за мной.

Стас видит меня и опускает глаза в тарелку. И не поднимает их больше.

Я останавливаюсь у стола.

— Удали фото.

— А, ты поэтому тут, — он откидывается и крутит бокал в пальцах. — Даш, ну ты чего? Это же шутка.

— Ты знаешь, что такое шутка, Рома? Шутка — это когда смешно тому, над кем шутят, — голос у меня неожиданно ровный. — Мне не было смешно полтора года. Ни разу. Ни когда ты выкладывал то фото в купальнике, ни когда смеялся над моими «бедрами как у тетки», ни после истории с Мариной, ни когда заставил меня надеть эти глупые ушки. Мне было больно. Каждый раз. А ты каждый раз говорил, что я не понимаю юмора.

За столом никто не говорит. С кухни или бара доносится звон посуды.

— Удали. Сейчас. При всех. И больше не пиши, не звони, не приезжай. Мы закончили наши отношения, не позорься и прекрати меня искать и унижаться.

Пока он офигевает от моей смелости, я беру его телефон со стола. Он не сопротивляется. Нахожу пост. Удаляю. Кладу телефон обратно.

И жду.

Жду, что он резко поднимется. Начнет унижать. Ударит по самому больному — он всегда это умел…

А он не встает.

Он сидит и смотрит на меня снизу вверх. И вдруг я понимаю: он смотрит на меня не зло. Скорее с жалостью.

— Даш, — говорит он тихо. — Сядь и останься со мной.

— Не сяду.

— Да сядь ты… — он проводит рукой по лицу и вдруг криво усмехается. — Ладно. Ладно, стой…

Он поднимает глаза мне за спину. Туда, где они. И произносит очень спокойно:

— Спроси у них, чья это была идея.

Я не сразу понимаю.

— Что?

— Костюм. С ушками этими, — он смотрит на меня. Он говорит без насмешки, и от этого мне становится не по себе. — Ты правда думаешь, что я бы сам додумался? Я? Даш… — он хохотнул.

Внутри все разом рухнуло.

— Ты… — начинаю я. — Ты сейчас серьезно?

— «Купи белое», — говорит он. — Я тебе так сказал? Так. Потому что мне так сказали.

За моей спиной никто не реагирует.

И впервые мне хочется услышать хоть что-нибудь от них.

— Ты врешь… — говорю я.

— Ага, — он кивает, легко соглашаясь, и от этого мне становится по-настоящему нехорошо. — Вру. Конечно, вру. Я мудак, они герои, да-да…

Он берет бокал и смотрит в него, а не на меня.

— Даш, я тебя два года… — он запинается на слове. — Неважно. Я все испортил, я знаю. Я про другое. Ты думаешь, что вырвалась. Но… Мне даже жалко, что ты попала в их руки.

— Не смей…

— Спроси, — говорит он. — Я даже не прошу мне верить. Спроси и посмотри.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я разворачиваюсь и иду к выходу. Быстро. Через весь зал. Мимо столов, где люди делают вид, что не смотрят. Мимо бара, где бармен разглядывает меня в упор.

Дышать становится трудно, и я говорю себе, что он лжет. Он всегда лгал. Это последнее, что у него осталось. Надежда, что ложь сработает правильно… Он сказал это только потому, что больше нечем было ударить. Так делают проигравшие. Не смог вернуть — решил хотя бы все испортить.

Конечно, он лжет.

Вот только почему он сказал это тихо?

Он же всегда играл на публику. Всегда говорил громко, при всех, чтобы смеялись. А тут словно хочет мне помочь, что ли…

Я пытаюсь не думать об этом до самого выхода. Не получается.

На улице неожиданно светло и тепло.

Я останавливаюсь на крыльце и хватаюсь за перила. Две руки одновременно ловят меня под локти.

— Все, — говорю я. — Все. Я все. Бывший теперь бывший…

— Да… Бывший…

Он не заканчивает. Утыкается лбом мне в макушку.

Из меня вырывается смех. Прямо там, на крыльце. Я смеюсь некрасиво, с всхлипом. От нервов и облегчения одновременно.

— Он под конец совсем поплыл, — говорю я. — Слышали, что он сказал? Что костюм придумали вы.

И смеюсь опять. Потому что это же смешно. Это настолько дико и жалко, что смешно. Я поднимаю голову, чтобы они посмеялись вместе со мной.

Ник быстро смотрит на Глеба.

Одну секунду.

Будто ждет от него реакции.

А мне больше не смешно.

— Бред, — говорит Глеб ровно и спокойно.

На секунду позже, чем я ожидала…

10 глава

Я не спрашиваю ничего в машине.

Я сижу впереди, смотрю на дорогу и говорю себе: одна секунда ничего не значит. Люди задумываются. Люди вообще устают. Люди не обязаны отвечать мгновенно на каждую чушь…

Но в голове почему-то всплывают детали, которым я раньше не придавала значения.

— Купи что-нибудь красивое. Белое. Ты же мой белый кролик.

Ник меня стал называть сразу же так же, кроликом…

Спокойные слова Глеба:

— Ты можешь вернуться к нему завтра. Это твое решение. Я не буду тебя отговаривать.

— Я плачу за зайца, которого выиграю тебе в тире.

Хотя я тогда даже не знала еще, что мы поедем в парк аттракционов…

Я сижу и чувствую, что все эти мелочи вдруг перестают казаться случайными. Так довольно быстро вырисовывается логическая цепочка. После Ромы я уже не умею совсем игнорировать такие совпадения. Меня научили вот они же…

Глеб на заднем сиденье отвечает на сообщение. А после кладет на сиденье телефон экраном вниз.

Он всегда кладет телефон экраном вниз…

Всегда.

Дома у Глеба я говорю, что мне надо в душ, но захожу в его спальню, пока они ушли на кухню. Его телефон лежит на тумбочке. Экраном вниз…

Я стою над ним, наверное, минуту. Целую минуту. И понимаю, что если я сейчас не посмотрю, меня будут мучать сомнения всю оставшуюся жизнь.

Пароль я знаю. Он сам при мне вводил четыре цифры. Я тогда решила, что ему нечего от меня скрывать…

Экран загорается.

Чат без названия и тут ровно два участника. Глеб, Ник… А совсем недавно было трое. Просто, судя по последним уведам, Рому исключили из чата…

Я листаю вверх. Долго. Несколько раз промахиваюсь по экрану… Но замираю на коротком сообщении.

Ник: спорим?

Глеб: на что?

Ник: на нее. наши вечеринки славятся крутыми развекухами и ты, если хочешь в нашу компанию, должен чем-то пожертвовать.

Я перечитываю строку еще раз.

Рома: окей но что именно надо сделать?

Глеб: вечеринка у меня будет. скажешь, что тема костюмированная. Плейбой.

Рома: она не наденет… она скорее разревется…

Глеб: наденет. скажи, что она правильная и скучная. это в твоих интересах, как бы)

Рома: белое?

Глеб: белое

Рома: а мне с этого что

Глеб: ты входишь в эту компанию. насовсем

Я читаю это, сидя на краю кровати. В комнате тепло, а меня начинает знобить.

Ник: пусть пальто снять даст сама

Глеб: нет. пусть снимет сам. ей нужно, чтобы было по-настоящему плохо, иначе не так красиво)

Ниже — фотография.

Я. В зале. В корсете и ушках, с мокрыми глазами. Пальто у ног…

И видео.

То самое. Которое Стас должен был удалить… Которое Глеб заставил его удалить, глядя ему в глаза.

Я еще тогда подумала — вот, вот что такое, когда за тебя заступаются…

Оно здесь. Загружено в чат…

Отправитель — Глеб.

Глеб: оригинал у меня. чтобы ни у кого больше не было

Рома: ну и долго вы ее еще будете мариновать

Ник: заткнись

Рома: а кто выиграл-то в итоге? получилось?

Глеб: никто. спор снят, а ты слишком плохо сыграл, чтобы мы тебя приняли. чтоб я тебя не видел.

Ник: только настрой сбивал, сука

И Ромино исключение из чата…

Не слова о том, что это больше не спор, и не грубое отвали…

Дверь за спиной открывается.

— Даша… — тихо зовет Глеб.

Он смотрит на телефон у меня в руках и останавливается.

Я не оборачиваюсь. Я смотрю на чат в телефоне.

— Сколько вы поставили на меня? — спрашиваю я.

Тишина.

— Сколько? — повторяю я.

— Это не имеет значения, — отвечает Глеб. — Цель достигнута, ты переспала с нами обоими и бросила его.

— Для меня имеет.

— Нисколько, — голос у него ровный, как всегда. Ровный, черт бы его побрал… — Мы не играли на деньги.

Я наконец оборачиваюсь.

Они оба стоят в дверях. Глеб белый и спокойный, с прямой спиной. Ник стоит сзади, и смотрит на меня в упор.

— На что тогда? — спрашиваю я глухо.

— Даш… — начинает Ник.

— Я не с тобой говорю! — взрываюсь я, даже не повернув к нему головы.

Он замолкает.

— На принцип, — произносит Глеб просто.

— На принцип? — повторяю я.

— Да.

— То есть я была… — я слышу, как у меня начинает ломаться голос, и ненавижу себя за это, — способом развлечься? У богатых свои причуды, да?

Вопрос о том, почему я не хочу так развлекаться, хоть и у меня тоже не самая бедная семья, я оставляю без гребанного ответа.

— Сначала — да, — честно отвечает он.

— Сначала… — шепчу я, качая головой в полном оцепенении. Я не сразу понимаю, что он сказал.

— Первые два дня, — он делает шаг в комнату. — Потом это перестало быть спором.

— Когда? — выдыхаю я с хрипом.

— Что?

— Когда перестало? Назови день! — я встаю с кровати, и понимаю, что меня трясет. — Ты же все считаешь-высчитываешь! Так назови день, Глеб. Число. Когда именно я перестала быть спором и стала для вас человеком? С чувствами и эмоциями… Живым человеком!

Он молчит.

Стоит посреди своей огромной спальни и молчит. Он молчит слишком долго, и мне кажется, что подбирает ответ.

И я жду. И все равно жду конкретного ответа.

— Даша, — говорит он наконец. — Все, что было после этой ночи, было настоящим.

— После этой ночи прошло, блин, несколько часов! — шиплю я.

И следом начинаю смеяться.

Потому что он опять не отвечает нормально. Он… Даже не попросил прощения. Глеб снова выбрал правильную формулировку. Фразу, которая ничего не меняет…

— Понятно. Хорошо развлеклись. Спасибо за прекрасные выходные, но на этом все.

Я беру свой телефон вылетаю мимо них из спальни, забираю платье на стуле, ушки и выхожу в прихожую.

— Даша, — повторяет Глеб. — Не нужно нам так прощаться…

Я смотрю сначала на Ника, потом на Глеба.

И делаю шаг назад.

— Даша!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я разворачиваюсь и бегу к лифту.

За спиной кто-то из них зовет меня по имени. Я не разбираю кто. И не хочу.

Сейчас мне кажется: если они подойдут ближе, если снова протянут руки, если скажут хоть одно правильное слово — я опять начну сомневаться и теперь и от них не сбегу…

Поэтому я бегу.

От Ника.

От Глеба.

И уже когда почти лифт закрылся, а я была готова выдохнуть, слышу за спиной чей-то голос:

— Беги, зайка, авось и убежишь от нас…

***

ВТОРАЯ ЧАСТЬ!

Беги зайка, авось и убежишь от нас

Я уехала в другой город, сменила номер и решила, что прошлое осталось там, где ему и место.

Новая общага, новый университет, новые люди. Здесь никто и ничего обо мне не знает, а я больше всего на свете хочу просто спокойно жить свою жизнь.

Я почти поверила, что сбежала…

Пока они снова не ворвались в мою жизнь… Ник и Глеб.

Я мечтала больше никогда ничего о них не знать…

Но они нашли меня. Перевелись в мой университет… И считают меня своей.

Но они не знают одного: прежней Даши больше нет.

И если они пришли вернуть меня в прошлое — им придется столкнуться с той, кто больше не собирается подчиняться.

Книга тут:

Конец